Сообщений в теме: 343

[moscow_guest]

Перетягивание каната

Швеция же, напротив, триумфовала. Стокгольмские ночи озарялись орудийными салютами и фейерверками по поводу побед королевской армии. Потсдам и Крулевец не отставали от главной столицы. Всех, однако, превзошли новгородцы, кроме закладки триумфальной арки и мраморного монумента, который должен был представить короля в виде Зевса-громовержца, поражающего своими молниями врагов, предложив на заседании риксдага (созванного для утверждения новых налогов на ведение войны) присвоить королю Фредрику титул "Отца Отечества". Предложение прошло на "ура" и было единогласно утверждено 3 сентября 1702 г. По сравнению с таким торжеством новые налоги казались мелочью и тоже были утверждены без возражений. Но "Старому Фреду" было очевидно, что война ещё далеко не окончена.
Во-первых, портили общую картину действия кавалеристов Госевского на тылах шведской армии в Тверской земле. Небольшие партии войск, посланные на фуражировку, попросту исчезали. Так же без следа пропадали отдельные солдаты, неосторожно отдалившись от своего лагеря. В лесах регулярно подвергались нападению курьеры, перевозившие приказы и донесения. Первоначально передвигавшиеся свободно подводы с продовольствием всё чаще и чаще становились жертвами нападений появлявшихся из леса драгун.
Во-вторых, положение с самим продовольствием становилось всё тяжелее. Крестьяне прятали зерно, отказывались его продавать. Изначально была надежда на нюстадцев – предполагалось, что при их посредстве удастся навязать дружественный контакт с местным населением. Вскоре выяснилось, что дела обстоят совсем наоборот – именно уроженцы Нюстадланда вызывали у местных москворусов самую лютую ненависть. Отчасти причиной этого была религия – вскоре после взятия Твери новгородцы начали использовать некоторые православные храмы для своих католических богослужений. Это встретило отпор со стороны горожан, что в свою очередь только раззадорило "старых подданных" короля. В Твери не проходило дня (а особенно ночи) без драк или стычек между местным населением и солдатами новгородских полков.
С наступлением зимы положение обострилось ещё сильнее. Для заготовок продовольствия шведская армия начала прибегать к силе, просто конфискуя запасы. Тверские крестьяне начали уходить в леса и присоединяться к армии Госевского, пополняя таким образом ряды его пехоты. Некоторые отряды "шишей" действовали самостоятельно – но уже во главе с цесарскими офицерами. Ответные меры шведов только подливали масла в огонь – теперь по дорогам нельзя было проехать без сильной охраны (а и даже это не гарантировало безопасности).
То же самое происходило в Литве и Короне – летучие отряды местной шляхты не давали шведам чувствовать себя на польской земле спокойно. Нити вели в Полоцк, где устроил свою главную квартиру новый комиссар Литвы Александр Павел Сапега. Шведы были практически заперты в своих гарнизонах, будучи вынужденными вести полуголодное существование. Попытка генерала Стенбока захватить Полоцк и обезвредить Сапегу не удалась – сказался недостаток пороха, обусловленный, в свою очередь, нападениями партизан на обоз. Победа же вдохновила литвинов на новые эскапады против армии короля Фредрика.
Был, однако, и крупный успех – ещё в начале ноября, на сторону шведов перешёл, наконец-то, Гданьск, объявив себя "вольным городом под покровительством Его Величества Короля Фредрика". Это было тем более обнадёживающим, что в шведские руки попал практически весь цесарский флот (примерно пятнадцать различных военных кораблей, не считая кораблей торговых). Экипажам было разрешено, однако, покинуть шведские владения – в обмен на передачу судов в целости и сохранности. Не подчинился королю только один корабль – фрегат "Орёл" ещё до официального известия о капитуляции под покровом ночи проскользнул мимо блокировавшего Гданьскую бухту шведского флота и ушёл на запад. Пройдя через датские проливы, он зазимовал в одном из фьордов датской Норвегии. Шведскому послу, заявившему протест при датском дворе, ответили, что в Дании не имеют ни малейшего понятия о местопребывании сбежавшего фрегата. Весной, после вскрытия льдов "Орёл" обогнул Скандинавский полуостров и в мае 1703 г. бросил якорь в порту Архангельска. Сам король, посетивший в ноябре перешедший под его покровительство "вольный Данциг", разумеется, ни разу не обмолвился о побеге "Орла" во время бесед с гданьскими патрициями. Но упустивший его адмирал поплатился за эту оплошность своей должностью.
С растущим сопротивлением поляков надо было что-то делать. "Старый Фред" был слишком разумным и расчётливым, чтобы поддаться общей победной эйфории. Нет такой победы, которая не могла бы обратиться в поражение – это он знал точно. "Полоцкая конфузия" это только подтвердила. Поэтому он обратил своё главное внимание на поиск "слабого места" у противника. В глазах некоторых его генералов заманчиво выглядела идея похода на Киев – у неё имелось достаточно сторонников даже и без графа фон Цвайбрюккен. Но на прямой дороге в цесарскую столицу можно будет полагаться только на себя – а противник может легко перерезать растянутые линии снабжения королевской армии. В самом же Киеве шведам будет невозможно найти каких-либо союзников – король прекрасно знал, что от "вишневчиков" в ВКР уже давно осталось только воспоминание. Значит, следовало расколоть вражеский фронт где-то ещё.
Для Фредрика не было секретом, что жители Костромской земли относятся к своему цесарю, мягко говоря, "с прохладцей". Несмотря на дарованную им фактическую автономию, в тамошнем народе по-прежнему не любили "ляхов" и ждали только момента, чтобы освободить от них "Святую Русь". Их воевода, князь Милославский, в принципе, не давал никаких причин для подозрений, но многочисленные лазутчики короля доносили, что в частных разговорах он неоднократно употребляет выражения "лядский цесарь", "нахлебники на нашу голову", "разбойники-кияне" и т.п. Был он также недоволен своим подчинённым положением по отношению к комиссару Мазепину – но здесь всё тоже, правда, ограничивалось приватными беседами.
Известно было также, что москворусский комиссар, будучи по своей натуре подозрительным, начал в последнее время "смотреть на руки" своему подчинённому. Причиной этого было распределение доходов от новых заводов, построенных в увеличившейся (благодаря, впрочем, самому комиссару) Костромской земле. Теперь и сам Мазепин подозревал, что Милославский скрывает свои истинные доходы. Он неоднократно говорил приближённым: "вот пригрел я змею на своей груди". Но сместить воеводу своей властью он не мог – поскольку тот был назначен властью цесаря. Оставалось "портить ему жизнь" своими придирками и проверками. Тот, разумеется, отвечал старым средством – доносами в столицу. Разумеется, оба сановника были осторожны и не выступали один против другого напрямую, предоставляя это "удовольствие" своим людям.
Нелюбовь комиссара Москворуссии к костромскому воеводе не была чисто личной. Вообще, между москвичами и костромичами издавна была взаимная неприязнь, со временем только усилившаяся, несмотря на все примирительные меры покойного цесаря. Костромичи по возможности избегали ездить в Москву, говоря "что ни москаль, то ляхом смердит". Москвичи в свою очередь не жаловали Кострому, говоря "паутиною у них там всё заросло", намекая на консерватизм тамошних жителей. В общем, между Москвой и Костромой прошла глубокая и заметная трещина. Её-то и собирался "расширить" Фредрик Великий. В своих целях, разумеется.

[moscow_guest]

Перетягивание каната (продолжение)

Но не дремал тем временем и Якуб. Будучи в курсе, что виновным во всех поражениях считают именно его (и будучи в душе с этим согласным – за неудачи государства отвечает в первую очередь его правитель), он отчаянно нуждался в хоть каком-либо успехе. В Великом Княжестве Русском, единственной не пострадавшей от войны комиссарии, спешно формировались новые полки. Даже утверждённых Сеймом чрезвычайных налогов оказалось недостаточно, пришлось цесарским универсалом установить дополнительные одноразовые (мало кто верил, что этим ограничится) сборы с городов. Народ роптал, но платил.
В результате, тем не менее, удалось сформировать новое, 40-тысячное войско. Не подвели и уральские заводы – оно имело превосходный артиллерийский парк. В апреле 1703 г. оно выступило на помощь Сапеге в Литву. Зная о прибывающей подмоге, комиссар активизировал свою деятельность. Теперь отряды литовской шляхты уже не ограничивались только нападениями на шведские отряды на лесных дорогах. Теперь не могли себя чувствовать и гарнизоны в маленьких местечках – так, в марте месяце дошло до форменной осады замка в Лиде. Там, правда, "сапежинцам" не удалось захватить город – положение спасло вовремя прибывшее подкрепление. Но уже в Ошмянах им пошло лучше – 15 апреля находившийся в городе батальон шведской пехоты был застигнут врасплох отрядом полковника Синицкого и почти начисто вырезан. Стенбок отправил к Ошмянам полк пехоты, чтобы отбить город, но колонна не дошла до цели, увязнув в боях с непрерывно атакующими её партизанами. Вместе с тем к Синицкому непрерывно подходили подкрепления.
Стенбок решил во что бы то ни было разбить "сапежинцев" до подхода главных сил. Поэтому он выступил из Вильно со своими главными силами. 17 мая он подошёл к городу. Но не только он – в Литву уже вступила армия генерала Станислава Лещинского. Всё это было частью плана Сапеги – по его приказу Синицкий с апреля готовился к обороне, сооружая земляные валы вокруг города и засеки на лесных дорогах. Как уже было сказано, армия Лещинского была прекрасно вооружена и имела достаточно съестных припасов, а шведы были истощены голодной зимой. Тем не менее, Стенбок решился дать полякам сражение, рассчитывая на лучший боевой опыт своих солдат. Расчёты шведского генерала оказались ошибочными. 19 мая 1703 г. Лещинский и Сапега разбили войска Стенбока наголову, сам раненый шведский командующий попал в плен. 23 мая цесарские войска вступили в освобождённое Вильно. Синицкий, произведённый за доблесть в генералы, был назначен комендантом литовской столицы. В Киеве царила радость. Якуб Собесский был встречен в Сеймовом Дворце овацией - победные реляции из Литвы хоть как-то подсластили пилюлю с новыми налогами. Теперь у цесаря был сильный аргумент, что собранные деньги тратятся с пользой для государства.
В Короне и Москворуссии тем временем ситуация выглядела патовой. Шведы не могли наступать ни на Краков, ни на Москву из-за почти полной дезорганизации своего тыла партизанами, а цесарские силы не могли выбить их из захваченных Варшавы и Твери из-за недостатка сил. Но освобождение Литвы вселяло надежду и здесь. А Сапега к концу лета в основном закончил освобождение территории ВКЛ от захватчиков, обескураженных ошмянским разгромом. Остатки шведов отступили на территорию Курляндии (герцог, не имея выбора, признал себя шведским вассалом и был вынужден смириться с пребыванием на своей территории незваных гостей) и Ливонии. Никто не сомневался в том, что Фредрик постарается отбить потерянное, но не было также сомнения в том, что он не сможет выступить раньше весны. Имеющийся в наличии запас времени было решено использовать для нанесения шведской армии ещё большего урона.
С этой целью Лещинский (усилившийся в течение лета дополнительными подкреплениями от цесаря и присоединившимися к его войску литовскими отрядами) двинулся непосредственно в шведские владения – на Псков. Войско увидело его мощные стены в начале сентября. На предложение сдаться горожане ответили отказом. Лещинский сразу же приступил к осаде. Вскоре пришло известие о движении на помощь Пскову крупных сил новгородцев. Кроме того, несколько нюстадских полков были вынуждены для этого покинуть окрестности Твери. Новгородцы спешили своим попавшим в беду товарищам.
Эта спешка сыграла с ними злую шутку. Рассчитывая обойти главные силы Лещинского, под городом Великие Луки марширующие из-под Твери королевские войска вышли точно на позиции ожидавших их цесарских полков. К их чести надо отметить, что, попав в окружение, они отказались сдаваться в плен и были перебиты все до единого. Также не удалось пройти к Пскову и полкам из Новгорода, разбитым Лещинским под Дном и вынужденным повернуть обратно. Псков не мог в ближайшее время надеяться на помощь извне, но не собирался и сдаваться – плесковичи не желали подчиняться "еретикам-ляхам", поклявшись на вече стоять "за короля и веру католическую". Вернувшись к городским стенам Лещинский предпринял несколько штурмов, но безуспешно – стены города, остановившие в своё время Сигизмунда Ягеллона, и ныне стояли крепко.
Москворусское войско осадило Тверь. И здесь нюстадцы отказались сложить оружие – сдаваться ненавидимым и презираемым ими "москалям" они считали для себя унижением. Зима прошла в осадах, штурмах и стычках. Положение Цесарства уже не выглядело настолько безнадёжным. К такому выводу, во всяком случае, пришёл датский король Фредерик IV, решивший нанести удар по Швеции, пока силы своего тёзки были (по его мнению) крепко связаны в Цесарстве. 18 марта 1704 г. он начал вторжение в герцогство Гольштейн-Готторп. Однако Фредрик Гогенцоллерн оказался на высоте положения – в августе войска генерала Реншильда высадились в Копенгагене и угрозой разрушения города вынудили датчан заключить со Швецией в гольштейнском замке Трафенталь мирный договор и отказаться от союза с Цесарством. Правда, иной союз предлагали Цесарству французы, но он, разумеется, был направлен не столько против Швеции, сколько против Австрии, что было никак не на руку Якубу I, опасавшемуся приобретать дополнительного врага.
Весной шведы действительно перешли в контрнаступление. Первой их целью, разумеется, стал Псков. Лещинский не решился дать бой шведским главным силам под командованием лично "Старого Фреда" и отступил в Литву. В Пскове ликовали, выкрикивали вслед уходящим полякам неприличные ругательства и показывали ещё более неприличные жесты. Своего же короля они приняли восторженно. Для него и офицеров его армии был устроен роскошный пир – продовольственных запасов у предусмотрительных плесковичей было вдоволь.
Но к Твери шведский "сикурс" опоздал. В войсках Госевского было достаточно местных уроженцев, знавших все щели и проходы в городской стене, как свои пять пальцев. Через один из таких проходов цесарские солдаты проникли в город, перебив охрану, открыли главные ворота и впустили в город осаждающих. Нюстадцы сопротивлялись отчаянно – в плен попали только те из них, кто был тяжело ранен в бою и физически не мог сопротивляться. Прочие предпочли смерть позору плена у "москалей".
О падении Твери король узнал под Торжком. Одно дело было отогнать от города осаждающую его армию, разбив её в открытом поле, и совсем другое – осаждать город заново. Поэтому Фредрик развернул своих людей и вернул армию в Нюстадланд – оттуда она должна была делать нападения на земли Литвы, не позволяя расслабиться Сапеге и Лещинскому. Одновременно враждующие стороны вели переговоры об обмене пленных, которых достаточно накопилось с обеих сторон. В конце концов, они согласились обменять шведских офицеров, взятых под Ошмянами, на офицеров цесарских, взятых под Сейнами. Стенбок и Радзивилл вернулись домой. Литовское комиссарство Радзивиллу, впрочем, не вернули, напирая на необходимость приведения в порядок его пошатнувшегося в плену здоровья. Стенбок же, наоборот, немедленно получил командование формируемой в Нюстадланде новой армией.
После бурной весны остальная часть 1704 г. была почти что спокойной: всё ограничивалось отдельными набегами на территорию противника с той и другой стороны. Линия фронта оставалась, в основном, неизменной. Но на юге снова было неспокойно.
Императорскому наместнику Трансильвании Ференцу Ракоци не сиделось спокойно в своём замке в Брашшо. Ему по-прежнему не давало покоя видение Буды, где после скорой (в чём были уверены многие) смерти князя Имре должен был воцариться его ненавистный брат Петер. Ференц готовился к этому моменту, собирая в подвластной ему Трансильвании войско из всех недовольных князем Имре дворян и рассылая письма и прокламации оставшимся в Венгрии "лабанцам". К своему сожалению, он не мог рассчитывать в этом на помощь имперской армии – почти все имевшиеся на востоке войска были отправлены против французов и баварцев. Зато в этом был для него, Ференца Ракоци, и плюс – без "надзора" со стороны австрийских генералов он становился в Трансильвании полновластным "как бы князем".
Летом 1704 г. у него в замке стали появляться беглецы из Венгрии, сообщавшие, что князь Имре вышел на след их заговора и производит аресты среди "лабанцев". Опасаясь лишиться внутренней поддержки, Ференц 21 августа 1704 г. выступил в Венгрию. Разумеется, он не рассчитывал захватить одним ударом Буду, поэтому он начал с земель Марамароша и Верхней Венгрии – тех, где у него и Берчени имелось больше всего сторонников. Услышав о выступлении, "лабанцы" присоединились к нему.
На этот раз Ференц удерживал своих людей от безосновательных насилий в отношении местных жителей. Те, тем не менее, не доверяли ему и сообщали обо всех передвижениях "лабанцев" княжеским воеводам. Войска Имре начали вытеснять повстанцев из Верхней Венгрии. Но сторонники Ракоци засели в своих замках, и князю приходилось оставлять значительные силы для их осады. Заканчивался 1704 год, а восстание "лабанцев", третье по счёту, подавить всё не удавалось.

[moscow_guest]

Перетягивание каната (окончание)


Зиму, как шведы, так и поляки использовали для укрепления уже занятых позиций. В Твери срочно заделывали пролом в стене. В шведской Варшаве тоже укреплялись стены, в город свозились все продовольственные запасы, которые шведам удалось собрать в Мазовии. Сама же Варшава приходила в упадок. Жители (даже те из них, дома которых меньше других пострадали при пожаре) не спешили возвращаться к своим домам. Гораздо интенсивнее происходил обратный процесс. Вокруг старой столицы Короны было неспокойно, партизанские отряды делали всё, чтобы перекрыть доставку продовольствия шведскому гарнизону, так что на рынках почти всё время было пусто и цены на продовольствие возросли многократно. Оставшиеся там горожане боялись штурма города, который, по всеобщему убеждению, должен был произойти, когда сойдёт снег. Фактически зимой 1705 г. большую часть жителей города составлял шведский гарнизон. Его содержание (а тем более, содержание всех войск, оккупировавших цесарские земли) обходилось шведской казне очень дорого.
Риксдаг, под впечатлением побед в Дании и под Псковом, утвердил следующую серию чрезвычайных налогов, но в обществе уже поднимался ропот. Повсюду говорили о необходимости заключения мира. В пользу мира прямо высказался ландтаг Пруссии и Бранденбурга. Действительно, герцогство выиграло от войны больше всех прочих, обеспечив себе фактическую независимость от Цесарства и не будучи разорённым военными действиями на собственной территории, и желало закрепить сложившееся положение дел. В Нюстадланде, наоборот, все выступали за продолжение войны как минимум до возвращения под власть короля Твери. В Киеве при цесарском дворе также боролись между собой "мирная" и "военная" партии. "Военная", к которой принадлежали в основном вельможи из Короны, настаивала на наступлении для возвращения Варшавы. Недопустимым также, по их мнению, было оставлять в шведских руках Гданьск, что фактически отсекало Цесарство от моря вообще (в этом положении единственным собственным портом оставался далёкий Архангельск), отдавая торговлю с Западной Европой на милость непомерно усилившихся шведов. "Мирная" партия была в силе в первую очередь среди жителей ВКР и Москворуссии. Эти области понесли наименьшие территориальные потери и опасались, что в дальнейшем ситуация может ухудшиться.
Компромиссом между обеими партиями стало заключение между Цесарством и Швецией перемирия сроком на год, подписанного в марте 1705 г. мазовецком Плоцке, волей судьбы ставшем пограничным городом. Стороны взяли "паузу", чтобы осмотреться и перевести дух. Между представителями цесаря и короля начались мирные переговоры, вначале в том же Плоцке, затем в Мальборке, наконец, в Тчеве. Шведы подтверждали свои старые "варшавские" предложения, как "свидетельство доброй воли" – они были намерены использовать оккупированные коронные земли, как козырную карту. Король по-прежнему соглашался с принципом "земли в обмен на мир". Разумеется, кроме Королевской Пруссии, Цесарство должно было уступить ряд территорий на северо-западе, чтобы обе части герцогства Прусского получили сухопутную связь между собой. Понимая свою слабость, цесарь готов был скрепя сердце согласиться с этими условиями.
Камнем преткновения была судьба Гданьска. Город был в шведских руках, но через него шла практически вся торговля трёх комиссарий: Руси, Короны и Литвы. Купечество и шляхта уже несли огромные убытки от закрытия порта. Впрочем, это была палка о двух концах – купцы Гданьска, переставшего быть главным перевалочным пунктом товаров из Европы в Цесарство и обратно (а соответственно, потерявшие доходы от посредничества, найма складов, фрахта кораблей и т.д.), роптали и настаивали на скорейшем заключении мира. Отказ от Гданьска – "ворот в Европу" обернулся бы для Цесарства экономическим крахом. Поэтому цесарские послы отметали с порога саму возможность признания статуса этого балтийского порта, как "вольного города". Где-то к августу король Фредрик сделал шаг к компромиссу – в обмен на признание "вольного Данцига" он (через послов) изъявил согласие разрешить польским купцам беспошлинно там торговать. Почувствовав, что король готов пойти на уступки, послы выдвинули требование разрешить Цесарству и впредь иметь базирующийся в Гданьске торговый флот. После первоначального отказа шведы, однако, обещали снестись по этому вопросу со своим монархом. На этом тчевские переговоры были прерваны, однако, с обоюдным намерением возобновить их после подробного доклада в столицах.
Король был склонен согласиться даже и на польский флот в Гданьске. Он отдавал себе отчёт, что война требует всё больших и больших денег, а Швеция при всех своих победах не в состоянии в одиночку поставить Цесарство на колени. Поэтому некоторые уступки, не способные изменить главного – свершившегося факта превращения Швеции в гегемона Северной Европы, были, с его точки зрения, вполне допустимы. Небольшой торговый флот (а Фредрик потребовал от своих послов оговорить максимально допустимое количество цесарских судов, имеющих право быть приписанными к данцигскому порту) не мог бы перевесить всей мощи флота шведского – как торгового, так и военного. Он также специально оговорил, что не может быть и речи о возвращении захваченных кораблей, ставших законным военным трофеем. Новые корабли должны были быть построены на верфях "вольного города" – и только на них. Беспошлинная торговля тоже его не пугала. Значительная часть польских товаров всё равно была бы вынуждена идти через другие порты Королевства: через Кёнигсберг, Ригу, Ниеншанц, Ревель, а также через ставшую теперь его вассалом Курляндию, где, разумеется, пошлины пришлось бы платить непременно. А угроза отмены режима свободной торговли и конфискации флота при сохранении шведского контроля над "вольным Данцигом" под предлогом каких-либо нарушений договора послужила бы дополнительным рычагом воздействия на экономику, а, следовательно, и на политику Цесарства.
Поэтому в начале октября послы прибыли в Тчев с намерением в самое ближайшее время подписать окончательный мирный договор. Но в международном положении произошли к тому времени значительные изменения.
В сентябре 1705 г., в разгар кампании против мятежных "лабанцев", скончался князь Венгрии Имре Тёкёли. Его наследником уже давно был провозглашён его единственный сын. Теперь Петер Тёкёли в своём замке в Буде был официально провозглашён новым князем Венгрии. В тронной речи в зале аудиенций он обещал во всём продолжать политику своего отца, а в первую очередь – раздавить бунтовщиков. Но это было не так просто, как хотелось бы молодому князю. Его брат Ференц Ракоци был мастером политических интриг. Он уже давно связался со многими венгерскими магнатами, даже с теми из них, кто считался нерушимым сторонником Имре. Тех, кто думал в первую очередь о себе, он искушал новыми землями и деньгами за счёт конфискаций у его противников. Тех, кто думал в первую очередь о стране, он пугал бедами, ожидающими Венгрию под властью слабого неопытного правителя. Тем, кто считался сторонниками "лоялизма" и "легитимности" он осторожно намекал, что ведёт с императором переговоры о возвращении в Венгрию Короны Святого Иштвана. Таким образом, он завербовал себе достаточное количество сторонников, чтобы вырвать власть из рук своего брата.
Ровно через месяц после смерти старого князя, 10 октября, в Буде произошёл переворот. Столичный гарнизон восстал против князя Петера. Его хотели арестовать, но он, вовремя сориентировавшись в происходящем, успел бежать потайным ходом. Сориентировавшись, что город находится в руках сторонников Ференца, он, переодетый купцом, переплыл на лодке Дунай и бежал на север, рассчитывая на свою армию, воевавшую с "лабанцами" в Верхней Венгрии. Увы, его заблуждение длилось недолго. По дороге он узнавал о переходе на сторону "лабанцев" одного своего полка за другим. В Жольне его опознали и пытались схватить, но ему удалось бежать и сбить своих преследователей со следа. Наконец, с риском для жизни он перешёл зимние Татры и, замерзая от холода, постучался в хату местного горца с просьбой о ночлег. Теперь на цесарской земле он был в безопасности

[moscow_guest]

Мировой пожар

Захват Венгрии силами Ракоци крайне осложнял и без того трудное положение Цесарства. Проавстрийские симпатии (мягко говоря) симпатии князя не давали оснований считать его другом Цесарства, даже наоборот, можно было не сомневаться, что Венгрия быстро перейдёт под контроль императора Иосифа I (его отец, старый Леопольд скончался 5 мая 1705 г. в Вене). Ференца Ракоци нужно было остановить, иначе Цесарство оказалось бы во враждебном окружении. В Короне и ВКР имелись войска, изначально предназначенные для наступления на шведов, но перемирие (в феврале оно было продлено ещё на полгода, в течение которого стороны намеревались окончательно согласовать новые границы и точное количество польского флота в Гданьске) и близкие перспективы заключения официального мира позволяли использовать их на другом фронте.
В феврале 1706 г. цесарь Якуб объявил на генеральной аудиенции в тронном зале о том, что по прежнему признаёт Петера Тёкёли "князем Верхней и Нижней Венгрии" и намерен оказать ему всякую необходимую помощь для освобождения его земли от "безбожного узурпатора Ференца Ракоци, незаконно именующего себя князем Венгерским". Слово "безбожный" было здесь тем более к месту, что сразу после захвата власти в Буде Ференц начал активно проводить в Венгрии политику "рекатолизации", всячески поддерживая возвращение в страну католических священников и передачу им принадлежавших протестантам приходов, что "охладило" многих его сторонников, начавших снова "искать подходы" к Петеру.
В апреле, когда с перевалов в Карпатах и Татрах сошёл снег, цесарское войско перешло венгерскую границу. Её командующий князь Цесарства (титул, который носили члены цесарской семьи) Константин-Владислав получил от своего венценосного брата строжайший приказ ни при каких обстоятельствах не переходить рубежа австрийских владений.
Поначалу всё шло хорошо. Венгерские аристократы оказались не большими сторонниками Ракоци, чем год назад сторонниками Тёкёли и изменили своему господину при первой возможности. Уже 20 апреля Петер вернулся в Буду. Те из магнатов, кто уже успел "засветиться" в качестве ярых приверженцев Ференца, бежали вслед за ним в Трансильванию. Венгрия снова вернулась в руки Тёкёли. Но жажда мести ослепила Петера. Он желал во что бы то ни стало расправиться со своим братом, к которому уже давно не испытывал никаких чувств, кроме ненависти. Константин-Владислав, понимая опасность обострения отношений со Священной Римской Империей, пытался отговорить союзника от этого опрометчивого шага. Но ярость Петера Тёкёли оказалось сильней доводов рассудка. Он приказал венгерским войскам вторгнуться в Трансильванию и сам встал во главе них.
Наступление развивалось успешно. Трансильванские "лабанцы" оказались не более преданными Ракоци, чем венгерские. На стороне Тёкёли, как и в Венгрии, выступили отряды местных крестьян. Петеру помогали "гайдуки", в нормальное время промышлявшие обычным разбоем, но имевшие большую популярность среди трансильванских крестьян, видевших в них "народных заступников" (поскольку грабили они, в первую очередь, богатых венгерских дворян). Многие из них имели боевой опыт, приобретённый в рядах "куруцев" – приверженцев Тёкёли во время предыдущих восстаний "лабанцев". Так, предводитель "гайдуков" в трансильванской части Марамароша Григорий Пинтя (прозванный "Храбрым") взял штурмом важный город Надьбайя и захватил находившуюся там казну Ференца, которую тот не успел вовремя вывезти. В руки повстанцев попали такие города, как Сатмар, Сигет, Бистерце. Тёкёли вступил в Брашшо и там объявил себя регентом всей Венгрии.
Большая часть австрийской армии вела боевые действия в Германии и Италии против французов, именно по этой причине Петеру и удалось так легко победить Ференца. Императорский двор не придавал значения переворотам в Венгрии, которая была императорской чисто номинально. Теперь опасность угрожала непосредственно австрийским владениям – Трансильвании Иосиф уступать никому не собирался. В 1706 г. союзникам удалось вытеснить французов из Германии, Нидерландов и Италии, поэтому император мог себе позволить снять с итальянского фронта одну из своих армий и отправить её на Восток. Во главе её стоял прославленный полководец принц Евгений Савойский, знаменитый ещё со времён войны с Турцией
Противопоставить военному гению принца регенту Петеру было нечего. Трансильвания была потеряна практически молниеносно. Узнав о появлении армии принца, трансильванское дворянство снова сменило фронт, тем более, что император объявил амнистию всем, кто сложит оружие. Сопротивлялись только отдельные отряды (так в бою под стенами Надьбайи погиб упоминавшийся выше Пинтя), но в целом австрийская армия передвигалась по Трансильвании совершенно спокойно. Но в Вене были не собирались идти навстречу и Ференцу Ракоци, справедливо считая виновником войны именно его. Поэтому он не получил обратно Трансильвании, а был отозван в Вену, где император лично выразил ему своё неудовольствие его действиями. В Брашшо был назначен австрийский губернатор. Принц Евгений же, не задерживаясь, вступил на территорию Венгрии. Константин-Владислав выступил ему навстречу, но не ему было тягаться с прославленным Евгением Савойским. После поражения под стенами Буды ему не оставалось ничего, кроме как отступить с остатками войска в Верхнюю Венгрию. Принц Евгений шёл за ним по пятам.
Одновременно императорский посол заявил в столице Цесарства протест на имя канцлера по причине нарушения границ Венгерского Королевства, властителем которого являлся император Иосиф. А в Вене посол Фредрика Шведского убеждал императора не останавливаться на Венгрии, обещая свою помощь в войне против "польского цесаря – извечного врага Империи и Швеции". Надежда на помощь Австрии склонила Фредрика отказаться от своей традиционной осторожности и выбрать вместо прусской "синицы в руках" польского "журавля в небе". В Тчеве его послы отказались от его имени продлить перемирие. Преследуя отступающего Константина-Владислава, принц Евгений перешёл Татры и в июле занял Новый Сонч и Новый Тарг в Подхалье.
Императорский посол покинул Киев. В августе после окончания перемирия возобновилась война со Швецией. Цесарству ничего не оставалось, кроме как заключить оборонительный и наступательный союз с Людовиком XIV против Австрии, Швеции и Англии и биться до последнего. Теперь в войне участвовали практически без исключения все европейские державы. Боевые действия велись на суше и на море на двух континентах: Европе и Америке и охватили весь известный тогда "цивилизованный мир". Уже тогда, летом 1706 г., в обиход вошёл термин "Мировая Война". Под этим именем она и вошла в написанные позже учебники истории. Мировой пожар разгорелся вовсю.

[moscow_guest]

Смерть среди скал

Евгений Савойский собирался развернуть наступление на Краков – временную столицу Коронной комиссарии. После того, как он оставил за собой Татры, на его пути больше не было естественных препятствий. Но продвижению его мешали проблемы со снабжением армии. Захваченное горное Подхалье было очень бедным регионом, где жителям едва-едва хватало на собственное пропитание. Проблемы местных жителей, ясно, никоим образом не волновали солдат императора, без зазрения совести отбиравших у них последнее. Но их умело использовал Константин-Владислав, смирившийся с тем, что ему не суждено победить принца в открытом бою, и перешедший к партизанской тактике. Многие подхальцы, между прочим, и в мирное время промышляли не только разведением овец, но и разбоем на узких горных дорогах. Практически все были вооружены – маленький топорик-"чупага" на боку являлся неотъемлемой частью местной одежды, а проходы в Татрах были очень уязвимы.
Поэтому на тылах войск принца шла непрерывная "военка" с горцами, которых снабжал оружием Константин-Владислав. Свои неудачи в полевых сражениях с армией принца князь Цесарства компенсировал успешной борьбой с неприятельскими линиями снабжения. Евгений никак не мог продвинуться к Кракову, поскольку его армия начала испытывать недостаток во всём: от продовольствия до пороха. В некоторых полках начался голод. Как-либо воспрепятствовать этому принц не мог, всё приходилось доставлять из Венгрии, местных ресурсов не хватало, а уничтожить местных партизан было невозможно – Татры они знали, как собственные пять пальцев, успешно укрывались от австрийских солдат в одним им известных укрытиях, и каждая экспедиция против них превращалась в "удар в пустоту".
Кроме того, обострилась обстановка в Италии. Воспользовавшись отсутствием Евгения, активизировались французы. Герцог Орлеанский нанёс войскам савойского герцога Виктора-Амадея II поражение под Турином и вернулся в Северную Италию. В ноябре 1706 г. курьер из Вены привёз в главную квартиру генералиссимуса в Новом Тарге приказ императора немедленно возвращаться на итальянский театр. Принц Евгений покинул Цесарство и выехал в Пьемонт. Виктор-Амадей, которого удерживало от выхода из войны только обещания императора отправить принца ему на подмогу, воспрянул духом. И не зря – уже в марте 1707-го г. герцог Орлеанский, понеся тяжёлые потери во второй битве при Турине, был вынужден снова покинуть Италию, на этот раз надолго.
Войска же, которые Евгений оставил на Подхалье, по-прежнему испытывали "тяготы и лишения военной службы", к которым добавился ещё зимний холод и пронизывающий ветер. Новый командующий генерал фон унд цу Даун отказался от каких бы то ни было активных действий, бросив все свои силы на защиту нескольких узких дорог, через которые его армия получала хоть какое-то снабжение. Потери австрийцев от болезней, голода и обморожений значительно превышали потери в стычках с горцами и солдатами Константина-Владислава. Большинство солдат находилось в состоянии, близком к панике. Во многих полках вспыхивали солдатские бунты. Драки за кусок хлеба стали повседневным явлением. Примечательный штрих – многие австрийцы сами бежали из лагерей в горы, и только увидев поляка (неважно, военного или гражданского) сдавались ему в плен, умоляя только накормить их. Несмотря на зимние морозы, войско Дауна таяло, как снег под весенним солнцем. Это подвигнуло генерала на безрассудство – он решил немедленно, не дожидаясь весны, вывести свою армию в Венгрию. При том, что в феврале каждый сильный снегопад или метель закрывали татранские перевалы практически наглухо, это граничило с безумием. Но альтернативой была только голодная смерть или сдача в плен. Увы, судьба была против австрийцев. 23 февраля 1707 г. в ясный солнечный день голова измождённой колонны достигла перевала. За ним была уже Венгрия и, как надеялись все, безопасность. Разведка доносила, что польских войск поблизости нет.
И в этот момент с гор сошла лавина, похоронив под собою командующего и весь его штаб. Узнав о гибели своего генерала, солдаты потеряли голову и, не слушая своих офицеров, бросились вперёд, туда, где по их расчётам должна была быть спасительная венгерская земля. Началась страшная давка, чтобы освободить себе проход, солдаты пустили в ход против своих товарищей приклады и штыки. Раздались выстрелы. Грохот от выстрелов вызвал сход новых лавин. Началось форменное безумие: никто уже не знал, в какую именно сторону он лезет, стараясь только выбраться из этого страшного места. До Венгрии добралась едва ли десятая часть того войска, которое в прошлом году перешла с принцем границу. Ещё несколько дней занявшие Новый Тарг солдаты князя Цесарства брали в плен группы оборванцев, задававших им один и тот же вопрос: "Die Ungarn ist schon da?". Они пребывали в полной уверенности, что спускаются вниз с южной, венгерской стороны Татр. Константин-Владислав мог со спокойной совестью выслать своему брату правдивое, хоть и несколько хвастливое донесение: "Армия австрияков уничтожена".

Король и его почти что королевство

Драма в Татрах была ещё далека от развязки, и даже ещё не закончился срок плоцкого перемирия, а Фредрик I уже предпринимал дипломатические шаги, которые должны были привести в лагерь союзников ещё одну державу. В июле 1706 г. неутомимый граф Пипер прибыл в Дрезден. Надо сказать, что тамошний герцог Август Сильный старался держаться как можно более далеко от не на шутку разыгравшейся войны. Особенно же он опасался шведского короля, у которого он в своё время чуть было не похитил корону Пруссии. Поэтому, когда командующий его армией генерал Флеминг доложил ему о прибытии в Саксонию шведского посольства, он заволновался. На всякий случай Флеминг получил приказ быть в полной боевой готовности. Королевского же министра ждал в Дрездене самый торжественный приём. На банкете в честь гостя рекой лились вина, а хозяева, не исключая самого Августа, произносили тосты и здравицы в честь "северного Александра". Посол отвечал на приветствия, делал комплименты прекрасным дамам, благодарил лично герцога и всё саксонское дворянство за оказанную ему честь, пил, ел, но пока что не обмолвился ни словом о цели своего визита.
Всё прояснилось на следующий день, во время тайной конференции шведского министра с герцогом и его правящим кабинетом. Август мог перевести дух. Фредрик не только не собирался наказывать его за его наглое намерение несколько лет тому назад, но совсем наоборот, собирался его наградить. Естественно, о прусской короне никто (в первую очередь сам Август) и не заикался. Зато пошла речь о чём-то гораздо более! У присутствующих захватило дыхание, когда Пипер сообщил им о намерениях своего монарха. Предложение было поистине королевским, даже больше. По плану Фредрика, Цесарство должно было быть ликвидировано, по крайней мере, в его европейской части. Европейские владения цесаря Якуба должны были быть разделены между заинтересованными сторонами: Швецией, Австрией, Саксонией и Курляндией. К Швеции присоединялось устье Вислы и значительная часть Великопольши вместе с Познанью. Австрийский император получал Краков, Львов, Молдавию и, возможно, Люблин. Герцог курляндский, Фридрих-Вильгельм Кеттлер, самый молодой и незначительный из участников предстоящего раздела, должен был стать Великим Герцогом Литовским, разумеется, оставаясь шведским вассалом. В обмен за эту любезность он обязан был уступить своё нынешнее герцогство Фредрику целиком.
Что же касалось Его Высочества Августа, ему предлагалось нечто неслыханное – корона Польши! Той части Коронной комиссарии, которая избежала раздела, предстояло превратиться в независимое (Пипер подчеркнул слово "независимое") королевство под властью династии Веттинов. Таким образом, Август и его потомки становились бы королями Старой Польши (в протоколах конференции это название было упомянуто впервые в истории – "Die alte Polen"). На осторожный вопрос герцога, что на это император, Пипер ответил с очаровательной улыбкой: "Разумеется, император Иосиф полностью одобрил наш план". Августу предстояло стать из герцога королём. Естественно, он немедленно согласился с планами раздела Цесарства. В конце концов, зачем цесарю Европа, раз он и так повелевает сразу двумя Русями – пора и честь знать. Присутствующие оценили чувство юмора своего без пяти минут короля.
Так как его не обязывало перемирие, Пипер настаивал, чтобы он выступил немедленно. Но Август боялся цесарских войск и согласился вторгнуться в Польшу только одновременно с королём, тем более, что он всё равно должен был пройти с армией через его прусские владения. Кроме того, ему нужно было время для выяснения позиции императора Иосифа – только тот мог признать его королём. Посольство к Иосифу I во главе с бароном Имхофом имело благовидный предлог – коронацию императора в Буде в качестве венгерского короля. Наконец-то венгерское дворянство увидело своими глазами ту самую Корону Святого Иштвана, о которой так много говорили конкурирующие претенденты на трон. После своего возвращения барон Имхоф подтвердил герцогу слова Пипера – император действительно полностью поддерживает шведский план. Теперь настало время действий.
Саксонцы вторглись в Цесарство без объявления войны. Точнее, из-за опоздания курьера в Киев посол вручил цесарю ноту уже после того, как пришло известие о вступлении армии Флеминга в Калиш. Разумеется, это стоило ему нескольких неприятных минут, на протяжении которых ему пришлось выслушивать из уст цесаря обвинения в вероломстве. Но его переживания уже не имели значения – теперь всё решала грубая сила. В Калише Август впервые предстал перед своими новыми подданными. Пока всё шло мирно – горожане выслушали его первый универсал, вручили ему подарки (больше похожие на выкуп – они боялись саксонцев) и помахали руками на прощание.
Варшава произвела на Августа тягостное впечатление – только развалины и пепелища. 1 сентября в церкви святой Анны на Краковском Предместье – одной из немногих уцелевших после пожара церквей – состоялась его коронация в качестве Августа II, короля Польши (Августом I считался Сигизмунд-Август). На коронации присутствовали почти исключительно шведы, саксонцы и несколько представителей императора. Из польской шляхты в наличии были только старики и старухи, которые решились не покидать родного города, что бы ни случилось, да и их пришлось приглашать почти что силой. Виваты в честь нового повелителя звучали вяло. На следующий день город стал покидать шведский гарнизон – Фредрику были нужны войска против литвинов Сапеги, а Варшава и Корона вообще теперь должны были стать головной болью Августа Сильного.
А было от чего разболеться его голове. В Плоцке, куда он перенёс свою резиденцию, за окном ратуши каждый день были слышны куплеты, высмеивающие трутня, решившего править ульем. Вышеупомянутый трутень долго жужжал, пока, наконец, пчёлы не прогнали его из улья. В каждом куплете обыгрывались чёрно-жёлтые полоски нахального насекомого, что не позволяло сомневаться, кого именно певцы имеют в виду (чёрный и золотой – цвета Саксонии). "Трутневу песнь" сразу же запретили, что отнюдь не мешало всем петь её на каждом углу, добавляя всё более и более оскорбительные для саксонского "трутня" строфы.
Запрещённые песенки были, однако, самой меньшей из проблем "короля Августа". Главной проблемой была шляхта, не отвернувшаяся от своего цесаря. Саксонские войска ежедневно подвергались нападениям, точно так же, как раньше шведские. Браницкий за время перемирия собрал коронное войско, угрожавшее походом на Плоцк. Август решил опередить его и выступил навстречу – на Люблин. 4 октября 1706 г. под Коцком состоялась большая битва. Браницкому не удалось разбить саксонцев. Но и саксонским войскам не удалось взять верх. Ночью обе армии покинули поле боя. Браницкий вернулся в Люблин принимать свежие подкрепления из Великого Княжества Русского, а Август в Плоцк – получать донесения о нападениях на свои обозы и слушать песенки о глупом чёрно-жёлтом трутне.

[moscow_guest]

Ще не вмерла Україна!

Война шла с переменным успехом. Год 1707 не принёс перелома. Вокруг Твери наступило некоторое затишье, основные силы оттуда были переброшены Фредриком в Литву, где он старался вернуть себе потерянное после ошмянской битвы Вильно. Пока что там продолжалось "перетягивание каната" - Сапега и новый командующий Литовской армией шведов Реншильд осторожно маневрировали, стараясь перерезать линии снабжения друг друга и по возможности избегая лобового столкновения. Стенбок с нюстадцами стоял наготове под Псковом, готовый двинуться, как на соединение с Реншильдом, если тот достигнет относительного успеха, так и на Тверь, если москворусы отведут оттуда войска на помощь литвинам. Пока что он заставлял оглядываться на себя как Сапегу, так и Госевского, и тем мешал их совместным действиям.
Север Короны продолжал находиться под саксонской оккупацией. После ничего не решившего коцкого сражения Браницкий и Август продолжали ходить вокруг да около друг друга, высматривая у противника слабые стороны. Август, впрочем, был более стеснён в манёврах из-за действий летучих отрядов "народовой кавалерии" – ополчение из местной шляхты не могло противостоять регулярной армии в открытом бою, но было идеально для небольших набегов и нападений на небольшие подразделения врага. Поняв, что близкой победы не предвидится, "король польский" оставил своё "королевство" на попечение главнокомандующего Флеминга, а сам выехал обратно в Саксонию – балы и забавы в блестящей столице на Эльбе были ему по душе больше, чем походная жизнь среди дорожной пыли.
На юге же назревали новые события. Переселённые согласно условиям Карловацкого мира на Кубань казаки не желали подчиняться власти крымского хана. После нескольких успешных походов на врагов хана – черкесов, атаман Палий задумался о дальнейшей судьбе своих людей. Было ясно, что отвоевать у Цесарства земли ВКР невозможно (хотя горячие головы вроде полковника Перебийноса и утверждали обратное), хану казаки нужны исключительно в качестве "пушечного мяса", а на прочный мир с черкесами не стоит и рассчитывать (ибо те, как неоднократно убеждался атаман, вообще не способны создать что-то прочное). Оставалось договариваться с северными соседями – казаками донскими. Поэтому Палий ещё в 1701 г. перешёл с Кубани на Дон. Войсковые власти в Черкасске отнеслись к новоприбывшим настороженно, но казачья масса приняла Семёна и его людей с восторгом – слухи об их храбрости распространялись далеко. Бывшие "вишневчики" влились в состав донского казачества.
Палий сразу стал крайне популярным в среде казаков. В 1706 г. он был выбран войсковым атаманом и стал, таким образом, фактическим главой Дона. Следует сказать, что донцы, присягавшие цесарю, формально находившиеся в ведении москворусского комиссара, а фактически слушавшиеся только самих себя, приняли пришельцев, как своих. Они вместе ходили в походы на "басурман", вместе ссорились с цесарскими воеводами в Черкасске, вместе пели песни. Протяжные украинские песни пришлись донцам по душе. В них слышалась та же степная свобода, что и здесь, на Дону. Вот только они были какие-то грустные – казаки помнили, что навсегда лишились своей старой родины. Их родина – Украина (которой многие никогда не видели, родившись уже в крымских владениях), представлялась там не просто далёкой страной. Это было воплощение казацкой удали, доблести, чести. Это была легендарная страна казацкой воли. И донцы пели песни о грозном князе Яреме, о далёких походах, о черноглазых дивчинах вместе с "вишневчиками". И когда они пели, далёкая "ненька-Україна" была здесь же, с ними.
Тем временем цесарские власти не давали забывать о себе. Они постоянно требовали высылки подкреплений на далёкую Мировую войну. Они постоянно вмешивались в дела казаков, с вечной подозрительностью расспрашивали о вновь прибывших и навязчиво напоминали о верности цесарю и жестоком наказании за измену. Вспыльчивые казаки не оставались в долгу и отвечали цесарским воеводам и полковникам хлёстким словом. Отношения между донским казачеством и местными властями постепенно накалялись.
Война приносила цесарским подданным ущерб и разорение. Съестные припасы и прочие товары постоянно дорожали, и одновременно с ними росли налоги в цесарскую казну. Постоянно проводились всё новые и новые рекрутские наборы в войско. Те, кого забирали цесарские команды, уже никогда не возвращались в свои сёла. Число рабочих рук постоянно сокращалось, тем более что многие селяне, не желая покорно ждать, пока их заберут воевать на далёкой земле или пока они умрут с голода, "брали ноги в руки" и бежали. Бежали в разные стороны – найти конкретного человека в огромной стране нелегко. Многие уходили в леса и грабили проезжих, не имея иных способов прокормить себя. Опасности на дорогах заставляли купцов ещё больше взвинчивать цены.
Значительное число селян бежало на юг, в казачьи земли. Их статус там, разумеется, был ниже, чем у "старых" казаков, но терять им было всё равно нечего – возвращаться было некуда и незачем. Из Киева (Москва фактически устранилась от донских дел) черкасскому воеводе регулярно шли письма с требованиями хватать беглых и возвращать их обратно. Это было, мягко сказать, нелегко. На южных землях действовал принцип "с Дона выдачи нет" и казаки стояли за него горой. Фактически вследствие этого большая часть тех, кто именовал себя "казаками" в действительности были беглыми крепостными крестьянами. Те из них, кто прожил здесь больше, чем длились "урочные лета" даже не скрывались, а, наоборот, с гордостью рассказывали о своём побеге в вольную степь.
Бегство крепостных приняло такой большой размах, что этим вопросом был вынужден заняться цесарский Сейм. В мае 1707 г. он утвердил конституцию "О беглых", согласно которой "урочные лета" отменялись. Теперь сыск крепостных крестьян должен был вестись пожизненно. Это был акт окончательного закрепощения крестьян на территории Цесарства. Крепостное право взяло верх.
Дон закипел. Отныне цесарские команды могли схватить практически любого казака (как уже говорилось, на Дону таких "беглых" было большинство), высечь кнутом и отправить обратно, невзирая на его нынешнее положение. Это было воспринято, как вызов. В качестве довеска правительство установило казённую монополию на солеварение, которое ранее было для многих казаков одним из главных источников дохода.
Во исполнение нового закона на Дону появился со своими людьми посланный Мазепиным князь Долгоруков. Комиссар не хотел вмешиваться в донские дела, справедливо считая, что "не стоит совать руку в осиное гнездо без крайней нужды". Но кияне требовали от него решительных действий, не желая отправлять на Дон войска из ВКР – они опасались татарских набегов. Князь должен был схватить "беглых" и забрать их с собой. 9 октября 1707 г. один из отрядов Долгорукова встретился с отрядом казаков во главе с атаманом Кондратием Булавиным и был уничтожен. Победа Булавина послужила сигналом к всеобщему восстанию на Верхнем Дону. Князю удалось, однако, подавить выступление Булавина – будучи окружён превосходящими цесарскими силами, он застрелился.
Но это был ещё не конец казацкого восстания. Теперь его возглавил сам Палий. Положение бывших "вишневчиков" было значительно хуже, чем у обычных "беглых". Если последние могли "отделаться" поркой кнутом и водворением на прежнее место, то "изменников цесарю" ждал бы в лучшем случае отдалённый острог в Сибири, в худшем – виселица. Поэтому они сразу же стали самыми активными участниками восстания – семи смертям не бывать, а одной не миновать. Палий собрал своих людей на реке Хопёр. Там же к нему присоединились и другие казаки. На казачьем круге его выбрали "гетманом Войска Донского". Гетман рассылал по Дону "прелестные письма", боевые действия расширялись. В начале апреля на сторону Палия перешли посланные против него "правительственные" казаки. Первого мая 1708 г. в руки повстанцев без боя перешла донская столица, Черкасск – местные жители сами открыли Палию ворота, свергнув и связав представителей цесарских властей.
Там на площади перед главной местной церковью гетман выступил с речью перед казаками. "Когда-то мы все жили в вольной Украине", – сказал он, – "но злодеи-ляхи отобрали её у нас. Но никогда не станет казак жить в неволе, лядской ли, татарской или какой другой. И вот теперь снова стоим мы, вольные, на нашей земле. Так пусть же эта земля станет для нас новой Украиной. Если нет больше Украины на Днепре, пусть будет Украина на Дону!". Казаки приняли речь своего предводителя с восторгом. Семён Палий стал первым гетманом Донской Украины.
Увидев, что положение более чем серьёзно, Долгоруков запросил подкреплений, как из Москвы, так и из Киева. Скрепя сердце Мазепин выслал ему несколько тысяч человек. Больше он выделить не мог – люди были нужны для обороны Твери от возможного наступления Стенбока и его новгородцев. Так же скупым оказался и цесарь – со стороны Силезии в Цесарство вступила большая австрийская армия и всё, что мог, он отправлял туда, в распоряжение Константина-Владислава. Требовали у него людей также Браницкий и Сапега – противоборство, как со шведами, так и с саксонцами было нелёгким. В общем, в распоряжении Долгорукова было 15 тысяч солдат, когда он узнал о движении украинского войска к Азову. Князь немедленно выступил на перехват. Палий решил бросить на Азов все имеющиеся в его распоряжении силы, не распыляя их на второстепенные направления. 6 июля 1708 г. Азов был взят украинскими казаками. Попытка опоздавшего к штурму Долгорукова отбить город закончилась для него большими потерями. Москворусы отступили в направлении Воронежа. Погибшая, казалось, навеки Украина возродилась, как Феникс из пепла.

[moscow_guest]

На Западном фронте

У Мировой (или, как её иногда называли – Великой) войны было два главных фронта: Восточный и Западный. Западная Война решала судьбу испанского трона и гегемонии в Западной Европе, Восточная Война определяла, кто будет главным в Европе Восточной. Существовал также третий фронт – американский, где решалась судьба английских и французских колоний на этом континенте.
Межколониальная война в Америке уступала в масштабах европейскому ТВД, но не была от этого менее ожесточённой. Особенностью боевых действий в Америке было участие в них с обеих сторон различных индейских племён. Во Флориде франко-испанцы использовали против английских колонистов индейцев племени Аппалачи, в свою очередь англичане заключили против них союз с племенем Крики. Несколько лет взаимных набегов привели к уничтожению почти всех испанских католических миссий в Западной Флориде и резне тамошних аппалачей.
На Севере французы также использовали индейцев против английских поселенцев. Так в сентябре 1704 г. напавшие на г.Дерфелд французы вместе с индейцами Абенаки и Мохоки убили или угнали в плен тамошних жителей. "Война набегов" продолжалась постоянно (с небольшими перерывами для обмена пленных), причём противодействовать действиям индейцев англичане не могли – войска, идущие против известных им индейских лагерей, никого там не находили и возвращались обратно, в то время как французы и индейцы наносили удар уже совсем в другом месте. Англичане, в свою очередь, постоянно организовывали вылазки против французских поселений на полуострове Акадия.
В Европе же Фортуна отворачивалась от подданных "короля-солнце". Английские войска в 1706 г. взяли Валенсию и Барселону. Джон Черчилль, герцог Мальборо, разбил французов в Нидерландах и взял Антверпен и Дюнкерк. Некоторую проблему, как уже говорилось, представляло поражение савойцев в первой битве при Турине, но по своём прибытии принц Евгений быстро восстановил положение. Французы и их испанские союзники отступали на всех направлениях. Летом того же 1706-го г. пал Мадрид. Правда, партизанское движение в Кастилии вынудило их уже осенью покинуть столицу Испании. Мальборо продолжал действовать в Нидерландах, где захватывал одну за другой французские и испанские крепости. Он убеждал австрийцев предпринять одновременно с ним наступление из Италии во французский Прованс, но императору были нужны войска для войны с Цесарством, поэтому он отклонил этот план. Юг Франции был пока что в безопасности, но Неаполитанское королевство попало под удар – в 1708 г. английский флот вынудил Сицилию и Сардинию признать власть Габсбургов. Неаполь колебался, опасаясь, как тех, так и других.
На Севере всё шло из рук вон плохо. Французские военачальники герцог Бургундский и герцог Вандом не могли согласовать свои действия, чем воспользовался блистательный герцог Мальборо, в мае 1708 г. победив французов при Ауденарде в Восточной Фландрии, а затем занявший города Брюгге, Гент и Лилль. Людовик XIV согласился начать мирные переговоры с коалицией. Людовик соглашался отдать Испанию и все её владения (кроме Неаполя) союзникам, а также признать Анну, дочь Иакова II, королевой Англии. Более того, он готов был финансировать изгнание Филиппа V из Испании. Но англо-австрийцам было мало этого – они требовали от Франции уступить также все французские владения в Вест-Индии и Южной Америке. Особенно оскорбительным Людовик счёл требование вторгнуться в Испании и начать войну против своего внука.
Вместе с тем французский король считал, что отвлечение австрийских сил на восток даёт ему шанс на спасение. Французы готовы были сопротивляться иностранному вторжению. Королевская армия пополнилась тысячами новых солдат. Со спокойного юга во Фландрию перебрасывались свежие французские полки. Французское Королевство готово была напрячь все свои силы и идти вместе со своим монархом до последнего.
А Восточная Война тем временем приближалась к своей кульминации.

[moscow_guest]

Верность и измена

В войне против Цесарства король Фредрик сделал ставку на "внутреннего союзника". Рознь между Москвой и Костромой он намеревался использовать в своих целях. Ещё с 1703 г. он начал искать контактов с костромским воеводой князем Милославским. Разумеется, вначале это были контакты через посредство "третьих лиц" – различные люди (обычно приезжавшие в Кострому под предлогом торговых и семейных дел) в разговорах с князем как бы невзначай оговаривались, что они искренне сочувствуют князю, "притесняемого алчностью москворусского комиссара". Затем другие "третьи люди" под большим секретом сообщали, что бывали (разумеется, тоже по торговым и семейным делам) в шведском Новгороде и слышали, что шведы тоже сочувствуют положению воеводы. Следующие упоминали уже имена конкретных шведских сановников, пока, наконец, не дошло до ключевого момента – в апреле 1706 г. Сергей Милославский получил через одного из своих доверенных лиц письмо, подписанное "Fredericus Rex".
После того, как взволнованный воевода решился открыть письмо (оно было в двойном конверте) он долго не решался его прочитать. Если все предыдущие контакты можно было объяснить перед цесарем торговлей, личными делами или, в крайнем случае, недомыслием, то теперь он обязан был сделать выбор – или раскрыть всё цесарю или перейти на сторону Швеции. Сергей Иванович провёл бессонную ночь, раздумывая о судьбе своей земли и своей собственной судьбе.
Открыться цесарю означало личную безопасность, но означало, что в будущем Костромской край останется в руках Цесарства, а что ещё хуже – под управлением ненавистной Москвы. Кроме того, в случае победы шведов (весьма вероятной при существующем соотношении сил) он сам, князь Сергей Милославский, выходил бы в глазах своих костромских соотечественников, как трус и предатель, не воспользовавшийся удобным моментом для освобождения своей Родины.
Выступить на стороне шведов означало подвергнуть лично себя и всю Кострому огромному риску: ведь тех сил, на которые он мог бы рассчитывать (личная охрана, городское ополчение и несколько набранных из костромичей полков, которые ему всеми правдами и неправдами удалось удержать от отправки на войну) хватило бы в лучшем случае для удержания города во время осады, но не для наступления на Москву, не говоря уж о Киеве. Преждевременное выступление грозило гибелью лично для него и репрессиями для всего жителей края.
Поэтому ответ его был осторожным. Милославский благодарил "Его Королевское Величество" за заботу о "многострадальном народе великорусском", уверял в том, что все сословия Костромы, как один человек готовы выступить против "польского гнёта" и готовы признать короля своим покровителем и защитником "старинных русских вольностей". Также Фредрик уверялся в том, что в Костроме хорошо известна доброта монархов шведских к русскому народу Новгорода и Пскова, а также выражалась надежда, что для "великорусского народа Костромы" его величество Фридерикус будет столь же добр.
Милославский обещал предоставить в распоряжение шведов все ресурсы Костромской земли. Особенный упор он делал на многочисленные костромские мануфактуры, способные значительно пополнить арсеналы королевской армии, а также на собранные в Костроме большие запасы продовольствия и пороха. Вместе с тем он ставил одно, но важное условие: выступление произойдёт не раньше, чем на землю Костромского воеводства вступит регулярное шведское войско.
Доверенному секретарю костромского воеводы удалось попасть в шведский Нюстадланд, а затем и в Стокгольм, оставшись незамеченным для следивших за воеводой людей комиссара Мазепина. Ответного письма Фредрик Гогенцоллерн писать не стал, сознавая риск, какому подвергался его новый тайный союзник. Он обещал на словах, что отправит в Кострому большое войско сразу же, когда это будет возможно, и призывал ждать, уверяя воеводу в своей полной поддержке. Вернувшись, секретарь передал слова короля своему хозяину. Знаменательно, что именно во время этих первых контактов короля и воеводы впервые вошёл в употребление термин "великорусский народ" в качестве этнонима-самоназвания жителей Костромской земли.
Осенью 1708 г. король решил, что время пришло. Он собрал большую армию (для этого пришлось ослабить войска в Литве) и разработал план действий. Согласно ему, часть армии под командованием ставшего генералом Левенгаупта должна была ещё в октябре выступить на Кострому, где Милославский поднял бы восстание. В то время, как силы москворусов Госевского были бы заняты подавлением мятежа на Волге, король захватил бы оставшуюся без помощи Тверь и перешёл бы Волгу, после чего мог бы угрожать Москве. Независимо от развития ситуации в Костроме, Госевский должен был бы вернуться назад, на защиту комиссариальной столицы. В лучшем случае Фредрик надеялся захватить Москву и разбить Госевского под её стенами, взяв своеобразный реванш за поражение де ла Гарди сто лет тому назад. В худшем, шведы получали контроль над северными окрестностями Москвы (Клин, Дмитров, Троице-Сергиева Лавра) и связывали бы армию Госевского, не позволяя прийти на помощь Литве, где Фредрик собирался нанести следующий удар.
Не забывал он и об украинских казаках, которые должны были оттянуть часть москворусских сил на себя. С этой целью им был отправлен посол в Черкасск к гетману Палию. Всё это, вместе с очередным наступлением австрийцев на западе в направлении Люблина (рассчитывать на активность саксонцев Флеминга было бы чересчур оптимистично) должно было заставить цесаря подписать мир на продиктованных ему условиях в соответствии с первоначальным планом раздела его государства.
Но не всё пошло по плану короля. Его подвели союзники. Князь Милославский предался "Фредерикусу" всей душой, но его секретарь – главный посредник в сношениях с ним, перепугался ожидающих его последствий предательства. Поэтому он тайно встретился с генералом Меншиковым и, умоляя о пощаде, всё рассказал ему. Тот, будучи через своих шпионов в шведском стане в курсе о некоем "предприятии генерала Левенгаупта", сообразил, что следует действовать немедленно. Не запрашивая санкции ни Госевского, ни Мазепина (только сообщив им о своих действиях письмом), он во главе нескольких рот драгун немедленно отправился в Кострому. Разведчики воеводы (не знавшие точно о планах своего начальника, но, как и все великорусы, не любившие "москалей") успели сообщить ему о приближении к городу кавалерии во главе с Меншиковым (один из разведчиков узнал командира москворусского отряда). Поняв, что его заговор раскрыт, воевода бежал, не пытаясь оказать сопротивление. В дальнейшем сторонники независимости Великоруссии упрекали его в трусости, утверждая, что он мог бы спасти положение, просто закрыв городские ворота – ибо Меншиков не имел в распоряжении никаких сил, достаточных для правильной осады такой сильной крепости, как Кострома.
Но, так или иначе, в ноябре 1708 г. Кострома оказалась в руках Меншикова, с ходу начавшего творить "суд и расправу". На главной площади уже на следующий день начали строить эшафоты для казней. Все люди, которых выдал упомянутый секретарь воеводы, были немедленно схвачены и подвергнуты пыткам. На пытках они выдавали своих сообщников, действительных и мнимых. Те их них, показания которых казались особо важными, были отправлены в Москву, а затем и в Киев, для дальнейшего следствия. Судьба остальных была незавидна – их ждали ссылки и казни. Казни были жестокими – по приказу Меншикова многих заговорщиков четвертовано, многих повешено за рёбра на крюке. Репрессиям подверглись также священнослужители Истинной Православной Церкви – они пользовались в Москве особенной нелюбовью.
Цесарь, получивший от Мазепина подробное донесение о костромских событиях, одобрил действия комиссариальных властей. Мазепин и Меншиков получили высочайшую благодарность за верность и были награждены Орденом Святого Станислава. В отчаянном положении оказался Левенгаупт: его поход теперь потерял всякий смысл. Однако, узнав от бежавшего к нему Милославского о слабости цесарских сил в городе, а также надеясь, что при его появлении под стенами города восстание всё-таки начнётся, он продолжил своё движение. Но его расчёт не оправдался. Восстания не произошло – костромичи были перепуганы репрессиями Меншикова и сидели тише воды, ниже травы. В дополнение к драгунам, Госевский и Мазепин выслали в Кострому несколько вновь сформированных в Рязани полков. Генерал Меншиков мог рассчитывать также на некоторые расквартированные в Костроме части (те, которые состояли из москворусов). Кроме того, шведам докучали морозы (зима 1708/09 г. была особенно холодной). Попытка штурма костромских стен провалилась с большими для нападавших потерями. Шведский генерал решил отступить обратно в Новгород. Меншиков не преследовал его, опасаясь бунта после ухода войск. Вернувшиеся в Новгород войска Левенгаупта были практически небоеспособны из-за голода и массовых обморожений.
Не оправдались и надежды короля на украинцев. Разбив Долгорукова, Палий, хоть и прилагал усилия к расширению восстания на Дону (казаки одно время стояли под Воронежем), старался договориться с цесарскими властями. Первые успехи не вскружили гетману голову. Он прекрасно понимал, что у Украины нет шансов на независимость. Чем бы ни окончились военные действия, после заключения мира Цесарство всё равно будет достаточно сильно, чтобы раздавить мятежников. Поэтому он отправлял посольства в Москву и Киев, представляя случившееся исключительно как реакцию казаков на произвол черкасских властей. Цесарь был в отчаянном положении – к войнам с внешними врагами он никоим образом не хотел получить ещё внутренний мятеж, поэтому он согласился на переговоры. В любом случае, на украинскую помощь против Москворуссии Фредрику рассчитывать не стоило.
Он, тем не менее, двинул войска на Тверь, рассчитывая победой на Верхней Волге замазать неудачу на Волге Средней. И тут всё началось с неудачи – в апреле 1709 г. Фредрик, будучи в Новгороде, простудился и слёг. Во главе его армии встал Карл Густав Реншильд – герой Копенгагена, получивший за свою победу над Данией чин фельдмаршала. Со стороны Цесарства командовал всё тот же гетман Борис Госевский. Противоборствующие армии встретились на полдороги до Твери – под г.Торжок. Цесарские войска имели численное преимущество над королевскими – умиротворение Костромы и перемирие на Украине позволило собрать в Москворуссии значительное войско. Также участвовало в битве несколько полков литовской конницы – в условиях "затишья" Сапега и Лещинский могли позволить отправить помощь в соседнюю комиссарию.
Ожесточённая битва завершилась к вечеру 25 мая 1709 г. полным разгромом сил Реншильда. Сам фельдмаршал попал в плен в результате атаки литвинов. Узнав об этом, его армия сначала дрогнула, а затем побежала. Из-за больших потерь и наступления темноты Госевский не решился немедленно начать преследование бегущих шведов. Но и без этого масштаб катастрофы был огромен – теперь Нюстадланд, фактически, был беззащитен перед вторжением Литвы. Узнав о гибели армии под Торжком, король Фредрик немедленно выехал из Новгорода – он уже не мог чувствовать себя там в безопасности.

[moscow_guest]

Железная буря

Польская победа под Торжком имела для Швеции ужасные последствия. Теперь под угрозой оказались все её владения на южном берегу Балтийского моря. Первым на пути урагана с юга встал Псков. Узнав о гибели главных сил шведов и пленении командующего, Станислав Лещинский понял, что пришёл его звёздный час. Уже в середине июня его армия стояла на реке Великой. На этот раз плесковичи не были такими упрямыми, как раньше – они уже получили известие о бегстве короля из Новгорода и знали, что помощи их слабому гарнизону не будет. Теперь они в ужасе ожидали мести литвинов за все те оскорбления, которые они выкрикивали им во время прошлой осады.
Но Лещинский хорошо знал, чего он хочет. Его главной задачей было не карать строптивый город, а как можно скорее взять его. Поэтому на переговорах с депутацией магистрата он вёл себя исключительно вежливо и корректно. От имени цесаря он заявил, что в случае добровольной сдачи никаких репрессий не будет. Горожанам ничего не грозит, новый цесарский гарнизон получит строжайший приказ не притеснять плесковичей и не посягать на их жизнь и собственность. Разумеется, в случае их полной покорности цесарской воле. Ответил он и на вопрос, который ему с опаской задали депутаты: что будет с католической верой? Генерал заверил их (также от имени цесаря), что никакого запрета и притеснения католических священников и их паствы не будет. Единственное условие – в конце каждой службы следовало призывать молиться о здравии монарха. Присутствовавший в составе депутации епископ Пскова вознёс очи горе, но не возразил – это было нормальной практикой, до этого он и его клирики после имени Папы Римского поминали имя короля Фредрика. Соглашение было достигнуто – 20 июня 1709 г. Псков открыл ворота перед цесарской армией.
Оставив в Пскове гарнизон, Лещинский двинулся далее, к Новгороду. Его уже осаждала армия из Москворуссии. Возглавлял её лично комиссар Мазепин, желавший вернуть в лоно Москворуссии древнее достояние русского народа и возродить там православную веру. Новгородцы отчаянно сопротивлялись, не желая сдавать свой город, заявив, что они лучше умрут до последнего человека, чем отдадут столицу Нюстадланда ненавистным "москалям".
Появление армии Лещинского внесло раздор среди осаждавших. С одной стороны, это было сильное подкрепление и гарантия, что нюстадцам точно не удастся "выкрутиться". С другой стороны, Мазепин и Госевский хотели бы взять Новгород своими силами, не делясь ни с кем славой. Две армии стояли одна близ другой, более напоминая подозрительных друг к другу союзников, чем подданных единого государства. Лещинский начал с новгородцами тайные переговоры. Зная о взаимной ненависти между Новгородом и Москвой, он выступал, фактически, с позиции "третьей стороны". Горожанам были предложены условия сдачи, подобные до псковских. С важным дополнением: гарнизон (приходившие в себя после костромской неудачи солдаты Левенгаупта) получал право свободного выхода из города с развёрнутыми знамёнами и возвращения во владения Швеции. В противном случае он угрожал уйти и оставить Новгород на милость Москвы.
Узнав о "пертрактациях" Лещинского, москворусы возмутились. Мазепин при встрече заявил генералу в лицо, что он не признает никаких переговоров за своей спиной и не считает их результаты обязательными для себя. Ссора вождей перекинулась на их подчинённых – между москворусами и литвинами постоянно вспыхивали потасовки. Ни на какие согласованные действия две армии были более не способны. Переговоры прервались, Мазепин и Лещинский больше занимались наблюдением друг за другом, чем собственно осадой. Новгородцы, имевшие вдоволь запасов, воспрянули духом, видя такие нелады у врага. Так прошёл месяц.
Положение изменилось по прибытии под Новгород цесаря. Монарх выехал из Киева сразу по получении известия о победе под Торжком. Он задержался в Москве, где тепло встретился со своей цесаревой-матерью у неё в Коломенском. Стареющая Марысенька расплакалась, увидев сына, с которым она общалась последние десять лет при посредстве только коротких сухих писем. Якуб тоже расчувствовался – он больше не мог сердиться на свою матушку. Там же в Коломенском мать и сын вместе появились на торжественном приёме в его честь. Если что-то ей и не понравилось, то Марысенька никому ничего об этом не сказала – ссылка значительно смягчила её характер.
Там же в Москве до цесаря дошли известия о разногласиях между его военачальниками. Он бросил все дела и немедленно выехал на север. По дороге он провёл сутки в Твери, поблагодарив горожан за стойкость в несчастье. Затем на сменных лошадях он отправился к Новгороду, не останавливаясь ни днем, ни ночью.
Он прибыл туда утром 20 сентября 1709 г. К его прибытию лагерь гудел. Ходили слухи, что Мазепин собирается вернуться с войском в Москву, а Лещинский в Вильно. Дисциплина в лагере упала, массовым стало пьянство, многие солдаты дезертировали. Цесарь немедленно по прибытии вызвал обоих начальников к себе и строго их отчитал за увиденную им неразбериху в присутствии их офицеров. Затем, не дав опомниться от высочайшего разноса, сделал небольшую паузу и… наградил их за стойкость и верность специально учреждённым им орденом – Цесарским Крестом, ставшим с тех пор высшей государственной наградой. Лица присутствовавших сразу же посветлели. "Виватам" в честь цесаря не было конца.
Цесарь немедленно взял переговоры с новгородцами в свои руки. Немедленно в город был направлен парламентёр с ультиматумом: немедленная сдача или штурм и смерть. Узнав, что войском теперь командует лично Якуб I, Левенгаупт понял, что положение безнадёжно. Он пробовал выторговать себе свободный выход из города, ссылаясь на старые "уклады" с Лещинским, но цесарь был непреклонен: город должен был сдаться безусловно. Единственно, на что он согласился – это на подчинение Новгородчины (отныне перестававшей быть "Нюстадландом") лично себе, минуя Москворуссию. Понимая, что дальше будет только хуже, Новгород сдался в тот же день 21 сентября. На ужине в честь взятия города пленённый Левенгаупт поднял тост "за милосердие Его Цесарского Величества".
Триумф омрачила только одно трагическое событие – на следующий день, 22 сентября 1709 г. в своей палатке от сердечного приступа скончался цесарский комиссар Москворуссии Иван Степанович Мазепин. Молебен за упокой души "вернейшего из верных", как назвал его в своей речи цесарь Якуб, состоялся в Новгороде, в одной из церквей, переданных православной церкви. Тело верного слуги Цесарства было отправлено в Москву. Жители сёл, через которые проезжал траурный поезд, рыдали. Несмотря на все действительные и мнимые претензии к покойному Ивану Степановичу, москворусы любили своего комиссара. Его преемником согласно цесарскому универсалу стал герой Твери и Костромы Меншиков. Генерал Лещинский же за свои заслуги был произведён в гетманы.
Не дремали и литвины. Узнав о победе москворусов, Сапега, собрав всех своих людей воедино, выступил на шведов. Те, считая свои силы недостаточными, не решились дать сражение и отступили в Пруссию. Сапега же выдвинулся на соединение с коронными войсками Браницкого.
Тот, в свою очередь, 16 сентября снова был под Коцком, куда был вынужден отступить после того, как австрийский генерал Фридрих фон Секендорф взял Люблин. Теперь ему предстояло выстоять против объединённых австстро-саксонских сил, зажавших его армию в "клещи". Но 17-го числа Флеминг получил донесение о том, что на территорию Короны вступил комиссар Сапега. Опасаясь удара в тыл, он покинул свои позиции в направлении Минска-Мазовецкого, предупредив, впрочем, об этом союзника. Фон Секендорф не решился начать битву один-на-один с Браницким и тоже ночью отступил к Люблину. Таким образом, утром Стефан Браницкий не обнаружил вокруг никого, кроме потухших костров на месте позиций обоих врагов. Конная разведка подтвердила, что враги ушли. Им удалось найти следы саксонской армии. Коронная армия двинулась за ними. 21 сентября (как раз в день капитуляции Новгорода перед цесарем) Браницкий подошёл к Минску. По дороге он встретил гонца от литвинов и решил идти напролом.
Укрывшийся в городе Флеминг получил ультиматум: ему сообщалось, что войска его австрийского союзника наголову разбиты, и Люблин взят. Если он будет сопротивляться, то после взятия города его людям не стоит рассчитывать на пощаду. На размышление генерал получил два часа. Всё это время на север от города было видно гарцующих всадников – кавалеристы Браницкого изображали приближающиеся авангарды Сапеги. Флеминг не выдержал и сдался. Через несколько дней Браницкий вступил в Варшаву. Столица Короны встретила его обугленными развалинами. Даже те здания, что не сгорели, стояли пустыми – саксонские солдаты успели их ограбить. Бывшая столица Польши выглядела настолько мрачно, что комиссар принял решение насовсем перенести свою резиденцию в Краков. Но добраться до Кракова было нелегко – армия фон Секендорфа фактически разрезала Корону напополам.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 21 Ноябрь 2010 - 23:48:10

[moscow_guest]

Железная буря (окончание)

Но такая конфигурация теперь, после капитуляции саксонцев (жители Короны острили "Poszedł Sas do lasu" – "Пошёл саксонец лесом") была угрозой самим австрийцам – они оказывались между Браницким на севере и Константином-Станиславом на юге, как между молотом и наковальней. Фон Секендорф сразу же по получении известия о сдаче Минска сам оставил Люблин и отступил на запад, к Ченстохове. Константин-Станислав двинулся вслед за ним.
Браницкий двинул свои войска в Пруссию и осадил Крулевец. Туда же, в Прибалтику, двинулся и Лещинский, блокировав Курляндию, куда отступил из Нюстадланда фельдмаршал Стенбок. Тот не решался выступить на помощь пруссакам, правильно понимая, что тогда ему будет уже некуда возвращаться.
В октябре 1709 г. войско цесаря вступило в шведскую Эстляндию. Замки по дороге сдавались без боя. Единственным городом, оказавшим сопротивление, была Нарва. Якуб оставил Госевского осаждать её, а сам двигался дальше. 30 октября делегация ревельского магистрата вынесла на бархатной подушечке ключи от города. Опасаясь двигаться дальше в разгар наступавшей зимы, цесарь остановился на зимние квартиры в Эстляндии.
Цесарь устраивал в завоёванном Ревеле приём за приёмом, бал за балом. Новогодний фейерверк над замёрзшей Балтикой ничуть не напоминал о длящейся уже десять лет войне. Действительно, Якубу Яну Собесскому было чем гордиться – уже давно Цесарство не одерживало побед такого масштаба. В конце декабря появился очередной повод для торжества – Госевский штурмом взял Нарву. Его солдаты водрузили над главной башней замка штандарт Цесарства с белым орлом на красно-бело-красном полотнище.
Успех в этом году сопутствовал и союзникам-французам. 11 сентября французская армия маршала Виллара разбила осаждавшие г.Монс англо-австрийские силы при селении Мальплаке. Победа была тем более значима, что противниками маршала были не кто-нибудь, а сам Евгений Савойский и герцог Мальборо. Решающую роль сыграли кирасиры, переброшенные из Прованса. Будучи последним резервом маршала (все остальные резервы были уже задействованы против наступления принца Евгения), они остановили английскую атаку на правом фланге французов и отбросили Мальборо назад. Монс удалось отстоять. Виллар был ранен и остался в Монсе на лечении. Вперёд во Фландрию армию повёл маршал Буффлер. Париж гудел праздничным звоном колоколов, но казны эта победа, увы, наполнить не могла.
Догадываясь, что как только сойдёт снег, польский монарх окажется под стенами Риги, губернатор Ливонии Иоганн Паткуль срочно собирал силы. Король Фредрик же собирал на родине новую армию. Пока что он направил приказ Стенбоку поддержать Паткуля всеми своими силами. По сравнению с богатой Ригой возможная потеря курляндской Митавы выглядела мелочью. Кстати, во всей этой военной суматохе все совсем забыли о несчастном герцоге. Судьба Фридриха-Вильгельма, потерявшего одно герцогство и не получившего другого (ему так и не удалось увидеть предназначенного ему Вильно) была печальна: во время отступления со шведской армией он простудился и вскорости умер. Теперь статус герцогства Курляндского был более чем неопределённым.
Действительно, в марте 1710 г. войска Якуба I подошли к Риге. Как только море и Двина освободились ото льда, из Швеции пришли корабли с дополнительными солдатами для гарнизона. Осада Риги длилась с марта по октябрь, но не принесла цесарю успеха. Почти всё время прошло во взаимном маневрировании войск цесаря и прибывшего из Курляндии Стенбока. Шведы находились в лучшем положении, чем поляки – со стороны моря под Ригу регулярно прибывали подкрепления. Фредрик сконцентрировался на одной только Ливонии, в то время как цесарским силам приходилось осаждать также Крулевец и Мемель, тоже не желавшие сдаваться. В конце концов, цесарь пришёл к выводу, что до наступления холодов ему не удастся добиться здесь своих целей, в то время как его вмешательство срочно требовалось на юге – Константин-Владислав потерпел поражение под Люблинцем (недалеко от Ченстоховы) и снова отступал. Якуб Ян Собесский снял осаду Риги и вернулся в столицу, отправив свои войска в Корону. Паткуль за твёрдость в верность короне получил от Фредрика титул графа. Польская "железная буря" стихла.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 21 Ноябрь 2010 - 23:48:54

[moscow_guest]

Война коалиций

Схватка между двумя коалициями продолжалась. Острословы из лондонских газет окрестили их "горизонтальной" и "вертикальной". Действительно, если посмотреть на карту континента, хорошо видно, что главных союзников, располагавшихся на противоположных концах континента: Англию (теперь уже Великобританию) и Швецию соединяли с их главной союзницей Австрией вертикальные линии с севера на юг, а их противников: Французское Королевство и Цесарство Многих Народов линии горизонтальные – с запада на восток. Европа была распята на этом "кресте коалиций".
После битвы при Мальплаке под натиском французов союзные войска оставили Испанские Нидерланды. Кампания герцога Мальборо против французских войск была неудачной – ему не удалось вытеснить их во Францию. Голландия была перепугана победами французов и начала с ними тайные переговоры в Утрехте. Людовик XIV собирался для развития успеха перебросить в Нидерланды часть французских войск, находившихся в Испании, но обстоятельства помешали ему это сделать.
Многонациональная армия Карла Габсбурга под командованием генерала Стенхоупа начала наступление на Мадрид. Под Сарагосой их остановили франко-испанские войска. Французам удалось прорвать строй союзных Великобритании португальцев, после чего, опасаясь окружения, отступили и главные силы союзников. Король Филипп удержал свою власть в Испании, но Барселона по-прежнему оставалась в руках Карла. Но он допустил оплошность – вместо того, чтобы держаться в Каталонии, он предпринял новое наступление, стремясь во что бы то ни стало захватить Сарагосу. 9 декабря 1710 г. под Сариньеной (60 км на запад от арагонской столицы) генерал Стенхоуп был наголову разбит герцогом Вандомом и попал к нему в плен. Филипп V занял большую часть Каталонии.
К поражениям на фронте (фон Секендорф в начале 1711 г. был разбит под Ченстоховой получившим подкрепления Константином-Владиславом) добавились разногласия между союзниками. В апреле 1711 г. после смерти Иосифа I новым императором Священной Римской Империи стал Карл VI Габсбург. То, что это произошло в Барселоне, давало опасный сигнал для Великобритании – перспектива воссоздания единой империи Габсбургов становилась реальностью. Это вызвало политический кризис в Лондоне. Воинственный кабинет вигов уступил своё место миролюбивому кабинету тори. Это совпало со ссорой Сары Дженнингс, герцогини Мальборо, с королевой Анной, и её последующей опалой. Это в свою очередь подорвало позиции её мужа, герцога Мальборо, который был отозван в Англию. Новый английский командующий, герцог Ормонд, не предпринимал активных действий против французов, что позволило им в июле 1712 г. разбить принца Евгения под Брюсселем. В августе 1712 г. прибывший во Францию глава британского кабинета лорд Сент-Джон, виконт Болингброк заключил с французами соглашение о перемирии сроком на четыре месяца. Через месяц к перемирию присоединилась Голландская Республика.
Император Карл оказался в ситуации войны на три фронта: в Испании, в Нидерландах и в Короне. Единственным его союзником оставались шведы, но их положение тоже было незавидным – они были способны только на оборону своих изрядно поредевших владений в Прибалтике. Недавно, в апреле 1712 г. к цесарю вернулся Гданьск – видя успехи цесарских сил, тамошннее купечество сочло для себя более выгодным оставить Швецию и снова признать власть Киева. Не желая терять драгоценное время, Якуб I издал универсал, прощавший гданщанам все их вины перед "цесарским величеством". Получив доступ к гданьским верфям, цесарь немедленно продолжил начатое ещё в Ревеле восстановление флота.
На юге Короны победа, наконец-то, досталась Константину-Владиславу. Получив подкрепления, он, наконец-то разбил под Ченстоховой войска фон Секендорфа и изгнал австрийцев с территории Коронной комиссарии. Теперь уже Цесарство вторглось в австрийские владения в Силезии, осадив город Оппельн. Карл VI не мог послать туда подкреплений, поскольку был связан войной на Западе – в Испании французы осадили Барселону, а в Германии вторглись в Баварию. В марте 1713 г. Оппельн капитулировал, а уже в апреле войска Константина-Владислава были под стенами столицы Нижней Силезии города Пресслау.
Однако мирные переговоры между Францией и Англией шли туго. Французские победы привели к тому, что министр Людовика маркиз де Торси выдвинул предложения, для Англии совершенно неприемлемые. Он требовал признания Филиппа V королём Испании, а также решительно настаивал на подтверждения прав Франции на бывшие Испанские Нидерланды. Фактически, принятие этих требований означало для Великобритании признание своего поражения. Французы в этом случае стали бы безраздельными повелителями Западной Европы. Поэтому лорд Болингброк, скрепя сердце, был вынужден прервать утрехтские переговоры. После провала своей внешней политики кабинет тори был вынужден подать в отставку. К власти в Лондоне вернулись виги во главе с Сиднеем Годолфином. В апреле 1713 г. закончилось англо-французское перемирие (продлённое до этого ещё на 4 месяца). При всей своей неприязни к мужу своей бывшей подруги, королева Анна поддержала возвращение герцога Мальборо в Европу – при всех своих недостатках он по-прежнему оставался лучшим (и поэтому незаменимым) полководцем Соединённого Королевства.
Швецию ждал очередной удар – 25 февраля 1713 г. в Стокгольме перестало биться сердце короля Фредрика Первого. А в Западную войну снова вступила Великобритания, оттянув значительную часть французских сил на себя.

[moscow_guest]

Цесарство в горячке

Война продолжалась уже второе десятилетие и казалась всем бесконечной. Сейм утверждал всё новые и новые налоги, всё новые и новые рекрутские наборы опустошали сёла, колокольный звон и фейерверки по поводу побед сменялись мрачным молчанием по поводу поражений, но всё возвращалось на круги своя: войска маршировали туда и обратно, города переходили из рук в руки, деревни горели, а подданные цесаря подвергались грабежам и насилиям, как от чужих, так, зачастую, и от своих солдат.
При получении известия о смерти "старого врага" Фредрика I при киевском дворе появились надежды на политическое решение конфликта. Но предварительные переговоры (официально речь шла только об обмене пленными) с новым королём шведов Фредриком-Вильгельмом не выявили точек соприкосновения: Гогенцоллерн требовал возвращения захваченной Прибалтики и признания его суверенитета над Пруссией (соглашаясь, однако, отказаться от Бранденбурга и вернуть Цесарству Гданьск). Послы Якуба Собесского, естественно, не готовы были согласиться отдать все завоевания своего цесаря "за просто так". Переговоры вернулись к своей "официальной теме".
Шведам, однако, тоже приходилось несладко. Огромные территориальные потери, понесённые ними в результате предыдущих кампаний, значительно ослабили Королевство Трёх Корон. Потеря такого порта, как Ревель, переход под власть Цесарства Нюстадланда, разрыв со Швецией Гданьска значительно сократили поступления в королевскую казну. Поэтому первыми словами, что услышали подданные от своего короля, были: "Контроль и Экономия". Именно так – с большой буквы. Монарх начал с того, что резко сократил расходы своего двора: приёмы и балы сменились заседаниями и совещаниями. Это принесло свои плоды – в мае 1713 г. высадившиеся в Пруссии войска Стенбока отбросили польскую армию от стен прусской столицы – вторая битва на Прейгеле тоже закончилась для шведов победой, хотя и не такой блестящей, как первая. Вслед за этим фельдмаршал освободил от поляков Курляндию.
Мирные переговоры с Саксонией зашли в тупик. Август Сильный, первоначально готовый отречься от прав на польскую корону, услышав о прекращении перемирия с Францией и получив известия об австрийском контрнаступлении в Силезии (Австрия заставила Константина-Владислава снять осаду Пресслау), упёрся и потребовал выплатить себе компенсацию в сто тысяч талеров. Когда цесарь, желая скорее урегулировать отношения с саксонцами, согласился на эту сумму, Август потребовал двести. Затем, не ожидая официального ответа цесаря, он прервал конференции с цесарскими послами и отправил на помощь австрийцам корпус графа Августа фон Вакербарта. В сентябре австро-саксонская армия отбила у Константина-Владислава Оппельн.
Обострилась ситуация в Короне – возвращавшиеся в разрушенную Варшаву беженцы, несмотря на большие расходы на строительство своих новых домов вместо сгоревших, были вынуждены платить большие налоги на содержание войска. Они регулярно подавали петиции об освобождении их от налогов в связи с бедственным положением, но ответа от цесаря не получали. Вплоть до апреля 1714 г., когда в Варшаву пришло из Кракова решение комиссара о выделении дополнительных средств на восстановление города. Деньги же предполагалось найти, обложив жителей Варшавы дополнительным "строительным" налогом. При известии о ещё одном налоге в Варшаве начался бунт. Немногочисленный гарнизон сдался восставшим, даже не пытаясь оказать сопротивления (в дальнейшем солдатам и офицерам гарнизона было позволено покинуть город без оружия).
Боевые действия против восставших были поручены генералу Борису Шереметеву, корпус которого направлялся в Силезию на усиление войск Константина-Владислава. Повстанцы действовали вяло, изначально не будучи настроенными на наступательные действия. Кроме того, варшавские горожане не имели боевого опыта и решимости "стоять до последнего", так что сразу после того, как Шереметев осадил город, они вступили с ним в переговоры, а затем 15 мая 1714 г. открыли ему ворота. По приказу генерала пятеро предводителей восстания были казнены на Рыночной площади, несколько десятков других были биты кнутом и заключены в тюрьму. Впрочем, "строительный" и некоторые другие налоги для варшавян универсалом Якуба I были отменены. Цесарь выделил из казны средства на восстановление Варшавы.
Руководить реконструкцией был направлен находившийся на цесарской службе итальянский архитектор Доменико Трезини. Ввиду крайней разрушенности левобережной части, большую роль приобрела Прага – поселение на правом берегу Вислы, куда перебрались многие варшавяне, потерявшие свои дома. Одним из первых проектов Трезини стал мост через Вислу, построенный вместо старого, разрушенного ещё в начале XVII века. К другим творениям знаменитого архитектора относятся основательно перестроенный им Королевский Замок, Кафедра Петра и Павла на Королевском Тракте, а также Новая Ратуша в Праге (в 1725 г. слившейся с Варшавой в единое целое и принявшей на себя роль нового центра города).
Будучи со всех сторон окружённым врагами, Якуб не желал обострения отношений внутри Цесарства. Такую инструкцию, в частности, получил его представитель на переговорах с восставшими украинцами Михал Потоцкий. К тому времени военные действия на Украине приостановились. Казаки заняли земли на Дону, на севере они контролировали правый берег вплоть до Воронежа, а на юге крепко держались в Азове. Цесарь был настроен на соглашение – особенно после того, как после смерти Палия в 1710 г. на выборах нового гетмана настроенный на компромисс Игнат Некраса взял верх над воинственным Павло Перебийносом.
Некраса был согласен признать над собой и казаками верховенство цесаря, но наотрез отказывался пустить на Украину цесарских воевод. Кроме того, Потоцкий не был согласен на слишком, по его мнению, широкие украинские границы. Переговоры шли долго и тяжело, и Некраса и Потоцкий неоднократно угрожали друг другу прервать их и возобновить войну, но в конце концов, возобладало здравомыслие: ни украинцы, ни поляки не могли себе позволить окончательный разрыв – это обошлось бы им слишком дорого.
Наконец посол цесаря и украинский гетман пришли к соглашению. На состоявшемся в феврале 1715 г. в Черкасске Генеральной Раде украинские казаки признали себя подданными цесаря и присягнули служить ему "верно и нелицемерно" против всех его врагов, внешних и внутренних. Украина изымалась из состава Москворуссии и признавалась самостоятельной комиссарией (сами украинцы предпочитали использовать для своей земли термин "Гетманщина"), подчинённой лично цесарю.
За казаками признавалось право внутреннего самоуправления, вплоть до выборов собственного гетмана. Казаки признавались неподсудными цесарским судам. За все преступления, совершённые украинцами на территории Украинской Комиссарии, судить их могли исключительно суды гетманские. Должность Генерального Судьи также была выборной. Специально присланным из Киева универсалом цесарь подтверждал старый принцип "С Дона выдачи нет". Кроме подтверждавшего казацкие вольности универсала, цесарь прислал гетману красное знамя с изображением архангела Михаила (с тех пор "архангел" в разных вариациях является гербом Украины), позолоченную, украшенную драгоценными камнями булаву и саблю. Гетман с благодарностью принял цесарские дары и ещё раз торжественно пообещал "служить цесарскому величеству, не щадя живота своего". Польско-украинские отношения были урегулированы.
В знак доброй воли гетман послал два полка казаков на цесарскую службу в Силезию. К тому времени (весна 1715 г.) англичане под командованием Мальборо очистили от французов Нидерланды и Фландрию, вступив на территорию Франции и отобрав у Франции плоды её мальплакской победы. Войска императора под командованием принца Евгения окончательно выгнали франко-испанские силы из Южной Италии (Неаполь и Сицилия попали в руки савойцев). Теперь принц Евгений готовился к вторжению в Южную Францию. Это требовало дополнительных сил, которые пришлось снять из Силезии. Это позволило сменившему Константина-Владислава Шереметеву вернуть контроль над Силезией. 1 июня 1715 г. он вновь вернул Оппельн, в 20 июня - вошёл в ворота деморализованного уходом императорских войск Пресслау. Узнав о этих победах, цесарь произвёл Шереметева в гетманы.

[moscow_guest]

Заговоры и претенденты

В том же 1715 году произошло событие, крайне важное для судеб Европы – в Версале скончался "король-солнце" Людовик XVI. Наследником был его внук, Филипп, король Испанский – тот самый, из-за прав которого и началась Западная война. Теперь то, чего опасались англичане и австрийцы, стало фактом – у Испании и Франции отныне был единый монарх, для которого Пиренеи не были больше границей. Филипп VII Бурбон Французский (он же Фелипе V Бурбон Испанский) решил нанести решительный удар в самое сердце Англии.
В Англии (точнее, Великобритании) с прошлого 1714 года была у власти новая династия. После смерти королевы Анны встал вопрос о наследовании. На трон было два претендента: брат Анны Джеймс Стюарт и правнук короля Иакова I курпринц (наследник герцогства) Брауншвейгский Георг Людвиг Ганноверский. Джеймс был ближайшим родственником покойной королевы, но к несчастью для себя, он исповедовал католическую веру. В то же время принятый парламентом "Акт о престолонаследии" не допускал наследования трона католиками. Поэтому парламент пригласил на трон принца Георга, как ближайшего родственника правящей династии протестантского вероисповедания. В сентябре 1714 г. принц прибыл в Лондон и короновался в Вестминстерском аббатстве.
Но претендент не сложил оружия. В прямом смысле: он воевал в Мировой войне на стороне Франции. В 1708 г. он пробовал высадиться на побережье Шотландии, но ему помешал шторм. В 1709 г. он бился при Мальплаке вместе с Вилларом и Буффлером. В 1715 г. его шотландские сторонники-"якобиты" при французской поддержке составили заговор, чтобы возвести его на трон. В декабре 1715-го г. он снова предпринял попытку высадки в Шотландии – на этот раз успешную. Тем не менее, ему снова не посчастливилось – якобиты были наголову разбиты. Французские солдаты, выделенные "королю Джеймсу" Филиппом VII, скорее помешали ему, чем помогли – многие из его английских сторонников отвернулись от своего вождя, узнав о том, что вместе с ним идут французы. Претенденту пришлось бежать обратно во Францию.
Неудача десанта в Шотландии вызвала ропот во Франции. Война длилась слишком долго и обходилась Франции чересчур дорого. А король Филипп, права которого и послужили причиной конфликта, так и не появился во Франции, управляя государством посредством присылаемых из Мадрида эдиктов. Народ обвинял в своих тяготах "министров, не пускающих короля в страну". Знать тоже была недовольна, опасаясь дальнейшего ухудшения положения дел из-за финансового кризиса и очередных военных поражений. Масла в огонь подливали тайные эмиссары короля Георга. Британское правительство обещало французам немедленное заключение мира и вывод своих войск с территории Французского Королевства в обмен на отказ Филиппа от одного из двух тронов.
Проблема заключалась в том, что Филипп VII не желал ни от чего отказываться. Поэтому англичане осторожно, через третьих лиц начали зондировать позицию влиятельного принца, племянника покойного Людовика, Филиппа Орлеанского. Тот не менее осторожно начал вербовать себе сторонников. Участники "орлеанского заговора" ставили в вину королю то, что он всё своё время посвящает делам Испании, что до сих пор ещё не прибыл на свою коронацию, что вся война ведётся исключительно для удовлетворения его личных амбиций и противоречит интересам Французского Королевства. Заговорщики планировали сделать королём Франции малолетнего принца Людовика, правнука покойного короля.
Король Филипп не догадывался о заговоре – он наивно доверял своему двоюродному дяде, провозглашённому им на время своего отсутствия регентом королевства. Вся власть во Франции принадлежала принцу Филиппу, так что для него не представляло сложности скрыть свои намерения от находящегося за тридевять земель короля.
Тем временем, по-прежнему находившийся в Испании (испанские вельможи настаивали на присутствии Филиппа на Иберийском полуострове, опасаясь, что уехав, он уже не вернётся из Франции) готовил новое наступление: летом 1716 г. испанские войска высадились на о.Сардиния, намереваясь вернуть своему королю владения в Южной Италии.

[LAM]

moscow_guest (18.9.2010, 23:38) писал:

Потеря богатых портов Риги и Ревеля, переход под власть Цесарства Нюстадланда, разрыв со Швецией Гданьска значительно сократили поступления в королевскую казну.

<{POST_SNAPBACK}>

Смотрим в книгу - видим Ригу. А когда шведы потеряли Ригу? Вроде- бы при Железной буре Риге удалось от цесаря отбиться.

[moscow_guest]

Факт!
Посыпаю голову пеплом и исправляю!

[moscow_guest]

Заговоры и претенденты (окончание)

Затем они высадились на Сицилии. По приказу короля Филиппа герцог Орлеанский был вынужден двинуть французские войска в Пьемонт и занял Ниццу, чтобы отвлечь часть австрийских сил. Он, однако, не был заинтересован в успехе – ведь победа короля укрепляла его позиции и, соответственно, ослабляла позиции "орлеанских" заговорщиков. Французские войска занимались вялым маневрированием, не отдаляясь далеко от Ниццы и всячески уклоняясь от столкновений с небольшими силами пьемонтцев. Ходили слухи (историки склоняются к тому, что они были истинными) о тайном сговоре французского командующего герцога Бервика с пьемонтским двором. В результате, не получившие помощи испанцы были вытеснены армией императора вначале с Сицилии, а затем и с Сардинии. Пьемонтский герцог Виктор-Амадей II, стал теперь королём Сардинии. в обмен за что уступил императору Карлу VI свои владения на Сицилии.
Филипп VII был крайне недоволен поражением, а особенно более чем странным бездействием своих войск в Северной Италии, и начал подозревать недоброе. В феврале 1718 г. он выехал из Мадрида, чтобы лично прибыть в Версаль и отстранить своего тёзку от должности регента. Но "орлеанисты" были начеку. Когда кортеж Филиппа приблизился к воротам Байонны, те остались запертыми. После переговоров между королевской свитой и комендантом города (участником заговора) изумлённый король Филипп узнал, что Франция не признаёт его более королём – в качестве "аргумента" выдвигалось многолетнее отсутствие за пределами государства и отсутствие коронации. Жители Байонны и всей Франции, передали ему, присягнули на верность "его Королевскому Величеству Людовику XV". На время несовершеннолетия нового монарха обязанности регента Королевства Французского возложил на себя "его Высочество Филипп, герцог Орлеанский".
Хуже всего было то, что Филипп VII ничего не мог сделать. Нежданно-негаданно король оказался во враждебной стране. Его свита и охрана при всём желании не смогли бы справиться с байоннским гарнизоном, явно готовым оказать сопротивление своему повелителю. Филиппу ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и вернуться за Пиренеи.
По прибытии в Мадриде Филипп гневно обрушился на французского посла. Тот, однако, не имел ни малейшего понятия о событиях в Париже и был не менее короля возмущён мятежом регента. Чтобы доказать свою преданность монарху, он вызвался немедленно во главе армии двинуться во Францию защищать права своего господина.
Однако не всё было так просто. Британское правительство вигов, выполняя свою часть соглашения с герцогом Филиппом, в том же марте 1718 г. подписало перемирие с французами в Аррасе. Для Великобритании цель войны была достигнута – ей удалось не допустить объединения Франции и Испании и, таким образом, "баланс сил" в Европе был сохранён. Успех британской политики признал даже непримиримый противник кабинета вигов бывший премьер Болингброк, пребывавший в эмиграции во Франции после того, как вышла на явь его поддержка мятежа Джеймса Стюарта. Начавшиеся англо-французские переговоры привели в августе 1718 г. к подписанию Утрехтского мирного договора между двумя державами. В аристократических салонах обеих столиц шутили, что "пожар войны погас после того, как сгорело всё, что могло сгореть".
Теперь регент Филипп мог выставить всю свою армию против испанцев. Вторжение испанской армии во Францию было остановлено при той же Байонне – двухмесячная осада города (май – июль 1718 г.) закончилась неудачей после того, как на помощь осаждённым подошла 30-тысячная армия во главе с регентом. Последнюю попытку переломить ситуацию в свою пользу Филипп VII предпринял в 1719 г., когда он попытался вывести их войны Великобританию, повторив высадку сторонников "претендента" в Шотландии. Однако на этот раз небольшая армия вторжения не встретила практически никакой поддержки со стороны шотландцев и была вынуждена капитулировать под Глен Шил. Его попытка одновременно с этим отбить у Британии Гибралтар провалилась после высадки англичан под Виго. После этого Филиппу ничего не оставалось, кроме, как согласиться на мир, объявив о своём отказе от прав на французский трон. Это решение было встречено в Испании с ликованием – все испанцы от благородного гранда до простого крестьянина, не желали продолжения войны за "французское наследство". Королевский Совет выразил государю своё мнение: Испания не в силах воевать в одиночку против половины Европы. Теперь, подписав в Гааге мирный договор и отказавшись от вмешательства в итальянские дела, король Испании Филипп V де Бурбон мог полностью сконцентрироваться на восстановлении разрушенной многолетней войной испанской экономики.

[moscow_guest]

В огненном кольце

Сепаратный Утрехтский мир вызвал бурное возмущение у союзников "по другой стороне креста". Император Карл VI громко обвинял Уайт-холлский кабинет в предательстве – теперь Габсбурги должны были расстаться со всеми надеждами на восстановление "империи, над которой не заходит солнце". Зато, избавившись от французской угрозы на западе, они могли сконцентрировать все свои силы на востоке – против Цесарства.
Не меньшее возмущение царило и в Киеве – по поводу "французского вероломства". Поначалу цесарский посол в Мадриде даже обещал королю Филиппу послать в Испанию корпус цесарских войск для подавления "мятежа орлеанистов". Воинственные настроения, однако, стихли, столкнувшись с грубой реальностью – байоннское поражение не давало оснований надеяться на быстрое взятие Парижа, а и сама переброска войск из Гданьска через кишевшее шведскими кораблями Балтийское и английскими – Северное моря через Ла-Манш или, тем более, в обход Британских островов, вызывала резкие возражения у адмиралов Якуба Собесского, прямо заявивших своему монарху, что они готовы "ручаться за неудачу, но не за успех". Взвесив все "за" и "против", цесарь отказался от своего первоначального намерения.
Теперь перевес в силах был на стороне врагов – Австрия и Швеция начали совместное наступление на его владения: австрийские войска двинулись на силезское Пресслау, а шведские – захватили Курляндию. Посол герцога Августа Сильного тоже неожиданно "вспомнил" о "правах" своего господина на Корону. Саксонцы пока что не выступали, но было ясно, что они сделают это немедленно, как только убедятся в том, что цесарь проигрывает войну. Из посольства в Стамбуле доносили, что посол императора щедро раздаёт подарки турецким вельможам, склоняя султанский двор к наступлению в Молдавии. Казалось, повторяется ситуация десятилетней давности, когда государство готово было рухнуть под напором многочисленных врагов.
Из Москвы Меншиков доносил о ширящейся в подвластной ему Костроме "крамоле", которую не могли задушить никакие репрессии. Особенно беспокоили москворусского комиссара "сикарии" – так склонный к латинским выражениям Меншиков называл людей, исподтишка нападавших на отдельных солдат и офицеров цесаря, купцов из Москвы и Киева, а также просто местных горожан, сохранявших верность Цесарству. Тактика "сикариев" была проста – в толпе подойти вплотную к человеку, незаметным коротким движением ударить его кинжалом или ножом, после чего скрыться в толпе. Поимка "сикария" была делом исключительно сложным – даже если товарищам жертвы удавалось заметить нападавшего и догнать его, тот обычно успевал покончить с собой при помощи своего оружия, не даваясь живым в руки своих преследователей. Перед самоубийственной смертью загнанный в угол "сикарий" обычно кричал "Слава Исусу Христу!".
Нескольких "злодеев", писал комиссар, удалось, однако, взять живыми и заставить под пыткой выдать своих сообщников. Но и это не приводило к искоренению "воровских гнёзд" – сообщники либо успевали сбежать (вероятно, предупреждённые кем-то из своих среди людей воеводы), либо запирались в каком-либо доме и через окна отстреливались до последнего. Когда у них заканчивались заряды (либо солдаты врывались, наконец, в дом), те, предпочитали сжечь дом изнутри вместе с собой, чем сдаться цесарским людям. Зачастую они заранее приготавливали подобные самоубийственные ловушки – в нескольких случаях сразу после того, как цесарские солдаты врывались в такие дома, те взлетали на воздух. "Вероятно, в подполе имели быть схоронены бочонки с порохом, кой сии безумцы взорвали, бросив в оный подпол огонь", – делал неутешительный вывод комиссар Меншиков.
"Сикариев" поддерживали священнослужители подпольной, "катакомбной" ветви местной Истинной Православной Церкви, объявляя подобных "воров" мучениками-"ратниками Спаса Нерукотворного", так же, как в своё время называли этим именем мятежников Стеньки Разина (в качестве доказательства Меншиков посылал в Киев конфискованные им "чудотворные иконы" с изображениями "святого Степана Ратника" и "святого Аввакума Страстотерпца"). На все увещевания "официальных" священников о греховности самоубийства те из "пастырей", которых удалось-таки взять живыми, отвечали, что уйти из "сего греховного мира – юдоли Сатаны" не грех, а добродетель, а тому, кто заберёт за собой "слуг диаволовых" будут прощены все грехи и тот "сядет одесную Господа нашего Исуса Христа". Зачастую, отмечал в своём письме Меншиков, те же служители, что днём открыто призывают паству молиться о здравие Цесаря, ночью тайно благословляют "ратников" на бунт против "Его Цесарского Величества". И без Милославского (умер в Риге в 1710 г.) народ в Костроме "шаток и вельми", – по выражению комиссара, – "к воровству склонен". А посему цесарский наместник был вынужден держать в Костромской земле несколько полков на случай мятежа, который, без сомнения, вспыхнет, как только "слух о движении сил швецких в Костромскую сторону явится". Москворусские войска разорили несколько монастырей, монахи которых подозревались в укрывательстве "бунтовщиков".
После захвата Курляндии Фредрик-Вильгельм действительно намеревался двинуться на юго-восток – на Новгород и Кострому и его эмиссары, действительно подготавливали восстание в этих землях, нерасположенных к "ляхам". Тем не менее, новгородцы были в первую очередь купцами. Оказалось, что "не так страшен цесарь, как его малюют" – и под властью и покровительством Якуба Первого можно заработать на торговле через польские Нарву и Ревель ничуть не хуже, чем на торговле через те же Нарву и Ревель шведские и перестали бояться поляков. Примирительная политика Якуба развеяла страхи по поводу преследования католической церкви в Новгородчине – цесарь ограничился запретом единственно ордена иезуитов, представлявшихся в Киеве корнем всякого зла, оставив в неприкосновенности все остальные католические ордена.
Поэтому новгородское купечество (составлявшую главную силу этой комиссарии) было настроено выжидательно, намереваясь подчиниться тому, кто победит в предстоящей решающей схватке. Среди них даже сложилась "рижская" партия, активно финансировавшая планы цесаря по захвату столицы Ливонии, связывая с этим свои надежды взять под свой контроль всю торговлю через порты юго-восточной Прибалтики. На деньги новгородских "рижан" было снаряжено несколько новгородско-псковских полков, служивших цесарю с не меньшим энтузиазмом, чем некогда королю. В католических церквях Новгорода теперь молились за "государя-цесаря".
Войска противоборствующих сторон встретились в 30 ноября 1718 г. под стенами Митавы – столицы Курляндии, которую поляки намеревались отбить. Войсками Цесарства командовали Князь Цесарства Константин-Владислав и коронный комиссар Станислав Понятовский. Шведские силы возглавлял опытный генерал Шлиппенбах. На его беду, среди его генералов был вернувшийся на шведскую службу Карл фон Виттельсбах, по-прежнему оставшийся таким же "сорвиголовой", как и в молодости. По воспоминаниям современников, практически любой совет с его участием превращался в словесную дуэль между Виттельсбахом и Шлиппенбахом. Под Митавой он сыграл поистине роковую роль. Шлиппенбах выстроил свою армию, намереваясь ждать атаки поляков, которых он собирался сокрушить, используя своё численное превосходство (40 тысяч человек против 28). Но генерал Виттельсбах не стал ждать – нарушив прямой приказ своего командующего, он во главе своей кавалерии (изначально предназначенной только для "закрепления" успеха и преследования отступающего противника) бросился на левый фланг цесарских сил. Кавалеристы Виттельсбаха не смогли, однако, прорвать строй польской пехоты.
Попытка отозвать безумца не увенчалась успехом – генерал погиб в первые же минуты схватки, и управление его людьми было потеряно. Чтобы спасти кавалеристов от неминуемой гибели, на помощь им двинулся полк генерала Розена. Это, в свою очередь, ослабило шведский центр, по которому ударил всеми силами центр польский под командованием Константина-Владислава. Шведский боевой порядок расстроился, центр отступил, в результате чего между войсками шведского левого фланга и центра образовался разрыв. Туда прорвалась кавалерия Понятовского и захватила шведские пушки.
После этого сражение превратилось в уничтожение шведских пехотных каре польским артиллерийским огнём. После того, как пушечным ядром был убит генерал Шлиппенбах, его заместитель приказал выбросить белый флаг. Константин-Владислав наконец-то одержал победу, о которой он всегда мечтал. Митава сдалась еще в этот же день. Через неделю Понятовский принял ключи от Риги – городской магистрат взбунтовался против собиравшегося защищать ливонскую столицу Паткуля, а офицеры гарнизона были слишком подавлены известием об очередной катастрофой их родины, чтобы сопротивляться. Сам старый граф Иоганн, однако, не смирился с участью пленника. Он с группой таких же отчаянных заперся в Пороховой башне и взорвал её вместе с собой. Легенда гласит, что его последними словами были: "Пусть лучше мой прах будет развеян над шведской землёй, чем похоронен в земле чужой". Проверить, правда ли это, разумеется, не представляется возможным. Во всяком случае, эти слова выбиты на постаменте памятника последнему шведскому губернатору, установленному в XIX в. на рижской площади, где располагалась та самая злосчастная башня. Площадь, естественно, носит название "Johann Patkul-Platz".
Теперь со шведским владычеством в Южной Прибалтике было покончено. Через год, в октябре 1719 после продолжительной осады сдался Крулевец. Герцогство Прусское было упразднено универсалом Цесаря от 21 марта 1720 г. – теперь всё побережье от Эстляндии до Крулевца вошло в состав вновь созданной Прибалтийской Комиссарии. Ещё год продолжались отдельные сражения на границе шведской Ингрии с Новгородчиной и Эстляндией, но ничего принципиально изменить они уже не могли.

[moscow_guest]

Уланы, уланы…

Пока в Прибалтике разворачивались эти грозные события, австрийские войска снова заняли Пресслау (сентябрь 1718 г.). Сразу после этого вступили в войну саксонцы Вакербарта, заняв польские Лешно и Ярочин, но дальше не пошёл, ожидая, как будут развиваться события в Прибалтике и Силезии. Услышав о победе поляков под Митавой, он повернул обратно в Саксонию. Полякам Шереметева приходилось отступать к Оппельну, а затем и далее, оставив там сильный гарнизон с большими запасами продовольствия и пороха. Уже который раз по многострадальной земле Силезии проходили войска, снова и снова подвергая её разорению. Вслед за отступающими поляками по пятам шли солдаты императора во главе с самим принцем Евгением. Трезво оценивая свои полководческие способности, граф Борис старательно маневрировал, всячески стараясь избежать прямого столкновения с войсками принца, от которого он не ожидал ничего хорошего. Стремясь ослабить противника, он оставлял свои гарнизоны в многочисленных крепостях по дороге, рассчитывая на то, что их правильная методичная осада (которая была почти что "визитной карточкой" великого полководца) потребует от Евгения Савойского отвлечения значительных сил и большого количества времени.
Так и случилось – весну 1719 г. принц встретил под стенами ченстоховской Ясногурской Цитадели. В своё время там располагался католический монастырь, но он был закрыт ещё во времена Сигизмунда III, став одной из последних "жертв" секуляризации. С тех пор он использовался исключительно для военных нужд, причём в течение Мировой войны достаточно часто. Гарнизон Цитадели упорно отвечал отказом на все предложения старого Евгения о почётной капитуляции. Не покорив столь сильную крепость, принц не мог двигаться вперёд, ограничиваясь разведкой окрестностей. Тем временем по совету своих гетманов Якуб Собесский задумал рискованный отвлекающий манёвр.
Воспользовавшись тем, что всё внимание австрийского гофкригсрата было приковано к Силезии, Якуб перешёл в наступление на другом направлении. Летом 1719 г. две цесарские армии – одна через Карпаты, а другая через Татры из Подхалья, вторглись в Верхнюю Венгрию. Идею "венгерского похода" цесарю подсказал Петер Тёкёли, живший в эмиграции в Киеве в качестве "гостя цесаря". В этом качестве он принял участие в нескольких сражениях с австрийцами и шведами, где зарекомендовал себя с исключительно хорошей стороны. Он всё ещё не оставлял надежды вернуться в Буду "со щитом".
Верхняя Венгрия была занята с ходу – австрийские войска не ожидали удара и частью бежали, частью сдались в плен. В Пожони Петер объявил о своём возвращении на трон предков. На военном совете было решено идти на Вену, располагавшуюся всего в паре десятков миль от Пожони. Положение осложняла позиция венгерского дворянства, отнюдь не спешившего под руку своего князя. Наоборот, всё чаще и чаще цесарские войска подвергались нападениям со стороны местных жителей. Вообще, как оказалось, выросшее во время войны новое поколение венгров отличалось от своих отцов-"куруцев". Значительное число их принадлежало уже к католической вере и не желало ничего слышать ни о Тёкёли, ни о Ракоци, предпочитая оставаться подданными императора.
Наступление на Вену провалилось – австрийцы успешно парировали все манёвры поляков. Те, однако, не прекращали своих попыток прорвать или обойти австрийские заслоны вокруг столицы. Эскадроны польской кавалерии вторгались в Моравию, доходили даже до Богемии и, хоть и не могли захватить ни одной серьёзной крепости, наводили на австрийцев страх самим своим появлением в тех краях. Особенную известность получила "битва при Райхенберге" – самый успешный кавалерийский рейд Мировой войны, когда 23 сентября 1719 г. два уланских эскадрона захватили на дороге несколько перевозимых из Праги в Райхенберг (чеш.Либерец) тяжёлых пушек. Австрийские артиллеристы ожидали увидеть в этом районе кого угодно, только не цесарских улан, поэтому не приняли никаких мер предосторожности. Затем, подойдя к закрытым воротам города, польский ротмистр потребовал сдаться на капитуляцию. Когда гарнизон (несколько десятков инвалидов) отказался, поляки подвезли пушки (замаскированные под большие фуры) к воротам и выбили их, произведя несколько выстрелов практически в упор. Растерявшийся комендант даже не пытался сопротивляться, хотя при желании мог бы остановить кавалеристов ружейным огнём со стен. После этого поляки ограбили город, забрав городскую казну и содержимое сундуков нескольких местных купцов, и удалились восвояси, оставив горожан один-на-один с горящей ратушей и вспыхнувшей паникой. Орудия, естественно, пришлось оставить, предварительно заклепав.
Слух о событиях в Райхенберге, дойдя до Вены, принял эпохальные размеры. Никто не знал подробностей, но все сходились на том, что огромные силы поляков готовы в любой момент появиться под Прагой. Принц Евгений вместе со своей армией был отозван. В октябре к Ченстоховской крепости снова вернулись войска Шереметева. Как оказалось, гарнизон практически исчерпал свои запасы и был готов сдаться. Зато теперь его мучения остались позади.

[moscow_guest]

Мир на земле

То, что с Евгением Савойским будет не до шуток, прекрасно понимали все цесарские военачальники, стоявшие во главе войск в Венгрии. Только Петер Тёкёли храбрился и обнадёживал их обещанием всеобщего восстания, которое, по его словам, со дня на день должно было вспыхнуть в Буде. Чуть ли не каждый день Тёкёли писал цесарскому командующему о положительных известиях, получаемых им от своих эмиссаров в Нижней Венгрии. Сообщения Тёкёли были всё оптимистичнее, восстание было всё ближе, но как-то не наступало и не наступало. Вместе с тем сообщения разведки о продвижении принца Евгения приобретали всё большую и большую осязаемость.
Ждать больше было нельзя, и в конце октября 1719 г. цесарские войска начали отступление из Венгрии. С местными "лабанцами" удалось договориться о перемирии – их предводитель граф Шандор Каройи обещал не нападать на поляков во время отступления через Татры. Те немногочисленные венгры, что опрометчиво перешли на сторону князя Петера в момент польского вторжения, теперь искали пути безопасного возвращения на сторону императора. С Петером осталось только несколько дворян, не рассчитывавших на милость императора Карла. Петер Тёкёли был подавлен – все его планы по возвращению на родину предков пошли прахом.
Цесарскому войску повезло больше, чем в своё время австрийцам Дауна – оно в целости и сохранности перешло Татры и к тому времени, когда начались снегопады, было уже на "своей" стороне в Новом Тарге. Теперь граница между цесарскими и императорскими владениями была защищена самой природой гор – даже Евгений Савойский не рискнул бы двинуться через горы, когда снег перегородил татранские перевалы надёжнее, чем любая крепостная стена.
Как-то само собой случилось так, что к началу 1720 г. Австрия и Цесарство вернулись на свои старые рубежи. Все походы, все битвы, все победы привели только к тому, что всё осталось так, как было до начало военных действий. Ни одна из сторон, впрочем, не могла считать себя в проигрыше – император прибавил к своим владениям Венгрию, а цесарь – Прибалтику. В любом случае, продолжение военных действий между двумя державами теперь потеряло всяческий смысл. К этому выводу пришли одновременно глава гофкригсрата принц Евгений и гетман Шереметев, направив своим монархам меморандумы с предложениями о начале мирных переговоров между Священной Римской Империей и Цесарством Многих Народов.
Переговоры начались в феврале 1720 г. в австрийской Пожони (в австрийских документах фигурировало её немецкое название – Прессбург). Практически стазу же стороны пришли к соглашению, что в их отношениях сохраняется довоенный статус-кво. Линия австро-польской границы осталась без изменений. Некоторые разногласия возникли в отношении статуса Венгрии и Бранденбурга – польская сторона изначально настаивала на компенсации для своего союзника Тёкёли взамен за потерю им его владений в Венгрии. Имперцы, в свою очередь, отказывались брать на себя какие-либо обязательства в отношении Петера, но, наоборот, требовали признать герцогом Бранденбурга своего старого союзника Фредрика-Вильгельма Шведского, что, разумеется, было совершенно неприемлемо для цесаря Якуба.
Поэтому в июне 1720 г. войска Цесарства (после подчинения Прибалтики практически свободные) вторглись в Бранденбург и к началу июля оккупировали его целиком. На трон герцогства был возведён маркграф Альбрехт-Фридрих, дядя короля Фредрика-Вильгельма. Теперь положение Цесарства и Австрии было одинаковым – одни настаивали на компенсациях для "своего" протеже, другие – для "своего". И ничто не мешало им со спокойной совестью отступиться от защиты прав своих союзников ради скорейшего заключения мира между собой. 23 августа 1720 г. представители цесаря и императора подписали в Прессбурге мирный договор.
За два месяца до этого из войны с Цесарством вышел незадачливый претендент на корону Польши Август Сильный. Ему, впрочем, не пошло так гладко, как императору Карлу – за спасение Саксонии от грозившей ей польской оккупации ему пришлось заплатить цесарю огромную контрибуцию в 800 тысяч талеров. Злые языки при киевском дворе говорили, что на деле он заплатил девятьсот тысяч – только сто из них пошли в личный карман гетмана Шереметева, настроенного "показать саксонцам, где раки зимуют".
Видя отступничество своих последних союзников, а также получая достоверные сообщения о восстановлении и усилении цесарского флота на Балтийском море, Фредрик-Вильгельм принял решение спасать то, что ещё можно спасти – в сентябре предложил Якубу Собесскому перемирие. Историки хвалят короля за своевременное решение – известно, что в Эстляндии и Новгородчине концентрировались цесарские войска для вторжения в шведскую Ингрию. Приняв королевского посла, Якуб приказал остановить приготовления к наступлению.
Переговоры со шведами длились до января 1721 г., когда в Гданьске обе стороны подписали, наконец, мирный договор. Король признавал власть цесаря над юго-восточной Прибалтикой. Скрепя сердце он был вынужден признать переход Риги, Ревеля, Крулевца, Митавы и Новгорода под суверенитет Цесарства. Из всех его владений на южном берегу Балтийского моря ему оставалась только бедная Ингрия с устьем Невы. Согласно тому же Гданьскому миру, король шведский отказывался от своих прав на герцогство Бранденбургское. Единственное, что ему оставалось (Якуб Первый согласился чуть "подсластить пилюлю" дому Гогенцоллернов) – это доходы от отделённого от Бранденбурга графства Ноймарк (земли на восточном берегу Одера). Причём его власть там была серьёзно ограничена: ему разрешалось управлять графством исключительно через посредство наместников – уроженцев Ноймарка, а также запрещалось пребывать на его территории больше чем один месяц в течение года. В договоре был также зафиксирован отказ Фредрика-Вильгельма и всех его потомков от наследования трона Бранденбурга
Хуже всех пришлось бывшему князю Венгрии Петеру Тёкёли, окончательно лишившемуся своей родины и не получившего ничего взамен. Он ещё несколько лет не оставлял надежды вернуться в Буду и несколько раз пробовал убедить цесаря выслать войско на Венгрию, но безуспешно – Якуб не желал более рисковать собственным войском ради интересов чужой династии. В конце концов, Петер поселился с семьёй (за время изгнания он успел обзавестись женой – шляхтянкой из Киева, принесшей ему многочисленное потомство) в своём, дарованном ему цесарем поместье на Руси, под Винницей. Его потомки носили известную в Цесарстве фамилию князей Чекельских.
Мировая война закончилась. До того дня, когда к её названию начнут добавлять порядковый номер "первая", оставалось ещё почти два столетия.

[MGouchkov]

Браво, коллега moscow_guest!
..Карту (сложившейся мирной системы) теперь ещё бы

[moscow_guest]

Постараюсь изобрести. Пока что думаю о положении дел в экономике и культуре Цесарства. Кое-какие наметки выложу (тьфу-тьфу-тьфу) ещё на этой неделе.
С картой, увы, не всё так просто. По причинам чисто техническим - на новом компе у меня ещё нет человеческого графического редактора.
В основном дела обстоят так: граница Цесарства и СРИ - примерно граница РИ Речи Посполитой и СРИ, Южная Прибалтика - целиком цесарская, но Ингрия с устьем Невы и РИ-Петербургом - шведская (здесь Ингрия и Финляндия, в отличие от РИ, вообще не интересовали никого, так что войны там практически не было).
Бранденбург - западнее Одера. Его часть восточнее Одера (Ноймарк) - независимое графство. Западная Померания (Штеттин, Штральзунд) - по-прежнему шведская. Саксония Августа Сильного - как в РИ.
На западе Европы - без изменений по сравнению с РИ.

[moscow_guest]

После бури

Война заставила государство напрячь все свои силы. Особенно тяжело пришлось жителям многочисленных сёл и деревень, с которых их "Светлейший Пан" собирал высокий "налог кровью", раз за разом забирая в своё войско крестьянских парней, далеко не всем из которых было суждено снова увидеть родные стороны. Зачастую вернувшиеся солдаты потеряли на войне руки или ноги и были теперь сданы на милость своих оставшихся родственников и соседей. В любом случае, похвалиться тем, что вышли из цесарской службы с прибылью, могли очень и очень немногие.
В общем, постоянные рекрутские наборы вытягивали из крестьянства (составлявшего 90 процентов населения Цесарства) все соки, подрывая производительные силы деревни и вызывая сокращение сельскохозяйственного производства. Это, в свою очередь, приводило к росту цен на сельскохозяйственную продукцию – за время войны цены на хлеб выросли в два раза.
К слову сказать, за это время упала ценность денег, как таковых – стремясь получить дополнительные средства, необходимые для ведения войны, цесарское правительство (увы, обычная практика в период тяжёлых войн) регулярно "обрезало" гривны, так что монеты времён битвы при Митаве были заметно легче монет аналогичных номиналов, выбитых во времена битвы при Прейгеле. Торговцы знали об этом и поэтому часто отказывались принимать "новые" монеты по номиналу наравне со "старыми". Чтобы избежать этого, цесарская скарбница приказала выбивать на монетах последних выпусков "старые" даты (до 1705 г.). Это помогало не всегда – иногда наслышанные о подобных "уловках" купцы требовали от своих контрагентов перевешивать монеты "старой даты", выглядевшие, по их мнению, чересчур новыми.
Впрочем, промышленники Цесарства не могли жаловаться на войну (хоть зачастую это и делали) – многие из них сделали состояние на военных поставках. Особенно "повезло" оружейникам и металлургам – спрос на их "разнокалиберную" продукцию рос независимо ни от каких поражений. Демидовы, Слодкие и некоторые другие предприниматели меньшего масштаба регулярно расширяли своё производство, открывая на Урале, в Сибири и в москворусской Туле один завод за другим, превращаясь фактически в промышленных магнатов, не уступая по силе и влиянию магнатам "традиционным" – землевладельческим. Их сближало с ними также и количество находившихся в их владении крепостных. Свободной рабочей силы в условиях сильного крепостного права практически не было, поэтому если предприниматель желал открыть новый завод, он должен был заранее позаботиться и о покупке рабочих к нему (как уже говорилось выше, Сейм ещё в 1692 г. распространил право владения крепостными и на купечество). Таким образом складывались, зачастую, целые города, юридически приписанные к стоящим в их центре заводам (точнее, выросшие вокруг этих заводов) и являвшиеся, вместе со всеми их жителями, собственностью хозяев этих заводов. Это нашло отражение в топонимике Уральского края – так, до настоящего времени остались "Демидов Городок", "Място-Слодке" и изрядное число других населённых пунктов подобного же происхождения.
В стороне от связанного с Первой Мировой Войной промышленного бума не осталось и Поволжье – там (но, разумеется, не только там) появлялись одна за другой шерстяные мануфактуры, производившие сукно и шившие мундиры для цесарских солдат. Так было в Тверском воеводстве, но также и в Костромской земле, чему не мешала даже традиционная неприязнь местных жителей к "ляхам". Разумеется, далеко не всё ткацкое (а также кожевенное, кузнечное и др.) производство базировалось на мануфактурах (хотя их число и регулярно росло) – в нём принимали в большой (а даже – и в большей) степени обычные ремесленники. Так в том же Поволжье существовали регионы, где селяне получали основную часть своего дохода не от земледелия, а от ремесленных промыслов. Разумеется, не отставали от Москворуссии и окрестности столицы – в Великом Княжестве Русском была хорошо известна продукция ткачей из Житомира или кузнецов из Конотопа.
Окончание войны и открытие Балтийского моря для торговли способствовали возвращению Цесарства на внешние рынки, бывшие из-за военных действий закрытыми для него. Следует отметить, что даже война не могла полностью перекрыть товарообмен между Цесарством и заинтересованными в его продуктах странами Западной Европы. Так, английское Адмиралтейство продолжало закупки в Архангельске (а позже – в Ревеле) пеньки и хлеба. То, что формально Великобритания была в состоянии войны с Цесарством Многих Народов, союзником его заклятого врага короля Франции, не мешало предприимчивым коммерсантам, выстроившим сложную систему посредников из числа подданных нейтральных (или, по крайней мере, не воюющих) государств.
Для этого использовался флот такой "морской державы", как Ганновер. То, что там никогда ранее не было ни военного, ни гражданского флота, а также не имелось никаких морских (только речные) портов, не имело значения. Корабли под нейтральным ганноверским флагом (принадлежащие, опять-таки, через подставных лиц, английским купцам) свободно проходили через датские проливы в Балтийское море. В Ревеле они закупали хлеб с Руси, Короны или Литвы, после чего отправлялись в один из ганноверских "портов". В Дании они, однако, обнаруживали срочную нужду в ремонте и были вынуждены распродать свой товар местным купцам, каковые и отвозили его на своих кораблях в порты Соединённого Королевства, избегавшего, таким образом, необходимости самому вступать в сношения с врагом. При закупе необходимой для британского королевского флота пеньки датские купцы огибали Скандинавский полуостров и заключали сделки в цесарском Архангельске под своим собственным флагом – а из Дании их товар вывозили уже непосредственно англичане.
Французские послы в Киеве (пока Франция и Цесарство ещё были союзниками) неоднократно заявляли протесты цесарскому канцлеру, но тот обычно спускал дело "на тормозах", зная, сколь крупные деньги участвуют в этой процедуре и интересы сколь значительных особ (не исключая и его самого) замешаны в этом деле. Цесарские послы в Копенгагене старались только принять меры, чтобы товары из Цесарства не попадали прямо во враждебную Швецию, но даже это удавалось им далеко не всегда. Иными словами, такелаж шведского флота был в некоторой своей части сделан из москворусской пеньки, а шведские солдаты зачастую ели хлеб из муки, намолотой из русского или литовского зерна. Разумеется, после заключения Утрехтского мира и официального выхода Великобритании из войны, когда британские купцы получили возможность заходить в цесарские порты (теперь к ним добавились Гданьск, Крулевец и, наконец, Рига) непосредственно, легализованный англо-цесарский товарооборот вырос в несколько раз (в конце войны к ним добавилось железо), хотя доходы датских и ганноверских посредников несколько сократились.
Выше уже приводились сведения о новгородских купцах, помогавших Цесарству вести войну против короля, подданными которого они являлись по рождению. Что ж, это стало ещё одним подтверждением старой латинской максимы "деньги не пахнут".

[moscow_guest]

После бури (окончание)

На Урале и в Сибири, кроме частных заводов, существовали также заводы государственные ("скарбовые"). Поначалу они уступали в производительности заводам частным. Путь к увеличению их производительности был найден в укрупнении производства. Так, ещё во время войны, в 1712 г. был построен крупный медеплавильный завод у впадения р.Егоржихи в Каму. Чуть позже, в 1714 г. был запущен железоделательный завод на р.Исеть. Его производственные мощности включали в себя 2 домны, 14 кричных молотов, медеплавильную фабрику, стальную и якорную фабрики, машины для сверления пушек и другое. На тот момент это было крупнейшее предприятие такого рода не только в Цесарстве, но и в мире. Вокруг "Скарбовых Железных Заводов" ("Skarbowe Zakłady Żelazne") возник крупный город Исецк, с течением времени ставший промышленной столицей Урала. По окончании войны там же была открыта Исецкая Менница – львиная доля медной монеты Цесарства чеканилась именно там. Справедливости ради следует отметить, что по окончании войны и в условиях роста государственных доходов (в том числе и от новых "скарбовых" заводов) практика "облегчения" золотых и серебряных монет была прекращена, так что финансовая система Цесарства вполне восстановилась.
Строительство Исецка, задумывавшегося не только, как промышленный центр, но и как крепость против живущих неподалёку и периодически поднимавших бунты башкир, не обошлось без козней и интриг промышленных магнатов, видевших (и справедливо) в новом городе конкурента для себя. Так, Никита Демидов и Игнатий Слодкий (сын Тадеуша) вместе писали многочисленные письма в Горную Комиссию и в Цесарскую Канцелярию, обвиняя в злоупотреблениях и некомпетентности присланного для исследования вопроса о строительстве завода делегата Ежи (Георга) де Геннина, голландца по происхождению. Учитывая их упрямое соперничество во всех остальных вопросах, такое "сердечное согласие" выглядело чем-то чрезвычайным. Впрочем, горный комиссар Алексей Лихачёв, человек обстоятельный и добросовестный, разобравшись в этом вопросе, оставил де Геннина на своём месте и довёл реализацию его проекта до успешного конца.
Первое, что бросается в глаза при знакомстве со списком лиц, руководивших горными делами Цесарства, от мастеров до некоторых горных комиссаров – это непропорционально большое количество иностранных (непольских и немоскворусских) фамилий. Причина этого была проста – основой экономики Цесарства было в первую очередь сельское хозяйство, добывающая промышленность на конец XVII-начало XVIII века находилась в зачаточном состоянии. Собственных специалистов в столь специфическом деле не хватало и приходилось выписывать их из-за рубежа: из австрийской Силезии, из Саксонии, из Голландии, из княжеств Центральной и Западной Германии. Прибыв в Цесарство, они активно и с энтузиазмом втягивались в работу и, в большинстве своём, женились на местных уроженках, оседали здесь и принимали подданство Цесаря. Уже их дети, не говоря о внуках, продолжавшие "инженерную" традицию своих отцов и дедов, чувствовали себя "вполне поляками", хотя и продолжали носить "чисто немецкие" фамилии: Блюхеры, Циммерманы, Шмайдены и другие.
Вообще, "импорт специалистов" был очень распространённой практикой в те времена (и не только). Кроме горной промышленности, "засилье" иностранцев наблюдалось и в культуре. Главным "поставщиком" художников, скульпторов и архитекторов в города Цесарства была раздробленная Италия: творения таких мастеров, как уже упомянутый выше Доменико Трезини, а также Помпео Феррари, Аугустино Лоччи и многих других заложили основу архитектурного облика многих городов Цесарства: от Киева до Варшавы, Вильна, Москвы и даже Новгорода. Вообще Новгород после присоединения к Цесарству сразу же превратился в один из его центров. Старался не уступать в этом своему "старшему брату" и Псков – тамошнее купечество ничуть не пострадало от смены суверена и теперь вовсю пользовалось успехами своей "рижской" партии – более половины всех строившихся на рижских верфях торговых кораблей принадлежало купцам Новгородчины.
Разумеется, их хозяева всячески старались подчеркнуть перед другими своё богатство, возводя всё более и более богатые особняки, жертвуя всё большие и большие деньги на строительство католических соборов и общественных зданий. Для строительства, разумеется, приглашались самые дорогие (ни один купец не позволил бы себе "ударить лицом в грязь" перед соседями и конкурентами) итальянские и французские архитекторы. Иностранные путешественники (в 20-х гг. XVIII в.) отмечали, что не уверены, чей дворец богаче: цесаря в Киеве или его комиссара в Новгороде.
Неизвестно, дошли ли эти слова до ушей Якуба Первого, но он тоже приступил к строительству своей новой резиденции. Для разработки проекта он вызвал из Варшавы лучшего зодчего Цесарства – старого "Пана Доминика". Трезини был недоволен, что его отвлекли от реализации грандиозных планов перестройки города. Его ворчанию не было конца, но когда он узнал, что именно хочет поручить ему государь, он был восхищён. Цесарский дворец над днепровским обрывом обещал ему ничуть не меньшую славу, чем запланированный им второй мост через Вислу (в связи с ростом значения Праги одного моста для города на двух берегах было уже мало). В память о своей скончавшейся в начале 1716 г. в Коломенском матери, "цесареве Марысеньке", цесарь решил дать своему новому дворцу имя "Мариинского" ("Pałac Mariacki").
Завершив работу над проектом дворца (классический пример так называемого "варшавского барокко" - в отличие от барокко "новгородского", характеризовавшемся чуть большей "скромностью" и меньшей склонностью к украшательству) Трезини немедленно уехал в свою обожаемую Варшаву, поручив надзор за строительством одному из своих польских учеников и отказавшись от массы выгодных заказов столичных аристократов. Дворец был закончен в 1727 году, став одной из "жемчужин" цесарского Киева. В следующем, 1728 г., "Пан Доминик" довёл до конца строительство второго варшавского моста. Название "мост Трезини" стало общепринятым практически сразу же (первый мост Трезини имел официальное название "пражский"). Посетивший в том же году Варшаву цесарь повелел высечь имя архитектора на камнях первых быков с его "варшавской" и "пражской" сторон. Доменико Трезини стал первым кавалером Ордена Святого Франциска – учреждённой Якубом высшей награды за гражданские заслуги.
После того, как Варшава была успешно восстановлена после пожара 1701 г., встал вопрос о возвращении ей прав комиссариальной столицы. Однако большинство членов Цесарского Совета высказалось против этого – все уже привыкли к тому, что главным городом Короны является Краков. Самое интересное, что против "реставрации" политического статуса своего города высказался и присутствовавший на Совете президент Варшавы – вероятно, он просто не желал делиться властью в своём основательно перестроенном и благоустроенном городе. И вот таким-то образом Краков закрепил за собой титул столицы "старой Польши" навсегда.
Если в архитектуре итальянцы "царили" безраздельно, то в театральном искусстве им пришлось потесниться перед французами. Французские пьесы были весьма популярны в Цесарстве. Многие аристократы организовывали в своих поместьях временные театры, куда приглашали многочисленные французские (а, впрочем, и итальянские) труппы. В своё время особенно славился этим князь Цесарства Александр Бенедикт Собесский. Болезненный и не склонный к военному ремеслу и политической активности, он организовал в своём поместье в Ярославе (на востоке Коронной комиссарии) такой театр, действовавший на практически постоянной основе. Особенно он любил итальянские оперы, однако не был врагом и французских комедий (в его театре впервые в Цесарстве были поставлены пьесы Мольера). Князь Цесарства был сам неплохим поэтом и часто декламировал свои собственные латинские стихи, а также неоднократно выступал на собственной сцене. Его имя по праву носит несколько театров в различных комиссариях. К сожалению, Александру Бенедикту не было суждено прожить долго – он скончался ещё в конце 1714 г.
Популярность французской культуры и близкие политические связи с Францией ("традиционным" союзником по "горизонтальной" коалиции) вели к тому, что французский язык перестал быть для шляхты (и, отчасти, купечества) "чужим". Многие представители "высших" классов свободно говорили и читали по-французски. Вообще, французский язык (во многом благодаря позиции покойного "короля-солнца" и легендарному "блеску Версаля") стал в XVIII в. языком европейской дипломатии, фактическим "lingua franca" высшего света. Сама Франция, однако, тоже высоко ценила свои связи с "Императором Востока" – так, в 1724 г. послы Франции начали переговоры о замужестве дочери цесаря, княжны Цесарства Марии-Клементины Собесской за младшим на 9 лет королём Людовиком XV. В следующем, 1725 г. этот брак был заключён. Бурбоны и Собесские теперь могли с полным правом говорить о европейской политике, как о "своём семейном деле".

[Урус-хай]

Очень хорошо и интересно!
А вы можете написать рассказ про Саладина, ставшего крестоносцем?

[Telcontar]

Речка называлась и называется Егошихой.
А так всё прекрасно)

[Тень Дуба]

>Речка называлась и называется Егошихой.

В РИ, коллега.
В этой АИ же везде должон быть польский акцент.
(Egorziha, наверное?).

[moscow_guest]

Урус-хай (12.10.2010, 11:12) писал:

А вы можете написать рассказ про Саладина, ставшего крестоносцем?

<{POST_SNAPBACK}>

Увы, на текущий момент мне явно не хватит времени сразу и на то и на другое.

Тень Дуба (12.10.2010, 12:28) писал:

В РИ, коллега.
В этой АИ же везде должон быть польский акцент. smile.gif
(Egorziha, наверное?).

<{POST_SNAPBACK}>

Вы отлично уловили мою мысль, коллега!
По-польски в данной АИ название будет "Jegorzycha".

[moscow_guest]

Дела семейные и не только

В Цесарстве царил мир и покой – следующие поколения будут вспоминать эту эпоху, как "старые добрые времена". Единственным "тёмным облачком" на горизонте могучей империи была бездетность её повелителя. Вернее, дети у него были, но исключительно дочери: Мария-Каролина и Мария-Клементина. Обе были выданы замуж "по-королевски": младшая, как уже говорилось, стала королевой Франции, старшая, Мария-Каролина, за год до этого вышла замуж за овдовевшего наследника Сардинского трона Карла-Эммануила (это был успешный политический ход, направленный на втягивание Сардинского королевства в польско-французскую "горизонталь"). Но все цесаревичи, носившие в честь его отца имя "Ян", умерли в младенчестве. После смерти своей жены цесарь, казалось, потерял всякий интерес к противоположному полу.
Это не могло не вызывать беспокойство у сословий Цесарства, опасавшихся, что в случае смерти монарха, не оставившего наследников, государство погрузится в пучину смуты. Обсуждение этого вопроса, столь же важного, сколь и деликатного, начавшись в приватных гостиных, постепенно перенеслось на страницы многочисленных памфлетов, пока, наконец, не началось официально обсуждаться на скамьях Сейма. Киевские газеты, поначалу обходившие этот "скользкий" вопрос стороной, включились в его обсуждение после того, как официальный "Сеймовый Дневник" ("Diariusz Sejmowy") 18 июля 1727 г. опубликовал протоколы заседания Цесарского Сейма "О наследовании трона цесарского".
Вообще, газет в Цесарстве, особенно его столице, было достаточно. Первое регулярно выходящее печатное издание появилось на территории Цесарства в царствование Казимира Ягеллона – им был "Меркурий Польский Ординарный" ("Merkuriusz Polski Ordynaryjny"), издаваемый в столице тогдашнего Королевства Трёх Народов Варшаве в 1661 г. тиражом в несколько сотен экземпляров. Издатель той первой газеты в истории будущего Цесарства закрыл своё предприятие через полгода. В 1669 г. в Москве вышло несколько номеров газеты "Ведомости". Во время и после "потопа" в издании газет наступил перерыв. Настоящим "грибным" (точнее, "газетным") дождём стало для польской печати царствование Яна II. Тогда в Киеве начал выходить "Дневник Деяний, Законов и Конституций Сейма и Сената Цесарского", вскоре сокративший своё название до "Сеймового Дневника".
Начинавшийся в качестве издания чисто информационного, содержащего исключительно протоколы заседаний Сейма, а также (как следовало из его названия) тексты принимаемых им правовых актов, он быстро превратился в издание информационно-публицистическое, где к чисто официальным документам и информационным заметкам добавились публицистические материалы, полемические статьи, комментарии к текущим событиям. Политическая направленность "Дневника" определялась, в основном, позицией избранного маршала Сейма, которую, в свою очередь, определяла позиция сеймового большинства. Вслед за "Дневником" в Киеве появились и другие газеты: "Курьер Киевский", "Столичная Сорока", "Письма отечественные и заграничные" и т.д.
Особенно "урожайным" была для польских газет война Священной Лиги – спрос на информацию о военных событиях был велик, и тиражи газет выросли в разы. Их читали сеймовые послы, шляхтичи, купцы, киевские горожане. Почта доставляла отпечатанные экземпляры столичных газет в окрестные воеводства и там их до дыр зачитывали жители провинции. Мировая Война только усилила информационный голод общества, и популярность печатного слова ещё более возросла.
Каждое издание (в том числе каждый номер любой газеты) должен был получить "разрешение на печать" от уполномоченного президентом города чиновника. В Киеве, где число изданий было особенно велико, в 1702 г. был создана специальная "Комиссия Нравов" ("Komisja Obyczajowa"), на которой лежала обязанность предварительной цензуры. Прецедентом в развитии печати Цесарства стал год 1725-ый, когда Комиссия Нравов запретила "Сеймовому Дневнику" публикацию речи одного из послов, найдя её "подрывающей публичную нравственность". Редактор "Дневника" оспорил решение Комиссии в городском суде, сославшись на выданную газете в 1682 г. цесарскую привилегию, позволявшую "печатать слова послов сеймовых и господ сенаторов, в Палате Сеймовой а также Сенатской произносимых без всякого изъятия". Суд подтвердил, что Комиссия, запрещая "безнравственную" речь, действовала в согласии с правом, в соответствии с универсалом "О Комиссии Нравов", также подписанным цесарем. На сторону газеты встал, однако, маршал Сейма Стефан Потоцкий. Дело "о речах посольских" дошло до самого цесаря, который в сентябре 1725 г. своим универсалом подтвердил право "Сеймового Дневника" и иных газет на публикацию речей послов и сенаторов без всяких ограничений. Этот универсал стал первым шагом в движении к свободе печати в её современной форме.
Итак, послы и сенаторы на совместном заседании обеих Палат обсуждали (разумеется, со всей учтивостью и куртуазностью в отношении своего монарха) вопрос о наследовании трона после (да ниспошлёт Господь долгие лета Его Цесарскому Величеству) смерти 60-летнего Якуба Собесского. Обсуждение, как и следовало ожидать, закончилось ничем – решение явно превышало компетенции как Сейма, так и Сената. Было решено единственно направить депутацию к цесарю с тем, чтобы просить его назначить себе наследника vivente rege. Послы с трепетом ожидали ответа своего государя.

[moscow_guest]

Дела семейные и не только (продолжение)

Цесарь принял депутацию ласково (даже предложил сесть за столом), внимательно выслушал взволнованную речь маршала Сейма и вежливо ответил послам и сенаторам, что он в полной мере осознаёт серьёзность положения, отдаёт себе отчёт, что жизнь каждого из людей, не исключая и монархов, находится в руце Божией, и он, Якуб Собесский, готов предстать перед Его Светлым Обличьем в любой момент, и на этот случай написал завещание (цесарь продемонстрировал депутации конверт, запечатанный его личной печатью), в котором указал имя своего наследника. Представители сословий затаили дыхание, но так и не услышали ИМЕНИ. Вместо этого цесарь широким жестом пригласил депутацию на обед, во время которого он говорил о чём угодно, но не о наследовании трона. При этом он просто излучал спокойствие и уверенность – настолько, что депутаты поверили в то, что цесарь действительно написал в завещании то самое ИМЯ, что спасёт Цесарство после его ухода.
До сих пор неизвестно, кого именно прочил себе в наследники Якуб Первый в июле 1727 г. – после смерти последнего из своих братьев, знаменитого полководца Константина-Владислава. Тот вариант завещания не сохранился, а никто из приближённых никогда не упомянул в своих воспоминаниях, что присутствовал при написании завещания, а даже хотя бы знал, когда именно оно было написано. В обществе роилось от слухов и сплетен на этот счёт, правда, газеты давали информацию исключительно самого общего характера.
Первым в списке "претендентов" упоминался, разумеется, пьемонтец Карл-Эммануил, точнее его недавно родившийся сын Виктор-Амадей. Предполагалось, что сын прибудет в Киев, где будет воспитываться в качестве будущего цесаря под присмотром Регентского Совета, с тем, чтобы в дальнейшем унаследовать также трон Турина.
Серьёзными претендентами считались племянники цесаря, дети его сестры, герцогини баварской Тересы Кунигунды, принцы Фердинанд-Мария-Иннокентий, Климент-Август и Иоганн-Теодор Виттельсбахи. Их позицию осложняла, однако, их вера (Климент-Август и Иоганн-Теодор были, ко всему прочему, духовными особами – католическими епископами в различных городах Германии) и СЛИШКОМ близкие связи с домом Габсбургов (Фердинанд-Мария был генералом австрийской службы), что вызывало естественное беспокойство о позиции Цесарства в Европе.
Не исключались из рассмотрения и "отечественные" кандидатуры – все внимательно присматривались, с кем именно из польских вельмож цесарь встречается чаще всего. Обращали внимание, между прочими, на старого венгерского князя Петера, окончательно "ополячившегося" и называвшегося теперь "князем Петром Чекельским" – он был как бы "природным монархом" и уже поэтому (теоретически) имел некое преимущество перед иными "кандидатами".
Другим часто упоминавшимся именем было имя молодого князя Михала Радзивилла, сына бывшего литовского комиссара и шведского пленника Кароля Радзивилла (гораздо чаще князя Михала называли просто "Рыбонька", из-за его манеры именно так обращаться к своим собеседникам при разговоре). В качестве обоснования прав "Рыбоньки" приводилось его давнее сватовство к Марии-Каролине Собесской (разумеется, неудачное, поскольку царственный отец выбрал своей дочери другого, более выгодного мужа) и чувство к княжне Цесарства, которое, как утверждалось, было взаимным. Если старый Чекельский, по прежнему опыту отлично зная разницу между планами и реальностью, постарался сразу же пресечь все слухи о своём наследстве, то молодой "Рыбонька" начал собирать партию своих сторонников. Приличий он, впрочем, тоже не нарушал, никогда не говоря о своих планах напрямую, ограничиваясь во время приёмов в своём Несвиже общими похвалами "Светлейшему Пану" и добродетелям его дочерей. Сторонники Радзивилла распространяли слухи о том, что Якуб I, хоть и отказал "Рыбоньке" в руке своей дочери, тем не менее, очень высоко его ценил. Цесарь же, по-прежнему, вёл себя так, как будто все эти толки его ничуть не касались.
На некоторое время всё успокоилось. Послы вернулись к обсуждению налогов, а газеты – к публикации заграничных новостей, отчётов о приёмах при цесарском дворе и фельетонам о прогрессирующем упадке нравов. Государь по-прежнему удерживал Цесарство в стороне от военных конфликтов и покровительствовал наукам и искусствам – в 1729 г. в Киеве была создана Цесарская Академия Наук (Якуб решил применить на своей земле шведский опыт) и открыт Горный Факультет при Киевском Цесарском Университете, а также по проекту Помпео Феррари построено здание Польского Театра – первого постоянного театра в Киеве. Идущий на седьмой десяток цесарь блистал здоровьем и явно не спешил покидать этот свет.
Очередное доказательство своего великолепного здоровья он показал 28 декабря 1731 г. на балу в своём Мариинском дворце. На приёме, в числе прочих вельмож, присутствовал москворусский комиссар Александр Меншиков. В цесарской столице он бывал нечасто, будучи занятым делами своей комиссарии, но личностью был весьма и весьма известной.
Ещё много лет тому назад, когда его ещё не знали в Киеве так хорошо, церемониймейстер, объявляя имена прибывших гостей, произнёс: "Hetman hrabia Aleksander Mężyk!" ("Гетман граф Александр Менжик" – сполонизировав его фамилию). Гетман, вспоминали свидетели, в ответ сначала залепил церемониймейстеру звонкую оплеуху, чуть не сбив его с ног, а потом громогласно объявил на всю залу: "Nie jestem wam żaden wężyk! Mam na imię hrabia Aleksander Mienszykow!". "Я вам никакая не змейка! Моё имя – граф Александр Меншиков!" ("Mężyk" – фамилия отца комиссара, литовского шляхтича Даниэля Менжика, и "wężyk" – "змейка", по-польски рифмуются). После этого он поклонился присутствовавшему в зале цесарю и попросил у него прощения за весть этот инцидент. Якуб Собесский его простил. И в дальнейшем делал это неоднократно, так что никто не рисковал более забывать о москворусском "ов" на конце его фамилии, а также вообще вступать в спор с московским гостем, к которому питает слабость сам цесарь. Зато за глаза называли его исключительно "граф Олек" ("Олек" – уменьшительно от "Александр").
Итак, на цесарский бал "Олек" явился вместе со своей семьёй: женой Дарьей, сыном Александром и дочерью Александрой, "главной невестой Москворуссии". И вот на последнюю-то и обратил внимание цесарь. Никто бы не подумал, что старик, которого все вокруг уже собрались хоронить, способен танцевать несколько часов подряд. И, разумеется, всё время с прелестной Александрой, которая успела ещё до конца приёма возбудить зависть всех киевских дам и получить прозвище "Ola od Olka" ("Оля от Олека"). Якуб не остановился на танцах – уже на следующий день он лично прибыл в киевскую резиденцию Меншикова и попросил у Меншикова руки его младшей дочери.
После вчерашнего бала высочайшее предложение не стало для "графа Олека" и его домашних неожиданностью. Комиссар, естественно, не возражал, сама невеста во всём была послушна воле отца, да и само сознание того, что к ней пылает страстью сам цесарь, действовало на девушку возбуждающе. В общем, в апреле следующего, 1732 г. примас Теодор Потоцкий возложил корону на голову коленопреклонённой Александры Меншиковой. "Оля от Олека" стала отныне законной супругой Якуба Яна Собесского и цесаревой Многих Народов.

[moscow_guest]

Дела семейные и не только (продолжение)

Через непродолжительное время оказалось, что "Светлейшему Пану" не стоит жаловаться на здоровье – внешний вид его молодой супруги не оставлял в этом никаких сомнений. В январе 1733 г. в цесарской семье появилось прибавление – цесарева Александра произвела на свет девочку – княжну Цесарства Анну-Кристину. Поздравления, приветственные письма и многочисленные подарки не могли скрыть разочарования – рождение девочки ничуть не помогало в решении проблемы престолонаследия, а только ещё более всё запутывало. Сам же цесарь, однако, не показывал и тени сомнения в том, что единственным чувством, которое он испытывает от рождения дочери, является бесконечное и всеобъемлющее счастье. Все разговоры о "неспособности" Александры родить мальчика Якуб пресекал, что называется, "на корню", свидетели рассказывали, как он накричал и выгнал из своего кабинета заикнувшегося на эту тему "Рыбоньку".
Этот инцидент имел важное значение в дальнейших отношениях Якуба Первого и "Рыбоньки": когда в апреле того же 1733 г. открылась вакансия комиссара Литвы, цесарь назначил туда не Радзивилла, а князя Павла-Кароля Сангушко, что тут же поссорило их между собой. Князь Михал начал немедленно интриговать против своего дяди (его мать была сестрой Павла-Кароля) и настраивать послов на комиссариальных сеймах и воеводских сеймиках против нового комиссара. Сангушко, в свою очередь, начал расследование злоупотреблений и махинаций, которые, как говорили некоторые, допустил Радзивилл при перестройке своего несвижского замка. И та и другая сторона выставляла друг против друга многочисленных свидетелей, и та и другая направляла многочисленные прошения и петиции, и та и другая имела своих сторонников в столице: как в многочисленных комиссиях, так и в цесарской канцелярии. В общем, "дело Сангушко против Радзивилла" разрослось до уровня основного фактора, определяющего политическую жизнь Великого Княжества Литовского.
Как бы ни обстояли дела с грядущим наследованием цесарского трона, события на южных рубежах требовали вмешательства уже сейчас. Уже больше века Цесарство и его южный сосед – Молдавия, находились в отношениях "суверен-вассал". Протекторат Цесарства стабилизировал политическое положение Молдавии, не позволяя внешним силам (в первую очередь Османской Империи) вмешиваться в её дела. В то же время само Цесарство тоже старалось избегать "мелочного" вмешательства в управление Молдавией, ограничиваясь общим надзором за тем, чтобы внутренние проблемы молдаван не перерастали во внешнеполитические проблемы для киевского правительства. "Бычья" война и "Война Священной Лиги" показали, что Цесарство ни в коем случае не допустит выхода княжества из своей "сферы влияния", что надолго "отбило" у потенциальных узурпаторов желание меряться силами с державой Собесских.
Особенно позитивными стали для Молдавии годы Первой Мировой Войны – той самой, в которой княжество не принимало участия. Вместе с тем Цесарство имело достаточный вес на мировой арене, чтобы оградить Молдавию от вторжения турок или татар, опасавшихся очередной раз испытать на себе силу польского оружия. Соответственно, Молдавия имело все возможности заработать на войне, поставляя хлеб и вино обеим враждующим сторонам, не понося при этом никаких расходов на ведение войны. Такой выгодный режим привёл к массовому обогащению молдавского боярства (которое контролировало сельскохозяйственное производство и в значительной степени – торговлю). Рост экономического значения боярства привёл к росту его значения политического – в ущерб значению власти господаря.
Со времён "бычьей войны" на троне в Яссах заседали потомки Стефана Лупула (к концу его правления его уже не называли "камышовым князем"). Здесь, впрочем, всё не было так гладко: после смерти Стефана в 1695 г. выросшие в силе бояре воспротивились вступлению на престол его юного сына Константина (1680-1619). До гражданской войны, однако, не дошло – своевольных бояр испугало гневное письмо гетмана Яблоновского, в котором тот угрожал объявить поднявших оружие "врагами Цесаря и Цесарства". Между "волками" (сторонниками Лупулов) и боярской оппозицией был достигнут компромисс – отныне Молдавия превращалась в выборную монархию, во главе которой стоял князь ("Domnitorul"), что было выше, чем прежний титул правителя "господарь" ("Domnul"), соответствовавший польскому понятию "воевода". За "повышение в титуле" владетель Молдавии был, однако, вынужден заплатить значительным урезанием его реальных властных прерогатив. Князь становился чисто номинальной фигурой, вся реальная власть переходило к Собранию ("Adunarea") – регулярному съезду бояр. На время между Собраниями власть принадлежала Великому Совету ("Sfatul Mare"), состоявшего из наиболее влиятельных бояр. Решения князя, не утверждённые Великим Советом, считались недействительными. Князь имел право апеллировать к Собранию, которое имело право распустить Совет и отменить любое из его решений.
Всё это выглядело относительно логичным – бояре взяли за образец систему учреждений Цесарства (Цесарский Совет и Сейм). Но взаимное недоверие бояр привело к парадоксальным результатам – опасаясь, что князь, опираясь на одних бояр в противостоянии с другими, сможет создать в Собрании большинство из своих сторонников и вернуть себе власть в государстве, они добавили в молдавское законодательство небольшое, но ключевое положение: Собрание должно было принимать свои решения единогласно, то есть любой посланник имел возможность блокировать любое решение высшего органа власти. Фактически в Молдавии наступила официально провозглашённая анархия – принятие каких-либо серьёзных решений стало невозможным.
Позитивным моментом такого положения дел оказалась, как ни странно, внутренняя стабильность молдавского княжества. Поскольку князь ничего не решал, недовольным боярам не имело ни малейшего смысла свергать его, а даже и бороться за то, чтобы занять его место после смерти предыдущего. Так, на удивление спокойно Собрание выбрало наследника скончавшемуся в 1719 г. от воспаления лёгких князю Константину – им стал его старший сын Стефан (1700-1728). Трагически погибшему князю Стефану (неудачно упал с коня на охоте) наследовал его родившийся в 1702 г. брат Станислав (среди боярства вообще и княжеской семьи в частности были исключительно популярны польский язык и польские имена). А вот смерть самого Станислава Лупула в январе 1734 г. (опять простуда с тяжёлыми осложнениями) вызвала крупные проблемы.
Ожидалось, что на княжеский трон в Яссах вступит 12-летний старший сын покойного князя Игнатий Лупул. Неожиданностью стало выдвижение рядом посланников Собрания кандидатуры брата князя Станислава – Марека Лупула, младшего сына Константина. Поскольку Собрание не пришло к единогласному решению, трон остался вакантным. Таким образом, решение по кандидатуре князя пришлось принимать суверену Молдавии – цесарю Якубу Первому. Он, логично, выбрал прямого наследника. Следующие выборы состоялись в сентябре 1734 г. под польским "присмотром" – Собрание было окружено войсками, а посол цесаря лично предупредил посланников о том, что их строптивость не окупится – земли каждого посланника, объявившего своё "вето", будут конфискованы. Посланники махнули рукой и проголосовали по воле цесаря – малолетний Игнатий стал молдавским князем.
Но недовольный Марек бежал в турецкую Валахию, а правительство султана Махмуда I решило воспользоваться им в своих целях. К тому времени оно уже оправилось от поражения в войне Священной Лиги и чувствовало себя в силах взять реванш у Цесарства. В этом намерении султана поддерживал австрийский посол Корфиц Улльфельд, собиравшийся использовать "молдавский вопрос" для ослабления чужими руками Цесарства и Турции. Французский посол в Константинополе маркиз де Вильнёв, как мог, противодействовал австрийским интригам. Верх, тем не менее, одержала "партия войны". Ключевую роль в принятии султаном этого решения сыграли обострившиеся отношения Крыма и Цесарства, а также окончание в 1735 г. войны с Ираном, позволившее освободить войска для переброски на европейский театр.

[moscow_guest]

Дела семейные и не только (продолжение)

Может показаться странным, что Крымское ханство, сохраняя нейтралитет в течение всего периода Первой Мировой Войны (фактически именно осторожная позиция Крыма заставила Высокую Порту отказаться от союза с "вертикалью"), решилось выступить против цесаря именно теперь, когда Цесарство Многих Народов находилось на вершине своего могущества. Тому, однако, были свои причины. Во-первых, во время европейской войны в Крыму была ещё свежа память о разорительных походах Яблоновского. Во-вторых, вследствие тех же походов Крым пришёл в состояние крайнего упадка, и восстановление разрушенного шло крайне медленно и тяжело. К середине же 30-х гг. XVIII в. выросло новое поколение татар, знавшее о "нашествии белого гетмана" только по рассказам стариков. Теперь они горели желанием отомстить "неверным" за поражение их отцов и дедов.
"Casus belli" не заставил себя ждать. Поводом к войне послужил поход войск хана против не желавших подчиняться ему черкесов. Черкесы (адыги) и татары давно жили между собой, "как кошка с собакой". Крымские ханы считали черкесов своими вассалами, а их земли – своими. Древняя религия адыгов представляла собой стройную монотеистическую систему с поклонением Единому Творцу Законов Вселенной – "Великому ТХА", с развитым культом духов предков. А крымские ханы проводили, между прочим, политику насильственной исламизации подвластных им народов, всячески борясь с языческим культом ТХА и местным течением христианства – культом "Иисуса Греческого" (долгое время мирно сосуществовавших на принципах "двоебожия"), что не могло не вызывать у адыгов сопротивления.
В своей борьбе с крымским гнётом они искали помощь – и неожиданно для себя нашли её на украинской "Гетманщине". Украинские казаки так же, как адыги, были заядлыми врагами крымских ханов. Точно так же, как адыги, они считали ислам "религией врага". Точно так же, как адыги, они превыше всего ценили храбрость и доблесть в бою. И главное, украинцы никоим образом не претендовали на земли в горах, считая своей "родной стихией" степи (что естественным образом исключало их конкуренцию с адыгами из-за земли). Поэтому украинцы и адыги очень быстро стали ближайшими союзниками.
Нельзя подобрать лучшего слова для описания отношений украинского и черкесского народа в первой половине XVIII века, чем "симбиоз". Оба народа, как оказалось, могли многое перенять друг от друга. Очень быстро на Украине распространилась черкесская одежда – казаки почти поголовно стали одеваться в черкески и бурки, а также носить на головах высокие папахи, черкесам же пришлось по душе то, чего никогда им не хватало – организации, превращавшей украинских казаков во время войны в единый боевой механизм. Особенно союз с казаками пришёлся по душе молодым адыгским "джигитам" – для них появилась прекрасная возможность получить славу и признание на гораздо более широком поприще, чем окрестности родного аула. Записавшись в казаки, молодой адыг получал возможность практически неограниченной карьеры – вплоть до комиссарской (гетманской) должности, которая была выборной согласно Черкасским Статьям 1715 года. Естественно, непременным условием приёма в казацкое звание было христианское вероисповедание. Но и здесь украинцы никогда не были сторонниками "византийских" формальностей – их вполне устраивало, когда новичок троеперстно крестился и читал "Отче Наш". На то, что у себя в горах адыги продолжали чтить Великого ТХА и приносить ему жертвы около священных дубов, власти Гетманщины (в том числе и церковные) прикрывали глаза – сами украинцы тоже были народом весьма и весьма суеверным, так что относились к чужим "забобонам" с пониманием. И таким вот образом христианская религия снова начала проникать в ряды горцев.
Разумеется, крымским ханам такой союз был никоим образом не на руку. Они по-прежнему считали, что черкесы – просто их мятежные подданные, со всеми вытекающими из этого последствиями. Поэтому в 1735 г. хан Каплан-Гирей отправил в поход против черкесов крупное войско. Причём направил его из Перекопа по суше, что представляло прямой вызов Цесарству, ибо оно должно было обойти с севера цесарскую крепость Азов по территории цесарских же владений. Это было вопиющим нарушением условий Карловацкого мира 1699 г. Азов (согласно Черкасским Статьям) относился к Украинской комиссарии, поэтому уже в сентябре 1735 г. в приазовских степях начались столкновения между крымцами и войсками Гетманщины. В первом сражении на р.Темерник татарскому авангарду удалось заставить отступить украинцев полковника Мирона Павловича Перебийноса, но на следующий день к нему подошло подкрепление – крупный отряд черкесов Казия Масаусенко (в документах фигурирует украинская версия фамилии полковника-адыга) и теперь уже татарам пришлось повернуть назад. Тем временем подтянулись главные силы обеих сторон. Сражение длилось до вечера, но никому не удалось одержать окончательной победы.
Тем не менее, положение украинцев было предпочтительнее – в их распоряжении были запасы как Азова, так и москворусского Воронежа, куда был послан гонец с просьбой о помощи. Узнав о движении с севера крупной армии цесарских войск, татары предпочли отступить обратно к Перекопу. Цесарские войска встали на границе владений хана, пока не переходя её без специального приказа цесаря. Тем временем свой ход сделали в Константинополе – обвинив Цесарство в вероломстве, арестовали и посадили в Семибашенный Замок цесарского посла. Пограничный инцидент перерос в полноценную цесарско-турецкую войну.

[moscow_guest]

Дела семейные и не только (продолжение)

Несмотря на то, что к войне стремились именно мусульмане, это христианская сторона оказалась лучше к ней подготовленной. Во-первых, лучше сработала цесарская дипломатия: посольство цесаря в Персии успешно склонило регента Надир-шаха к затягиванию мирных переговоров с турками. Регент мастерски использовал отвлечение турецких сил на Запад, отбив у Османов Армению и Грузию, лишив её, таким образом, плодов побед над Персией, одержанных в предыдущие годы.
Во-вторых, не оправдались и надежды Порты на отвлечение части польских сил на подавление восстания мусульман у себя в тылу. Восстание татар и башкир на Волге и Каме не приняло таких масштабов, чтобы цесарю пришлось снимать войска с южного направления. Военные действия против повстанцев (сопровождавшиеся многочисленными жестокостями против мирного населения) успешно вели войска одной только москворусской комиссарии. Часть татарской и башкирской верхушки не поддержала своих соплеменников, а, наоборот – помогала властям подавлять их выступление. На стороне цесаря выступил также казахский хан Абулхаир, ещё в 1731 г. признавший себя и своих подданных из Малого Жуза вассалами Цесарства (в обмен за присоединение к Цесарству казахи Малого и Среднего Жузов получили дипломатическую и военную поддержку против своих смертельных врагов – монголов-ойратов). В результате цесарь Якуб мог позволить себе заняться "крымским вопросом", не отвлекаясь на второстепенные направления.
Получив известие об объявлении Турцией войны, цесарь не стал откладывать дело "в долгий ящик", а немедленно перешёл в наступление на Крым. С востока, со стороны Азова, наступали войска гетмана Александра Меншикова (цесарского шурина по прозвищу "Младший Олек"), усиленные украинцами Перебийноса. В центр, к Перекопу, направлялась армия гетмана Мартина Чекельского (сына бывшего князя Венгерского). Возможную помощь со стороны буджацких татар блокировали силы гетмана Юзефа Потоцкого. Для усиления обороны Молдавии от турецкого вторжения на юг княжества, к Васлую, был направлен генерал пехоты Ян Клеменс Браницкий.
Последнему не пришлось отдыхать на новом месте службы. Ещё до формального начала войны, в августе 1735 г., в Молдавию вторглись войска претендента на ясский трон Марек Лупул, а точнее – турецкие войска с претендентом в своём обозе. Турки осадили южную столицу Молдавии, намереваясь после её взятия короновать "своего" претендента и перетянуть на свою сторону молдавских бояр с их отрядами. Немногочисленная молдавская армия отступила к Яссам, переложив "честь" ведения войны на поляков. "Протектор" выполнил свои обязанности – под Васлуем турки были разбиты наголову, претендент попал в плен, а Браницкий двинулся вперёд, в Валахию, где вскорости занял Бухарест. Марек был отправлен в Яссы, где над ним состоялся суд. Хотя вина Марека была очевидна, процесс затянулся – у княжеского дяди было много скрытых сторонников. Наконец (уже после окончания войны) Марек Лупул был вывезен цесарскими войсками в Сибирь и заключён в крепости Тобольск, откуда после нескольких лет заключения ему, однако, было позволено вернуться обратно в Молдавию.
Потоцкий успешно бился с буджацкими татарами, победил их и подошёл к крепости Ачи-Кале (Очаков), которую осадил и в октябре взял штурмом. Гетман Чекельский взял Перекоп и ворвался в Крым. Каплан-Гирей со своим двором покинул Бахчисарай и ушёл в горы, где намеревался вести партизанскую войну, опираясь на по-прежнему контролируемые им крепости на западе полуострова. Но на этот раз дела ханства обстояли куда хуже, чем во времена "лехистанского шайтана" Яблоновского.
Используя сосредоточенный в Азове галерный флот, Меншиков переправил свои войска на Керченский полуостров. Перебийнос со своими казаками успешно разорил окрестности Керчи, полностью блокировав с суши расположенную неподалёку от Керчи крепость Ени-Кале (Новая Крепость), контролировавшую пролив. Ени-Кале имела мощную артиллерию, но её ахиллесовой пятой был недостаток питьевой воды – её получали из расположенного далеко за пределами крепости источника по подземному водоводу, но об этом осаждавшие, к счастью, не знали.
Гетман успешно вёл её осаду. Крепость подвергалась непрерывной бомбардировке многочисленной цесарской артиллерией. К гетману непрерывно прибывали по морю подкрепления и припасы. После падения Бахчисарая армии Меншикова и Чекельского установили между собой связь, полностью отрезав осаждённую Новую Крепость от остального Крыма. Попытка турок помочь осаждённым, высадив войска в Кафе и оттянув часть гетманских войск на себя, провалилась – адыгские казаки полковника Масаусенко вовремя обнаружили передвижение войск из Кафы, и Меншиков успел перекрыть им дорогу у озера Кучук-Ащиголь. Вернее, вначале узкую дорогу между побережьем и озером перекрыли черкесы Масаусенко и обороняли проход вплоть до того момента, когда с севера подошла кавалерия во главе с самим гетманом. В этом положении янычарам, оказавшимся зажатыми между Кучук-Ащиголем и болотами, не оставалось ничего, кроме отступления обратно в Кафу.
После того, как командовавший гарнизоном Ени-Кале визирь получил сообщение о поражении янычар, он решился сдать крепость полякам в обмен за беспрепятственную эвакуацию морем. 18 октября 1735 г. цесарские войска вступили в крепость через Джанкойские ворота. Оставив в крепости 500 человек гарнизона, Меншиков двинулся на Кафу.
Последним днём Кафы стал день 1 ноября 1735 г. Тогда татары захватили в плен есаула Арслана Муцаленко и забрали его в крепость, где подвергли пыткам и затем умертвили. Вечером они повесили его тело на зубце крепостной стены в знак своей решимости стоять до последнего. Это довело украинско-черкесских казаков до крайней степени возмущения. Гетмана Меншикова буквально вытащили из его шатра и в ультимативной форме потребовали от него немедленно начать штурм города. В противном случае они угрожали выйти из его подчинения и отомстить за своего товарища сами. Уже успев близко познакомиться с буйным нравом уроженцев Украинской комиссарии, гетман не стал возражать. Утром 2 ноября начался штурм Кафы. Атаку пехоты поддерживала артиллерия, а в самый разгар боёв за город в порту с цесарских галер (которые теперь после установления контроля над Керченским проливом могли свободно проходить из Азовского моря в Чёрное) был высажен десант. К вечеру сопротивление было окончательно подавлено.
Ожесточённые украинцы не щадили никого, и гетман даже не пытался остановить волну разрушения. Наоборот, он уже планировал, как может использовать "кафинскую резню" для дальнейшего завоевания Крыма. И действительно – падение Кафы повергло татар в ужас. Эмиссары Порты по-прежнему обещали Крыму помощь, но теперь, когда весь Восточный Крым уже твёрдо попал под польский контроль, и войска вторжения могли беспрепятственно снабжаться как по суше, так и по морю, всё выглядело безнадёжно. Среди крымской знати произошёл раскол. Калга Менгли-Гирей сверг Каплан-Гирея и объявил ханом себя (прежнему хану, было позволено, однако, покинуть Крым и отплыть в Турцию, где он и умер в 1738 г.), после чего вступил в переговоры с Меншиковым, назначенным в ноябре командующим всех войск в Крыму (как утверждали недруги – исключительно по протекции своего отца).
Условия были тяжёлыми – хан был обязан сдать все ещё имевшиеся в его распоряжении крепости, где должны были разместиться цесарские гарнизоны. Он был обязан отказаться от суверенитета над буджацкими татарами (начавшими переговоры о переходе на сторону Многих Народов сразу же после падения Ачи-Кале) и черкесами. Он был обязан разорвать союз с Турцией и признать себя вассалом цесаря. Он был обязан выплатить Цесарству высокую контрибуцию, а также взять на себя все расходы по содержанию оккупационных войск. Взамен ему сохранялась власть над татарами на территории Крымского полуострова. Но альтернатива была ещё более страшной – "кафинская резня" показала, что в стремлении подчинить себе мусульман поляки не остановятся ни перед чем, в том числе и перед физическим уничтожением татарского народа.
10 января в своём бахчисарайском дворце хан Крыма Менгли II Гирей подписал договор, согласно которому Крымское ханство отдавало себя на вечные времена "под высокий скипетр Его Величества Цесаря Многих Народов". Когда через два дня до смерти уставший гонец на взмыленном коне упал перед воротами Мариинского дворца, сжимая в руке пакет с донесением Меншикова об этом событии, в столице начался продолжавшийся целую неделю праздник с балами, фейерверками, цесарскими подарками и народными гуляниями. Многовековой крымский "дамоклов меч" перестал, наконец-то, висеть над землями Великого Княжества Русского. С независимостью Крыма было покончено.

[moscow_guest]

Дела семейные и не только (продолжение)

Известие о падении Крыма стало для Европы неожиданностью. Разумеется, при европейских дворах располагали информацией о соотношении сил между Крымом и Цесарством. Само собой, там отдавали себе отчёт, что цесарь сильнее хана. Естественно, там были люди, хорошо представляющие намерение цесаря "окончательно решить крымский вопрос". Но тем не менее, большинство считало, что всё останется, как было – такова сила привычки. Самым сильным ударом это стало, понятно, для Порты, которая внезапно потеряла своего самого верного и, как казалось, вечного и непотопляемого вассала, а вместе с ним – и всё своё влияние в Северном Причерноморье. Это был шок, землетрясение, ураган, обвал. Махмуд I серьёзно опасался за свой трон, боясь восстания, подобного восстанию Патрона-Халила несколько лет тому назад, свергнувшего его дядю Ахмеда III. К счастью, теперь на его стороне был важный союзник.
В Османской империи были традиционно сильны как экономические, так и политические позиции Франции. Французам принадлежали богатые торговые фактории в Леванте (Восточном Средиземноморье). В портах Бейрута или Измира французская речь звучала чаще, чем турецкая. Турецко-французские торговые обороты превышали обороты всех прочих европейских держав, вместе взятых. Франция традиционно поддерживала султанов на Балканах, находя их власть там более выгодной для себя, чем власть иной державы, особенно ненавистной Австрии.
Союз с Турцией был одним из краеугольных камней французской политики, так же, как и союз с Цесарством. Поэтому французы делали всё от себя зависящее, чтобы урегулировать противоречия между двумя своими главными союзниками. Французские дипломаты сориентировались в принципиальном изменении расклада сил на востоке гораздо быстрее, чем все прочие и начали действовать в интересах своего короля ещё до того, как из Версаля пришли какие бы то ни было новые инструкции. Французские послы: де Вильнёв в Константинополе и де Шетарди в Киеве, фактически, по собственной инициативе выступили посредниками между Цесарством Многих Народов и Высокой Портой. Уже в марте 1736 г. была достигнута договорённость о перемирии. Между Цесарством и Портой начались переговоры о заключении мира.
Вместе с тем, очнулась от первого шока Австрия. Изначально император Карл VI и его гофкригсрат (во главе с принцем Евгением) рассчитывали на затяжную польско-турецкую войну, во время которой они собирались, помогая слабейшему, вынудить его пойти на политические уступки в пользу Австрии. Падение Крыма меняло положение дел коренным образом. Турция оказалась слишком слабой, чтобы действовать с ней в союзе. Наоборот, следовало выступить против неё – и как можно скорее, не ожидая, пока цесарь и султан договорятся о мире "на развалинах Бахчисарая". Совет немедленно выступить против Османской Империи, стал последним советом, который дал императору его верный генералиссимус. 21 апреля 1736 г. принц Евгений Савойский скончался.
Его преемник, фельдмаршал граф Бурхард Кристоф фон Мюнних (в некоторых транскрипциях – фон Миних), был полностью согласен с мнением своего бывшего шефа. Его вполне можно было бы назвать учеником покойного принца. В своё время он (будучи ещё капитаном) сражался под его началом при Мальплаке и в других сражениях Западной войны. Когда он служил в армии герцога Саксонского (уже в качестве генерала), участвовал в ряде важных переговоров между своим господином и принцем. После того, как он был вынужден покинуть Саксонию (из-за скандала, вызванном его дуэлью с одним из саксонских офицеров, закончившейся смертью последнего), генерал фон Мюнних поступил в австрийскую службу, где был приближен принцем Евгением, оценившим организационные, военные и инженерные (под его руководством в Венгрии был сооружён и перестроен ряд важных крепостей) таланты своего генерала. Он же склонил императора к возведению фон Мюнниха в графское достоинство. И вот теперь в австрийской армии пришло время смены поколений.
Граф фон Мюнних решил использовать в своих целях успех Цесарства в Валахии. Согласно его плану австрийская армия должна была атаковать турецкие войска в Валахии, деморализованные прошлогодним поражением. Одновременно осуществлялось наступление с линии Дуная на юг, к Белграду и, в случае успеха, далее вглубь Сербии. В Киев к цесарю Якубу был направлен специальный посол для переговоров о совместном продолжении военных действий. Оба австрийских наступления были успешными – фельдмаршал фон Секендорф (тот самый, что в своё время бился с Цесарством под Люблином и Ченстоховой) практически без боя занял Олтению (Западную Валахию), а главные силы во главе с самим фон Мюннихом – Срем. Австрийцы заняли селение Земун на стрелке Савы и Дуная и теперь могли невооружённым взглядом осматривать прекрасно видимую с противоположного берега Белградскую крепость.
Но дальше дела императора уже не были так успешны. Французская дипломатия добилась успеха, склонив Цесарство к прекращению войны с османами. Предложение Карла IV об антитурецком союзе были отвергнуты. Наоборот, в июле 1736 г. Цесарство и Порта подписали между собой мирный договор. Согласно условиям границей между Цесарством Многих Народов и Блистательной Портой становилась река Днестр. Селение Хаджибей (в устье Днестра), где этот договор был подписан, становилось, таким образом, самым восточным турецким форпостом на северном берегу Чёрного моря. Главным успехом Цесарства стало признание султаном суверенитета цесаря над Крымом. В знак своей "доброй воли" цесарь передавал Восточную Валахию назад султану.
Триумф цесаря Якуба был двойным: политическим и личным. Первый принесли ему успехи его оружия – теперь он имел полное право на присвоенное ему авторами многочисленных "Од на покорение Крыма" наименование "Победоносный". Второй принесла ему его молодая супруга – теперь он мог с чистой совестью называться "отцом наследника трона". Ходит легенда, что однажды, будучи беременной, цесарева увидела во сне своего отца с младенцем на руках. Наутро она спросила свою старую служанку, что может означать этот сон. Старушка ответила ей, подумав: "Бог послал тебе этот сон, барышня, чтобы ты знала: ты должна назвать своего сына именем своего отца. Если ты сделаешь так – твой сын выживет, если нет – умрёт в младенчестве".
Александра рассказала об этом своему супругу, и тот, хоть всю жизнь хотел, чтобы его сыном стал новый Ян Собесский, уступил "воле неба". Рождённый 12 октября 1736 г. цесаревич получил имя Александр – "младенец Олек". Его мать успела увидеть и поцеловать своего сына. А на следующий день триумф цесаря обратился в трагедию – "цесарева Оля", последняя любовь его жизни, выполнив своё предназначение, скончалась.

[MGouchkov]

..Обострение интриги сюжета.. Первая мысль,- ой какое будет Регентство, а дальше вспомнил что дедушка Наследника- Меньшиков (в РИ- местночтимый святой над газом во Берёзове). При АИ биографии не под РИ Петром Великим, но сам- из Москворуссии, у Меньшикова с того периода должна с его сочетанием талантов и "народности" быть "команда" значимо толковее чем в РИ. С такой "позицией" всех в двойную спираль согнёт, казну- приватизирует, но оплачивать работу станет.

[Тень Дуба]

>а дальше вспомнил что дедушка Наследника- Меньшиков

Так то-то и оно-то, что дедушка: кой ему годик-то уже? В РИ так уж десяток лет как помре... Разве что автор дарует ему настоящие "сто лят" - так с тем же успехом их можно даровать и самому цесарю: благо товарищ вполне бодр и показывает все задатки долгожителя.
===========
"Барон здоров.
Ещё лет десять - двадцать,...
И двадцать пять, и тридцать проживёт!"
©

[moscow_guest]

Увы, от Меншикова останется только сын Александр Александрович, герой Керчи и Кафы (нельзя же Данилыча делать совсем уж бессмертным).
Так что Регентство со всей вытекающей демократией тоже грядёт .

Ну почему здесь опция "спойлер" не работает...

[MGouchkov]

http://ru.wikipedia..../wiki/Ме%...�ич
Меньшиков- 1673- 1729 в РИ в жестокой ссылке
В 1736ом АИ без ссылки, но цесарским зятем, как не сложно посчитать 63года Меньшикову, но вовсе не "100" было бы.

[moscow_guest]

Без ссылки он здесь и прожил дольше.
А вот смерть дочери будет для него тяжёлым ударом. В РИ у него ещё до опалы был инсульт, на несколько месяцев выбивший его "из колеи". Пережить второй шансов очень мало.

[moscow_guest]

Опечатка: в имени австрийского императора вместо Карл IV следует читать Карл VI.
И как тут не пожалеть о невозможности внесения исправлений...

[Тень Дуба]

Цитата

И как тут не пожалеть о невозможности внесения исправлений...

+1

Хорошо ещё что не Карп VI