МИГ - Обсуждение мира


2 010 сообщений в этой теме

Опубликовано:

615638_original.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

В некоторой стране жил-был либерал, и притом такой откровенный, что никто слова не молвит, а он уж во все горло гаркает: "Ах, господа, господа! что вы делаете! ведь вы сами себя губите!" И никто на него за это не сердился, а, напротив, все говорили: "Пускай предупреждает - нам же лучше!"

- Три фактора, - говорил он, - должны лежать в основании всякой общественности: свобода, обеспеченность и самодеятельность. Ежели общество лишено свободы, то это значит, что оно живет без идеалов, без горения мысли, не имея ни основы для творчества, ни веры в предстоящие ему судьбы. Ежели общество сознает себя необеспеченным, то это налагает на него печать подавленности и делает равнодушным к собственной участи. Ежели общество лишено самодеятельности, то оно становится неспособным к устройству своих дел и даже мало-помалу утрачивает представление об отечестве.

Вот как мыслил либерал, и, надо правду сказать, мыслил правильно. Он видел, что кругом него люди, словно отравленные мухи бродят, и говорил себе: "Это оттого, что они не сознают себя строителями своих судеб. Это колодники, к которым и счастие, и злосчастие приходит без всякого с их стороны предвидения, которые не отдаются беззаветно своим ощущениям, потому что не могут определить, действительно ли это ощущения или какая-нибудь фантасмагория". Одним словом, либерал был твердо убежден, что лишь упомянутые три фактора могут дать обществу прочные устои и привести за собою все остальные блага, необходимые для развития общественности.

Но этого мало: либерал не только благородно мыслил, но и рвался благое дело делать. Заветнейшее его желание состояло в том, чтобы луч света, согревавший его мысль, прорезал окрестную тьму, осенил ее и все живущее напоил благоволением. Всех людей он признавал братьями, всех одинаково призывал насладиться под сению излюбленных им идеалов.

Хотя это стремление перевести идеалы из области эмпиреев на практическую почву припахивало не совсем благонадежно, но либерал так искренно пламенел, и притом был так мил и ко всем ласков, что ему даже неблагонадежность охотно прощали. Умел он и истину с улыбкой высказать, и простачком, где нужно прикинуться, и бескорыстием щегольнуть. А главное, никогда и ничего он не требовал, наступя на горло, а всегда только по возможности.

Конечно, выражение "по возможности" не представляло для его ретивости ничего особенно лестного, но либерал примирялся с ним, во-первых, ради общей пользы, которая у него всегда на первом плане стояла, и, во-вторых, для ограждения своих идеалов от напрасной и преждевременной гибели. Сверх того, он знал, что идеалы, его одушевляющие, носят слишком отвлеченный характер, чтобы воздействовать на жизнь непосредственным образом. Что такое свобода? обеспеченность? самодеятельность? Все это отвлеченные термины, которые следует наполнить несомненно осязательным содержанием, чтобы в результате вышло общественное цветение. Термины эти, в своей общности, могут воспитывать общество, могут возвышать уровень его верований и надежд, но блага осязаемого, разливающего непосредственное ощущение довольства, принести не могут. Чтобы достичь этого блага, чтобы сделать идеал общедоступным, необходимо разменять его на мелочи и уже в этом виде применять к исцелению недугов, удручающих человечество. Вот тут-то, при размене на мелочи, и вырабатывается само собой это выражение: "по возможности", которое, из двух приходящих в соприкосновение сторон, одну заставляет в известной степени отказаться от замкнутости, а другую - в значительной степени сократить свои требования.

Все это отлично понял наш либерал и, заручившись этими соображениями, препоясался на брань с действительностью. И прежде всего, разумеется, обратился к сведущим людям.

- Свобода - ведь, кажется, тут ничего предосудительного нет? - спросил он их.

- Не только не предосудительно, но и весьма похвально, - ответили сведущие люди, - ведь это только клевещут на нас, будто бы мы не желаем свободы; в действительности мы только об ней и печалимся... Но, разумеется, в пределах...

- Гм..."в пределах"... понимаю! А что вы скажете насчет обеспеченности?

- И это милости просим... Но, разумеется, тоже в пределах.

- А как вы находите мой идеал общественной самодеятельности?

- Его только и недоставало. Но, разумеется, опять-таки в пределах.

Что ж! в пределах, так в пределах! Сам либерал хорошо понимал, что иначе нельзя. Пусти-ка савраса без узды - он в один момент того накуролесит, что годами потом не поправишь! А с уздою - святое дело! Идет саврас и оглядывается: а ну-тко я тебя, саврас, кнутом шарахну... вот так!

И начал либерал "в пределах" орудовать: там урвет, тут урежет; а в третьем месте и совсем спрячется. А сведущие люди глядят на него и не нарадуются. Одно время даже так работой его увлеклись, что можно было подумать, что и они либералами сделались.

- Действуй! - поощряли они его, - тут обойди, здесь стушуй, а там и вовсе не касайся. И будет все хорошо. Мы бы, любезный друг, и с радостью готовы тебя, козла, в огород пустить, да сам видишь, каким тыном у нас огород обнесен!

- Вижу-то, вижу, - соглашался либерал, - но только как мне стыдно свои идеалы ломать! так стыдно! ах, как стыдно!

- Ну и постыдись маленько: стыд глаза не выест! зато, по возможности, все-таки затею свою выполнишь!

Однако, по мере того, как либеральная затея по возможности осуществлялась, сведущие люди догадывались, что даже и в этом виде идеалы либерала не розами пахнут. С одной стороны, чересчур широко задумано; с другой стороны - недостаточно созрело, к восприятию не готово.

- Невмоготу нам твои идеалы! - говорили либералу сведущие люди, - не готовы мы, не выдержим!

И так подробно и отчетливо все свои несостоятельности и подлости высчитывали, что либерал, как ни горько ему было, должен был согласиться, что, действительно, в предприятии его существует какой-то фаталистический огрех: не лезет в штаны, да и баста.

- Ах, как это печально! - роптал он на судьбу.

- Чудак! - утешали его сведущие люди, - есть от чего плакать! Тебе что нужно? - будущее за твоими идеалами обеспечить? - так ведь мы тебе в этом не препятствуем. Только не торопись ты, ради Христа! Ежели нельзя "по возможности", так удовольствуйся хоть тем, что отвоюешь "хоть что-нибудь"! Ведь и "хоть что-нибудь" свою цену имеет. Помаленьку, да полегоньку, не торопясь, да богу помолясь - смотришь, ан одной ногой ты уж и в капище! В капище-то, с самой постройки его никто не заглядывал; а ты взял да и заглянул... И за то бога благодари.

Делать нечего, пришлось и на этом помириться. Ежели нельзя "по возможности", так "хоть что-нибудь" старайся урвать, и на том спасибо скажи. Так и либерал и поступил, и вскоре так свыкся со своим новым положением, что сам дивился, как он был так глуп, полагая, что возможны какие-нибудь иные пределы. И уподобления всякие на подмогу к нему явились. И пшеничное, мол, зерно не сразу плод дает, а также поцеремонится. Сперва его надо в землю посадить, потом ожидать, покуда в нем произойдет процесс разложения, потом оно даст росток, который прозябнет, в трубку пойдет, восколосится и т.д. Вот через сколько волшебств должно перейти зерно, прежде нежели даст плод сторицею! Так же и тут, в погоне за идеалами. Посадил в землю "хоть что-нибудь" - сиди и жди.

И точно: посадил либерал в землю "хоть что-нибудь" - сидит и ждет. Только ждет-пождет, а не прозябает "хоть что-нибудь", и вся недолга. На камень оно, что ли, попало, или в навозе сопрело - поди, разбирай!

- Что за причина такая? - бормотал либерал в великом смущении.

- Та самая причина и есть, что загребаешь ты чересчур широко, - отвечали сведущие люди. - А народ у нас между тем слабый, расподлеющий. Ты к нему с добром, а он норовит тебя же в ложке утопить. Большую надо сноровку иметь, чтобы с этим народом в чистоте себя сохранить!

- Помилуйте! что уж теперь об чистоте говорить! С каким я запасом-то в путь вышел, а кончил тем, что весь его по дороге растерял. Сперва " по возможности" действовал, потому на "хоть что-нибудь" съехал - неужто можно и еще дальше под гору идти?

- Разумеется, можно. Не хочешь ли, например, "применительно к подлости"?

- Как так?

- Очень просто. Ты говоришь, что принес нам идеалы, а мы говорим: "Прекрасно; только ежели ты хочешь, чтобы мы восчувствовали, то действуй применительно".

- Ну?

- Значит, идеалами-то не превозносись, а по нашему масштабу их сократи да применительно и действуй. А потом, может быть, и мы, коли пользу увидим... Мы, брат, тоже травленые волки, прожектеров-то видели! Намеднись генерал Крокодилов вот этак же к нам отъявился: "Господа, говорит, мой идеал - кутузка! пожалуйте!" Мы сдуру-то поверили, а теперь и сидим у него под ключом.

Крепко задумался либерал, услышав эти слова. И без того у него от первоначальных идеалов только одни ярлыки остались, а тут еще подлость напрямую для них прописывают! Ведь этак, пожалуй, не успеешь оглянуться, как и сам в подлецах очутишься. Господи! вразуми!

А сведущие люди, видя его задумчивость, с своей стороны стали его понуждать. "Коли ты, либерал, заварил кашу, так уж не мудри, вари до конца! Ты нас взбудоражил, ты же нас и ублаготвори ... действуй!"

И стал он действовать. И все применительно к подлости. Попробует иногда, грешным делом, в сторонку улизнуть; а сведущий человек сейчас его за рукав: "Куда, либерал, глаза скосил? гляди прямо!"

Таким образом, шли дни за днями, а за ними шло вперед и дело преуспеяния "применительно к подлости". Идеалов и в помине уж не было - одна мразь осталась, - а либерал все-таки не унывал. "Что ж такое, что я свои идеалы по уши в подлости завязил? Зато я сам, яко столп, невредим стою! Сегодня я в грязи валяюсь, а завтра выглянет солнышко, обсушит грязь - я и опять молодец-молодцом!" А сведущие люди слушали эти его похвальбы и поддакивали: "Именно так!"

И вот, шел он однажды по улице со своим приятелем, по обыкновению, об идеалах калякал и свою мудрость на чем свет превозносил. Как вдруг он почувствовал, словно бы на щеку ему несколько брызгов пало. Откуда? с чего? Взглянул либерал наверх: не дождик ли, мол? Однако видит, что в небе ни облака, и солнышко, как угорелое, на зените играет. Ветерок хоть и подувает, но так как помои из окон выливать не указано, то и на эту операцию подозрение положить нельзя.

- Что за чудо! - говорит приятелю либерал, - дождя нет, помоев нет, а у меня на щеку брызги летят!

- А видишь, вот за углом некоторый человек притаился, - ответил приятель, - это его дело! Плюнуть ему на тебя за твои либеральные дела захотелось, а в глаза сделать это смелости не хватает. Вот он, "применительно к подлости", из-за угла и плюнул, а на тебя ветром брызги нанесло.

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано: (изменено)

 

Батумская область  сформирована из земель, уступленных Турцией России в силу LVIII ст. Берлинского трактата 1878 г. Границы ее составляют на С — Кутаисская губ. и Черное море, на В — Тифлисская губ. и Карская обл., на З --Трапезундская губерния.

Орошенная рекой Чорох область окружена со всех сторон высокими горными цепями, от которых расходятся ветви в разные стороны. Горы достигают 3050 м и выше над морем и имеют вулканическое происхождение. Повсюду встречаются следы руды и минеральные ключи. Чорох со своими притоками течет по глубоким ущельям, не представляющим удобных для поселений мест, которые находятся только на морском берегу, на склонах гор и небольших плато. Климатические условия области одинаковы с таковыми других местностей побережья Черного моря. Растительность в высшей степени богата: папоротник тянется от берега выше пояса лиственницы и хвойных растений, которые образуют непрерывные густые леса. Можжевельник особенно замечателен в окрестностях Ардануча и Артвина. Из культурных растений следует упомянуть: рис, пшеницу, виноград и оливковые плантации. В административном отношении Б. область делилась на  2 округа: Батумский и Артвинский. В этих округах Кутаисской губ. действует военно-народное управление.

Б. о. занимает около 3045 кв. в. Поверхность округа гористая, за исключением узкой береговой наносной полосы и дельты р. Чороха. Он весь состоит из глубоких ущелий, отделенных друг от друга высокими, крутыми и лесистыми отрогами гор. Сев. границы Б. округа отчасти совпадают с западной оконечностью Аджарского хребта, от вершины которого Сонумлии (2750 м над ур. моря) отделяется на юг Арсианский хребет, представляющий водораздел между бассейном Чороха и верхним бассейном р. Куры. По южной границе Б. о. проходит крайний северо-восточный отрог Понтийского хребта с горой Карчхал (3515 м над ур. моря), на скалистой вершине которой круглый год остаются следы снега. Горы  покрыты густыми лесами, лишь отдельные пики и волнистый гребень Арсианского хребта покрыты великолепными горными лугами и служат пастбищами для окрестных жителей и курдов, кочующих зимой у моря.  Б. о., за исключением узкой, крайне лихорадочной береговой полосы, где текут незначительные речки, принадлежит к бассейну р. Чороха, по которому с большой опасностью ходят каюки. Климат очень мягкий и влажный, значительных морозов не бывает, дождя, в особенности в приморской подгорной полосе, выпадает очень много — более 2½ м в год. Растительность — богатая и роскошная, низкие склоны гор одеты непроходимыми лесами съедобного каштана, бука, птерокарий, грецкого ореха, самшита, лавровишневых деревьев, рододендронов, азалий и т. п. В лесах много вьющихся растений, между которыми часто встречаются виноградная лоза, асклепиасы и т. п. В средней полосе гор растут великолепные буковые леса, выше которых темнеют хвойные — из кавказской пихты и ели. В общем растительность представляет смесь средиземноморских (понтийских) форм со среднеевропейскими, кавказскими и малоазиатскими видами. В Б. округе 303 населенных места с 44000 населения об. пола. Кроме Батума, наиболее крупными поселениями являются Мериси (1221 д. об. пола) и Кобулета (631 д. об. пола). Население состоит из грузин, или, вернее, гурийцев-мусульман (42778 д. об. пола), лазов (1889 д. об. пола), живущих между низовьями Чороха и турецкой границей, курдов (ок. 1500 д. об. пола), проводящих зиму в низменной прибрежной полосе, а лето на пастбищах Арсианского хребта, русских (705 д. об. пола) и незначительного количества турок и абхазцев. Население занимается земледелием, садоводством, скотоводством и торговлей, а в береговой полосе, кроме того, рыболовством и боем дельфинов. Сеют кукурузу, пшеницу, ячмень, просо и рис (только между устьем Чороха и тур. границей; разводят или, скорее, пользуются дикими или одичалыми каштанами, орехами, грушами, яблоками, виноградом, абрикосовыми, персиковыми и др. деревьями,  в сел. Лимана, Сарпы и Макриали в садах встречаются лимоны и апельсины. Качество фруктов вследствие недостаточного ухода и влажного климата невысокое. Недостающее количество хлеба получается из Карской области, куда частью сбываются фрукты, а также из Гурии (за скот и продукты скотоводства). По р. Чороху в пределах округа производится судоходство на больших плоскодонных лодках (каюках), котор. вниз по течению делают до 15—20 в. в час; сообщение вверх по реке производится лямкой и весьма медленно и затруднительно. В Б. о. встречается множество развалин, кот. относятся обыкновенно к тому времени, когда население исповедовало христианство и находилось в зависимости от Грузии.

 

В 1909 году начинаем мухаджирство мусульман из Батумской области это примерно 45 000 человек. еще 5 тысяч  перейдут в христианство и избегнут выселения.

мусульман выселяем в Турцию.

На территорию Батумской области переселяем примерно 35 000 крестьян из Полтавской и Екатеринославской губерний.

 

Изменено пользователем wizard

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

самой большой загадкой в Крымской войне был вопрос – а почему все-таки в него вступила Англия?  Процитирую письмо генерал-прокурора Тулузы Наполеону III сразу же после известия о разгроме турок при Синопе: «Огромное число военных, узнавших о разгорании Восточного конфликта, с оживлением обсуждают возможности его мирного урегулирования, общественное мнение против вмешательства в войну, если никаких новых экстраординарных событий не произойдет. Все слои населения уверены, что в случае военного конфликта данная война будет не морской, а континентальной, и все удивлены, видя наш союз с англичанами, которых они считают врагом почище русских. Нельзя сказать, что война популярна.»
Но это Франция, в Англии были свои тараканы. И началось все с Хлебных Актов, точнее – с 1846 года. Что случилось? Англия кардинально снизила пошлины (можно считать – вообще отменила на ввоз сырья и продовольствия). То же чуть позже сделала и Франция.  Таким образом, две передовые в техническом отношении державы перешли на фритрейд, но… Но требовали того же от других. В том числе и от России. Дабы сбывать свои промышленные товары в той же России в огромных количествах (понятно, что российская промышленность с ними конкурировать не сможет), а взамен получать сырье и зерно.
Естественно, царское правительство этому противилось, как Канкрин, так позже и Вронский, ибо пока у нас есть хоть и плохенькая, но своя промышленность, а так – не будет никакой, только чужая.
В Англии после отмены хлебных законов по сути к власти пришла промышленно-спекулятивная буржуазия, а земельная аристократия потеряла свои позиции почти полностью. Но… Опять но. Земельная аристократия правила бал в армии, и она хотела поднять свою значимость.
После смерти Пилля фракции старой и новой буржуазии оказались равновеликими, в результате Абердин и Пальмерстон были вынуждены сформировать коалицию. Получился вот такой кабинет:
Премьер-министр: лорд Абердин, спикер Палаты Лордов (земельная аристократия)
МВД: лорд Пальмерстон (новая буржуазия)
МИД: лорд Рассел, правда к июню 1854 года стал министром без портфеля.
МИД (с июня 1854): лорд Гладстон 
Председатель совета министров: лорд Кларедон
МинФин: лорд Ньюкасл
Военный министр: Сидни Герберт
Военный секретарь (начальник службы тыла) и Первый Лорд Адмиралтейства: сэр Джеймс Грэхэм
Министр по делам в колониях: сэр Чарльз Вуд.
При этом за вступление в войну были Пальмерстон (хотя самое смешное в том, что МВД вроде как никакого отношения к внешней политике не имел), Герберт и Грэхэм. При этом Ньюкасл был резко против, и вообще хотел скинуть Грэхэма с поста Первого Лорда и заменить его Вудом. На флоте Грэхэма ненавидели – он вообще ни дня не провел на кораблях, море видел только с берега или на картинке. По сути это был финансист, которого поставили, чтобы «оптимизировать бюджет».  При этом Грэхэм сначала был вигом, а в 1854-м перебежал к тори, что само по себе неиллюзорно намекает.
Грэхэм нашел себе союзника в лице Гладстона, которому нравились инновации Первого Лорда (ну там сократить количество стрельб до двух в год, или маневры флота проводить не раз в год, а раз в два года – истинный такой финансист), а в конце концов, после того, как Расела выкинули из кабинета, и заменили его Гладстоном тори получили в кабинете преимущество в один голос.
Тори требовали войны, в противном случае угрожая выразить недоверие Абердину и переформировать правительство по итогам слушаний в Парламенте. 
И Абердин, скрепя сердце согласился. Грэхэм был вне себя от радости – «партия дала порулить». Однако холодным душем для него стало указание Пальмерстона согласовывать морскую стратегию с Наполеоном III. При этом оказалось, что Роял Неви проходит программу перевооружения, и готов будет по новым стандартам только к 1856 году, а на дворе 1854-й. И Грэхэм неожиданно начинает выступать… за мир. Не, ну а че?
Ну да, наши корабли уже плавают на Балтике и Черном море, Николашку, понимаишь, мы испугали, пора и домой.
Главным же заводилой войны с Россией оказался Пальмерстон. Он говорил, что «ограниченный конфликт с Россией заставит последнюю вести либеральную таможенную политику и присоединиться к принципам свободной торговли». То есть основание войны, как и в случае с Первой Опиумной в Китае – это получение экономических преференций. 
Ну и кроме того – Пальмерстон говорил, что война отлично стимулирует промышленное развитие и производство, ибо возрастает госзаказ на промышленные изделия, соответственно появляется возможность расширения производства. 
При этом Пальмерстон был мечтателем, фантазером, оторванным от реальности, его письма Парламенту и королеве – это нечто. «Цели войны – оторвать от России Финляндию, Польшу, Грузию». Самое смешное, что став премьером после Абердина он получил в своем кабинете устойчивое большинство против своей же политики, и был вынужден «удовольствоваться неудобным миром как нежеланным подарком». 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

6CGha8YOICc.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

«Нет нужды ехать в Америку для того, чтобы увидеть дикарей», — размышлял парижанин в 1840-х, проезжая по сельской местности Бургундии. «Вот они, краснокожие Фенимора Купера», — сообщает нам Бальзак в своём романе «Крестьяне» 1844 года. В действительности существует достаточно свидетельств, говорящих о том, что обширные территории Франции XIX века были заселены дикарями. Луи Шевалье (Louis Chevalier) показал нам, как подобный ярлык, рабочий класс — опасный класс (classe laborieuse, classe dangereuse), прикрепился к городской бедноте где-то в середине века. Однако его легко можно было применить, причём на более продолжительном временном отрезке, к части сельского населения — такого же странного и малознакомого и так же много работавшего, хотя и представлявшего меньшую опасность в силу своей высокого рассредоточения.

Не слишком углубляясь в прошлое: в 1831 году префект департамента Арьеж описывал живших в пиренейских долинах людей дикими и «жестокими, как водящиеся здесь медведи». В 1840 году офицер штаба сухопутных войск обнаружил Морвана из Фура, «издающего настолько дикие вопли, что они походили на звуки, издаваемые животными». Чиновники и солдаты — кто ещё осмелился бы податься в дикие части сельской местности, особенно в затерянные земли к югу от Луары? В 1843 году пехотный батальон, пересекавший болотистый департамент Ланды к северо-востоку от города Дакс, обнаружил ещё больше бедных, отсталых, буйных дикарей. Весь регион был диким: пустоши, болота, трясины, вересковые заросли. В 1832 году, когда Жорж Эже́н Осма́н (Georges-Eugène Haussmann), позднее ставший бароном, посетил муниципалитет Уёль на юго-западе департамента Ло и Гаронна, то не обнаружил там дорог и каких-либо ориентиров, а сопровождавший его дорожно-строительный инспектор был вынужден ориентироваться по компасу. Вокруг были лишь неглубокие болота (petites landes); на территории департамента Ланды, как говорилось в одной поговорке, пересекающей болото птице приходилось нести свою еду с собой. До 1857 года, когда высадка сосновых насаждений возвестила о наступлении новой эпохи (но пока что лишь только о её проблесках), имеющиеся ссылки на изобиловавшую дикость могли подразумевать описание не только ландшафта, но и условий для жизни, и самого населения. Пилигримы, совершавшие паломничество в Сантьяго-де-Компостела (Santiago de Compostela — город, в котором расположен Сантьягский собор — крупнейший центр паломничества — прим. пер.) боялись пересекать эти земли, так как там не было «ни хлеба, ни вина, ни рыбы, ни питья». Воистину, даже Тэн (Hippolyte Taine) объявил, что этим землям он предпочёл бы пустыню. Когда Эдуард Фере (Édouard Féret) опубликовал свои массивные «Общие статистические данные по департаменту Жиронд» (Statistique generale du departement de la Gironde) в 1874 году, осушение болот региона Медок было ещё свежо в памяти, а многие жители Бордо помнили лихорадки и стоячие водоёмы, давшие региону его оригинальное название — in medio aquae (посреди воды — лат., прим. пер.). Что касается огромных торфяников к югу от Бор

до, то они до сих пор оставались такими же дикими, распространявшими пеллагру и лихорадку среди населения, такого же дикого, как и его окружение.

Пространство от Бордо до Байонны представляло собой дикую местность. Нетронутость природы сохранялась и на землях от острова Йе, находящегося недалеко от Атлантического побережья, до департамента Дром на востоке, где в 1857 году один полковник выразил надежду, что строительство железной дороги здесь будет способствовать улучшению доли «тех, кто, в отличие от своих собратьев, живёт укладом двух- или трёхвековой давности» и уничтожит «дикие инстинкты, порождённые изоляцией и отчаянием». Горожане города Тюль называли крестьян порочными (peccata), а священник департамента Коррез, выходец из простолюдинов этой же префектуры, но сосланный в сельский приход, с сожалением отмечал: «Крестьянин являет собой порок, чистый порок, до сих пор не ослабевающий, который можно наблюдать во всей его природной жестокости». Это наблюдение, записанное Жозефом Ру (Joseph Roux), скорее всего было сделано в начале времён Третьей Республики, но оно отражает бывшее единым на протяжении трёх четвертей XIX века мнение. «Сельский житель каждой своей чертой выражает страдание и горе: взгляд его неуверен и робок, выражение лица его безучастно, походка медленна и неуклюжа, а длинные спадающие на плечи волосы делают его угрюмым» (департамент Верхняя Вьенна, 1822). «Ужасное невежество, предрассудки, брань» (департамент Морбиан, 1822). «Ленивый, жадный, скупой и подозрительный» (департамент Ланды, 1843). «Грязь, лохмотья, ужасная дикость» (департамент Внутренняя Луара, 1850). «Вульгарные, едва цивилизованные, безропотные, но буйные» (департамент Луара, 1862). Неудивительно, что в 1865 году землевладелец из региона Лимузен обращался к терминологии, мало чем отличавшейся от использованной Лабрюйером за 200 лет до него: «Двуногие животные, мало напоминающие человека. Одежда [крестьянина] грязная; а под его толстой кожей не увидеть кровотока. Дикий, тупой взгляд не выдает ни проблеска мысли в мозге этого существа, морально и физически атрофированного».

Народные бунты декабря 1851 года дали свой урожай характеристик: дикая орда, земля дикарей, варваров. Важно понимать, что брошенное кому-то оскорбительное выражение дикарь (sauvage) считалось клеветой и, если дело дошло до суда, могло привести к штрафу или даже тюремному заключению. Перечень можно продолжить: в начале 1860-х дикость идёт на убыль в департаменте Ньевр, но сохраняется в 1870-х годах в департаменте Сарта, где «дикие» болотные люди живут как «троглодиты» и спят у костров в своих хижинах «на вересковых стеблях подобно кошкам на древесных опилках». Это продолжает существовать и в Бретани, где поступающие в школу дети «похожи на детей из стран, куда не проникла цивилизация: дикие, грязные, не понимающие ни слова на [французском] языке» (1880г.). Собиратель музыкального фольклора, странствовавший по западу от департамента Вандея до Пиренейских гор, сравнивал местное население с детьми и дикарями, которые охотно, как и все первобытные народы, выказывали ярко выраженное чувство ритма. Даже в 1903 году тема сельской дикости появлялась у автора путевых очерков, который во время своего визита в регион Лимузен, к северу от города Брив-ла-Гайард, был поражён дикостью региона и «хижинами индейцев» («Huttes de Sauvages»), в которых жили люди. Какое облегчение после дикости бесконечных каштановых рощ попасть в городок, каким бы маленьким он ни был. Цивилизация (civilization), так же как и воспитанность, есть явление городское (далее в качестве подкрепления своей мысли автор приводит перечень понятий, производных от слова civil — прим. пер.): гражданский (civic), цивилизованный (civil), гражданский чиновник (civilian), воспитанный (civilized); аналогичным образом, понятия государственное устройство (polity), воспитанность (politeness), политика (politics), полиция (police) происходят от слова polis, также обозначающего город.

Цивилизация — вот то, чего не хватало крестьянам. Принятие в 1850 году закона Грамона, сделавшее правонарушением плохое обращение с животными, являлось стремлением «цивилизовать людей» и детей. Более того, в 1850-е это сделалось обязательным. Священник из региона Бьюс считал, что важнейшее, в чём нуждались его прихожане, было воспитание. В департаменте Верхняя Луара лодочники на реке Алье обладали на удивление высоким «уровнем культуры благодаря их общению с представителями «более культурных наций», которые встречались им по пути в Париж. То же самое относится к комунне Сен-Дидье, которая начала превращаться в «более культурное место» благодаря торговым отношениям с городом Сент-Этьен. В путеводителе 1857 года выпуска, напротив, отмечалось, что «цивилизация едва ли коснулась» деревень на плоскогорье Морван. Военные инспекционные проверки указывали на то же состояние дел в департаментах Ло и Аверон.

В докладах инспекторов начальной школы в период между 1860-ми и 1880-ми можно обнаружить повторяющиеся ссылки о культурном росте населения и роли местных школ в этом процессе. Что значили подобные отчёты для современников? Этот вопрос будет подробно освещён позднее. Сейчас предположим, что они отражали преобладавшее убеждение, что определённые районы и группы не являлись цивилизованными, то есть, не были ассимилированы, интегрированы в французскую цивилизацию: бедные, отсталые, невежественные, невоспитанные, грубые, буйные, относящиеся друг к другу как к зверям. Требовалось обучить их нравам, морали, грамоте, знанию французского языка, дать им знания о Франции, привить им чувство правовой и институциональной структуры за пределами их непосредственного места жительства. Леон Гамбетта (Leon Gambetta) резюмировал в 1871 году: крестьяне были «интеллектуально на несколько веков позади просвещенной части страны», существовало «огромное расстояние между ними и нами … между теми, кто говорит на нашем языке, и многими нашими соотечественниками, [которые], как ни жестоко об этом говорить, могут не более чем невнятно бормотать на нём»; материальные блага должны были «стать средством их морального роста», иными словами, их приобщения к культуре. Крестьянин должен был быть интегрирован в национальное общество, экономику и культуру — культуру городов, и, по преимуществу, одного города — Парижа.

Доклады о достигнутом прогрессе знаменуют соответствующую кампанию: по состоянию на 1880 год цивилизации пока не удалось проникнуть в глухие районы департамента Морбиан, чтобы сделать его похожим на остальную Францию, однако, в департаменте Ардеш «грубые, вульгарные и дикие нравы становятся более мягкими и культурными», а на Атлантическом Западе старые обычаи «сметаются цивилизацией». До успешного окончания кампании сельский люд будет оставаться, как выразились два наблюдателя с юго-запада, грубым и незавершенным наброском по-настоящему цивилизованного человека.

Конечно, он был незавершенным наброском с точки зрения той модели, которой он не соответствовал, и на то имелись основания: об этой модели он [крестьянин] не имел представления. Культурный и политический абориген, чуть ли не животное или ребёнок, которого даже симпатизировавшие ему наблюдатели находили несомненно диким. В 1830 году Стендаль говорил об ужасном треугольнике между городами Бордо, Байонна и Валанс, где «люди верили в ведьм, не умели читать и не говорили по-французски». Флобер же, прогуливаясь по ярмарке в комунне Распорден в 1846 году, как по экзотическому базару, так описывал типичного попадавшегося ему на пути крестьянина: «…подозрительный, беспокойный, ошарашенный любым непонятным ему явлением, он сильно торопится покинуть город». Однако несмотря на свою проницательность, Флобер совершил большую ошибку, когда пытался судить о крестьянине по тому, как тот вёл себя в городе, месте, куда он приходил только в случае необходимости. «Из-за того что там он сталкивается только с людьми, которые смотрят на него свысока и насмехаются над ним», — объяснял наблюдатель в бывшем герцогстве Бурбон. Находясь в городе, крестьянин всегда чувствовал себя стеснённым, не в своей тарелке, что поверхностный наблюдатель считал проявлениям «дикости и притворства». В сущности, дикость и была притворством, дополнявшимся угрюмостью. Дела обстояли хуже в регионах наподобие Бретани, где крестьянин не мог быть уверен, кто среди горожан (помимо мелких торговцев и городских низов) говорил на его языке. Как будет показано далее, здесь и в местах, подобных этому, говорящим на французском требовались переводчики, что не способствовало удобству общения или взаимопониманию.

Крестьянин, находясь в городской обстановке, чувствовал себя «не в своей тарелке», в результате он смущал жителей города, а их мнение о крестьянине было зеркальным отражением его недоверия к ним. В 1860-х годах один автор, наблюдавший за юго-западными крестьянами, которые, как он был уверен, ненавидели и боялись его, не мог скрыть ни своего страха, ни своего презрения к ним. И местный помещик около Нанта не мог не заметить, как крестьяне смотрели на него взглядом, «полным ненависти и подозрительности». «Невежественные, полные предрассудков», — пишет один офицер, имея в виду население возле Ле-Мана, — «они не испытывают угрызений совести, когда пытаются схитрить или обмануть». Невежество, апатия, вялость, лень, инерция, а также жестокая, хваткая, лукавая и лицемерная натура под разными формулировками приписывались злобе, бедности и недоеданию. Больше об этом мы услышим позже. В любом случае, чего другого можно было ожидать? Крестьянин не рассуждал логически, он был эгоистичным и суеверным. Он был невосприимчив к красоте, равнодушен к окружавшей его местности. Он завидовал и ненавидел любого, кто пытался стать лучше. Городские жители, которые часто (как в колониальных городах Брета

ни) не понимали сельского языка, презирали крестьян, преувеличивали их дикость, настаивали на более живописных, а значит, и более отсталых аспектах их деятельности, а иногда делали сравнения не в их пользу с другими колонизируемыми народами в Северной Африке и Новом Свете. В Бресте в XIX веке легко можно было услышать сравнение его окрестностей с «кустами»: чаща (brousse) или деревня (cambrousse). Но параллели с колониями и не требовались, когда арсенал оскорбительной терминологии и так был заполнен до отказа: «Картофель — для свиней, кожура — для бретонцев».

В середине XVIII века знаменитая Энциклопедия выразила общепринятую точку зрения: «Многие люди не видят разницы между подобными людьми и животными, которых они используют при возделывании нашей земли; подобное мнение довольно старо и, скорее всего, будет актуально в течение долгого времени». Так и произошло. Во время Революции, пишет Анри́ Антуа́н Жюль-Буа́ (Jules Bois), члены подразделения национальной гвардии в графстве Мэн испытывали глубочайшее презрение к сельским варварам в своём регионе и даже возвращались с ожерельями из ушей и носов после рейдов в мятежные деревни. Историки XIX века в департаменте Вандея, в свою очередь, отрицают наличие у деревенских жителей каких-либо целей или идей кроме тех, которые были получены ими из внешних источников. Это тема, которая повторялась снова и снова в дискуссиях о культуре масс, увековечила понятие бессмысленного болвана, чьё мышление было непоследовательным, если оное, конечно, вообще наличествовало.

Собирателей фольклора в начале XIX века критиковали за то, что оные выказывали интерес к «низшим классам населения» или за запись местного говора, недостойного внимания, не говоря уже о почтительном отношении. В 1871 году Республиканцы, явно желая унизить большинство Национальной ассамблеи, назвали их «сельскими жителями». Сельские жители и сами были согласны: быть сельским было унизительным. Ходить или есть как крестьянин было грехом, поэтому небольшие сборники правил этикета, которые продавали коробейники, разлетались «на ура». Другие смотрели на это, как на существование разных видов. В Лангедоке непривилегированные классы считались да и сами считали себя низшим видом: сельские девушки, маленькие, смуглые и худые были «другой расой» в сравнении с их городскими сверстницами. Одним из результатов веры в подобное различие было то, что деревенские повивальные бабки сминали черепа новорожденных детей, дабы, в попытке «более символичной, нежели реальной», придать маленьким круглым черепам крестьянских детей вытянутую форму, которая ассоциировалась с более умными городскими жителями. И так же как превосходство, напускаемое на себя чужаками, стало превосходством, которое крестьяне начали им приписывать, так и уничижительные суждения чужаков стали частью языка, а оттуда неизбежно перебрались в крестьянские головы.

В Нижней Бретани (западная часть Бретани, где местные традиции были наиболее сильны — прим. пер.) слово pemor (изначально использовавшееся для обозначения мужлана) стало обозначать местных крестьян, а потом перекочевало в бретонский язык. Такие слова как pem и beda проделали похожий путь, поначалу обозначая увальня, потом рекрута, а затем просто любого крестьянина в Нижней Бретани. Похожим образом в регионе Франш-Конте термин, использовавшийся для обозначения коровьего навоза, bouz, превратился в bouzon, относившийся к крестьянину. Грызун (Croquants), мужлан, увалень, мужик (culs-terreux) — список, начатый нами несколькими страницами ранее, далёк от окончания. Но, будто этого было мало, само выражение «крестьянин» стало оскорбительным: оно отвергалось или смиренно принималось, но в любом случае его меняли на более достойный ярлык при первой же возможности. И действительно, в 1890 году английский путешественник обнаружил, что слово выходит из употребления: «Как только появляется возможность, крестьянин становится земледельцем (cultivateur)!»

Быть крестьянином было стыдно; крестьянина стыдили за бескультурье; он соглашался с осуждавшими его в том, что ему недоставало чего-то ценного и значительно его превосходящего; он соглашался с тем, что французская цивилизация, особенно всё парижское, несомненно было превосходным и желанным: отсюда и мода на статьи из Парижа (articles de Paris). Бретонцы упрекали людей, пытавшихся подражать изысканному тону, в использовании «немного похожего на парижский говора». Однако они с восхищением говорили о тех, кто держал себя благородно, легко, непринуждённо, как о находящихся «на французской ноге». Двойственность была налицо и являлась повторяющимся феноменом. Мы столкнёмся с ним и далее. Но чтобы осознать свою неотёсанность, крестьянин должен был получить представление об обратном. И мы обнаружим, что во многих местах для этого требовалось время. Париж и, более того, Франция, тем временем, для слишком многих продолжали быть лишь смутными и далёкими местами; например, крестьяне департамента Арьеж в 1850-х считали Лувр фантастическим дворцом из сказок, а членов королевской семьи своего рода героями этих сказок. Однако тут они не отличались от городских жителей, для которых крестьянин казался «таким же загадочным существом, как краснокожий индеец казался таковым туристу в дилижансе на пути между Нью-Йорком и Бостоном».

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

ну вот после 1,5 лет написания закончил мирный спокойный 1908 год.  первый из двух мирных годов первого двадцатилетия 20 века.

связано все было с заменой компьютера и восстановлением базы. роман отвлекает не деццки и полное отсутствие времени на службе.

осталась вычитка программа проверит на внутренние противоречия и через администрацию выложу. про время не скажу. но скоро

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

696029092.gif

 

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

Полынью пахнет и ванилью. 
Гадая на зеленом чае, 
Ты кротко складываешь крылья, 
И наливаешься печалью. 
Не думай, что там было в прошлом. 
Не спрашивай, что будет позже. 
Мир состоит из хлебных крошек - 
Мы чем-то все на птиц похожи... 

Куда меня забросит завтра 
войны библейский черный ветер? 
Уронишь на пол томик Сартра - 
И мы опять одни на свете, 
Как неофиты-богомольцы, 
Как безымянные скитальцы, 
Во тьме поблескивают кольца, 
Тихонько вздрагивают пальцы. 

И бьется сердце под ладонью, 
Как насмерть раненый звереныш, 
И режет тишину спросонья 
Рассохшийся немецкий "Рёниш"... 
И мы - как воры после кражи. 
Ответы стынут комом в горле. 
Что было до - уже не важно. 
Во мне как будто память стёрли. 

Птицелов Фрагорийский

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Опубликовано:

13603_original.jpg

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Создайте учётную запись или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать учётную запись

Зарегистрируйтесь для создания учётной записи. Это просто!


Зарегистрировать учётную запись

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас