My little Stalin

116 posts in this topic

Posted

Выражаю отдельную благодарность фэндому "My little pony: Friendship is magic", который в итоге забронил меня.Меня предупреждали, что один взгляд чреват... но я не думал, что так серъезно. И был неправ.

Товарищ Сталин сидел за столом, и пытался вникнуть в содержание лежащих перед ним документов.

Делал он это уже третий час, и без особого успеха. Слишком мешала маленькая розовая пони, беззаботно прыгающая по кабинету.

- Товарищ Пинки Пай! – попытался призвать ее к порядку вождь СССР, - Уймитесь же и посидите смирно! Не видите – вы мне работать мешаете! У нас тут, может быть, антисоветские демонстрации…

- О! О! Демонстрации? – Пинки Пай без малейших размышлений вспрыгнула на стол и загарцевала по крышке, - Я люблю демонстрации! А что на них будут демонстрировать? Я бы хотела, чтобы там демонстрировали тортики! Очень-очень-очень люблю тортики с кремом. А вы любите? Хотите, я испеку тортик? Большой-большой вкусный тортик с кремом?

Товарищ Сталин, чуть слышно вздохнув, откинулся на спинку кресла и безмолвно покорился судьбе. Ясно было как день, что теперь Пинки Пай от него долго не отстанет. И даже если поддастся кулинарному порыву и убежит на кухню, печь тортик, то будет каждые пять минут прибегать снова, чтобы выяснить какие-то вопросы о рецепте.

К сожалению, спастись от этого было невозможно. Закрытые двери Пинки Пай не останавливали, она каким-то совершенно невероятным образом без малейшего труда проникала в закрытые помещения, и появлялась отовсюду. Сам товарищ Сталин едва не поседел раньше времени, когда в один прекрасный день она бодро высунулась из ящика стола (поместиться в котором не могла никакими законами физики)

Другие пони только разводили копытами, когда речь заходила о Пинки. Объяснить, как она это делает, судя по всему, не мог никто. Твайлайт Спаркл, сиренево-фиолетовая единорожка, когда Сталин обратился к ней в первый раз с претензиями, только вздохнула тяжело, и ответила: ”Это не поддается объяснению. Это же Пинки Пай”

За окном тяжело загудело, раздался рокот авиационных двигателей. Летчики гвардейской эскадрильи в очередной раз гонялись по небу за Рэйнбоу Дэш. Как заявила с апломбом сорвиголова-пегас, тренировки с ней позволят всем летчикам стать “на двадцать процентов круче!” Как это круче, и много ли это – двадцать процентов – никто не знал, но к самой идее все отнеслись с энтузиазмом.

Товарищ Сталин с тоской вспоминал тот день, когда секретный эксперимент принес в его жизнь пони. Он-то надеялся, что тайная разработка засекреченной шарашки даст какой-нибудь скромный эффект – например откроет портал в будущее, из которого можно бы было подсмотреть новейших технологий, ил, на худой конец, создаст проход в какой-нибудь параллельный мир – тоже дело очень полезное в плане ресурсов и колонизации! Каким же наивным он был тогда! Как же он не был готов к тому, что из портала в подвал секретной лаборатории с любопытством высунется маленькая розовая пони с закрученной завитками гривой!

И с этого момента товарищ Сталин потерял покой. Потерял покой и остальной СССР, но в отличие от него, похоже, на это не жаловался. Маленькие, милые говорящие лошадки заполонили древние стены Кремля, без малейших сомнений позахватывав власть в свои копыта.

- С цукатами или с кремом? – Пинки Пай противоестественным образом высунула голову из-за плеча Сталина. Иосиф Виссарионович отлично знал, что за его креслом нет ну никакого кресла, шкафа или приступочки, на которой могла бы стоять пони. Но это была Пинки Пай, и вопросы ее не волновали, - С цукатами или с кремом? А может, лучше с апельсиновыми цукатами в центре, а крем по краям?

- С кремом, - возведя очи к потолку сдался Сталин, - Малиновым, пожалуйста.

Скрипнула, открываясь, дверь кабинета. Адъютант Сталина, лейтенант Синицын, осторожно шагнул в кабинет. Стразики и блестки на его новенькой, с иголочки формы, ярко блестели в свете ламп.

Инициатива по переделке формы принадлежала единорогу Рэрити, которая нашла униформу кремлевского полка “ужасающе кошмарной и катастрофически немодной”. Ознакомившись с эскизами, Сталин пришел в ужас, и категорически запретил дальнейшие работы в этом направлении – из всех стилей в одежде, Рэрити предпочитала как модельер блестки, ленты, и стразы из самоцветов. Рэрити в ответ ударилась в рыдания, между всхлипываньями стеная, какой она негодный, никчемный модельер, и какая она бесполезная и несчастная пони. Вынести эту истерику не могло ни одно сердце (тем более, что все подчиненные уже смотрели на Иосифа Виссарионовича как на форменное чудовище) – Сталину пришлось лично поклясться, что он одобрит все идеи Рэрити заочно, только пусть она перестанет плакать!

- Товарищ Сталин, - лейтенант Синицын отдал честь, заблистав в лучах света. Подумав прагматически, Сталин был вынужден признать, что модельер Рэрити действительно, великолепный – если бы только она еще понимала, что шьет! – Новые документы от товарища Твайлайт. Я…

Яркая вспышка прервала его речь. С звучным хлопком телепортации, в кабинет переместилась единорожка Твайлайт Спаркл – как понимал Сталин, главная в группировке, беззастенчиво оккупировавшей его Кремль.

- А-а-а, вот вы где все! – Твайлайт заметила беззаботно катающуюся по ковру Пинки, и нахмурилась, - Пинки, ну что это за поведение! Ты же знаешь, товарищ Сталин очень занятой человек, а ты ему мешаешь работать!

- Мы печем тортик! – весело заявила Пинки, не испытывая ни малейшего желания покидать кабинет, - А ты хочешь тортик, Твайлайт? О! Надо устроить большую-большую вечеринку с большим-большим тортиком!

Еле слышный стук в окно привлек внимание находившихся в кабинете. За стеклом, часто-часто взмахивая крыльями, парила желтая пегасочка с розовой, аккуратно уложенной гривой.

- Извините… - прошептала глубоко смущенная Флаттершай, отчаянно краснея от того, что вмешалась в разговор, - Простите, но…вы не видели тут белочку? Маленькую рыженькую белочку… Я хотела спросить у нее, как растут ее бельчата – сейчас им требуется особый уход…

- Нет, товарищ Флаттершай, никакой белочки мы не видели, - поспешно заверил ее Сталин, - А если увидим, то сразу же тебе скажем, идет?

Флаттершай была единственным из всей компании, которой товарищ Сталин попросту боялся. Милая, стеснительная и патологически не уверенная в себе пегасочка обладала страшным оружием – когда она злилась (к счастью, довести ее до такого состояния было почти невозможно), она пускала в ход “Взгляд” – страшное психологическое оружие! Выдержать Взгляд Флаттершай было невозможно. В тот период, когда Сталин еще надеялся как-то унять гостей из иного мира, под действием Взгляда сложила без боя оружие целая танковая дивизия – заявив, что ничего более страшного они в жизни не видели.

- Пинки, Флаттершай! – призвала их к порядку Твайлайт, - У нас тут важное совещание! Я предоставила товарищу Сталину на подпись двести двадцать семь индивидуальных поправок к дружескому договору между Советским Союзом и Эквестрией, черновик личного письма от советской делегации ООН к принцессе Селестии, план соглашения о поставках грозовых облаков для улучшения сельского хозяйства британского Египта…

- Какого британского Египта? – искренне удивился Сталин, - Ни о чем таком мы не договаривались!

- Не беспокойтесь, товарищ Сталин, я все сделала за вас, - добила его Твайлайт, - Вы занятой человек, не нужно вам вникать в каждую мелочь. Итак, приступим, - силой телекинеза, единорожка подняла со стола ручку, - Обсудим для начала поправки…

Душераздирающе застонав, Сталин откинулся в кресле. И лишь одна мысль в этот миг согревала его несчастный рассудок – что тогда творится в Вашингтоне…

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

что тогда творится в Вашингтоне…

А что?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Я думаю, легко понять, что еще хуже... :)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Я думаю, легко понять, что еще хуже...

Не помешает прода...

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Срочно в номер!

"Спитфайр тренирует эскадрильи РАФ в небе Британии! Готовится ли Британия к войне?"

"Германия привлекает алмазных псов для разработки залежей драгоценностей под Кельном! Грозит ли обвал рынку ценных бумаг? "

"Пегасы в небе Китая! Возобновление противостояния Гоминьдана с коммунистами или мирная миссия?"

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Ы?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Dorw, в точку! :)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Взятие Берлина в этой реальности пройдёт быстрее.

dash_on_the_reichstag_by_davca-d4cpnjq.jpg

А вообще мне кажется, что Эквестрия это страна, которая была разорена войной.

Почему:

- Из-за применения геооружия (управление погодой например) в Эквестрии отсутствуют естественные погодные эффекты, погода создаётся на огромных летающих фабриках (последняя выпущенная серия второго сезона)

- В Понивилле стоит сирена воздушной тревоги.

- Огромные неосвоенные пустоши с мутантами, которых никто не собирается классифицировать (Еверфри форест же)

- Полковник Тандерхувс (опять же последняя серия). У него есть звание, а это значит в Эквестрии есть армия.

- Пони совершенно не приспособлены к созидательному труду - много копытами не пособираешь. Вероятней всего для создания вещей они используют минотавров. По крайней мере это единственные рукастые существа в сериале (драконов я не считаю).

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Коллега, это вы уже на Fallout: Equestria (вещь!) замахнулись!

- Огромные неосвоенные пустоши с мутантами, которых никто не собирается классифицировать (Еверфри форест же)

Плюс еще антирад-костюмы у жителей Понивилля!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Граф Цеппелин. Действия эквестрийского фаллаута происходит позже действия сериала. Мне кажется, что Эквестрия перенесла крупномасштабную войну до этого. Но война прошла достаточно давно, никто её не вспоминает, но вышеперечисленные отголоски остались.

Например - как так вышло, что с параспрайтами знакома только Пинки? ;) Может быть это старое биологическое оружие, которое внезапно расконсервировалось? А Пинки потомок операторов данного оружия?

Зекора кстати тоже знакома с параспрайтами. но помогать отказывается, так как противодействия им она не знает.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Забавно!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

А вообще интересно.

Как жители Эквестрии отнесутся к тому, что лошади, пони и ослы в нашем мире не обладают разумом?

Чем будет торговать Эквестрия и СССР? Вообщем интересно всё получается, толкьо мне прогнозировать лень и некогда :)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

А эти пони как нибудь убить нельзя? Ну там ядом, из снайперской винтовки или взрывом?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

У кого рука поднимется? ;) Да и живучесть пони - вопрос особый... Зафиксирован факт падения на Твайлайт Спаркл с высоты примрено 8-10 метров горшка с цветами, наковальни, повозки с сеном и пианино. Потери были весьма невелики!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

хм. Сталина бомбардировали понями, джедаями, архангелами и овер 100500 попаданцами с ноутбуками (включая любвеобильную переводчицу).

в конечном итоге оказывалось, что вне зависимости от предмета заброса у туркменских физиков ядерщиков почему-то всегда получается анаша шаблон остается неизменен: Сталин - ГИ - ПРОФИТ!

даже пони не помогают :sorry:

хотя бесспорно вам, коллега, "удалось выжать нечто новенькое из этой чахлой пустыни" :good:

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Э, не - тут никакой ГИ Сталину не светит. Ибо Friendship is magic!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Граф Цепеллин велик!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Спустя ... лет:

Весна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года пришла в Москву никем не узнанной, укутавшись густой шалью метелей и совершенно по-зимнему хищно подвывая в замерзших подворотнях. В этой весне еще не было той сладкой обманчивости, что приходит на смену февральским морозам. Она еще не пыталась заигрывать с прохожими, крутясь под ногами фривольными сквозняками, беспечно задирая юбки и посвистывая в переулках. Еще не наполняла воздуха предвестием упоительно-сладкого запаха цветущей сирени. Не усеивала ветвей крохотными изумрудинами свежих почек. Весна, вступившая в город этой ночью, была другой. Злой, требовательной, голодной. Она скрежетала старой черепицей, отчаянно пытаясь прорваться в теплый дом и, поняв тщетность борьбы, яростно гудела в трубах и терлась об оконные стекла, плюясь мелкой снежной крупой.

Большие часы в кабинете пробили три, с хрипотцой после каждого удара, как у старого курильщика. Молчащий дом никак не отозвался на этот звук, резные дубовые панели быстро поглотили звон, не породив эха.

Но человек, стоявший у окна и глядевший в бездонный колец ночи, вздрогнул, услышав бой. Точно удары колокола вырвали его из плена холодной ночи, и он только сейчас осознал себя – стоящего в тепле большой комнаты, одетого в поношенный френч военного образца, болезненно-сморщившегося.

- Три… - пробормотал человек, отчего-то вздрогнув, - Три пробило. Значит… Конечно. Весна.

Он дернул за листок отрывного календаря и в неярком свете притушенных ламп разглядел угловатую единицу и слово «март». Эта единица кольнула его прямо в сердце, тело отозвалось болезненным тяжелым кашлем, от которого все органы внутри затрещали. Отвратительнейшим образом прыгнуло холодным лягушонком сердце. Прыгнуло – и испуганно екнуло, возвращаясь на место.

Тихо скрипнула дверь. В комнате, где стоял человек, царил полумрак, в другой же ярко горели лампы, оттого лица заглянувшего человека нельзя было разобрать, только лунные окружности блеснувших очков.

- Что-то угодно, Иосиф Виссарионович? – осторожно спросил заглянувший. В его голосе было благоговение человека, вошедшего без разрешения в запретные чертоги храма. И страх перед его единственным полноправным хозяином.

- Ничего не нужно, товарищ Поскребышев, - ответил человек, тяжело дыша после кашля. Говорил он с натугой, как тяжелобольной, и так медленно, что привычный акцент почти не ощущался, - Спасибо. Отдыхайте.

- Если что-нибудь…

- Нет, ничего. Буду работать.

- Три ночи, - почтительно заметил заглянувший, очки нерешительно блеснули еще раз, - Вы целый день…

Не Поскребышев – вспомнил Сталин. Поскребышева, его личного секретаря, отстранили месяцем раньше. Какой-то новый. Как его… Синицын? Неважно. Память, старая ты жестянка, и тебе больше верить нельзя… А ведь когда-то всех, поименно, до командиров взводов…

- Работать надо, - сказал Сталин глухо, вновь отворачиваясь к окну, - Передохну и снова. Я позову, если… кхм.

- Понял, - человек в очках прикрыл за собой дверь. Понятливый. Иных здесь, на Ближней Даче, и не бывает.

Работать. Сталин с отвращением взглянул на стол, заваленный бумажными папками. Папки желтели в полумраке как кожа больного гепатитом. Бумаги. Тысячи бумаг. «Время не ждет, - как бы шепчут они, шелестя исписанными страницами, - Начинай, товарищ Сталин. Время не знает снисхождения. Ты стал стар и слаб, а время продолжает свой бег, как прежде. Оно не будет тебя ждать, не даст ни единого лишнего часа…»

Проблемы всего мира, заключенные в желтоватую бумагу. Сводки, донесения, проекты секретных протоколов, приказы, инструкции, шифрограммы, справки, дипломатическая почта, циркуляры, телеграммы, депеши, личные записки, и снова – сводки, донесения… Миру плохо в новом, тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. У мира много проблем, много болезней. И он ждет, когда товарищ Сталин дрогнувшей старческой рукой приоткроет желтоватые папки. И вновь погрузится в дела, терпеливо и усердно выполняя свою извечную работу.

Война в Корее все никак не кончится, пульсирует, как застарелый нарыв. Этот выскочка Айк делает вид, что хочет ее завершить, но лишь пускает пыль в глаза. Эта старая гиена Айк будет пировать в Корее, пока его не вышвырнут оттуда пинком. Разведданные, исчерченные тонкими стрелками карты, секретные рапорты с причудливыми китайскими именами…

И в Израиле скверно. С Израилем расторгнуты отношения после взрыва в советском посольстве. Надо взять Бен-Гуриона за шею да хорошенько тряхнуть. Вот и материал на него, в аккуратных, бисерным почерком исписанных, листках. Но не так это просто. Большая игра – большие маневры сродни маневрам двух огромных кораблей в узкой гавани. И надо контролировать каждое движение с величайшей осторожностью, чтоб эти маневры не окончились катастрофой.

В Египте тоже беспокойно, Моххамед Нагиб, кажется, начинает какую-то игру. А значит, надо держать руку на его скачущем пульсе. Руку достаточно крепкую, чтоб этот же пульс и подавить. Только где взять сил… Где взять?

И в Партии ситуация тревожная. Партия, как матерый цепной пес, верный, но лишь до тех пор, пока чует на загривке руку хозяина. Если хозяин слаб, если он становится немощен, зверь это чует своим безошибочным чутьем. Чует и начинает позволять себе то, чего не стоит. Надо разбираться. Надо вновь читать, до рези в глазах, до дурноты, до отвращения, продираться сквозь кляузы, наветы, рапорта и доносы. Надо отделять зерна от плевел и полоть сорняки. И это тоже твоя работа, товарищ Сталин, генеральный ты секретаришка…

Сталин глядел в окно, наблюдая за тем, как мечутся в хаотичных потоках ветра белые мухи редкой метели. Он сам себе назначил десятиминутный перерыв и теперь пытался вернуть непокорные мысли в строй, как разбежавшихся по округе дезертиров.

Когда-то он мог работать без остановки. По два, по три дня без сна. Не щадя себя, не жалея других, выкладывая на собственноручно возведенный алтарь все новые и новые жертвы. Здоровье, семью, друзей. Он работал как проклятый, не позволяя себе и часа отдыха. Время не знает снисхождения. Потом была война. Тяжелая, выматывающая, иногда почти безнадежная. Но он, товарищ Сталин, сломал хребет противнику. Выстоял под стальным ливнем, хлещущим с запада. Тогда казалось – это последнее испытание. Старый дурак… Как будто не знал, что будет за ней.

Война давно отгремела, дожди смыли с земли въевшуюся пороховую гарь. Но ничего не изменилось. Просторный молчащий дом на Ближней Даче, заваленный желтушными папками стол, три часа ночи, секретарь, готовый явиться по первому слову, и вновь – работа. Оглушающая, тяжелая, выматывающая. Когда-то она позволяла ему размять мышцы, пробуя собственную силу и выносливость. Он был молод тогда и не раздумывал о том, что запас сил не бесконечен. Сейчас работа медленно убивала его, и каждая проклятая папка была очередной соломинкой, водруженной на поскрипывающий, уже старческий, хребет…

Давно не напоминавшая о себе боль в покалеченной много лет назад левой руке заставила Сталина поморщиться. Боль приходила все чаще, она наседала на него, как упрямый и наглый противник, нашедший слабину в обороне, ломала коммуникации и терзала неорганизованные тылы. Семьдесят пять лет – вот эта слабина, которую уже никак не укрепить. У него нет в резерве дальневосточных дивизий, как тогда, в сорок первом, и даже самые мощные в мире танки ИС-3 ничем ему не помогут. Он чувствовал себя развалиной, дряхлой тенью былого человека. Но человек ушел, а тень навеки осталась запертой в его кабинете.

Все чаще прыгало беспокойное сердце, глупый комок плоти. Слабость накатывала дурманящей тяжелой волной, от которой подгибались ноги и отдавалось свинцовым гнетом в затылке.

На рабочем столе стоял наполовину полный стакан с остывшим чаем. Экая мерзость… И цвет как у помоев. Напиток дряхлых стариков. Сталин с отвращением на рябом лице отодвинул стакан, непослушными пальцами достал из тумбочки тяжелую бутыль «Хванчкары» и бокал. Толстое стекло приятно охладило ладонь. Конечно, врачи строго запретили – Сталин ощутил на губах вкус кислой старческой улыбки – но где ты найдешь врача, способного что-то запретить самому могущественному человеку в мире?.. За тебя, время. За тебя пью, пусть ты и предало меня. Состарило, сделало бесполезным реликтом, наследием бурных годов, выброшенным из волнующегося океана на безжизненный берег.

От вина под языком разлилась горечь, и сердце вдруг торопливо застучало, отдаваясь в висках тяжелыми поршнями. Сталин сделал несколько глубоких медленных вдохов. Как говорят на Кавказе, если ты настолько плох, что не можешь пить вина, ты уже мертв.

Прижавшись враз вспотевшим лбом к восхитительно-прохладному стеклу, Сталин вдруг поймал хвост той мысли, что была источником этой горечи. Всей той горечи, что разлилась гноем по его телу и пульсировала в нем последние года. Той, что отравляла ему жизнь, выедая день за днем нутро. Той, что тревожила и гнала прочь сон.

Ты проиграл, Коба. Вот о чем шептала своим змеиным язычком эта мысль.

Ты стар и скоро умрешь, и сам знаешь об этом. И все, что ты построил, тоже умрет. Те, кто придет за тобой, будут другими. Ты всегда знал это, но всегда казалось, что найдется достойный, тот, кто примет величайшее в мире наследство, а потом преумножит его. Оглянись, Коба. Кто идет за тобой? Кто подхватит поводья, когда их выпустит мертвая рука? Кто выльет воду на посаженный тобою росток? Кто сменит тебя в бесконечном карауле просторного кабинета?

Партийные функционеры, жадные дети старого отца. Они могут часами напролет разглагольствовать о неизбежной победе коммунизма, но все это для них ничего не значит. Фальшивая позолота на парадном оружии. Слишком жадны, слишком нетерпеливы. Ждут не дождутся, когда строгий отец сыграет в ящик, чтобы безнаказанно стащить его ордена.

Армия. Лично отобранные кадры, закаленные в войне, преданные. Отличные стратеги, но, к сожалению, никудышные политики. Все слишком простодушны, недальновидны, не способны удержать власть в этом новом для них проявлении, имея вместо стратегических карт и донесений разведки – личные дела да докладные кляузы.

Берия? Один из немногих, в чью преданность он всегда верил. Но нет той жилки, слишком интеллигентен, съедет его с костями, несмотря на всю показную серьезность. Охнуть не успеет.

Значит – поражение.

Поражение, которое он ценой всей своей жизни смог лишь оттянуть. И каждая победа, одержанная им, была не победой, а передышкой, вырванной у неумолимого рока. Он выиграл большую войну, победил фашистскую гадину, но что толку, если она отрастит себе дюжину новых голов? Эти головы уже зловеще ухмыляются, копошась за Ла-Маншем, и еще дальше, за океаном…

«Дурак! - прошипела мысль, сладострастно извивающаяся, ядовитая, - Ты посвятил себя делу всей своей жизни, своему марксизму-ленинизму, не удосужившись подумать о том, что с ним станется после того, как ты уйдешь. Ты создал самую мощную в мире промышленность и лучшее в мире оружие, но ты не создал им достойных владельцев. И ты проиграл в своей самой главной войне».

Крах – вот что впереди у тебя, генералиссимус Коба. Проигрыш. Ты подвел тех, кого называл своими учителями, Маркса и Ленина. Оказался слишком слаб, чтоб продолжить их дело. Не справился. Не оправдал доверия. Все испортил. Сейчас бы стянуть форменный френч – и солеными розгами… Поперек спины, не жалея, как когда-то в славной Тифлисской духовной семинарии.

Сталин смотрел в ледяную ночь и чувствовал, что готов завыть от отчаянья. Смертная тоска, ужасная, тревожная, подступила к сердцу, окрасив окружающий мир в безобразные и отчаянные цвета. Захотелось садануть старческим хрупким кулаком в стекло – чтоб куски, чтоб звон… Чтоб холод ворвался внутрь защищенного кабинета, а мартовский ветер хищным стервятником разметал разложенные на столе бумаги.

Сталин встрепенулся. Отчаянье, отгорев обжигающим огнем, родило внезапную надежду. Дерзкую, смешную, нелепую. Что-то животное воспарило вдруг из руин полумертвого тела – может, еще не поздно?.. Быстрее, вдруг еще есть шанс!.. Отвоевать у проклятой смерти еще несколько крошечных песчинок в невидимых часах. В последней отчаянной попытке что-то переменить…

Рука сама легла на полированную телефонную трубку его личного аппарата, привычно, как на рукоять «нагана». Первым делом – звонить Лаврентию. Готовить дела, открывать нужные папки. Верных людей – под штык! Он понятливый, сразу разберется. Главное, никакой жалости, никакого снисхождения. На уме уже крутятся короткие строчки условных кодов. Операция «Марс Два». Операция «Нью-Фаундленд». Операция «Кир». Все, что готовил, откладывал, снова готовил… Сейчас во все концы Москвы полетят тревожные телефонные трели, а за трелями загремят тяжелыми дизелями машины, заскрежещут в ночи отрывистые команды, а за командами…

Он не успел снять трубку. В ответ на прикосновение к аппарату в голове, ближе к затылку, вдруг лопнул теплой кровью какой-то комочек, отчего Сталин мгновенно оглох. Он больше не слышал мечущегося за окном ветра, лишь звенящую тишину. Недоуменно поднял здоровую руку, мимоходом удивившись. Что еще за фокусы? Как прикажете понимать?

В голове вдруг что-то ухнуло, тяжело, как стопятидесятидвухмиллиметровый снаряд. Да так, что тело отшвырнуло к стене, а мир в глазах задрожал в судорожных конвульсиях. Мир окрасился багровым и траурно-черным, поплыл вдруг куда-то в сторону, мягко пружиня. Стол, недопитый стакан чая, прямоугольный кусок неба, бокал – все потянулось, поплыло, подхваченное невидимым течением. Куда-то вдаль, теряясь, мутнея с каждым мгновением.

Отрава! Вино! – колыхнулась беспомощная мысль, тоже схваченная этим течением. Кликнуть секретаря. Охрана. Взвод автоматчиков. Приказать… Код восемнадцать…

Тело было упрямым. Оно многое выдержало и не сдавалось без боя. Оно хотело жить и прилагало для этого все силы, но Сталин больше не чувствовал его. Оно теперь было где-то отдельно от него, не в его власти. Кто-то вывел его из-под юрисдикции главного штаба. Оно пыталось удержаться на ногах, вцепилось рукой в угол стола. Слишком слабое, слишком истощенное. Слишком человеческое.

Сталин захрипел, чувствуя, как с темени на виски спускается темная глухая боль, от которой хочется размозжить череп о стену. И в этой надвигающейся темноте он вдруг увидел свое будущее.

- Нет! – выкрикнул он испуганно, силясь удержать равновесие. А может, и не выкрикнул, лишь дернулись искаженные судорогой губы.

Не так все должно закончиться. Он, Иосиф Сталин, не уйдет так просто. Он будет биться до конца. У него еще осталось время. Крошечная крупинка времени. Чтоб исправить. Чтоб не допустить…

А потом он понял, что времени больше вовсе не осталось. И вдруг успокоился, осознав это. Путь закончен, вот и последний шаг. Долгий, утомительный, тяжелый путь. А это –просто черта, которую осталось перешагнуть. Оставив за спиной все, что было сделано. Все нужное, глупое, верное, напрасное и прочее.

Тело сдалось и стало оседать, еще держась остывающей рукой за стол. Оно было мертво, и лишь сознание билось в нем слабеющей затухающей искрой. Это сознание освещало бездонную пустоту, которой обратился мир, но с каждым мгновением пустоты делалось все больше.

И Сталин сдался ей. Впервые в жизни отдал себя чужой воле. Подчинился неизбежному. И, перед тем как ощутить теплый трепет последней вспышки, за которой уже не было ничего, успел подумать только – будет ли ему больно, когда тело наконец упадет?..

…на удивление, больно было. Он ударился правым бедром. Достаточно чувствительно, чтоб непроизвольно выругаться по-грузински. Какая отвратительная ирония жизни – оставить именно боль своим последним даром… Да и пусть. Никакой разницы.

Сталин лежал, позволив себе погрузиться в бездонную темноту. Осталось совсем немного… Хоть раз проиграй с достоинством, старый интриган…

Темнота отчего-то не спешила окончательно поглотить его. Она, как коварный хищник, насмешливо изучала Сталина, не торопясь покончить с ним окончательно. Пожалуй, она даже задерживалась с завершающим ударом. И это было отвратительным лицемерием с ее стороны. Своим врагам Сталин всегда давал смерть быструю и милосердную. Сильный не унижается до пыток. Сильный…

Сталин чихнул. Это было так неожиданно, что полностью спутало мысли. Чихать в предсмертной агонии? Это уж слишком. Не ирония, но фарс. Умирающие не чихают. По крайней мере, он никогда не видел подобного. А может, все это – глупейшее представление мироздания, чтобы сломить его? И на самом деле смерть еще не коснулась его высохшим пальцем? Просто мгновение слабости. И сейчас он лежит на полу своего кабинета, возле стола с так и не снятой трубкой телефонного аппарата. Жалкая, должно быть, картина. Заглянувший в смерть, но еще живой. Сейчас скрипнет дверь – Поскребышев же услышит звук падения – потом испуганный вскрик, острый запах нашатыря, перепуганный и бледный командир конвоя…

Дверь не скрипела. Лишь гудел ветер. Гудение это было умиротворяющим, как дыхание большого, но доброго зверя. В нем не было привычной хищности мартовского московского ветра.

Надо пошевелиться, подумал Сталин. Лежать на полу просто глупо. Если вздумал умирать – так умирай. А не умирается, изволь не валять дурака.

Он пошевелился. Это далось ему с некоторым трудом, потому что он не ощущал тела. И вдруг понял, что чувства, потерянные в круговерти предсмертной агонии, вернулись к нему. Незаметно, как у некоторых восстанавливаются после контузии. И чувства говорили ему что-то странное. Что он лежит на животе с выпрямленными членами, а в лицо ему упирается что-то густое, мягкое и немного колючее.

Ковер? Сталин не терпел густых пушистых ковров, в которых, кажется, утопаешь по щиколотку. Ценящий практичность прежде всего, он быстро привил эту нелюбовь и своему окружению. В его собственном кабинете ковру оказаться и вовсе было неоткуда.

Наверно, его бесчувственное тело положили на кровать. Точно, это пружинит матрас, а запах…

Он втянул носом воздух и был потрясен. Пахло не кабинетом и не старым потертым диваном. Пахло чем-то до невозможности свежим, травяным, душистым, упоительным. Пахло как на свежем лугу в Диди-Лило, когда выходишь на него босиком рано поутру. Так пронзительно, что кружится голова, и вместе с тем мягко. Запах сочной травы, шелестящей под ногами, и запах этот можно пить, такой он густой, сладкий и сытный…

Сталин вскочил. Тело сделало это машинально, забыв испросить разрешения у рассудка. Само вдруг напряглось, затрепетало, и вскочило, не в силах больше выносить эту давящую черную неизвестность, играющую с ним. Или это помешательство или…

Сталин забыл про второе «или», потому что увиденное оглушило его, мгновенно выбив дыхание из груди. Не было старого дивана, не было кабинета, не было даже письменного стола с миниатюрным кремлем винной бутылки. Ничего не было. И мартовской ночи тоже не было. Был день. Яркий, стрекочущий тысячами насекомых, шелестящий травой, вздыхающий ветром прекрасный ясный день. Вокруг него, куда ни кинь взгляда, была зелень. Удивительно густая и яркая, она одним своим видом отрицала возможность существования где-то московского марта с его злой ледяной крошкой. Высокая, до самой груди, трава, мощные кроны деревьев вдалеке, запутанный кустарник с метелочками неизвестных ему цветов.

Он стоял на лугу, самом прекрасном и сказочном лугу из всех, виденных в жизни. Может, смерть – из жалости или из издевки – вздумала показать ему перед полным прекращением существования кусочек его собственных воспоминаний? Говорят, смерть мастер такого рода фокусов. Но нет, даже не оглядываясь, Сталин понимал, что этот уголок, наполненный зеленью, не имеет отношения к его маленькому и родному Диди-Лило. И вообще ко всем тысячам мест, в которых ему приходилось бывать – и в детстве, и потом, когда выбранная стезя вела его преимущественно городами. Кажется, что-то похожее ему приходилось видеть в Поволжье… Или в Николаевской губернии?..

Сталин машинально поднял голову – и не смог сдержать потрясенного вздоха. Даже небо здесь было особенным, совершенно непривычным, незнакомым, но по-своему волшебным. Пронзительно голубое, невозможной чистоты, не небо, а хрустальный свод чистейшей воды, поднимающийся на невообразимую высоту. В этом бездонном небе плыли удивительно пушистые облака, настолько пушистые, что машинально хотелось протянуть к ним руку и погладить. А еще там было солнце. Огромное, ласковое, теплое, но почему-то не слепящее, напротив, рождающее в сердце такую же теплую и желтую искорку.

Ледяной пот тысячей гранатных осколков вдруг прошиб Сталина, когда он понял, что это ему напоминает.

Невозможно.

Это была не просто шутка мироздания, это была издевка. Он, величайший материалист, бросивший когда-то семинарию, поставивший огромную страну на рельсы научно-обоснованного атеизма – и… Нет. Невыносимо. Он не мог так ошибаться. Он, Сталин, почти никогда не ошибался. Потому и стал тем, кто он есть. В отличие от тех, кто делали ошибки, а потом лгали или изворачивались, чтоб эти ошибки оправдать. Он всегда был рациональным и отметал досужие вымысли, рядившиеся под факты.

Сталин поднял руку, чтоб вытереть вспотевший от ужасной догадки лоб. И закричал. Крик этот был коротким и отрывистым, но он был ужасен, как вой простреленного навылет волка. Крик метнулся над изумрудной зеленью травы, потерялся между деревьями и смолк.

Руки у него не было. Вместо нее к лицу тянулось что-то громоздкое, неуклюжее, животное, покрытое бледно-серой шерстью, короткой и густой. Вместо кисти этот ужасный отросток, имевший один сустав, оканчивался культей, переходящей в небольшое утолщение сродни копыту. Странная конечность была его собственной, в этом сомнений не было. Когда Сталин рефлекторно попытался взмахнуть рукой, эта конечность взбрыкнула в воздухе, словно отгоняя муху. Точно такая же была вместо его правой руки.

Без паники. Он всегда отличался исключительным хладнокровием. И неважно, насколько плохо дело. Сперва разобраться, потом действовать. Только так. Учитывая мельчайшие факты и выстраивая целостную линию поведения. Так он и поступит.

Сталин нагнул голову и скосил глаза вниз. Он увидел часть торса с широкой грудью, покрытой той же бледно-серой шерстью, а также кусок необычно длинной и толстой шеи. Сталин повернул голову – она двигалась как-то неестественной, словно его шея стала стрелой большого крана, но в гораздо большем диапазоне, чем обычно – и увидел высокий длинный бок, поджарый, серой же масти. Бок тянулся куда-то далеко назад, где, если присмотреться, можно было увидеть болтающуюся длинную волосяную метелку. Когда Сталин посмотрел на нее, метелка дрогнула, совершив подобие кругового движения.

Части сложились в целое. Это самое целое оказалось очень емким и простым – при всей своей невозможности. Но это был факт, с которыми он привык работать. Факты надо сопоставлять с другими фактами и из этого судить об их прошлом и будущем. Сейчас перед ним был факт без прошлого и будущего, совершенно нелепый, необъяснимый, вздорный – но его можно было принять за отправную точку.

Сталин понял, в чьем теле он находится. Он всегда благоволил к кавалерии, был дружен с маршалом Буденным, большим знатоком и специалистом по лошадиной части, и, хоть сам ценил автомобильный транспорт, чураясь архаичного гужевого, не мог не узнать характерные черты.

- Я лошадь, - сказал Сталин в пустоту, пахнущую сочной травой и свежим ветром, просто чтобы проверить, как это звучит, - Я лошадь.

Потом он оглядел свое коренастое серое тело еще раз и понял, что первый вывод был не совсем верен. Разница пропорций подсказывала ему, что он сделал незначительную ошибку в этом умозаключении.

- Нет, я не лошадь. Я - пони.

http://sublieutenant...com/339344.html

Edited by Тунгус

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Блин, ну сколько можно уже?!!

Ехал Сталин через Сталин

Видит Сталин - Сталин Сталин!

Сунул Сталин Сталин в Сталин...

Сталин Сталин Сталин Сталин!!!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Блин, ну сколько можно уже?!!
JОн трансцедентен и даже спустя более чем 60 лет после своей смерти заставляет либерал-демократов обзаводиться асбестовыми креслами и стульями.

Глава 2.

Всех людей в мире можно бесконечно делить на две категории, различая два диаметрально-противоположных полюса. Есть люди бедные, есть богатые, есть смелые, а есть трусливые, есть оптимисты, есть пессимисты. Правши и левши, стратеги и тактики, эсеры и анархисты, мздоимцы и меценаты. Был еще один незримый водораздел, по которому Сталин привык машинально оценивать людей среди своего ближайшего окружения. Неочевидный, но чрезвычайно важный. Есть люди, которых неожиданность оглушает, а есть те, которых она, напротив, мобилизует.

В страшном июне сорок первого года, когда случилось то, что не могло было случиться, то, что невозможно, немыслимо, невероятно – Сталин еще раз убедился в том, что был прав. Люди, которых столкновение с невозможным выбивало из колеи, делались опасным балластом. Не в силах переосмыслить ситуацию со вводом в нее «невозможной» переменной, они враз теряли инициативность, смелость, сообразительность, веру – одним словом, теряли все. Напротив, те, кто встречал неожиданность как данность, не останавливаясь на причинах, отчего невозможное стало возможным, смогли поднять обреченную, разбитую, практически уничтоженную армию – и сделать дважды невозможное. Таких людей Сталин отмечал особо, выдвигая на соответствующие посты. Люди, привыкшие к невозможному, стали костяком его армии. И Сталин был уверен, что если бы на заседании Генерального штаба ему случилось бы сообщить о том, что марсианские троцкисты высадили под Выборгом экспедиционный корпус, ни один человек из собравшихся не спросил бы «Как это возможно?». Но обязательно бы спросили «Что нам делать дальше?».

Самого себя он тоже относил ко второй категории. Пусть недобитые аристократы Белого Движения терзают себя вопросами «Да возможно ли это?» в будуарах сифилитичных парижских проституток. Он, товарищ Сталин, первый председатель Совета Министров СССР, генералиссимус, генеральный секретарь Центрального Комитета, не станет предаваться рефлексии, теряя драгоценное время. Даже если он оказался маленьким пони на бескрайнем изумрудном лугу сказочного мира.

Первым делом надо установить, обитаем ли этот мир. Вторым делом – установить, что он из себя представляет. Третьим…

Сформулировать третьестепенную задачу Сталин не успел. Потому что заметил движущуюся точку на опушке леса. Точка двигалась очень причудливо, своей амплитудой напоминая прыгающую бомбу Уоллеса вроде той, которой в войну разрушали плотины Рура. Она перемещалась мелкими скачками, подскакивая на добрых два метра над поверхностью, словно сделанная из высококачественного каучука.

Точка быстро приближалась. Настолько быстро, что от того момента, когда Сталин понял, что видит другого пони, до того, когда этот пони оказался прямо перед ним, прошло едва ли больше десяти секунд.

За эти десять секунд врожденная наблюдательность Сталина позволила сделать ему лишь два вывода. Первый – пони был розовым. Не каурым, не пегим, не буланым или серым, как он сам. Розовым. Совершенно неестественный цвет для копытных. Второй – этот пони был кобылой. Второй вывод был сделан интуитивно, после того, как Сталин заметил огромные голубые глаза, закрученные длинные ресницы и завитую пышную гриву, тоже невозможного ярко-розового цвета. Как будто этого было мало, на крупе розового пони обнаружился рисунок: три разноцветных воздушных шара.

Розовый цвет обрушился на Сталина подобно лавине. Сокрушающей лавине розового льда и клубничного мороженого.

- Привет! Привет! Привет! Ух ты, как здорово! Новый пони! Хотя ты немножко и старый пони! Старый новый пони! Ново-старый пони! Йахх-ху!

Этот напор ошеломлял сильнее второй танковой группы Гудериана. Слишком много розового.

Сталин даже попятился, мимоходом отметив, что собственное тело слушается его на удивление легко. Словно из него слили всю старую застоявшуюся кровь и наполнили газированным крюшоном, а мышцы налились силой. Даже мир воспринимался не так, как он привык за последние года. Как если бы кто-то протер свежей влажной тряпочкой грязный танковый триплекс, сквозь который он привык смотреть на окружающее. Протер – и сбрызнул одеколоном пропыленное и душное боевое отделение, наполнив его запахом свежескошенной травы, меда и жимолости.

Но едва ли это новое тело серого пони могло тягаться с безумным розовым существом, которое ни мгновения не оставалось в покое. Настигнув Сталина, оно стало прыгать вокруг него, отталкиваясь от поверхности со звонким хохотом.

Она, поправил себя Сталин, пытаясь мыслить в привычной хладнокровной манере. Это она.

- Я тебя раньше не видела! Ух ты! Прикольная кьюти-марка! А ты любитель покурить, да?

- Какая марка? О чем вы? – спросил Сталин и открыл в себе еще одну интересную деталь – его новый голос был глуховат, но лишен акцента. И со словами справлялся необычайно легко, не встречая привычного сопротивления.

- Твоя! Кьюти! Марка! Я тоже курила трубку! С мыльными пузырями! Мы с Твайлайт расследовали опаснейшее дело об исчезновении вкуснейшего торта в кантерлотском поезде! Опаснейший торт! Вкуснейшее дело! Я сразу вычислила вора! Хотя глупенькая Твай и пыталась мне помочь! Но она ничего не понимает в джемдукции! То есть, в дедукции!

Сталин наконец догадался повернуть голову так, чтоб увидеть собственный круп. Теперь и он разглядел, что серая шерсть на ляжке украшена цветным рисунком, изображающим курительную трубку с колечком дыма. Не самый плохой отличительный знак, подумал Сталин, могло быть хуже. По крайней мере, если бы его круп украшал рисунок «Т-34», пришлось бы что-то объяснять этому розовому хаосу, который не проявлял ни малейшего желания оставить его в покое.

- Меня зовут Пинки Пай! А тебя?

Вопрос был прост, но требовал внимания. Как назваться? Бесошвили? Нижерадзе? Чижиковым? Или Ивановичем? Сталин вспоминал десятки своих партийных псевдонимов, пытаясь определить, какой из них больше подходит ситуации. Задача была не из простых. Ему не случалось прежде выбирать себе псевдоним, маскируясь пони. Поэтому он махнул рукой. Или копытом?..

- Сталин, - он намеренно опустил социальные артикли, чтобы прозвучало нейтрально.

Пока он не разберется в здешней ситуации, не следует именовать себя «товарищем», равно как «господином» или «герром». И вообще, сейчас ему лучше поменьше говорить и побольше слушать. Ему вспомнилась речь, которую он когда-то, много лет назад, держал перед курсантами Военной академии, которую тогда за глаза именовали «Консерваторией Шалина». Ее воспитанникам, будущим разведчикам и дипломатам, Сталин говорил:

«И помните одно простое правило, товарищи слушатели. Не ищите себе лавров товарища Рейли. Авантюризм и излишняя инициативность погубили больше агентов, чем замаскированные микрофоны. Разведчик – это аппарат связи, товарищи. Радиостанция. Которая сперва принимает, и лишь затем передает. В любой обстановке, в любой ситуации думайте прежде всего о том, как собрать информацию. Не пытайтесь что-то предпринимать до тех пор, пока количество фактов не позволит вам свободно оперировать. Разведчик – это глаза и уши. И еще это руки, но третье вам никогда не понадобится, если есть первое и второе…»

Теперь у него не было этого самого третьего. Поэтому оставалось волей-неволей сосредоточиться на первом и втором. Глаза, уши. Сбор информации. Определение ситуации. Анализ исходя из доступных фактов. Составление краткосрочного и долгосрочного прогноза. Моделирование отдельных пунктов стратегического плана в длительной перспективе.

- Сталин? Сталион! – розовая пони, назвавшаяся Пинки Пай, заливисто рассмеялась, - Ты Сталион! Иностранное имя! Издалека приехал, да?

- Издалека, - согласился Сталин, присматриваясь к собеседнику, и мысленно добавил – «Какая возбужденная особа. Прямо как Александра Коллонтай по весне в былые времена. Столько же шума из ничего…»

- Бобро пожаловать в Поннивилль! – розовая пони оглушительно свистнула в мгновенно появившуюся в ее лапе – ноге? руке? - свистульку и осыпала его конфетти. От нее пахло патокой, клубничным джемом, миндальным шоколадом и чем-то еще, кажется, лакрицей. Наверно, некоторые покупают туалетную воду на кондитерской фабрике…

- Спасибо, - сдержанно сказал Сталин, - мне будет приятно его посетить. Особенно после… такой торжественной встречи.

Глаза. Уши. В данный момент его глаза и уши оказались засыпаны разноцветным конфетти, но это не мешало ему помнить о главной задаче.

Помни, Коба, теперь ты – рация в режиме радио-молчания. У тебя нет кодов, нет выделенных частот, нет операторов. Ты работаешь в пустоту. Сам не зная, для кого. Поэтому будь терпеливым, будь осторожным, будь рассудительным. Делай свою работу.

- Пошли! – подскочила от нетерпения Пинки Пай, - Пошлипошлипошли! Я проведу тебя в Поннивилль и все покажу!

- Удобно ли? – осторожно спросил Сталин, привыкший с подозрением воспринимать всякую бескорыстную помощь.

- Конечно, удобно! Ты же мой друг! Старо-новый друг! Все пони – друзья Пинки! А помочь другу – это же замечательно!

- Все пони? – усомнился Сталин, - Даже незнакомые?

- Все-все-все! Это же дружба! Ты уже мой друг! А я – твой! Замечательно, правда?

«В ней что-то есть от наших доморощенных либералов-народников, - подумал Сталин, прикрыв глаза, утомленные вездесущим розовым цветом, - Такое же восторженное слюнтяйство на грани идиотии. Абсолютно нежизнеспособный класс. Идеализм толкает их в объятья каждого встречного, и ничем хорошим это обыкновенно не кончается».

- Замечательно, - подтвердил он вслух, - Буду рад, если ты покажешь мне Поннивилль.

- Тогда пошли, Сталион, чего стоишь? – Пинки Пай оттолкнулась от земли и взмыла вверх, как сошедшая со стартовой площадки «Фау-2», - Это далеко! И у тебя будет время послушать про наш Поннивилль! И про моих друзей!

И они двинулись в путь. Это было весьма странное путешествие.

Сталин не сразу свыкся со своим новым телом. Поначалу ему казалось, что освоиться с четырьмя ногами будет весьма сложно. Он, привыкший ходить на двух, поначалу путался, стоило лишь опустить взгляд вниз и увидеть разом все конечности. Ноги тут же начинали путаться, он сбивался на иноходь и пару раз, под пронзительный смех своей спутницы, неприятно утыкался носом в землю. Потом он понял, что в этом деле главное – дать волю телу и выкинуть из головы попытки его контролировать. Его новому телу серого жеребца можно было доверять, и оно быстро это продемонстрировало. Заключенные в нем рефлексы позволили Сталину двигаться быстрым шагом, иногда даже переходя на рысь – достаточно было не глядеть себе под ноги, чтоб не запутаться. Оказалось достаточно просто.

«Увидел бы меня сейчас товарищ Буденный, от смеха лопнул бы, - подумал Сталин, не без удовольствия ощущая, как его сноровистое и послушное тело легко преодолевает расстояние под дробный перестук копыт, - У старика всегда было странное чувство юмора, что до лошадей. «Смотрите, - закричал бы на все Политбюро, - товарищ генералиссимус галопирует ну прям как моя кляча Нюська!..»

Пинки Пай многократно опережала его и в горизонтальной и в вертикальной скорости. Но отрыв не увеличивался – она вилась вокруг него, оказываясь со всех сторон сразу, и ни на мгновение не закрывала рта. Удачнейшая находка для разведчика, но сомнительное достоинство для сбитого с толку старика, который вдруг оказался лошадью и, хоть убей, не понимает, что делать дальше. Поэтому Сталин делал то, что привык и что умел делать – внимательно слушал, машинально вычленяя из хаотичной путаницы слов полезные звенья.

Вскоре он уже знал, что место, поразившее его невозможно-чистым небом и зеленой травой, зовется Эквестрией. Слово показалось ему знакомым, но смутно. Кажется, что-то румынское… Или у румын – Транснистрия?.. В любом случае, Пинки Пай была столь же похожа на тайного агента Сигуранцы, как сам Сталин – на призового орловского рысака. Эквестрия – так Эквестрия. Живут здесь пони, а также пегасы и единороги. К собственному удивлению, пегасов и единорогов Сталин воспринял вполне спокойно. Как драконов, алмазных псов, говорящих зебр и прочих обитателей этого безумного мира. Не удивляются же буйнопомешанные новым формам галлюцинаций?..

Проблема была в том, что галлюцинацией это не было. Сталин ощущал упругость травы под ногами, дуновение теплого и пьянящего ветерка, теплое прикосновение материнской солнечной руки к собственной спине. Они с Пинки Пай преодолели небольшой луг, миновали лесную опушку и выбрались на утоптанную тропу. Все здесь было реально. Все имело форму, вес, цвет и вкус. В последнем Сталин убедился самолично, слизнув на ходу несколько сочных ягод, похожих на голубику.

Но он старался не отвлекаться, черпая все новые и новые сведения о мире в этом бездонном источнике. Пони, такие, как он сам и Пинки Пай, жили на земле, занимались преимущественно простым трудом и хозяйством – выращивали урожай, чинили, добывали полезные ископаемые, работали на нехитрых фабриках, где производством можно было управлять при помощи грубых копыт.

Пегасы, наделенные парой сильных крыльев, умели летать, оттого обычно чурались «земляного» труда. Они заведовали погодой, разгоняли облака, устраивая в нужных местах дожди, и обеспечивали комфортный, на грани тепличного, климат. В противовес земным пони, обыкновенно трудолюбивым и работящим, пегасы часто отличались легкомысленностью, проистекающей от их образа жизни.

Еще были единороги, сразу показавшиеся Сталину существами потенциально опасными и наиболее загадочными. Обладающие от рождения магическим рогом, они властвовали над материей, силой магии совершая самые удивительные вещи. Появление предметов из воздуха, левитация, телепортация, управление временем, сжатие пространства – это все было детскими фокусами для опытного единорога. Уж эти, конечно, не станут копаться на грядках, подумалось Сталину. Он оказался прав, единороги обычно посвящали себя интеллектуальному труду, работая в библиотеках и магических лавках.

Если верить Пинки Пай, все три разновидности здешних жителей, пони, пегасы и единороги, были единым народом без привилегированных сословий, и считали себя единым целым. Однако же, как подметил Сталин, равенство это было иллюзорным и реальным ровно настолько, чтоб образовывать стройную теоретическую концепцию, удовлетворяющую народным массам.

Классы. Конечно. Что там говорил Владимир Ильич на этот счет?..

«Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства».

Изучению марксизма-ленинизма Сталин посвятил всю свою жизнь и многие цитаты свободно знал на память. Громоздкие, иногда кажущиеся неуклюжими, они, в то же время, настолько точно отражали суть реального мира, что Сталин всякий раз поражался, с какой легкостью жонглирует ими его учитель.

Впрочем, сейчас он был далек от чувства благодарности. Ильич, конечно, светлая голова, и в устройстве общества он разбирался как никто, да толку?.. Сюда бы его, мелькнула мстительная мысль, в Эквестрию… Был бы лысым пони с хлебной чернильницей на крупе…

Фактически, как уяснил Сталин, привыкший для себя раскладывать всю информацию «по полочкам», обычные пони были основным производителем и рабочей силой. Единороги – здешней элитой, правящим классом, который сосредоточил в своих руках – копытах! копытах!.. – каналы управления и распределения всеми получаемыми благами, а также экономическую, военную и политическую мощь. Пегасы же образовывали нечто среднее между ними, этакую социально-аморфную массу, которую сложно было контролировать, и которая большую часть времени была подчинена сама себе.

Над всем этим возвышался монархический аппарат, возглавляемый Принцессой Селестией. Эта Принцесса Селестия, будучи, по факту, правящей королевой, проживала в столице, Кантерлоте, и была представителем аристократии, которая уже неприкрыто возвышалась над прочими классами, а именно – аликорном, существом, имеющим черты и обычного пони, и пегаса, и единорога. Прочие аликорны, состоявшие по большей части с ней в кровном родстве, поддерживали управленческий аппарат, образуя дворянскую клику.

Знакомая картина. Другие краски, но кисти все те же, отлично знакомые Сталину по собственному опыту. Диктатура монархизма-абсолютизма, глубоко-классовое общество, вшивые аристократы, угнетенный пролетариат… Все как по учебнику, что печатался Коминтерном для развивающихся стран. По словам Пинки Пай выходило, что Принцесса Селестия отнюдь не узурпатор и не тиран, напротив, добрый, внимательный и справедливый правитель. Но Сталин, во-первых, уже знал цену словам Пинки Пай, а во-вторых, знал и то, что всякий монарх, этот спрут, обвивший жадными щупальцами трон, тщится казаться прогрессивным и заботливым хозяином. Что не мешает ему выжимать соки из народных масс в попытке обеспечить собственные непомерные аппетиты. Какая пакость… Что ж, Коба, следовало тебе с самого начала догадаться, что даже в стране с акварельным небом и изумрудными лугами, все простроено по тем же самым законам, что в твоем родном мире. По законам, на основании которых сильный душит слабого, а слабый безропотен и покорен своему обидчику. Люди или говорящие пони – столь ли велика разница?.. Законы общества действуют в любом случае, будь то высшие приматы, млекопитающие или, скажем, какие-нибудь насекомые.

На дне сознания теплым костерком затлела мысль, еще неуверенная, но уже приятная. Если этот мир устроен по привычным законам, может быть и он, Коба, окажется здесь не совсем чужим?.. Тот, кто умеет играть на пианино, освоит рояль, и неважно, на какой сцене тот будет стоять. А товарищ Сталин, посвятивший обучению и оттачиванию навыков последние пятьдесят лет своей жизни, был в своем роде недурным пианистом…

Спокойно, одернул он сам себя, тпрр-ру, Коба! Будь терпелив, будь осторожен. Ты уже на заслуженной пенсии и весь этот балаган с цветными пони представляет для тебя лишь теоретический интерес.

Между тем, они приближались к Поннивиллю. Дорога стала шире, а вдалеке замелькали городские домишки, преимущественно невысокие и деревянные. Насколько Сталин мог судить, город был провинциален и едва ли насчитывал более двух-трех тысяч душ. Однако он был очень аккуратен и чист, ни дать ни взять, какой-то макет, подготовленный для разглядывания под лупой. Узорчатые башенки, увитые плющом домики, стеклянные витрины, скромные вывески, просторные каменные мостовые. Уютный, славный город, распространяющий, подобно Пинки Пай, далеко окрест свой особенный запах. Но запах этот был не приторен. Пахло свежей сдобой, навозом, стружкой, фруктами, сеном, печным дымом, краской, цветами и еще тысячью всяких вещей, которым должен пахнуть уютный и славный городишко. Поннивилль чем-то напомнил Сталину довоенный Мариуполь – та же провинциальная опрятность и вселенское спокойствие. Только здесь преобладали карамельные и пастельные цвета, а на улицах можно было разглядеть пони.

- Это «Сладкое яблочко!» - щебетала тем временем Пинки Пай, по-прежнему борясь с гравитацией самым действенным образом, - Самые вкусные яблочки в Поннивилле! Здесь живет моя подруга Эппл Джек!

Хозяйство на окраине города, мимо которого они проходили, было приличным – Сталин машинально оценил простирающиеся на многие гектары густые яблоневые соды. Разносящийся над «Сладким яблочком» запах свежего сидра и яблок был столь силен, что у него защекотало под ложечкой. Ужасно захотелось свежего сидру.

- Здесь тысячи деревьев, - заметил Сталин, сглатывая слюну, - Наверно, твоя подруга очень богата.

- Эппл Джек богата? Уахахаха! – Пинки Пай так и покатилась со смеху, - Ну ты даешь, Сталион! Они всей семьей работают от зари до зари, и Эппл Джек, и Биг Макинтош, и старенькая Грэнни Смит, и даже малышка Эппл Блум! Варят вольт-яблочный джем, пекут яблочные пироги, готовят сидр и…

- Если их всего четверо, им сложно будет съесть все приготовленное. Они должны продавать излишки.

- Они продают! Еще как продают! И выпечку, и вкусные яблочки, и сидр и…

- Но ты, кажется, сказала, что они небогаты?

- Совсем не богаты! – поддакнула Пинки Пай, - У Эппл Джек из всего богатства – амбар да старая страшнючая шляпа!

Кажется, она не преувеличивала – хозяйство было обширным, но роскошью не блистало. Покосившиеся строения, много лет не знавшие ремонта, неухоженные дорожки, и общий дух какого-то унылого запустения, который местами перешибал сладкий аромат сидра.

- Так куда же уходят деньги?

- Деньги уходят на добро! Бобро-добро! Бобро-бобро! Не знаешь, а бобры действительно добры?..

- Какое добро? – Сталин никогда не повышал голоса, но всегда умел одним только тоном заставить самого безапелляционного крикуна умолкнуть и внимательно слушать. Как ни странно, то, что работало при общении с людьми, оказалось небесполезно и в Эквестрии. По крайней мере, Пинки Пай, уже доставшая было хлопушку, вдруг примолкла, уважительно на него поглядывая.

- Ой, ты умеешь делать ВЗГЛЯД – прямо как у моей подруги Флаттершай!

- Деньги, - мягко напомнил Сталин, - На какое добро они уходят?

- Ну это просто! Эппл Джек каждый месяц отдает их Принцессе! А Принцесса делает добро!

- И какое добро она делает?

- Ну всякое! Она же добрая, значит, делает из денег добро!

- Она дает безвозвратные ссуды Поннивиллю в неурожайный год?

- Конечно, нет! Если год неурожайный, значит, виноваты пегасы! Они такие ветренные!

- Она организовывает стипендии за свой счет для обучения молодежи?

- Учатся только пегасы! У них есть волшебные школы! Мы учимся сами! Я долго училась и научилась засовывать в рот сорок пять коврижек! Сейчас покажу!

- И все жители Поннивилля дают деньги на… добро?

- Все-все-все! Даже я! – Пинки Пай горделиво задрала голову в обрамлении невыносимо-розовых кудряшек, - Почти всю зарплату из «Сахарного уголка»!

- Но раньше ты говорила, что Принцесса Селестия любит всех вас и ничего от вас не требует. Теперь оказывается, что почти весь свой заработок вы отдаете ей.

- Глупый! – снисходительно заметила Пинки Пай, - Ты, наверно, откуда-то очень издалека, Сталион! Мы же даем эти деньги не ей! А на добро!

- Наверно, получается немалое количество добра каждый месяц… - пробормотал себе под нос Сталин.

На «Сладкое яблочко» он теперь глядел с другим ощущением. Не кулаки, не эксплуататоры своего же трудового класса, не аграрные магнаты и капиталисты. А такие же крестьяне, закабаленные «добром» Принцессы Селестии. Теперь многое увиделось ему по-другому. И в милых домиках карамельных цветов, казавшихся такими аккуратными и беззаботными, вдруг проглянуло что-то нехорошее. Словно чья-то знакомая уродливая рожа высунулась на миг из-за тонких декораций.

Сталин на миг прикрыл глаза. Он не имеет права судить этот мир по привычным ему законам. Здесь живут разноцветные пони, которые ничего не знают ни про полит-экономику, ни про невидимые механизмы власти. Оставайся зрителем, Коба. Ты проиграл в своем родном мире, подвел своих учителей, обрек дело своей жизни на разруху и уничтожение. У тебя нет права судить других. Даже если милые кукольные домики стоят на фундаменте из угнетения и эксплуатации.

Но был еще другой Сталин, сидящий глубоко в его сознании, тот, который не желал соотносить себя с пони и любоваться сказочными ландшафтами. Тот, другой Сталин, соображал очень быстро и четко, раскладывая все «по полочкам». Значит, семья Эппл Джек – крестьянского происхождения, да еще и страдает от гнета и непомерного труда. Это та почва, на которой яблочное семечко быстро даст росток. Разведчик, действующий в чужом городе без легализации, без базы, без документов, должен подмечать такие вещи. Должен особо брать на учет тех, кто может стать союзником, кто обеспечит укрытие или помощь. Азбучные истины, разработанные когда-то им самим. Ищи тех, кто поможет тебе не из-за денег, а из личных побуждений. Такие реже предают.

Если ты – никому не известный революционер в незнакомом городе, от кого ждать помощи? Не от зажиточных буржуа, не от духовенства или военных. Ищи подмогу среди пролетариата. Обездоленный, притесняемый и гнобимый, он охотнее откроет тебе свое сердце, чем тот, кто знает вкус достатка. Именно на почве пролетариата, удобренной слезами и кровью, надо растить древо революции.

И, прежде чем Сталин сердито оборвал эту мысль, кто-то, с кем он делил сознание, ловко поставил мысленную галочку напротив имени Эппл Джек. Кто-то, кто настолько привык к принятым раз и навсегда правилам игры, что отказаться от них уже не мог. И кто будет частью Сталина до тех пор, пока тот не умрет окончательно.

- Сперва мы зайдем к Твайлайт Спаркл! – упоенно рассказывала Пинки Пай, которую вполне устраивал молчаливый собеседник, - Она тебе обязательно понравится! Она знает умные слова, которыми ты говоришь! Хотя она глупышка! Она не может засунуть в рот даже восемь коврижек! А еще она – единорог и маг! Твайлайт училась в школе Принцессы Селестии и обожает книжки! И она – лучшая ученица Принцессы!

Интеллигенция, паразитарная форма жизни, подсказал невидимый секретарь, такая же продажная и беспомощная, как везде. Сливается с властью, так как труслива и бесполезна сама по себе, но служит такой же ее опорой, как полиция и капитал. Наверняка эта Твайлайт – враг рабочего класса. Враг умный, умелый и очень осторожный. С такой надо держать ухо востро. Такие всегда опасны.

- Зайдем к ней, - согласился он небрежно, - Она живет недалеко?

- Совсем близко! – пискнула Пинки Пай, - Она живет в собственной библиотеке, представляешь! А потом мы пойдем к Рэйнбоу Дэш! Только у нее нет дома, она живет на облаке!

- Она бездомная? – встрепенулся Сталин, - Значит, пролетарий?

Бездомный люмпен-пролетарий – это еще лучше. Такому нечего терять. Тоже ценный ресурс для того, кто попытается изменить привычный порядок вещей в Эквестрии.

- Еще как пролетарий! – воскликнула Пинки Пай с восторгом, - Так пролетарий, что ух! Один раз она устроила такой пролетарий у меня над головой, что я икала неделю! Вот такой она пролетарий!

- Она работает?

- Рэйнбоу? Конечно! На заводе по производству облаков! А когда в Кантерлоте нужна вода, она командует всеми пегасами Поннивиля!

Не пролетарий и не рабочий в полном смысле этого слова. Скорее, заводской управленец не очень высокого ранга. Но может быть потенциально-полезной. Еще одна отметка в невидимой тетради. Кроме того, насколько успел уяснить Сталин, пегасы всегда отличались независимым и упрямым нравом. Это может быть ценно. Особенно когда собираешься проломить головой стену, которую никто из окружающих даже не замечает.

- Потом Рарити! Она единорог и у нее свой магазин одежды! Красивая одежда! Уиии! Она любит драгоценности! А еще ее хорошо знают в Кантерлоте! Она шьет платья для самих принцесс-аликорнов!

Вредоносный элемент, мгновенно определили инстинкты. Обслуга правящего класса, готовая плясать под его дудку, пока льется золото. Такие не ищут равенства и справедливости, лишь заказы и выгоду. И эта любовь к драгоценностям… Сталин против воли вспомнил Геринга с его унизанными драгоценными стекляшками жирными пальцами. Старый Геринг плохо кончил в свое время, не помогли ему драгоценности…

- И Флаттершай! Она тебе ужасно понравится! Она любит зверушек и очень милая! И ужасно застенчивая! Такая добрая, что мухи не обидит! Правда, она может обидеть медведя, когда тот плохо себя ведет! Она пегас, но живет на земле, как обычный пони!

Сомнительный выбор. Опыт подсказывал Сталину, что гуманисты чаще всего представляют из себя балласт, чем полезный ресурс. Милосердие может позволить себе сильный. Но эта Флаттершай, кем бы она ни была, едва ли станет надежным подспорьем. Любовь, которая происходит от страха, а не от силы, то же самое, что скверное синтетическое топливо для танков. На нее никогда нельзя по-настоящему положиться.

- Ты понравишься моим друзьям, Сталион! – воскликнула Пинки Пай, хлопая Сталина по спине, - Ты милый, хоть и странный! Бобро пожаловать в Поннивилль!.. Кстати, а ты когда-то видел бобров?..

На мостовую Поннивилля Сталин ступил с тяжелым чувством. Точно на миг к нему вновь вернулась старость, отчего кости налились непослушной тяжесть, а во рту пересохло. Красивые разноцветные домики, издалека казавшиеся изящным и прелестным макетом, больше не манили взгляда. И сочный воздух перестал насыщать, как прежде. Как будто он пересек невидимую черту, за которой его ждало что-то неотвратимое.

Будь терпеливым, Коба. Будь расчетливым. Будь осторожным.

Быть может, жизнь твоя не закончена, а только начинается?..

Edited by Тунгус

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Очень неплохо! Ждём продолжения!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Глава 3.

Поннивилль вблизи оказался ровно таким же, каким представлялся снаружи, и тем даже несколько разочаровал Сталина. Все было именно таким, каким ему виделось от окраины – аккуратные маленькие дома с изобилием розовых, голубых, сиреневых и бирюзвых красок, ухоженные садики и прекрасно мощенные улочки, достаточно широкие, чтоб по ним могла пройти танковая колонна. Вспомнив про танковые колонны, Сталин помрачнел. К сердцу словно прижали грязную талую льдышку. Танков у него не было. Ни танков, ни барражирующих в пушистых облаках штурмовиков, ни даже взвода личной охраны НКВД. Привыкай, старик. Пользуйся тем, что принес в этот мир. А что ты принес с собой, кроме бесконечной усталости и разочарования?..

И все же, следуя за Пинки Пай уютными улочками Поннивилля, Сталин машинально оценивал диспозицию, как если бы был командиром, проводящим рекогносцировку перед боем. Он ничего не мог с собой поделать, взгляд сам собой скользил по окрестностям, подмечая, прикидывая, уже производя какие-то скрытые расчеты. Вот там, на перекрестке, можно заглубить в землю танк, в секторе огня окажется центральный проспект и несколько крупных ключевых перекрестков. Артиллерийских корректировщиков – на ту увитую виноградом башенку с отличным обзором. Милый кондитерский магазинчик с огромной витриной, на которую, свесив язык, внимательно смотрела Пинки Пай, можно было бы оборудовать под оперативный штаб…

Чтобы избавиться от этих мыслей, бесполезных и отвлекающих, Сталин стал внимательнее смотреть по сторонам. И обнаружил, что влился в тихую размеренную жизнь Поннивилля легко и непринужденно, как хорошо легализированный агент. Идеальное внедрение. Никто не обращал на него внимания, не тыкал пальцем. Он был лишь одним из сотен пони, пегасов и единорогов, в великом множестве заполнивших улицы. Пожалуй, даже невзрачнее многих, учитывая здешние яркие расцветки и его собственную скромную серую шерстку.

Поначалу у него пестрило в глазах от обилия самых невообразимых красок. Желтые пони, сиреневые пони, лазурные пони и даже какие-то совсем уж невообразимые огненно-красные пони. У всех на боку были отметки вроде его собственной, но куда более прозаические. Мячики, пирожки, кегли, ракетки для пинг-понга, ноты, звездочки, зонтики, клюшки, цветочки, губные гармошки, пишущие перья, лопаточки, сердечки и молоточки – судя по всему, обитатели Поннивилля были открыты всем возможным увлечениям и хобби. Роднил их лишь общий инфантильный настрой.

Некоторое время Сталин разглядывал эти метки на крупах незнакомых ему пони, пока не понял, что это совершенно бесполезное занятие. Даже если метка могла сказать что-то о своем хозяине, эта информация была бы абсолютно нейтральна. «А чего ты ждал увидеть? – саркастично осведомился внутренний голос, питаемый его собственным растущим раздражением, - Серпы с молотами? Лозунги «Вся власть советам?» и «Ударим праздником Розы Люксембруг по замшелым капиталистическим подпевалам»? Может, портрет Ильича или свой собственный? Привыкай, Коба. Если уж протащил в чужой монастырь свой устав, так хоть не доставай его из кармана!..

Чтобы заглушить этот неприятный голос, Сталин подумал о забавном. Как интересно смотрелись бы подобные метки на заплывших жиром ляжках товарищей из Политбюро. А ведь интереснейшая мысль, товарищ Берия был бы в восторге. Никаких личных дел, никаких бумаг… Снял с товарища штаны – и сразу видно, кто перед тобой, даже специалистов звать не надо. У товарища Ворошилова, конечно, был бы нарисован наган, с которым тот не расставался, по донесениям надежных людей, даже во сне. Простительная слабость для человека, пережившего три войны. У товарища Кагановича… Ох, как бы кипа не нарисовалась на основательном крупе Лазаря Моисеевича! Человек высшей пробы, проверенный в важнейших делах, но есть слушок… У Маленкова – пропеллер. У Булганина – гроссбух. У Хрущева… Сопляк и выскочка. Чернильное пятно разве что…

Единороги произвели на Сталина изрядное впечатление. Ему удалось увидеть их вблизи и, что более важно, за работой. Он видел, как субтильная юная единорожица с маргариткой на крупе без малейших усилий перемещает по воздуху тяжеленную наковальню, которая весила раз в десять больше нее самой. Наковальня плыла по воздуху, окутанная неярким алым сиянием, и Сталин мрачно подумал о том, что с обладателями подобной силы надо держаться настороже.

Но сила эта, напомнил он себе, не народная, не благая. В сущности, вся эта сила не более чем инструмент превосходства и подавления. Эту силу не заслуживали, не приобретали путем долгой и тяжелой работы. Она давалась от рождения касте эксплуататоров – на зависть и страх всем прочим. Своего рода символ власти сродни кнуту надсмотрщика. Раса господ, аристократы, вампиры… Сталин видел, как вольготно и легко чувствовали они себя на улицах Поннивилля. Окружающие пони относились к ним с изрядным почтениям, никто не свистел им вслед, не кидал камней, не сыпал ругательствами. Совсем напротив, встретив в узком переулке обладателя магического рога, всякий пони или пегас торопился отскочить в сторону, освободив дорогу. С единорогами здоровались и, случись единорогу оказаться в очереди в бакалею, все впередистоящие мгновенно растекались в стороны. Эти знаки внимания единороги принимали как должное, награждая окружающих деланно-застенчивыми улыбками.

Вот она, истинная опасность классовых палачей, подумалось Сталину. Они могут расстрелять пулеметами демонстрации, душить рабочих, тиранить крестьян, издеваться над неграмотными, но самая главная их опасность – в умении социально адаптироваться, казаться естественным элементом, как раковая опухоль до последнего тщится показаться обычными тканями. Они заставили всех прочих пони поверить, что единороги – обычнейшая часть их жизни. Как пролетариат прежде думал, что царь с его иждивенцами – неотъемлемая часть жизни и истории страны…

Морок – вот что это. Опаснейший морок, напущенный Принцессой Селестией, закруживший голову всем здешним обитателям. Они так счастливы в своих аккуратных домиках, что не видят истинной опасности. А опасность уже среди них, шныряет в овечьем стаде серой тенью при волчьем хвосте… Эту опасность мало насадить на кол. Ее надо выявить, надо сорвать с нее ложную личину, надо выставить ее на свет – извивающуюся, ядовитую, тлетворную…

«Хорошо бы иметь здесь хотя бы группу бомбистов, - рассеянно подумал Сталин, - хотя бы каких-нибудь наивных народовольцев. Но откуда же ей взяться, если материал, с которым придется работать любому агитатору, предельно несознателен? Здесь бы сам Лейба Давидович сложил руки, светлая ему память...»

В одной из зеркальных витрин – Пинки Пай вылизала ее до блеска, пытаясь добраться до разложенных кексов – Сталин увидел собственное отражение. Которое ему неожиданно понравилось. Он ожидал увидеть что-то несуразное, жуткое. Наверно, как и всякий человек, успевший привыкнуть к своему телу почти за восемь десятков лет, которому пришлось превратиться в лошадь. Лошадей Сталин любил и привык уважительно к ним относится. Но для него они всегда были не более, чем инструментом. Неоценимым, важным, частично даже незаменимым, но все-таки – инструментом. И этот инструмент не единожды спасал тысячи жизней.

Когда в сорок первом на Красную Армию обрушились неисчислимые удары, именно гужевой транспорт оказал неоценимую помощь. В условиях, когда моторизованность частей оказалась ниже предельно-допустимого минимума, именно невзрачные лошади, упорные, выносливые и скромные работяги фронта, впряглись в буксующий механизм армии – и вытащили его на ровную дорогу. Они возили снаряды, пехоту, обозы, рельсы, эвакуировали заводы, спасали раненных, доставляли донесения, снабжали осажденный Ленинград и пробирались в те уголки, куда не мог забраться самый мощный и смертоносный танк.

Сталин любил лошадей. Но стать лошадью… Да еще и не лошадью, а ее инфантильной пародией, пони!..

В отражении Сталин увидел незнакомого серого пони, и этот пони ему в чем-то понравился. Скромный, серого, приличествующего обычной лошади, окраса, достаточно статный. Уверенный взгляд таких же серых глаз. Упрямая дуга шеи, крепкая, как у тяжеловоза. Коротко-подстриженная грива и аккуратные усы вроде тех, что он носил прежде. Сперва показалось, что в тон шерсти, серые. Приглядевшись, понял, что полу-седые. В этом мире он тоже был немолод, но все-таки ощущал себя не такой дряхлой развалиной, как прежде.

Что ж, в этом были и положительные стороны. Он выглядел зрелым, внушающим уважение, даже строгим. Тот образ, к которому он привык и который привык считать своим естественным. Никаких крикливых деталей, никаких украшений, никакого лоска. Солидная и даже основательная простота жеребца, который знает, что он делает, и знает, что он хочет. Возможно, ему даже удастся раздобыть френч военного образца?.. Некоторые пони носили одежду, как он успел заметить, но больше для красоты, чем функциональности. И трубка. Ему очень нужна привычная трубка. Даже не курить, просто сжать зубами мундштук, позволяя мыслям течь уверенно и легко в едва ощутимой дымке крепкого душистого табака…

«И орден Героя Подкованного Копыта первой степени на лацкан, - поддакнул обладатель саркастичного голоса, который все это время наблюдал за ним, - С соломенными венками и кусочками сахара…»

- Пошли, Сталион! – окликнула его Пинки Пай, подпрыгивая от нетерпения. – Вон дом Твайлайт! Скорей! Быстрей! Шустрей!

Дом Твайлайт Спаркл, любимой ученицы Принцессы Селестии, оказался выдающимся даже по меркам Поннивилля. Он являл собой единое целое с раскидистым деревом, так что сперва даже сложно было определить, дом ли это выстроен внутри огромного ствола, или же природа продолжила начатое копытными архитекторами дело. В любом случае, получилось неплохо. По крайней мере, контраст по сравнению с одноэтажными домиками прочих пони сразу бросался в глаза. Что ж, было бы странно ждать иного от единорога.

- Твайлайт! Твайлайт! Твайлайт! – Пинки Пай подскакивала от возбуждения, - Она тебе сразу понравится, Сталион! Она – лучший единорог в Поннивилле и, к тому же, моя подруга! Уииии!

- Она хороший маг? - спросил Сталин, разглядывая резиденцию лучшей ученицы.

- Лучший! Лучший маг в мире!

- Наверно, это хорошо – иметь в друзьях лучшего мага в мире?

- Чудесно! Это как клубничный торт со сливовым джемом! Или даже джем-торт с джемом из чистого счастья!

- Наверно, это очень удобно, - рассудительно заметил Сталин, - Ее магия, наверно, часто помогает вам.

- Наверно… - Пинки Пай наморщила лоб, отчего язык опять вывалился изо рта, - Ну да, наверно. Ну конечно помогает!

- А когда в последний раз ее магия помогала вам?

- Ну… Это было… Это было…

Пинки Пай так задумалась, что даже перестала прыгать. Огромные голубые глаза уставились на Сталина озадаченно. Как если бы он предложил ей кекс с углем, посыпанный песком вместо сахарной пудры.

- Ты рассказывала, что в детстве тяжело работала на каменных фермах, - сказал ей мягко Сталин, - Помогала ли вам тогда магия?

- Не помогала! Было ужасненько тяжело! Аж уффф-ф-ф, как тяжело!

- Значит, единороги не спешат помогать тем, кто тяжело трудится? Только своим друзьям?

- Да нет же, глупый Сталион! Твайлайт помогает всем!

- Она помогла заживить поврежденное крыло Рэйнбоу Дэш, когда та лежала в больнице?

- Не-а, - замотала головой Пинки Пай, - Но она принесла ей книжку!

- Может, она помогала умирающим от усталости пегасам поднять на небесный завод воду из озера?

- Это работа пегасов!

- А сбор урожая?

- Это работа пони!

- В чем же работа единорогов?

- Ну-у-у-уу… - Пинки Пай попыталась наморщить лоб еще сильнее, отчего ее кудрявый розовый хвост едва не переполз на загривок, - Они читают книжки! И делают всякие прикольные штуки! Ну и вообще… Вообще… Вообще… Уффф!

- Работа – это не прихоть, - веско сказал Сталин и впервые обогнал Пинки Пай, воспользовавшись тем, что та замерла статуей, - Работа – это необходимость. Это социальный долг, который ты выполняешь в обмен на благо. Если твой долг – читать книжки и иногда делать в помощь друзьям «всякие прикольные штуки», это говорит только об одном…

- О том, что надо съесть коврижку? О том, что банановый крем полезнее яблочного? О том…

- О том, что их материальные блага не заслужены и получены путем эксплуатации прочих классов.

Пинки Пай выглядела ошарашенной – как колхозный ишак, над которым пронесся, утробно ворча двигателями, гигантский дальний бомбардировщик.

- Ты хочешь сказать, что яблочный крем все-таки полез…

- Ваши единороги – социальные трутни и дармоеды, - сказал Сталин.

Сказал тяжело, веско, не оставляя собеседнику пространства для спора.

- Эй! Твайлайт спасла весь город, починив плотину! – негодующе воскликнула Пинки Пай, сделав огромный прыжок на месте, - А что такое трутень? А они вкусные? А бывают трутни с сахарной ватой? Тр-тр-трррр!

- Хозяин магазина тоже спасает свои товары при пожаре, - Сталин пожал бы плечами, но его нынешнее тело не было способно изобразить этот жест, - Личная выгода, не более того.

- Твай прогнала вредину Трикси!

- Естественная конкуренция капиталистических хищников.

- Твай убрала лишних Пинки, после того, как я размножила себя в волшебном озере!

- Личная выгода. Сотня Пинки Пай уничтожила бы ваш Поннивилль под корень.

- Она помогает нам в Зимней Уборке!

- Раз в год, и то, выполняя функции управленца, а не рабочего, - Сталин покачал головой, - В тех местах, откуда я родом, она бы никогда не получила переходящее красное знамя на своем участке.

- Ух ты и бука, Сталион!

- Не люблю социальных паразитов, товарищ Пинки. Слишком много от них выходит бед.

- Товарищ! – мордашка Пинки Пай растянулась в такой широкой улыбке, что Сталин опасливо на нее покосился, - Я твой товарищ, да? Уиии! Товарищ! Я так и знала! Это почти как друг, правда? Почти-почти-почти?

Сталин мысленно улыбнулся простодушию розовой пони. Несмотря на ее бесконечные ужимки и утомительный темперамент, он успел привязаться к Пинки Пай за минувшие часы. И даже в какой-то мере чувствовал свою ответственность за ее судьбу. Она заслуживала помощи. А не подачек под вывеской лицемерной дружбы.

- Это даже лучше. Друзья помогают лишь друг другу. Как Твайлайт Спаркл помогала изредка тебе. Товарищи же помогают другим товарищам. Даже тем, с которыми не знакомы. Понимаешь? Если в городе будут жить одни товарищи, это значит, что все будут помогать всем. Независимо от того, кого называют друзьями. Другом можно быть лишь для некоторых. А быть товарищем – значит, быть другом для всех.

- Но… Это же не так! Все пони города – мои друзья! И все помогут мне!

- Разве? – оказывается, его тело умело иронично приподнимать бровь, - Тогда кто тебе помог, когда твои лучшие друзья обидели тебя и обманули, не придя на вечеринку? Кто пришел к тебе, когда тебе было плохо?

- Мадам Мука! – воскликнула Пинки Пай, - Она ужасно милая! Иногда мы ходим гулять!..

- А из пони?

- Никто не помог, - она закусила губу и в мгновение будто бы стала ниже ростом, - Но я… Я…

- Подумай об этом, - посоветовал Сталин, - И подумай о том, кто тебе друг, кто товарищ, а кто просто постоянно находится рядом. Знаешь, в чем самая лучшая маскировка?

- В грязи! В большущей луже грязи!

- Самая ловкая маскировка – в словах. Иногда не хватает жизни, чтоб понять, какое слово за каким прячется…

Дальше разговор прервался сам собой – они подошли к крыльцу дерева-дома. Постучать никто не успел. Дверь распахнулась сама собой.

И Сталин почти не удивился, увидев на пороге дракона. Он сразу понял, что это дракон, хотя прежде ничего подобного не видел. Этот дракон выглядел не так внушительно, как его сородичи из рисунков к детским сказкам. Он был сопоставимого с обычным пони размера, но держался вертикально на двух лапах и оттого казался выше. Большие зеленые глаза с кошачьим зрачком, ухмылка на чешуйчатой морде, милый фиолетовый окрас… Наверно, этот дракон мог показаться кому-то безобидным, даже милым.

Но Сталин слишком хорошо разбирался в людях, чтобы позволить себе верить первому впечатлению. И не собирался делать скидку для пони или драконов. Он, привыкший в каждом собеседнике улавливать глубинные эманации мысли, а не показные поверхностные эмоции, сродни ряби на воде, рефлекторно напрягся, встретившись взглядом с драконом.

От него не укрылись ни плотоядные треугольные зубы, которых у дракона-привратника было даже больше, чем у Пинки Пай, ни острейшие когти. Но больше всего ему сказали глаза. Холодно блестящие, не моргающие, как у сытого крокодила, они уставились на гостей двумя ледяными проталинами. Обманчиво-медлительный зрачок полыхнул сдерживаемой зеленой искрой.

Фанатик, понял Сталин, стиснув зубы. Он знал такой взгляд. Слишком хорошо знал. И очень не любил иметь дело с обладателями такого взгляда. Безрассуден, предан, нерассуждающ. Худшая порода врагов. Такие, раз приняв решение, не отступаются и не сдаются. Они признают только одну волю, волю их хозяина, а ко всему остальному относятся как препятствиям на пути этой воли. Этого следовало ожидать, Коба. Самые хитрые хищники всегда окружают себя надежной защитой. А не рассуждающая защита – самая надежная из всех.

- Спайки-Вайки! – Пинки Пай энергичным прыжком проскочила в дверной проем, едва не сбив дракона с ног, - Давай играть в прятки! Сегодня будем прятаться в словах! В каком слове ты будешь прятаться?.. Хочешь спрятаться в слове «бисквит»? Оно маленькое, но там наверняка очень вкусно!

- О, ты не одна сегодня… - протянул дракон, разглядывая Сталина с притворным смущением, и довольно неуклюжим, - Ну заходите, Твайлайт будет рада…

Внутри дерева оказалось тепло и уютно. Сладковатый запах старой древесины смешивался с запахом тысяч книг, полки с которыми Сталин успел рассмотреть еще с порога. Пинки Пай не соврала, когда сказала, что Твайлайт Спаркл, лучшая ученица Принцессы, живет в библиотеке. И это оказалось самым верным определением жилища единорожицы. Весь ее дом был одной огромной библиотекой. Книги здесь во множестве стояли на полках, а те, которым не хватило места, возвышались грудами по углам. Судя по тому, что многие из них были открыты или пестрели закладками, хозяйка этого дома жадно тянулась к знаниям, но при этом была весьма импульсивна, принимаясь читать следующую книгу, не закончив предыдущей. При этом она была довольно опрятна и организованна, если судить по отсутствию пыли и кропотливо расставленным предметами интерьера. Необычное сочетание. Тем опаснее сам противник.

А в том, что Твайлайт Спаркл окажется его противником, Сталин практически не сомневался. Во всякой эко-системе есть естественные враги, которые физически не способны ужиться друг с другом. Как не может странствующий рыцарь коммунизма ужиться с капиталистической гидрой…

- Пинки!

- Твайлайт!

Хозяйка появилась прямо перед ними, ставший очень чувствительным нос Сталина окатило теплой воздушной волной. Ловко, оценил Сталин. Очень ловко. Эффектный фокус, рассчитанный на впечатлительных гостей. Потренируй свой выход еще, мысленно усмехнулся он, я такие фокусы проворачивал не раз. Только у меня, бывало, сразу тысячи людей бесследно пропадали или появлялись… Но пропадали все-таки чаще.

Держись, Коба, предупредил «внутренний секретарь», вечно напряженный и внимательный. Эта Твайлайт куда опаснее, чем хочет казаться. Она – враг. Ловкий, искусный, смертельно-опасный. Не пытайся бороться с ней сейчас, когда она сильна и находится на своем поле. Помни, чему сам учил других. Терпение, выдержка, спокойствие – вот три кита, на которых покоится надежная оборона. А кроме того, забудь, что ты ей противник. Ты всего лишь гость в этом мире. Странный, неожиданный гость, явившийся без приглашения. Держись равнодушно, немного дружелюбно. Она не должна понять, кто ты и как к ней относишься.

- О, Пинки, ты с гостем. Кажется, мы не знакомы. Я – Твайлайт Спаркл! Добро пожаловать!

Она была миловидна, доброжелательна и немного застенчива, как отличница, знающая, что приготовила все уроки, но все равно волнующаяся о том, как бы строгая учительская рука не поставила в дневнике пятерку с минусом. И вместе с тем в ней чувствовалась сила. Та сила, которая не угадывается в движениях, но присутствует так же явно, как взрывчатка в железной рубашке ручной гранаты. Сталин умел определять эту силу и редко ошибался. И сейчас у него даже в висках похолодело, когда он оценил сущность той, кто скрывалась за обликом милой сиреневой единорожки с претенциозно -нелепой звездой на крупе.

- Это Сталион! Я показываю ему Поннивилль! Правда, он милашка? Смотри, какие у него усищи! – Пинки Пай уважительно потрогала Сталина за усы, - Ты можешь сделать мне такие усищи, Твай?..

- Привет, Сталион! – Твайлайт Спаркл тряхнула длинной челкой, темно-фиолетовой с контрастной розовой прядкой. В этот момент она стала казаться еще более милой.

- Приятно познакомиться с вами, - Сталин вежливо шаркнул копытом, - Извините, если я вас… некоторым образом потревожил. Мне бы не хотелось отвлекать от важных дел лучшего мага Поннивилля.

- Ну что вы! Чувствуйте себя как дома!

- Главное, не ляпни этого в следующий раз при Рэйнбоу Дэш, - проворчал из прихожей дракон, закрывающий дверь, - Или хотя бы задумайся перед этим, отчего у них в облаках не установлены уборные…

Ворчал он по привычке, даже благодушно, но Сталин все равно решил, что не станет поворачиваться к нему спиной. Ни в фигуральном смысле, ни в обычном. В прошлом ему часто приходилось оставлять за спиной врагов. Троцкистов. Эсеров. Ежовцев. Вредителей. Шпионов и саботажников. Но оставлять за спиной огнедышащего дракона ему хотелось менее всего.

- Чем вы занимаетесь, Сталион? – учтиво поинтересовалась лучшая ученица Принцессы, умело изображая живой интерес, - Вы продаете трубки? Или просто заядлый курильщик?

- Нет. Это скорее… увлечение. По профессии я больше… Ученый. Да, ученый. Из тех, знаете, что вечно сидят в кабинетах и изучают всякие… вещи.

- Как это здорово! Я ведь тоже ученый. Хотя по мне, наверно, не скажешь… - единорожица зарделась, сиреневые щеки вспыхнули легким румянцем.

- И что вы изучаете, Твайлайт? – быстро спросил Сталин, чтобы отвести тему от собственной персоны. Иначе пришлось бы спешно придумывать «вещи», которые он изучает.

- Магию. Обычно – магию. Но прежде всего, конечно, я изучаю дружбу.

- Изучаете… дружбу? Это очень интересно, това… кхм.

- Магию дружбы.

Ну конечно. Сталин мысленно скривился. Даже хиной под языком загорчило. Изучает магию дружбы!.. Причем, в прекрасно оборудованной библиотеке, не ударив копытом о копыто. И даже не задумываясь о том, что ее «исследования» куплены ценой страданий многих простых пони. Ему стоило догадаться, что здесь царит мракобесие, шарлатанство и лженауки, прикрытые изящной ширмой, как это заведено в капиталистическом обществе. Кибернетика, теперь вот Магия дружбы…

- Какой неожиданный предмет для изучения!

- О, он очень обширен, - опять улыбка скромной ученицы-отличницы, - Я бы даже сказала, фундаментален!

- Значит, они связаны? – уточнил Сталин, - Дружба и магия?

- Это одно и то же. Точнее, будет верно назвать дружбу наивысшим проявлением магии. Они неразрывно связаны друг с другом. По просьбе Принцессы Селестии я изучаю магию дружбы тут, в Поннивилле.

- И как, уже изучили?

- Ну что вы! – Твайлайт Спаркл искренне рассмеялась, - Дружбу можно изучать бесконечно! Временами я посылаю Принцессе свои заметки, но, честно говоря, я еще в самом начале пути. К счастью, у меня есть друзья, благодаря которым я сделала множество наблюдений. И не собираюсь останавливаться!

- Похвально, - кивнул Сталин, - Очень достойно для юной пони вроде вас. Но скажите, какого рода наблюдения удалось вам произвести? Я безмерно далек от предмета вашего изучения, так что если дилетанту… кхм… будет позволено…

- О, конечно! У меня накопилось множество выводов!

Рог на лбу Твайлайт Спаркл вдруг мягко засветился, Сталин едва не отшатнулся от неожиданности. Но ничего ужасного или разрушительного не произошло. С одной из полок, подчиняясь воле единорога, спикировал скрученный пергамент. Без всякой посторонней помощи он завис прямо посреди комнаты и сам собой развернулся.

Ярмарочный фокус, подумал Сталин презрительно, хоть эта демонстрация силы и уязвила его. Здешние единороги, несомненно, мастера пускать пыль в глаза. Интересно, как вытянулись бы их морды, увидь они на полигоне двигающийся самостоятельно танк, управляемый по телеметрии! Это не бумажные свитки двигать!..

- Ну вот, - Твайлайт Спаркл прокашлялась и стала с выражением читать, - Дружба – это не зацикливаться на работе, помня о своих друзьях. Дружба – это отдать другому свой любимый драгоценный камень. Дружба – это забыть о своих страхах ради других. Дружба – это веселиться вместе до упаду. Дружба – это смеяться вместе со всеми. Дружба – это чудесная вечеринка. Дружба – это самый большой торт на свете. Дружба – это пикник на зеленом лугу. Дружба…

Сталин нахмурился. Кажется, понятно, на какую наживку удят здешние царьки. Способ удивительно простой и, в то же время, действенный. Дружба. Как это раньше не приходило ему в голову? Товарищество, порука, защита – все это он использовал в свое время, стараясь выковать из миллионов разномастных граждан ту особую сталь, которая не прогнется под любым нажимом. Дружба!.. Вот тот опиум, которым завлекают народные массы в Эквестрии. Как это низко, как отвратительно. Они обещают пони не уважение, не пристойные условия труда, не равенство, не чувство собственной гордости. Они дают им дружбу – лакированную, как безделушка из сувенирного магазина, блестящую, подчиняющую волю.

Дружба… Сталин внутренне поежился, словно по его спине проползла ядовитая сколопендра сорока парами подкованных солдатских сапог. Коварное оружие сродни удушающим газам. Скажешь «дружба» - и на языке становится сладко, поэтому далеко не каждый в силах обнаружить опасность, притаившуюся под этим, с детства знакомым, словом.

- Дружба – это поющие птички в кронах Дикого Леса! – продолжала декламировать Твайлайт Спаркл. Голос ее, поначалу негромкий и простодушный, стал напевным, в нем появилась пугающая внутренняя вибрация, от которой у Сталина заныли корни зубов, возник ритм, усиливающийся с каждым мгновением, - Дружба – это самое красивое платье, сшитое твоей подругой. Дружба – это вылечить больного феникса. Дружба – это сверкающая радуга в небесах…

Под стройным логическим построением его мыслей зашевелился, как мышонок в подполе, страх. Он привык считать, что ничего не боится. Даже его враги, те, до которых он не успел добраться, считали его бесстрашным. Но сейчас, перед лицом сиреневой единорожки со светящимся рогом, Сталин ощутил подобие страха. Слова, льющиеся на него, были не просто словами. Проклятая капиталистическая магия. Удивительно действенная. Слова лились на него густым сиропом, в котором его собственные мысли вязли и слабели, как мухи-сладкоежки. Слова укутывали его со всех сторон теплым шерстяным одеялом. Слова баюкали его, усыпляли, в них была чарующая музыка, в них было его собственное детство – детство со вкусом молока на губах, с привольными кавказскими ветрами…

- Дружба – это танцевать на Гранд-Галопинг-Гала без оглядки! Дружба – это вкуснейший сидр. Дружба…

Пинки Пай, минуту назад беззаботно жевавшая кисейную занавеску, уже впала в транс, оглушенная голосом лучшей ученицы Принцессы Селестии. Глаза ее округлились, но голубизна из них выветрилась, оставив лишь два мутных клубящихся облачка. Ее воля была недостаточно сильна, чтобы сопротивляться. И едва ли она вообще хотела сопротивляться… Кто сопротивляется сладкому поцелую шприца с опийным раствором?..

- Дружба – это бежать бок-о-бок со своим соперником. Дружба – это твоя верная сова. Дружба…

Эти слова стали лабиринтом, в котором он вдруг запутался, и каждое слово становилось новым эфемерным слоем, в котором можно блуждать бесконечно, не отличая одной стены от другой. Сталин ощутил слабое чувство узнавания. Когда-то он уже слышал подобные слова… Вкус знакомого яда на губах.

«Тень упала на сцену, ещё недавно освещенную победой Альянса. Никто не знает, что Советская Россия и её международная коммунистическая организация намерены делать в ближайшем будущем и есть ли какие-то границы их экспансии. Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми и моим военным товарищем маршалом Сталиным… Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы и ликвидировать все возможности германской агрессии. Мы приглашаем Россию с полным правом занять место среди ведущих наций мира. Более того, мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими людьми на обеих сторонах Атлантики. Тем не менее моя обязанность, и я уверен, что и вы этого хотите, изложить факты так, как я их вижу сам…»

Эти слова говорил другой человек, много лет назад. Но в них была заключена магия схожего свойства. Тогда ты выстоял, Коба. Тебе было тяжело, но ты выстоял. И жирный маленький человечек в цилиндре и с жирно-блестящими глазками понял, что его магия тебя не одолеет. Потому что эти трусливые чары направлены лишь против индивида. Но никто и никогда не сможет подчинить своему дьявольскому гипнозу целый класс! А за ним сейчас – целый класс. Бесправных униженных пони, у которых не будет другого защитника. Значит…

Сталин помотал головой. И наваждение вдруг стало рассеиваться. За сладкими кисельными завесами вдруг обнаружились контуры реального мира. Из-за взбитых сливок, облаками повисшими вокруг, проглянули черты библиотеки. Он вновь увидел сиреневую единорожку со светящимся рогом и розовой прядкой в гриве, которая читала нараспев, удерживая перед собой свиток.

- Нет.

- Что? – воскликнула Твайлайт Спаркл.

Она была потрясена, и Сталин отметил это с удовлетворением. Едва ли раньше ученице Принцессы доводилось встречать того, кто выбрался из ее липких сетей, сочащихся прогорклой карамелью фальшивой дружбы.

- Это все не так, - спокойно сказал Сталин, ощущая растущую в нем самом мощь. Мощь, дарованную ему верой многих миллионов людей, мощь, которая сотрясала изнутри его тело как тяжелый танковый дизель «В-2», - Это заблуждение, товарищ Спаркл. Вы неверно выучили дружбу. Дружба вовсе не такая, какой вы ее считаете.

- Вы… Вы… Что?

- Дружба – это труд. Дружба – это подвиг. Дружба – это боль. Дружба – это не кремовый торт, который можно есть, весело смеясь. Дружба – величайшее испытание. Ради дружбы надо уметь сжать зубы и глотать кровь. Дружбу надо терпеть, даже когда она приносит тебе боль. Дружба – это война, победа в котором дается не каждому. Дружба может быть безмерно горька. Именно поэтому ею так дорожат. А вы… Вы плохо учились, Твалайт Спаркл, если вынесли из дружбы только это. Я думаю, Принцессе Селестии надо подумать о вашем дальнейшем образовании.

Он увидел глаза Твалайт Спаркл вблизи – и удивился тому, сколько кипящей ненависти в них сосредоточилось в это мгновенье. Все истинные чувства выступили на поверхность. Фальшивая позолота отброшена. Секунда искренности.

И этой секунды, когда они смотрели в глаза друг другу, Сталину хватило, чтобы сделать выбор. Даже не выбор, понял он с накатившим облегчением, это решение созрело

в нем с того самого момента, когда он впервые ступил на мостовую Поннивилля. И другого пути у него не было, как не может быть другого пути у самого коммунизма.

- До свидания, Твайлайт, - сказал Сталин негромко, - Но, я думаю, мы еще увидимся.

Он прошел мимо застывшего в трансе Спайка, который даже не пытался преградить ему дорогу. Распахнул ногой дверь, впуская свежий воздух в душную комнату. Теперь он понял, что пахло в ней не деревом и книгами, а тленом. Золой чужих чувств и гниющими остатками чужих мыслей.

Ты все сделал правильно, Коба, старый ты сивый мерин. И даже «внутренний секретарь» одобрительно что-то проворчал из невидимого кабинета, замурованного в его голове. Надо спешить. В этой войне у него нет союзников, нет ресурсов, нет планов и снабжения. Нет ничего. Значит, придется совершить невозможное и выиграть. Снова. Сталин усмехнулся – солнцу, аккуратным домикам и разноцветным пони, беззаботно разгуливающим по улицам. Делать невозможное – это тоже магия. Особая коммунистическая магия. Проверим, господа единороги, чья магия в итоге окажется сильнее!..

Как он ни спешил, Сталин все же задержался на несколько секунд на пороге дома Твайлайт Спаркл. И сквозь приоткрытую дверь услышал ее голос, глухой и зловещий. Кажется, она кому-то диктовала:

- Дорогая Принцесса Селестия! Пишет вам ваша верная ученица Твайлайт Спаркл. Сегодня я поняла, что дружба – это умение делиться своими страхами и опасениями со своими близкими. Сообщаю вам о подозрительном пони, который появился сегодня в городе. Его сомнительные воззрения порочат концепцию дружбомагии, а несознательное поведение и моральная невыдержанность могут стать дурным примером для остальных. Возможно, вам стоит обратить на него пристальное внимание. Всегда ваша, Твалайт Спаркл... Зашифруй и отправляй Принцессе, Спайк! И еще, мне понадобится одна книга. Одна большая старая толстая книга... Конечно, ты найдешь ее. Она называется - "Диссиденты и борьба с ними"...

Edited by Тунгус

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Глава 4.

Челка Эппл Джек была золотистой, как пучок соломы. Но не той, что обыкновенно сохнет в скирдах, сероватой и прелой. А другой - мягкой, впитавшей в себя летнее солнце, ароматной. И сейчас эта непокорная соломенная челка, поднятая в воздух коротким презрительным выдохом Эппл Джек, коснулась полей потрепанной шляпы.

- Пинки, поверить не могу, что ты купилась на такое!

- Это все правда, Эппл Джек! То, что говорит товарищ Сталион…

- Сахарок, чтобы поверить во все то, что плетет этот заезжий жеребчик, надо иметь на плечах старую бочку из-под сидра!

Взгляд, которым одарила Сталина Эппл Джек, не таил в себе ничего хорошего. Он был тяжел и сверкал грозовыми раскатами, пока еще более угадываемыми, чем видимыми, как у сноровистого жеребца, который только и ожидает, когда неосторожная рука конюшего снимет с него упряжь… Но Сталин выдержал этот взгляд и даже не без удовольствия. Взгляд этот ему понравился – он любил иметь дело с людьми, взгляд которых открыт и смел. Даже если не разделял их убеждений.

С пони, Коба, с пони!..

- Товарищ Эппл Джек…

- Я тебе не товарищ, старый мерин! – Эппл Джек топнула передним копытом по дощатому полу амбара, где они собрались. И крепкая дубовая доска жалобно затрещала, едва не переломившись пополам, - Ты задурил голову нашей подруге, но с нами этот фокус не выйдет!

- Не выйдет! – подтвердила Рэйнбоу Дэш, выписав в воздухе сложную петлю. Которая могла быть обычным воздушным трюком, а могла – Сталин достаточно хорошо разбирался в авиации – быть боевым маневром заходящего в пике штурмовика, - Точно, не выйдет! И лучше бы тебе убраться самому, Сталион!

Одна лишь Флаттершай молчала. Предусмотрительно заняв место в арьергарде, она делала вид, что с интересом изучает жужжащую у потолка муху и это зрелище поглощает ее без остатка.

- Не будем спешить с выводами, - Сталин поднял переднюю ногу в жесте, который должен был внушать спокойствие, - Мы с товарищем Пинки Пай не случайно собрали вас здесь, в этом амбаре. Наша цель – объяснить вам, что происходит.

- Объяснить! Ахахаха! Мы уже все услышали, ты, старый врун! – Рэйнбоу Дэш пронеслась так близко от Сталина, что тому потребовалась вся выдержка для того, чтоб не отпрянуть в сторону.

Но он не отпрянул, лишь крепче стиснул зубы. Выдержка и уверенность в собственной правоте – вот то оружие, которым исчерпывался его арсенал. И в эффективность этого оружия Сталин привык верить. Когда-то, кажется, миллионы лет назад, он воспользовался им, когда черные фашистские стрелки ползли по карте, почти упираясь треугольными змеиными головами в Москву. А ведь тогда испуганное тело, сотрясаемое дрожью воздуха, вспоротого крыльями «мессеров», тоже говорило о бегстве. О том, что достаточно лишь немного отойти в сторону… Сталин не дал ему воли. Не собирался и сейчас.

- Ты глупее нашего огородного пугала! – Эппл Джек наступала на него. И, хоть она была одного с ним роста, Сталину показалось, что на него движется тяжело поскрипывающий гусеницами «Королевский Тигр», - Подумать только! Значит, наша любимая Принцесса Селестия – тиран и угнетатель? Значит, наши друзья-единороги – поработители и эксплуа… эску… эксплуатракторы рабочего класса? А наши лучшие подруги Твайлайт и Рарити – агенты капиталистических спрутов? Да в своем ли ты уме?

- Я понимаю, товарищи, что вам нелегко осмыслить это, - удивительно, но голос не подвел его в эту опасную минуту, напротив, оказался звучен и уверен, - Это неудивительно. Угнетенному классу надо время, чтобы осмыслить собственное положение и найти корень всех бед. Вы же находитесь под сильнейшим воздействием так называемой дружбомагии. В которой магии куда больше, чем дружбы. Враждебной, лишающей воли, магии. Капиталистам не впервой прибегать к подобной. Тщась скрыть собственную роль в бедствиях народа, они возлагают ответственность за него на неграмотность, безделье, пьянство и распущенность…

- Болтать ты умеешь! – Рэйнбоу Дэш зависла в воздухе перед ним, сильные крылья без напряжения удерживали ее поджарое голубое тело вровень с мордой Сталина, - Да не так ты и крут, Сталион!

По сравнению с Рэйнбоу Дэш эскадрильи хищных «мессеров» казались не опаснее стаи воробьев.

В этот бой ему пришлось вступить на невыгодных для себя условиях, против объединенных сил трех пони, пусть даже третья демонстрировала нейтралитет, изучая муху. Он знал, что в подобной ситуации ему не выстоять, даже при поддержке Пинки Пай – слишком уж неравны силы. Слишком много нерассуждающего ледяного блеска в глазах двух пегасов и пони.

Дебют окончен, пора снимать чехлы с тяжелой артиллерии.

- Я знал, что магия Принцессы Селестии не так легко отпускает свою добычу. Именно поэтому мы подготовили кое-что специально для этого случая. Товарищ Пинки, запевайте!

Пинки Пай долго ждала этой возможности, нетерпеливо подергивая розовым хвостом и приглушенно хихикая. И когда Сталин подал условленный сигнал, она была готова.

Бах! Хлопушка рванула гаубичным снарядом, враз запорошив весь амбар пестрой мишурой и конфетти.

Ну-ка, пони, дружно слушать!

Спрячьте пессимизм!

Ведь сегодня мы споем вам

Песнь про коммунизм!

Это важно, это нужно

Чтоб лжи туман исчез!

Оттого мы дружно с вами

Проведем ликбез!

Пинки Пай пела и плясала так, что амбар, прежде казавшийся Сталину прочным и основательным, заходил ходуном. Она прыгала, ходила колесом, разбрасывала блестки, танцевала на ходулях, кувыркалась, визжала, жонглировала бенгальскими огнями, виляла хвостом, делала антраша, крутилась волчком, ползала на спине, вновь прыгала…

Если пони деньги копит

Чтит капитализм

Этот пони не полюбит

Славный коммунизм!

Ну а тот, кто работящий,

Кто растит свой сад

Непременно очень сильно

Будет ему рад!

Сталин с удивлением ощутил, что эта сумасшедшая пляска щекотными нарзанными пузырьками проникла и в его тело, заставив его безотчетно отбивать ритм копытом по дощатому полу, да еще и помахивать хвостом.

Ильич, мудрый старик, когда-то сказал, что, пока массы неорганизованны, лучшим из искусств является кино. Но, должно быть, правы те, кто считают, будто нельзя быть великим во всем. Искусствовед из товарища Ленина был никудышний. Сталин видел собственными глазами, как песенка Пинки Пай влияет на других пони.

Если пони в Кантерлоте

Славят шовинизм

Мы им песню петь не будем

Про теплый коммунизм!

Ну а тем, кто быстр, отважно

В небесах парит

Тот душой для коммунизма

Навсегда открыт!

Они были сбиты с толку. Эппл Джек уставилась на Пинки, как на яблоню, которая вдруг стала плодоносить кабачками. РэйнбоуДэш так широко открыла рот, что это враз ухудшило ее аэродинамические свойства, вынудив резко сбросить скорость и барражировать у самого пола. Флаттершай обмерла, ее розовый хвост безжизненно болтался между ног, как спущенный флаг.

А Пинки не собиралась сбавлять темп. Ее голос приобрел громовую громкость, и от него уже поскрипывали прочные потолочные балки. Пинки Пай била залпами веселья и беспричинной радости, беглым огнем, как полевая батарея, и в зоне ее обстрела не существовало мертвых секторов. Каждая молекула окружающего воздуха потяжелела на один атом чистого лучащегося счастья, счастья теплого, как пушистый кошачий живот, лучистого, как свежее весеннее солнце, доброго, как материнская рука. Этому всепронизывающему, как рентгеновские лучи, счастью невозможно было сопротивляться, оно проникало во все члены, заставляя их дергаться в такт немудрящей песенке.

А Принцесса на престоле –

Это атавизм!

Спрячется под трон, наверно,

Узнав про коммунизм!

Ну а тот, кто добр к зверушкам,

А не паразит

Коммунизму в своем сердце

Место утвердит!

Ледяной блеск в глазах пони таял, растапливаемый этим лучащимся теплом. Точно с прозрачных линз сходила намерзшая за ночь изморозь.

Ну-ка, пони, закаляйте

Квелый организм!

Мы подлечим его живо

Безо всяких клизм!

Семя лжи мы извлекаем

Из народных масс

Пропагандою Принцессы

Не обманешь нас!

Что за голос! Что за талант! Будущая звезда эстрады - да что там эстрады! – заслуженная артистка Эквестрии! Сталин притопывал копытами в такт, позволяя душе ликовать и звенеть, как налитый шампанским бокал. Песня Пинки Пай наполнила его силой, которой он не ощущал в себе долгие годы. Оказывается, сила его никуда не делась, все это время была с ним, просто он не ощущал ее, задыхаясь в кабинетной пыли. Сладко заныли тяжелые мышцы ног. Впиться в литые оковы эксплуататоров и разорвать их, как гнилую веревку!.. Как в молодости!..

Сладко яблочко в саду -

Это коммунизм!

Сыты зяблики в пруду -

Это коммунизм!

В небе весело лететь -

Это коммунизм!

И веселы песни петь –

Это коммунизм!

Коммунизм! Коммунизм!

Это! Ком! Му! Ниии-и-ии-ииии-ииизм!..

Последний аккорд едва не подкосил устои некогда прочного амбара, Сталину даже показалось, что тот не выдержит. Но амбар выдержал. Что едва можно было сказать об исполнителе. Пинки Пай, высунув длинный язык и тяжело дыша, как загнанная лошадь, хрипло пробормотала:

- Там еще были куплеты про Жигулёвскую ГЭС и электрификацию Эквестрии в пять лет, но мы пока не придумали рифму…

Не договорив, она пошатнулась и хлопнулась в обморок. Сталин ласково взглянул на нее. Пусть отдыхает, свою задачу она выполнила. Честь и хвала тебе, товарищ Пинки, певец Революции. Учебники про наши подвиги еще не пишутся, но будь уверена, и тебе в них будет отведена отдельная страница.

С ней тоже было тяжело, вспомнил он. Когда три дня назад, после испытания в доме Твайлайт Спаркл, он нашел Пинки и попытался помочь ей, дело даже казалось ему неразрешимым. Он пытался объяснить ей концепцию классов и их взаимоотношений, но Пинки лишь вертела кудрявой розовой головой и интересовалась, любят ли капиталисты пончики так же, как обычные пони, что больше – дырка от бублика или две дырки от бубликов, и тараторила «эксплуататоры эксплуатировали-эксплуатировали да не выэксплуатировали!» до хрипоты. Но Сталин был терпелив. У него был опыт. Опыт – и еще то, что в этом сказочно-акварельном мире именовалось магией. А в его родном, неприветливом, мартовском – социальной сознательностью и умением партийно-воспитательной работы.

Он терпеливо читал Пинки Пай свои работы, чаще всего «Вооруженное восстание и наша тактика», «Господин Кэмпбелл привирает» и «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса». Дело двигалось медленно, Пинки часто не понимала значения слов. «Товарищ» она часто путала с «тарталетка», «класс» с «кексом», а «марксизм» с «марципаном». Сталин терпеливо разъяснял, повторяя, если возникала необходимость, по десять раз к ряду. И, несмотря на вопиющую политическую неграмотность Пинки, дело постепенно двигалось. Тлетворное влияние гипноза Лучшей Ученицы растворялось в новых знаниях, которые укрепляли ее волю - как яд растворяется в крови, которую разбавляют физраствором.

Когда Пинки поняла всю глубину интриги Принцессы Селестия, ею овладела глубочайшая депрессия. Кудрявая грива вдруг поникла, шерстка сделалась бледной и гладкой, повисла печальной тряпочкой, глаза потухли, как выключенные фары. «Не вешайте нос, товарищ Пинки! – подбодрил ее Сталин, понимая состояние прозревшей пони, - При коммунизме вам будет житься веселее, чем сейчас!».

«Да? – Пинки нерешительно подняла голову, - При коммунизме будет веселье? И праздники?»

«Конечно! – заверил ее Сталин, - Много праздников! Будет день солидарности трудящихся пони, и еще – Международный кобылий день, и День Кондитера, и День Знаний, и…»

«Здорово! – потухшие было глаза заблестели, шерстка стала приобретать привычный объем, - И мы будем веселиться?»

«Несомненно будем, товарищ Пинки! Мы будем читать доклады по регламенту, пить воду из графина, обсуждать повестку дня, писать директивы, зачитывать записки и составлять протоколы! А на субботниках мы будем носить бревна и составлять отчетность о выполнении квартальных норм!».

«Звучит ужасно весело, товарищ Сталион!».

«Это и будет весело, - он положил увесистое серое копыто на розовое плечо, - Просто надо верить и трудиться ради этого, товарищ Пинки, верить и трудиться!..»

- Ерунда все это, вот что я скажу! – Эппл Джек, очнувшись, топнула ногой. В этот раз удар получился куда слабее, не сломать и спички, тряхнула соломенной гривой, - На счет Селестии, может, все и не совсем чисто. Не зря же ее молодчики каждый месяц уносят почти все то, что мы заработали с продажи яблок! Но ты пытаешься стравить нас с Твайлайт Спаркл и Рарити, нашими лучшими подругами! И лучше бы тебе этого не делать, а то мое копыто поздоровается с твоим носом!

- Да! – Рэйнбоу Дэш проделала иммельман, с ювелирной точностью проскользнув возле его головы, - Мы – Элементы Гармонии, если ты не знал! Так-то! И мы – все вместе! До самого конца! А Элементы Гармонии своих не бросают, понял?

- Элементы Гармонии – это еще одна чудовищная ложь правящих элит, - твердо сказал Сталин, ничуть не смущенный этим напором, - Никаких элементов не существует в природе. Это предрассудки, проистекающие от народной неграмотности.

- Нас? – Рэйнбоу Дэш от удивления даже зависла в воздухе, крылья работали на холостом ходу, - Нас не существует? Эй, ты, с усами!.. А ну пустите меня к нему! Сейчас я ему покажу, как нас не существует!

- Я видел подвеску Элемента у Пинки Пай. Это простая бижутерия с цветным стеклом. Можно купить на любой ярмарке за медяк. В ней нет ни капли того, что вы называете магией.

- Заканчивай врать! Мы получили наши знаки Элементов в тот день, когда дали по носу Найтмэр Мун! Когда доказали силу дружбы и стали вшестером одним целым! Вот так!

- Боюсь вас разочаровать, товарищ Рэйнбоу, но вы никогда не встречались с Найтмэр Мун.

- Чего?

- Прошедшие несколько дней я посвятил сбору информации, - спокойно и негромко сказал Сталин, - В том числе и касательно того интересного периода, когда в Поннивилле появилась госпожа Спаркл. Как выразился бы мой учитель, всплыли некоторые архиинтересные детали.

- Какие еще детали?

- А такие. Кроме вас шестерых, никто не видел Найтмэр Мун.

- И что?

Еще не поняли. Слишком наивны, слишком слепа вера. И если вера говорит тебе, что ты победил опасного врага бок-о-бок с настоящими друзьями, а взамен получил высочайшую благодарность – не каждый осмелится отказаться от такой веры. Так уж мы устроены, Коба, что люди, что пони – охотно верим тому, во что хотим верить. Это и есть наилучшая ловушка для наших душ… Впрочем, не будем ударяться в клериканство.

- Вы помните ту преграду, что испугала вас на пути к Найтмэр Мун, товарищ Рэйнбоу? Настолько, что спасла только песенка товарища Пинки?

- О да! Это была стая древесных волков с вот такенными зубищами! Но Пинки спела свою крутую песню и мы перестали бояться, хех.

- А товарищ Пинки рассказывала, что вас напугали ужасные деревья.

- Это были коалы-пониеды, - Эппл Джек почесала в затылке, - Вы что, забыли, подруги?

- Одноглазые великаны… - пропищала Флаттершай из облюбованного угла, - Ужасно огромные!..

Пони переглянулись.

- У нашей бабули Смит память – как старый чулан с мышами, - сказала наконец Эппл Джек, - Но я никогда не слышала, чтоб память подводила сразу всех. Кто-то из нас ведь ошибается, верно? Я-то точно помню коал-понеедов!

- Нет, товарищ Эппл Джек. Или да. Дело в том, что таких несовпадений множество. Я собрал и информацию о ваших рассказах после изгнания Найтмэр Мун, сопоставил, проанализировал и сделал выводы. Они не совпадают. Вы сами можете в этом убедиться. Основные пункты одинаковы, но детали так разнятся, словно это было не одно приключение, а шесть разных приключений. Понимаете, товарищи? Там, где одна видела чудовище, другая – дракона или грифона. Там, где кому-то казалось, что она падает в пропасть, другой мерещилась бездонная топь или пылающий костер.

- Это не круто, - пробормотала Рэйнбоу Дэш, - Не знаю, что это, но это совсем не круто. Но ведь все помнят, как я победила коварную мантикору, так?

Эппл Джек поправила потрепанную шляпу с каким-то новым выражением на морде.

- Знаешь, сахарок, - сказала она нерешительно, - Я бы не стала спорить, если бы не была уверена в том, что это я победила мантикору ударом вот этого самого копыта.

- Вот видите, - сказал Сталин, - А товарищ Флаттершай наверняка искренне полагает, что мантикору победила она.

Флаттершай что-то утвердительно пискнула из своего угла и сконфузилась.

- Какого черта? – Рэйнбоу Дэш грозно зыркнула на всех по очереди, - Какого черта это означает? Ты, усатый, кажется, самый умный здесь, а? Тогда рассказывай! Я не хочу, чтоб потом мою победу над мантикорой приписали кому-то другому! Это была моя мантикора!

- Расскажу, - терпеливо кивнул Сталин, - Но перед этим – еще одно испытание для вашей памяти, товарищи. Вспомните, как именно вы подружились с Рарити и Твайлайт Спаркл.

- Ну это просто, - махнула ногой Эппл Джек, - Твайлайт просто спустилась на воздушном шаре из этого самого… ну и… там уже…

- Ну да, она спустилась, а Рарити уже была, и мы…

- Мы… подружились! – пискнула Флаттершай и на всякий случай смутилась, - Я хочу сказать, она была… они обе были ужасно милые. Они нам понравились. И мы стали друзьями.

- Вы впятером всю жизнь прожили в Поннивилле и, зная друг друга, никогда не считали себя друзьями. Но стоило появиться Твайлайт Спаркл – загадочной Лучшей Ученице – и вы вдруг образовали крепкую команду, связанную узами дружбы. Которую, как мы выяснили, объединяют лишь воспоминания, которые странным образом разнятся. Время для вопроса, товарищи пони. Может, эти узы были не узами дружбы?..

- Тысячи громовых облаков! Теперь я и сама не могу вспомнить, отчего мы все так быстро сдружились! То-то я удивлялась, что меня так тянет к этим бескрылым копушам!

Работает. Сталин смахнул бы пот со лба, если бы пони умели потеть. Он никогда не считал себя хорошим спорщиком и в споры предпочитал не лезть, помня, что в войне слов даже победившая сторона не получает ничего достойного. Были в партии те, у кого язык без костей. Бухарин, Каменев, тот же Лейба Давыдович… И где они сейчас? С кем нынче спорят?

Сталин всегда старался избегать споров. Свою репутацию он зарабатывал делами, а с его делами не спорил никто. Или спорил, но очень недолго.

«В этот раз я действую иначе, - подумал Сталин, наблюдая за тем, как раздражение на обращенных к нему мордах пони сменяется растерянностью и неуверенностью, - Пятьдесят лет назад я хватался за гранаты. Теперь я действую словом. Может, эта медовая страна волшебных пони в некотором роде – моя собственная работа над ошибками? Шанс второй раз зайти в ту же реку, которого не хватило комдиву товарищу Чапаеву? Слишком часто я забывал про слово и решал проблемы привычными методами. Предпочитая решать вопросы на месте, не задумываясь о том, что выброшенное на свалку семя сорняка рано или поздно даст всходы…».

Он воспользовался воцарившейся тишиной, чтобы раскурить трубку. Проверенный прием, который он не раз использовал на заседаниях Политбюро и Генштаба. Погружая собеседников в искусственную тишину, в то время, как сам возишься с трубкой, заставляешь их чувствовать себя неуютно, размышлять о реальных и мнимых грехах. Пытка ожиданием, неизвестностью. Точно и не трубка раскуривается, а майор НКВД терпеливо высчитывает минуты, чтобы вызвать подозреваемого в кабинет для допроса…

Очень непросто раскурить трубку, если у тебя вместо рук – четыре неуклюжие лошадиные ноги. Поэтому пауза продержалась даже слишком долго. Когда Сталин наконец выпустил изо рта дым и поднял голову, в глазах, которые на него смотрели, уже не было презрения или злости. Он понял, что можно начинать.

- Теперь я расскажу свою историю, товарищи, - неторопливо начал он, наблюдая за тем, как сизые перья табачного дыма тянутся вверх, - Историю про одну Принцессу, которая, как и всякая особа королевской крови, была жадным пауком, питавшимся соками своего окружения. Она выжимала из своих подданных жизненные силы, потому что сама ничего производить не могла и не умела, если не считать магических фокусов. А фокусы не накормят, товарищи, лишь труд, упорный и тяжелый. Чтобы обезопасить свое будущее от тех, кто смог бы ее обвинить, эта Принцесса искусно вплела в свои коварные сети нити иллюзий. Она внушила своим подданным, что печется о них, а вовсе не объедает. Что вершит справедливость, а не судилище. Что вооруженная гвардия из Кантерлота – защитники, а не надзиратели. Это была очень… нехорошая принцесса, товарищи.

- Сейчас будет самое интересное! – Пинки Пай пришла в себя мгновенно, точно кто-то невидимый щелкнул выключателем, ее хвост намагниченной пружинкой встал торчком, - Моя любимая часть! Я слушала ее восемнадцать раз!

- Для утверждения своей власти коварная принцесса опиралась не только на гвардию. Тот, кто уповает лишь на меч, рано или поздно встретит клинок еще длиннее. Ее тирания зиждилась также на обширнейшей сети шпионов, которые денно и нощно, пользуясь магией, вынюхивали, выслеживали и уничтожали врагов принцессы. Все они были единорогами, приближенными к царствующей особе паразитами. В каждом городе принцесса имела своего резидента… Это главный над местными шпионами.

Эквестрийский табак был непривычен, от него пахло фиалками и кардамоном, но к этому, наверно, можно привыкнуть. Сталину, на миг прикрывшему глаза, вдруг показалось, что все вернулось на свои места. Он сидит в привычном кабинете, затянутый в потертый военный френч, товарищ Поскребышев замер над печатной машинкой, в окно колотится упрямая и злая вьюга…

- В Поннивилле резидентом прежде была одна белоснежная единорожица, которая очень любила блестящие драгоценности и роскошь. Такова уж природа единорогов. Она много лет заведовала здешней шпионской сетью. Подслушивала, докладывала королевским палачам о неугодных, строила козни, чинила саботаж… До тех пор, пока принцесса не обратила на Поннивилль свое пристальное внимание. Он стал ей интересен. И она прислала в Поннивилль нового резидента, который должен был создать собственную сеть и стать центром целой шпионско-диверсионной ячейки. Глубоко законспирированной, конечно.

- Ох ты ж горькое червивое яблочко! – выругалась Эппл Джек, - Я с самого начала чуяла, что что-то с ней неладно!

- Новому резиденту, прибывшему из Кантерлота, понадобились свои собственные агенты. И она легко завербовала их, действуя тонкой магией. Внушила сильнейшую иллюзию об их совместных подвигах, о спасении жизни, о великой цели и о грандиозной миссии. Ведь куда легче завербовать того, кто чувствует себя связанным с тобой, а также и обязанным. Так появились Элементы Гармонии. Оковы, навеки сковавшие умы четырех ничего не подозревающих пони.

- Но Твайлайт всегда была добра к нам! – воскликнула, не удержавшись, Флаттершай со слезами на глазах, - Она помогала нам!

- Нет, товарищ, - мягко возразил Сталин, - Это не она помогала вам. Это вы помогали ей. Точнее, Принцессе Селестии, чьими послушными марионетками были все это время. Победили анархиста Дискорда, бросившего вызов единоличному царствованию Принцессы. Изгнали миролюбивое племя параспрайтов. Совершили карательный набег на деревню драконов. Положили начало апартеиду на исконных землях бизонов. Выжили из Поннивилля неугодных Принцессе фабрикантов Флима и Флама, отказавшихся платить грабительские налоги в казну Кантерлота. Все это время Принцесса Селестия загребала жар вашими копытами, товарищи. Вы были ее агентами влияния, исполнителями, шпионами и саботажниками. Лучший агент – тот, кто даже не знает об этом. А еще вы были ее постоянными информаторами. Сами слали ей отчеты и докладные записки. «Дорогая Принцесса Селестия, осел Данки Дуддл распространяет пораженческие настроения и сомневается в милосердии Кантерлота. Возможно, ему лучше исчезнуть…». Впрочем, наверняка в ваших собственных глазах это выглядело как «Дорогая Принцесса Селестия, сегодня я поняла еще один важный урок дружбомагии…»

- Я не верю! – крикнула Рэйнбоу Дэш зло, - Это все неправда!

- Правда, товарищ пегас. Как и то, что Принцесса решила прикрыть вашу сеть в свое время. Когда решила, что агенты Твайлайт чересчур засвечены. Вы помните свою командировку в Кристальную Империю и борьбу с Сомброй?

- Еще бы не помнить!

- Это был запланированный слив всей поннивилльской резидентуры, - Сталин выпустил изо рта дым и несколько секунд наблюдал, как тот причудливо закручивается вокруг голубых крыльев Рэйнбоу Дэш, повинуясь невидимым воздушным течениям, - Так всегда действуют в разведке. Все намеренное должно казаться естественным. Вас будто бы отправили в новую резидентуру при Кристальной Империи. Под начало… Как их звали?

- Принцесса Каденс и Шайнинг Армор! – с готовностью отрапортовала Пинки Пай.

- Так точно, товарищ Пинки. Они были неподготовлены, они не годились для такой операции. Особенно когда пришлось иметь дело с реакционным влиянием старого опытного монархиста Сомбры. Это были провальные агенты, которых намеренно поставили руководить заранее неудачной операцией. Кто-то очень тщательно обставил ваш слив, товарищи.

- Они были не так уж и плохи, - задумчиво сказала Рэйнбоу Дэш, - Конечно, не так круты, как некоторые, но…

- Они были неудачниками, - решительно возразил Сталин, - Когда Кризалис внедрилась в окружение Принцессы, именно Принцесса Каденс и Шайнинг Армор стали единственными ее жертвами. Они действовали настолько неумело и неграмотно, что мгновенно оказались под контролем. Профессионалы никогда бы не позволили так собой манипулировать. Это был провал, хоть и спущенный на тормозах, чтоб не компрометировать королевскую семью. И разве не удивительно, товарищи, что в стоящую на пороге войны Кристальную Империю, которая находится на грани краха, Принцесса Селестия вдруг посылает не своих доверенных и опытных агентов, а… двух простофиль, не справившихся даже с простейшим заданием? Мало того, отряжает им в помощь шестерых оперативных агентов без всякой легализации и обеспечения?

- Значит?..

- Кристальная Империя должна была стать могилой для всех вас, товарищи. К счастью, Сомбра, которого Селестия решила возвести на царство, чтоб иметь под рукой всегда покорного и зависимого союзника, вдруг заартачился. Он был слишком несдержан для такой роли. Монархисты все неуправляемы, как Врангель… В итоге, его решили убрать со сцены. И только это спасло вас всех.

Непривычная и необкуренная трубка из неизвестного Сталину дерева Вечнодикого Леса ощутимо горчила. Не чета любимой, с черешневым чубуком и черным лакированным мундштуком. Та осталась лежать где-то бесконечно далеко, рядом с мертвым старым человеком.

Нет, понял он, эта горечь, разлитая в воздухе, не имела отношения к трубке. Это была горечь трех разбитых сердец. И растоптанных грубым копытом иллюзий.

«Они справятся, - хладнокровно сказал «внутренний секретарь», который всегда был на посту, - Не рефлексируй, сивый мерин! Ты сломал их очки, а ведь в лживом мире подчас удобнее быть близоруким, чем излишне зорким... Ты дашь им не хлеб, но руду и камень, из которого они смогут построить новые печи. Думай об этом».

- Может… Может, это и правда, усатый, - Рэнбоу Дэш опустилась на землю. Впервые с начала разговора. Крылья ее бессильно обвисли, точно потрепанные плотным зенитным огнем, - То есть… Может… А ты-то как это понял? Сколько ты в Поннивилле? Неделю?

- Шесть дней, - сказал Сталин, - Это привычка. На меня не действует лживая магия единорогов. Я сам специалист по… другой магии. Был им у себя дома. Магии освобождения от иллюзий, магии труда, магии подвига. Она не дает вкусных тортов и не наделяет крыльями. Но это самая правдивая и нужная в жизни магия, товарищи. Я обучу вас ей.

- Мы станем левовруцинерами! – радостно возвестила Пинки Пай, - Ура, товарищи! Даешь социалистические завоевания октября! Вся власть советам поньяших и пегашьих комиссаров!

- Мы создадим оплот сопротивления Принцессе Селестии, - подтвердил Сталин, - Для этого я вас и пригласил. Мы начнем войну, сперва за мысли, затем за дворцы. У меня есть некоторый опыт. А у вас есть силы.

- За что нам бороться? – горько спросила Эппл Джек, роняя соломенную шляпу на пол, - Ты угостил нас кислым яблочком, Сталион. Но раньше мы могли смотреть на нарисованный сахар и во рту как будто бы делалось слаще…

- Не унывать, товарищи! – воскликнул Сталин. Он ощутил рождение в сердце теплой искры, той самой, что не раз заводила огромные многотонные двигатели народных чувств. Надо лишь перенести нескончаемую энергию веры в неизбежность коммунизма – и поршни тотчас застучат, - Мы будем бороться! За лучшее, светлое будущее! За мир без лжи и манипуляций! За счастье простых пони и пегасов!

- А мы, сахарок? – слабо спросила Эппл Джек, - Что будет с нами?

- Вы будете счастливы, - твердо сказал Сталин, распрямляя грудь и торжественно задирая морду - «Ну прямо как бронзовая кобыла с памятника товарищу Толбухину, - одобрил насмешливо «внутренний секретарь» - Вы будете работать на будущее, а труд будет работать на вас. На месте насквозь прогнившего «Сладкого Яблочка» мы организуем колхоз-миллионер «Счастливый Работящий Пони». Там будут работать все жители Поннивилля и снимать рекордные урожаи. А ты, товарищ, станешь председателем колхоза и непременно получишь переходящее красное знамя.

- Почему красное? – опешила Эппл Джек.

- Это наш цвет! – Пинки Пай с готовностью развернула полотнище, которое прятала за спиной, - Цвет клубничного варенья! Товарищ Сталион сказал, что это хороший цвет!

- А зачем на нем подкова и молоток?

- Это символы трудолюбия и упорства!

- Ну тогда… - Эппл Джек осторожно подняла зубами соломенную шляпу и водрузила ее на прежнее место, челка цвета золотистой соломы тут же упрямо выбилась из-под нее, - То есть, я могу попробовать… Наверно. Правда? Мне всегда казалось, что маловато у нас рабочих копыт, да и жалко заставлять старую Грэнни Смит работать в таком возрасте…

- А вы, товарищ Рэйнбоу! – Сталин указал на пегаса мундштуком трубки, - Вы тоже обретете лучшую долю. Вместо того, чтобы летать на потеху коронованным бездельникам в составе «Вандерболтов», этих шутов на службе режима, вы станете отважным революционным летуном! Будете покорять полярные континенты и получать награды за новые рекорды!

Рэйнбоу Дэш нетерпеливо стала рыть копытом землю. Вот уж кого искра завела с полуоборота…

- А ты ничего, усатый! Но… Ты уверен, что эта твоя револьвуция – это достаточно круто? Я имею в виду, достаточно круто для такого прекрасного летуна, как я? Ну, ты же понимаешь, что летун вроде меня не может участвовать в чем-то, если оно как бы недостаточно круто?..

- Это невероятно круто, - твердо сказал Сталин, - Вы бросите вызов самому грозному и опасному противнику. И победите его. Круче этого не может быть ничего. Все революционеры неимоверно круты, оттого их помнят, любят и приглашают в школы на открытые уроки. А кроме того… Новая Эквестрия будет разительно отличаться от старой. Я даю слово, что уже через пять лет мы на двадцать процентов будем опережать Кристальную Империю по выплавке чугуна!

Рэйнбоу Дэш взмыла вверх огромной голубой ракетой и едва не снесла амбарную крышу. Вниз полетели осколки черепицы и дерева.

- Ну и вы, товарищ Флаттершай.

- Кто? Я? – Флаттершай деликатно попятилась, - Товарищ Сталион, должна сказать, что я всегда сочувствовала оппозиции…

- Вы станете опорой воспитания! Будете воспитывать и выхаживать лесных зверюшек, прививать им нормы социалистического общежития и трудовой сознательности. Больше никаких бесцельных бобровых погрызов! Фауна Эквестрии должна встать под знамена социалистического соревнования!

- Ну… Я… Ой… То есть, я… Конечно, я…

- Вместе мы сила, товарищи! – возвестил Сталин, ощущая, что нет теперь никакой одинокой искры, а есть ровное тепло слаженно-работающих механизмов, настроенных на одну частоту. Сладкое ощущение, которое Пинки Пай наверняка бы сравнила с клубничным вареньем, - И теперь, когда мы объединились и готовы дать бой ненавистным эксплуататорам и поработителям, надо определить наши цели. Поразив которые, мы обрушим диктаторский режим самозваной Принцессы.

- Ратуша! – воскликнула Рэйнбоу Дэш, - Плотина! Городской амбар! Библиотека! Забросать вокзал зажигательными бомбами!

- Не спеши, шустрое яблочко, - Эппл Джек легко поймала зубами пегаса за разноцветную гриву, вынуждая сбавить скорость, - Товарищ Сталион сказал нам, что больше всего Принцесса и ее единороги любит деньги… Для них это как сладкая картошка для колорадского жука, так? Ну, значит, я знаю, куда надо лягнуть их королевское величество. За дело… товарищи.

Edited by Тунгус

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Начало было забавное. Но люди, вам сколько лет, что вы эту муть смотрите и знаете кого как зовут?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now