Мир в XII веке

50 posts in this topic

Posted (edited)

Алания

В.А. Кузнецов "Очерки истории алан"

9jpg_5550267_2894312.jpg

К концу IX в. Хазария ослабла, и аланы освободились от хазарской зависимости, восстановив свой политический суверенитет, прекратились дан­нические отношения, значительная часть степей к северу от Терека и Кубани на некоторое время перешла в руки алан, что стимулировало скотоводство. Все это положительным образом должно было отразиться как на хозяйстве Алании, так и на ее политической и общественной жизни.

Быстрое возвышение Алании, до конца IX в. незаметной на поли­тических горизонтах, можно объяснить не только освобождением от ха­зарской зависимости и улучшением экономического положения Алании, но и глубокими внутренними процессами, заметными средневековым авторам лишь с внешней стороны. Это был тот этап классообразования и становле­ния феодального общества, когда тенденция развития по пути централиза­ции оказывается основной, а на основе этой тенденции складывается госу­дарственность реннефеодального типа с институтом царской власти во гла­ве. Могущественные аланские цари, проводящие «твердую политику среди царей», располагающие организованным (по А. В. Гадло, даже регу­лярным; 28, с. 278) войском в 30 тыс. всадников, играющие заметную роль в международной по­литической жизни, не могли исторически появиться ни раньше, ни позже. Они должны были появиться в условиях внутренней политической и этни­ческой консолидации, упрочения внутриэкономических связей и федера­тивного объединения всех земель Алании в условиях постоянной внешней опасности.

Десятый век стал «золотым веком» в истории Алании, временем ее наибольшего военно-политического могущества, четко зафиксированного в исторических источниках. Аланы действи­тельно представляли собой большую политическую силу, с которой были вынуждены считаться соседние народы и государства, в том числе могу­щественная Византийская империя.

Мы знаем, что, по данным византийского писателя Кедри­на, при императоре Константине IX Мономахе (1042—1055 гг.) некоему Константину Аланскому был пожалован чин магистра и что отряд Константина Аланского в составе объединенного армяно-византий­ского войска в 1045 г. участвовал в походе на Двин. В. Г. Васильевский пишет о Константине Аланском как вассале Византии.

Интересно свидетельство Пселла о вывозе массы товаров византийского производства в Аланию при Константине Мономахе. «Аланская земля на­воднилась и тогда богатствами».

В том же X в. в византийских источниках появляется титул эксусиократор, прилагаемый к царям Алании. Впервые он употреблен Константином VII Багрянородным в «Об управлении Империей» и в «Церемониях византийского двора». Буквальный перевод с греческого — «обладатель власти». Как отмечает Г. Г. Литаврин, титул эксусиократор был одним из византийских наименований правителя ино­земного народа, а «сходный термин эксусиаст употреблялся примени­тельно как к могущественным Фатимидам, так и к аланам и авазгам — вассалам Византии». Появившись в первой половине X в., титул эксусиократор был в упот­реблении до XII в.

Одним из наиболее крупных аланских царей был Дургулель «Великий», сведения о котором сохранились в «Картлис Цховреба». Сестра Дургулеля Борена была замужем за грузинским царем Багратом IV.

Во время правления Баграта IV (1027—1072 гг.), а именно в 1062 и 1065 гг., аланы дважды через Дарьяльский проход вторглись в Арран и опустошили его, «захватив много исламских земель». Согласно «Картлис Цховреба», в ходе борьбы с мусульманским эмиром Падлоном Баграт IV призвал царя овсов Дургулеля с сорока тысячами овсов и «под водительством сына своего Георгия куропалата опустошил Гандзу, по­лонил и захватил добычи несметно...». Затем по приглашению Багра­та IV «царь овсов с радостью отправился со всеми своими главарями и, пройдя дорогу Абхазскую, пришел в Кутатиси». Отсюда овсские гости при­были в Картли, где у Надарбазеви (недалеко от Гори — В. К.) их ждал Баг­рат IV. «Собрались совместно в Казуне. И была радость и раздавались гро­могласные и высокие звуки литавр и труб. И прибывали совместно дней двенадцать в покое и радости всеобщей. Но по причине зимы заторопились (овсы) и одарил (Баграт) царя овсов и всех его вельмож дарами. Проводили их и те удалились радостные»

Роскошный феодально-рыцарский пир, типичный для аристократическо­го быта той эпохи, несомненно, знаменовал успешные военные акции алан и грузин 1062—1065 гг. против соседнего мусульманского Аррана. Оценивая внутреннее положение Алании в свете изложенных фактов, мы должны обратить внимание на то, что Дургулель одинаково свободно пользуется как Дарьяльским проходом, так и перевалами в районе верховьев Кубани, ибо в Кутаис он прибывает через Абхазию. В этом можно видеть косвенное свидетельство известной политической монолитности Алании во второй половине XI в. и наличия в ней института сильной царской власти. Для нас интересно и то, что царь Дургулель прибыл в Грузию в окру­жении «всех вельмож».

Не менее активное участие Дургулель принимал и в византийских делах. Уже в 1071 г., когда Михаил VII Дука вступил на престол и женился на красавице Марии Аланской, аланы появляются в составе византийской армии и участвуют в сражении с сельджукским султа­ном Алп-Арсланом при Манцикерте. В правление императора Михаила VII Дуки (1071 — 1078 гг.) произошло крупное антиправитель­ственное восстание во главе с франком Урзелием. В связи с этим Никифор Вриенний сообщает, что император послал Никифора Палеолога к «прави­телю Алании» за помощью. Никифор Палеолог привел из Алании 6 тыс. воинов, но платить было нечем, и почти все аланы ушли. Вриенний не называет имени аланского правителя, но хронология событий свидетель­ствует, что это мог быть Дургулель.

Анна Комнина упоминает эксусиократора Росмика, который жил в конце XI — начале XII в. и, вероятно, (если он не пребывал постоянно в Византии) сменил Дургулеля, который также, наверное, имел титул эксусиократора. После Росмика ти­тул эксусиократора больше не встречается, что можно поставить в связь с определенным ослаблением Алании, наступившем в XII в. по причине на­чавшейся феодальной раздробленности.

Нет никакой необходимости идеализировать «золотой век» истории Алании и впадать в преувеличения: Аланская государственность была неразвитой, типичной для многих раннефеодальных обществ, когда элементы догосударственной системы управления (старая родоплеменная знать, народное собрание, адаты и т. д.) переплетались с элементами го­сударства. Это было племенное объединение с чертами государственности. Отсутствие разветвленного государственного аппарата, вероятно, и регу­лярного войска (при наличии феодальных дружин), своей монетной системы, общегосударственной письменности свидетельствует о «варварском» ха­рактере этого непрочного политического образования. Многоукладность, экономическая и этноплеменная пестрота не были преодолены и в период наибольшего подъема Алании, а дальнейшее углубление феодализационного процесса постепенно усиливало крупных феодалов на местах и форсировало тенденции партикуляризма и децентрализации.

В следующем — XII столетии — мы наблюдаем уже иную картину. А. П. Новосельцев правильно отметил, что если источники XI в. говорят об аланском царстве наряду с Сариром, как крупнейшем объединении на Се­верном Кавказе, то в XII в. положение изменилось, что было связано «как с какими-то изменениями внутри аланского общества, так и с усилением Грузии и экспансией кипчаков (половцев) из Подонья на Северный Кав­каз». Очевидно, с ослаблением Алании и потерей части восточных облас­тей, отторгнутых кипчаками, можно связать и сообщение Йакута (первая треть XIII в.) о том, что у алан нет известного большого города. Царей XII в. мы знаем только по «Картлис Цховреба», но они уже не выгля­дят так внушительно, как Дургулель. Существенно, что уже в начале XII в. грузинская хроника говорит о «царях» Осетии (Алании) во множествен­ном числе.

Царь Грузии Давид III Строитель (1089—1125 гг.), занятый борьбой с сельджуками и нуждавшийся в военной помощи, обращается за ней к кипчакам, к концу XI — началу XII в. наводнившим степи Предкав­казья. Весьма в этой связи характерно, что Давид III не обращается за помощью к аланам, хотя в войне 1111 г. с -султаном Ганджи Меликом на стороне Давида, по свидетельству Маттеоса Урхаеци, выступало 500 алан­ских воинов (тогда как кипчаков 15 тысяч!). Однако аланы были еще сильны, ибо кипчаки боятся сами идти через аланские земли в Грузию. «По этой причине сам царь Давид отправился в Осетию, взяв с собой глав­ного секретаря Георгия Чкондидели, человека весьма, опытного и мудрого. Когда царь прибыл в Осетию, то все цари овсов и все «мтавары» их пред­стали перед ним». Овсы и кипчаки отдали друг другу заложников, «утвер­дили между собой мир и любовь», царь Давид «открыл крепости Дариальские и все врата Овсетии и Кавказа» и перевел в Грузию 40 тыс. воинов вместе с их семьями.

Изменение политической ориентации грузинского двора в пользу кипчаков можно расценивать как ослабление Алании после смерти Дургулеля (видимо, в 80-х годах XI в.), а указание «Картлис Цховреба» на «царей овсов» надо понимать как первые признаки начинающейся фео­дальной раздробленности и политического распада недавно единой и силь­ной Алании. Отметим, что описанные выше события, относящиеся к пересе­лению кипчаков в Грузию, датируются 1118 г.

Ко второй половине XII в. относится сообщение «Картлис Цховреба» о браке грузинского царя Георгия III (1156—1184 гг.) и Бурдухан — дочери «овсского царя Худдана». Этот брак свидетельствует о еще продолжавшемся интересе Грузии к союзу с аланами и о сохранении ими значительного влияния, несмотря на только что отмеченные обстоятельства. По словам грузинской хроники, Бурдухан «превосходила всех женщин своей добротой, мудростью, разумом, красотой и миловидностью; подобную ей невесту Грузия никогда еще не видывала... От нее только и могла родиться такая женщина, как Тамара...» — будущая царица Грузии. Отношения между Георгием III и Худданом были настолько близкими, что, согласно той же «Картлис Цховре­ба», Георгий III по временам приезжал в страну алан на охоту.

Однако процесс политической децентрализации внутри Алании про­должался независимо от успехов представителей алано-овсских феодальных кругов в Грузии. Определенные указания на это содержатся в поэтическом «Диване» Хакани, говорящем о нападении дербентских войск на Ширван в 1173 г. В составе дербентских войск были аланы, русы и хазары. Необходимо учесть, что в это время Ширван установил тесные брач­ные связи с Грузией и пользовался поддержкой грузинского царя Георгия III, женатого на дочери аланского царя Худдана Бурдухан. В свете этих фактов трудно допустить, что Худдан инспирировал нападение своих подчиненных на союзников и друзей зятя—Георгия III. Скорее здесь следует видеть сепаратное выступление одного из феодальных князей Восточной Алании, со­седившей с Дагестаном. То, что вряд ли было возможным еще сто лет назад при Дургулеле, стало возможным при Худдане.

В первой половине XIII в. феодальная раздробленность Алании стала настолько типичным явлением, что, прямо или косвенно, фиксировалась современниками. Наиболее ярко этот «удельный период» описал лично побывавший в Алании в 1236 г. доминиканский монах — венгр Юлиан. Как свидетельствует Юлиан, в Алании «сколько селений, столько и вождей, и ни один из них не имеет подчиненного отношения к другому. Там постоянно идет война вождя против вождя, села против села. Во время пахоты все люди одного селения при оружии вместе идут на поле, вместе также и жнут и так делают по всему пространству той земли; и если есть у них какая-либо на­добность вне селения, добыча ли леса и другая работа, то они равным образом идут все при оружии... у них человекоубийство не считается ни за что». О том же почти одновременно с Юлианом пишет аланский епископ Феодор: «... Отличия моих пасомых — убийства прежде всего и прочие виды смертей».

Политический распад недостаточно прочного государственного объеди­нения, усиление феодалов на местах привели к тому, что центральная власть в стране стала фикцией, ослабли и без того непрочные экономические связи между различными районами Алании, оказался разрушенным наме­тившийся прогрессивный процесс этнической консолидации племен и сло­жения аланской феодальной народности. Страна была раздираема междоусо­бицами, помноженными на пережитки патриархально-родовых отношений. Источники XIII в. аланских царей уже не знают. Ко времени татаро-мон­гольского нашествия Алания распалась на ряд более или менее крупных фео­дальных владений, враждующих между собой. Все это, вызванное далеко зашедшей феодализацией, облегчило татаро-монголам завоевание Алании и обусловило ее катастрофу.

Caucasian_Kingdoms_1000CE_Map.jpg

Edited by LokaLoki

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Грузия

618px-David_IV_map_de.png

Грузинский народ нуждался в руководителе и организаторе, который возглавил бы освободительную борьбу против сельджуков. Царь Георгий не обладал нужными для этого качествами, и дворцовая оппозиция, состоявшаяся из противников своевольной азнаурской знати, осуществила политический переворот. В результате Георгий, будучи еще нестарым человеком, вынужден был возвести на престол своего шестнадцатилетнего сына Давида, а сам устранился от государственных дел (1089).

При воцарении Давида IV в Грузии была тяжелейшая ситуация. Царская власть фактически распространялась лишь на Западную Грузию. Кахети-Эрети вновь стремилось к обособлению, Тбилиси находился под властью мусульманского эмира, Картли и южная Грузия были разорены и опустошены турками-сельджуками. Население покидало свои обжитые места и переселялось в горы или укрывалось в крепостях. В результате нашествий турок-сельджуков и ослабления царской власти был совершенно развален государственный аппарат.

Прежде всего, царь Давид приступил к созданию отборного войска. Он сам обучал отряды преданных ему конников, состоявшие главным образом из поселян-воинов и выслужившихся азнауров, которые на время военной службы получали от царя земельные участки. Царские отряды, начав военные действия, нападали на турок-кочевников, вытесняя их из грузинских земель, после чего грузинские беженцы, скрывавшиеся в горах, получали возможность возвратиться к своим садам и пашням в освобожденных районах.

В то же время царь решительно боролся против своеволия крупных азнауров. В 1093 г. Давид взял под стражу одного из могущественных феодалов, клдекарского эристава Липарита Багваши, сына Иванэ, который, по примеру своих отца и деда, задумал изменить царю. В 1097 г. Давид изгнал его из Грузии, а все имущество и владения объявил царской собственностью.

Между тем на Ближнем Востоке сложилось положение, благоприятствующее борьбе Грузии против турок-сельджуков. В 1096 году Царь Давид IV воспользовался тем, что турки-сельджуки были заняты войной с крестоносцами, и прекратил им выплату дани.

Задачи консолидации сил страны заставили царя Давида вплотную заняться грузинской церковью, которая играла важную роль в жизни феодальной Грузии. Владея большими земельными угодьями, крепостными, а также другими богатствам грузинское духовенство оказывало огромное моральное влияние на все слои населения. Церковь могли стать большой силой в борьбе против турок-сельджуков. Однако, она долгое время оставалась в стороне от борьбы с сельджукским засильем. Объяснялось это тем, что управление грузинской церковью сосредоточивалось в руках епископов — в большинстве своем представителей знатных феодальных фамилий, сопротивлявшихся мероприятиям царя Давида по усилению центральной власти.

Созванный Давидом в 1103 г. Руисско-Урбнисский церковный собор (его заседания происходили в Картли, «поблизости» Руиси и Урбниси) объявил об изгнании, из церкви «не по достоинству возвысившихся» священнослужителей. Отныне их заменили «истинные пастыри». Тем самым царь Давид достиг своей цели — лишил реакционную оппозицию союзницы в лице церкви, превратив последнюю в мощный оплот царской власти.

В 1104 г. азнаур Кавтар с помощью своих племянников Аришиана и Барама схватил и доставил к царю правителя Эрети-Кахети — Агсартана. Царь Давид занял Эрети-Кахети. Но сельджуки не намерены были без боя лишаться богатой провинции, утрата которой ослабляла их стратегические позиции в Восточном Закавказье. Сельджукский атабаг области Гандза спешно выступил в поход, намереваясь изгнать царя Грузии из пределов Эрети-Кахети. Однако его поход не застал Давида врасплох. Битва произошла в 1104 г. при Эрцухи (современная Саингило) и закончилась полной победой грузин. Присоединение Эрети-Кахети привело к значительному военному и экономическому усилению Грузии.

Чтобы окончательно закрепить эту важную внутриполитическую победу, Давид IV осуществил еще одно мероприятие. При грузинском дворе издавна существовала должность мцигнобартухуцеса, ведавшего царской канцелярией. Её занимал ученый монах, обычно незнатного происхождения. Сведущий в делах управления, мцигнобартухуцес был ближайшим советником царя и пользовался большим влиянием при дворе.

Поскольку Давид не имел права непосредственно вмешиваться в дела церкви, он назначил преданного администратора-монаха, Георгия, архиепископом Чкондиди (ныне Мартвили) и, вместе с тем, ввел правило, по которому царский мцигнобартухуцес становился одновременно и епископом-чкондиделом. Таким образом возникла должность чкондидел-мцигнобартухуцеса. Занимавший ее совмещал обязанности царского чиновника и церковного пастыря высшего ранга.

Так, первым чкондидел-мцигнобартухуцесом явился ближайший помощник Давида IV, его воспитатель и политический советник Георгий Монах, наиболее активный участник Руисско-Урбнисского церковного собора.

Поставив церковь на службу интересам страны, Давид получил возможность развернуть широкое наступление против сельджукских кочевников, решительно пресекая малейшие попытки грузинских феодалов выйти из подчинения царю.

Царь вел непрерывную войну против сельджукских завоевателей, отбивая у них грузинские города и крепости.

В 1110 г. грузинские войска заняли город и крепость Самшвилде. После этого сельджуки без особого сопротивления оставили большую часть Нижней Картли.

В 1115 г. грузины выбили захватчиков из города Рустави. В руках чужеземцев оставался Тбилиси, но теперь он находился в окружении грузинских крепостей.

В 1117 г. царь Давид овладел пограничным городом Гиши, расположенным в Эрети.

В 1118 г. грузины отбили у врага Лорес-Цихе — самую сильную твердыню в Ташире и заставили кочевые племена удалиться из этого края.

Враг был почти изгнан из Грузии, но угроза нового вторжения не могла быть устранена до тех пор, пока соседние с Грузией страны Закавказья (Армения, Ширван, Рани) оставались в руках сельджуков, которые господствовали также на ближних подступах Грузии (Кабала-Гандза-Аниси). Необходимо было перенести войну за пределы страны.

Давид IV изыскал новый способ усилить военный потенциал Грузии. Он решил поселить в Грузии кипчаков (половцев).

В 1118 г. грузинское войско во главе с царем и его мцигнобартухуцесом Георгием направилось к Дарьялу. Заняв осетинские крепости, царь привел к покорности осетин, которые враждовали с кипчаками и не желали пропускать их на юг. После этого 45 тысяч кипчакских семей переселилось в Грузию.

Давид выделил кочевникам земли, всячески поощряя их переходить к оседлой жизни. Постепенно кипчаки-переселенцы становились мдабиурами-воинами. Будучи язычниками, они со временем приобщились к христианству, приспособились к укладу грузинской жизни и ассимилировались с местным населением. Из кипчакских воинов сформировали отряды, которые, пройдя соответствующее обучение, получили оружие из царских арсеналов и коней из царских табунов.

Таким образом, у царя Давида оказалось под рукой 40 тысяч хорошо обученных кипчакских конников. Кроме того, царь усилил отряд своих телохранителей, который теперь состоял уже из пяти тысяч воинов и назывался «монаспа».

Тщательно подготовившись, царь Давид в 1120 г. начал общее наступление против турок-сельджуков в Закавказье.

Прежде всего, грузинские войска вступили в Ширван. Давид взял город Кабала. Ширванский владетель стал вассалом грузинского царя, а разгромленные сельджуки обратились за помощью в Иран, к сельджукскому султану, который стал поспешно сколачивать военную коалицию.

По приказу султана Махмуда Мухаммедовича была собрана 300-тысячная армия, которая под предводительством Иль-Газа двинулась на Грузию. Этой грозной силе противостояли 40 тысяч грузин, 15 тысяч половцев, 500 аланов (осетин) и 1000 крестоносцев. Сражение произошло на Дидгорском поле 12 августа 1121 года. Кровопролитная битва длилась несколько часов и закончилась блестящей победой грузин. В течение трех дней грузины по пятам преследовали беспорядочно отступающего врага и захватили большую добычу и множество пленных.

В 1122 г. Давид IV взял Тбилиси и сделал его своим стольным городом.

В 1123 г. султан вторгся в Ширван, занял город Шемаху и захватил ширванского владетеля. Вскоре в Ширване появилось грузинское войско. Однако султан уклонился от битвы и покинул страну. Царь Давид вначале восстановил в правах прежнего правителя, но уже в 1124 г. он счел необходимым присоединить Ширван к Грузии. В крепостях и городах Ширвана Давид поставил свои гарнизоны, состоявшие из эретцев и кахетинцев, а верховным правителем и «надзирателем» назначил своего представителя.

Летом 1124 г. прибыли послы из Аниси, столицы Армении. Они просили царя помощи. Войско Давида вступило в Армению. Аниси был присоединен к Грузии.

Великий царь Грузии Давид IV скончался 24 января 1125 года.

В правление Давида значительно увеличился фонд государственных земель. Отбирая земли у своих противников — крупных азнауров, Давид превращал их в царские имения (сахасо). Владениями царя стали земли, принадлежавшие ранее царю Эрети-Кахети и тбилисскому эмиру, а также владения, очищенные от сельджуков в Картли и юго-западной Грузии. К царским вотчинам были присоединены также земли в Армении и Ширване. Таким образом, в распоряжении Давида оказался огромный земельный фонд, из которого он мог жаловать земли во временное пользование своим верным воинам и должностным лицам.

Местное управление при царе Давиде осуществлялось эриставами, центральное — царским двором, который состоял из крупных должностных лиц, возглавлявших то или иное ведомство (военное, финансовое, охраны порядка). Должностные лица были советниками царя с обязанностью, но не правом, давать советы. Среди них особое положение занимал чкондидел-мцигнобартухуцес — второе после царя лицо в государстве. Он назывался «отцом» царя, «везиром» и имел право высказывать свое мнение без соответствующего запроса со стороны царя. В управлении страной везде и всюду чувствовалась направляющая рука чкондидел-мцигнобартухуцеса.

Решение больших задач, стоявших перед страной требовало значительных материальных затрат. В поисках необходимых средств царский двор прибегал к таким чрезвычайным мерам, как принудительный заем, которым царь Давид облагал грузинскую церковь и купцов-мокалаков.

К числу экономических мероприятий относится и финансовая реформа царя Давида. Снабдив грузинскую монету арабской надписью, облегчил, таким образом, ее хождение в мусульманских странах.

Стремясь упрочить экономику страны и создать условия для хозяйственного сближения различных грузинских провинций, а также в целях обеспечения удобства и безопасности передвижения грузинских и иностранных торговых караванов, царь Давид осуществил такие мероприятия, как строительство и мощение дорог, постройка мостов, создание постоялых дворов и караван-сараев и т. д.

Культурная независимость, которую Грузия отстояла в сношениях с Греко-римским миром, дала возможность царю Давиду создать в Грузии «вторые Афины», т. е. научно-богословское учреждение, призванное способствовать изучению и развитию научно философских идей, а также пропагандировать их среди населения Грузинского царства и за его пределами. Таким научным центром стала Гелатская Академия, основанная Давидом недалеко от Кутаиси. Царь собрал сюда из различных монастырей видных богословов-философов, переводчиков-комментаторов, филологов. Особым покровительством Давида пользовался прибывший из Петрицонского монастыря выдающийся грузинский философ — неоплатоник Иоаннэ Петрици.

Kutaisi_gelati.jpg

В XI — XII вв. Грузия была экономически высокоразвитой феодальной страной. Об этом свидетельствуют дошедшие до нас остатки крупных оросительных каналов, проведенных в XII в. В Тирипонской долине, в окрестностях Руиси-Урбниси, Мухрани, Самгори, во Внутренней Кахети и т. д. Эти грандиозные для того времени постройки были предприняты государством. Внутреннекахетинский (Алазанский) канал имел длину 119 км и орошал 53 тысячи гектаров земли; на 20 км тянулся Самгорский канал.

Строительство малых каналов осуществлялось монастырями, владетельными азнаурами и сельскими общинами. Быстро возраставшее население страны увеличивало спрос на сельскохозяйственные продукты. Феодальное хозяйство пыталось удовлетворить растущий спрос не только за счет увеличения посевных площадей, но и интенсификацией земледелия. Рост орошаемых площадей способствовал повышению урожайности зерновых культур, дальнейшему развитию виноградарства, плодоводства, садоводства, хлопководства.

В XI — XII вв. среди других отраслей сельскохозяйственного производства следует выделить возделывание льна. В то время лен был продуктом широкого потребления: льняное масло, помимо употребления в пищу, использовалось в качестве горючего, употребляемого для освещения и отопления, а также для других технических целей.

Предметом широкого потребления и оживленного товарообмена были также мед и воск. В XI — XII вв. в Грузии уже было развито культурное пчеловодство (пасеки).

Царь, монастыри, крупные азнауры владели большими отарами овец, стадами крупного рогатого скота, табунами породистых лошадей. Лошадь и мул являлись не только предметом товарообмена внутри страны, но и вывозились за границу. Грузинские купцы вели также широкую торговлю шерстью.

Наряду с сельским хозяйством высокого уровня достигли различные виды ремесла. Ремесленники трудились при дворе царя, в усадьбах феодалов и в церковно-монастырских владениях, как в городах, так и в селах. Одни ремесленники переходили с места на место, другие работали оседло, в одиночку или группами, а в некоторых отраслях ремесленного производства — даже общинами. Гончары, стеклодувы, оружейники, шорники, плотники, каменщики, плавильщики, кузнецы, золотых дел мастера, ткачи, красильщики, мастера по изготовлению пергамента (специально обработанная для письма кожа), переписчики книг, живописцы, вышивальщики золотом и другие умельцы трудились в различных уголках Грузии, удовлетворяя растущие потребности феодальной страны. Армия ремесленников неуклонно росла.

Большинство ремесленников трудилось в городах. Именно вокруг этой части городского населения группировался «торговый люд». Ремесленные изделия служили тогда главным предметом товарообмена.

Развитие сельского хозяйства и ремесла, естественно, вызвало оживление торговли и товарообмена в которые постепенно вовлекались и феодалы. Торговля феодалов (царя, крупных азнауров), церквей и монастырей успешно велась как внутри страны, так и за границей, через имевшихся там представителей.

В частности, торговыми делами царя ведал один из везиров — мечурчлетухуцес. Купеческие товарищества вели оживленную караванную торговлю со странами Востока и Запада: Ираном, Ираком, Сирией, Египтом, Византией, Русью, кипчаками и с другими, более отдаленными народами.

Ввозили дорогие ткани, посуду, оружие и военное снаряжение, одежду, меха и шерсть (в особенности, высшего качества), драгоценные камни и жемчуга, благовония, пряности, сушеные фрукты, рыбу и др.

Вывозили шелк, хлопок, дорогую одежду, расшитую золотом парчу, меха, лошадей, мулов, мед, воск, ртуть и даже нефть. В большом количестве экспортировались из Грузии вино и орехи.

Предметом внутреннего обмена были многочисленные продукты сельского хозяйства и ремесла: хлебные злаки, масло, вино, шерсть, воск, мед, лошади, мулы, быки, коровы, железо в слитках, железные изделия, плуги, кожа, военное снаряжение (кольчуги, башлыки, шлемы, мечи, луки), кувшины винные (квеври) и иного назначения, шелковая пряжа и т. д.

Интенсивное развитие городов началось в Грузии в XI — XII вв. Это был естественный результат развития и оживления ремесла и торговли. Следует отметить, что в XI — XII вв. «городом» («калаки») называлось не только поселение ремесленников и купцов, но и любое другое место, где, даже пусть временно, производились обмен и торговля.

В XII в. в состав Грузинского царства вошли крупные центры ремесленного производства и торговли Армении (Аниси, Двини, Кари), Рани (Гандза, Бардави, Байлакани), Ширвана (Шемаха, Кабала), а также много мелких городов.

Город все больше привлекал внимание феодальной аристократии. Значительная часть доходов крупных азнауров поступала за счет эксплуатации мокалаков-горожан (купцов и ремесленников).

Царь также был заинтересован в развитии городов. Государство в значительной мере опиралось на эту новую общественную силу. По указу царя Горийская крепость с прилегающим к ней поселением была превращена в город. Давид поселил здесь переселившихся из Армении купцов. В Джавахети, где еще в XI в. возник город Ахалкалаки, Давид заложил другой город — Баралети.

Феодальная аристократия жаждала прибрать к рукам и сохранить за собой города, как постоянные и обильные источники доходов. Городские доходы, равно как и труд купцов, горожан и ремесленников, постепенно приобретали преимущественное значение в экономике феодального хозяйства. Поэтому феодальная аристократия отчаянно боролась за овладение городами. Но царская власть решительно отстаивала свои права на них.

В Грузии существовали различные категории городов, которые различались по принадлежности тому или иному патрону. Такие древние города, как, например, Тбилиси и Кутаиси, не передавались в феодальное владение; они находились непосредственно под властью царя. Управление и взимание налогов осуществлялось здесь царским везиром, мечурчлетухуцесом. Другие города царь мог пожаловать тем или иным феодалам. Если город передавался в вотчинное (наследственное) владение, он становился как в экономическом, так и в социально-политическом отношении зависимым от феодала. Иногда царь жаловал своим приближенным лишь право взимать налоги с города (полностью или частично), оставляя за собой право собственности на него. В таких случаях управление городом оставалось в руках царских чиновников. В других случаях феодал получал лишь моуравство в том или ином городе и, исполняя свою должность, довольствовался моуравскими доходами.

Новый этап развития феодального общества характеризовался, в первую очередь, разложением и исчезновением общественного слоя мдабиуров-воинов. До того времени в Грузии большую часть производителей материальных благ составляли мдабиуры-воины. По закону, представители этого сословия были лично свободными, хотя и имели своих патронов и покровителей — царя, церковь, монастыри, азнауров.

Мдабиур-воин обязан был участвовать в походах и нести службу при своем патроне. А это требовало довольно крупных материальных затрат. Необходимым условием выполнения мдабиуром-воином феодальных обязанностей было наличие у него полного пудзе. Но экономическое развитие страны вызывало дробление пудзе.

Эксплуататорскую часть феодального общества составляли царь, азнауры, церковь, монастыри. Азнаурство давно уже не представляло собой однородной массы. Азнауров имели и царь, и крупные азнауры, и церковь. Царские азнауры назывались азнаурами-тадзреулами (дворцовыми), азнаурами-мсахуреулами (служилыми) и дидебул-азнаурами. Азнауры исполняла преимущественно административные или хозяйственно-административные должности. На них же возлагались воинская повинность и почетная служба в свите патрона.

Меньшинство азнауров составляли мтавары — крупные азнауры. Политическое объединение Грузии, как мы знаем, подразумевало ограничение власти крупных азнауров. В объединенном государстве мтавары теряли «верховную власть» (публичное политическое право), и она переходила в руки объединителя, т. е. царя. Поэтому мтавары яростно сопротивлялись всем, кто боролся за политическое объединение страны. В своей борьбе реакционеры опирались на силу собственного войска, поддержку со стороны родичей, неприступность своих крепостей, а также на военную и финансовую помощь иноземных правителей.

В результате объединения Грузии постепенно уменьшилось число мтаваров и увеличилось число дидебул-азнауров. Дидеба была сильным оружием в руках царя. Царь мог возвеличить не только крупного азнаура, но и каждого, кто, по его мнению, был достоин этого. Царь мог также отменить, отнять дидебу. Крупные азнауры стремились лишить царя права на дидеба, добиваясь установления порядка, при котором пожалование и лишение привилегий, вытекавших из «возвеличения», зависело бы не от царя, а от воли самих дидебул-азнауров.

Во время правления сына Давида царя Деметрэ (1125 — 1156) сельджуки упорно пытались снова утвердиться в Аниси. В конце концов, грузины вынуждены были пойти на уступку: в Аниси был возвращен сельджукский правитель на условиях вассальной зависимости от грузинского царя.

Не дал результатов и поход на Гандза. Правда, в 1138 грузины взяли этот город и в знак победы привезли в Грузию городские ворота (Гандзийские ворота и поныне хранятся в Гелати), но удержать город и окружающие его земли не смогли. Гандза по-прежнему оставалась опорным пунктом для сельджукских захватчиков в их борьбе против Грузии.

Причины военных неудач, постигших грузин при Деметрэ, были обусловлены событиями, назревавшими внутри грузинского феодального общества.

Как известно, Давид Строитель энергично пресек попытки крупных феодалов выступить против укрепления центральной власти в государстве, но социально-экономическую основу существования крупного азнаурства он оставил нетронутой. В то же время в XII в. экономическое развитие страны пошло таким путем, при котором создались чрезвычайно благоприятные условия для дальнейшего усиления крупных азнауров. Огромное большинство разоренных мдабиуров-воинов стало крестьянами крупных азнауров, могущественные феодальные роды принимали под свое покровительство все новых мелких вотчинников-азнауров; наконец, всё чаще получали они от царя пожалование — д и д е б а . Естественно, что дидебул-азнауры стремились добиться политических прав, соответствующих их высокому положению. Для этого им необходимо было превратить царя Грузии из державного правителя объединенного государства в покорного исполнителя воли крупных феодалов.

При поддержке группы дидебул-азнауров царский престол оспаривали у Деметрэ сначала его брат Вахтанг, а затем и старший сын Деметрэ — Давид, обвинявший отца в намерении посадить на царство своего младшего сына Георгия.

Царевич Давид организовал несколько заговоров против своего отца и, в конце концов, лишил его царской короны. В 1155 г. Деметрэ отрекся от власти и постригся в монахи.

Царский престол занял сын Деметрэ — Давид, но этот последний вскоре умер, не процарствовав и года. Деметрэ немедленно покинул монастырь, взял власть в свои руки и в 1156 г. возвел на престол своего любимого сына Георгия.

618px-Caucasus_1124_AC_en_alt.svg.png

Edited by LokaLoki

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Северные соседи.

Швеция

406px-Scandinavia-12th_century.png

Король Швеции Эмунд Старый скончался в 1060 году. С его кончиной пресеклась воспетая скальдами древняя династия Инглингов, правившая на протяжении нескольких веков на землях скандинавских королевств.

Новым королем стал Стенкиль, который был мужем дочери короля Эмунда Старого. Стенкиль умер в 1066 году естественной смертью.

Единственное, о чём можно с уверенностью говорить, упоминая исторический период после смерти Короля Стенкиля, это о вспыхнувшей межрелигиозной смуте. Разразилась гражданская война феодалов-язычников против феодалов-христиан, что доказывает отсутствие на троне единого полновластного Короля. Также нужно поверить впечатлительному хроникёру, который записал и – нет сомнений! – явно при этом преувеличил, что на полях междуусобных сражений полегли абсолютно все магнаты Королевства.

Когда смертоносные вихри сражений за обладание троном улеглись, в Короли избрали юношу Хальстена, сына Стенкиля. Первое правление Короля Хальстена длилось недолго. Около 1070 года он был низложен его противниками. В 1079 году Хальстен возвратился на трон как Король, и стал управлять страной совместно со своим, не по возрасту развитым, младшим братом Инге, который, тем не менее, имел прозвище Старший.

В период совместного (со старшим братом Хальстеном Кротким) правления Королевством Инге поддерживал переписку с Папой Римским Григорием VII и, благодаря этому, упоминается историками, как ревностный защитник христианства на заре шведской монархии. Когда на Ассамблее в Уппсала в 1084 году Инге стал настойчиво требовать запрещения традиционных жертвоприношений, его забросали камнями и прогнали прочь, принудив скрываться в лесах Вестра-Гёталанда. Новым Королём был избран язычник Блот-Свен.

Три года изгнанный Инге вынашивал планы возмездия. Затем, во главе отряда своих сторонников, он вернулся в Свеаланд, где жестоко расправился и с Блот-Свеном, и с членами его семьи.

Династия Стенкиля продолжала после смерти Инге Старшего (1110) удерживать власть: своему дяде наследовал сын Короля Хальстена Филипп, о котором сохранились лишь краткие сведения, что он прилежно исполнял королевские обязанности до самой смерти в 1118 году. «Никто не мог обвинить его в нарушении закона», так записано в «Древних Заповедях Вестра-Гёталанда». Король Филипп взял в жёны Ингегерд, вдову датского конунга Олафа I Свейнссона, которая приходилась дочерью норвежскому королю Харальду III Суровому, внучкой русскому князю Ярославу Мудрому через его дочь великую княжну Елизавету, и правнучкой шведскому Королю Олафу Шётконунгу.

После смерти Короля Филиппа Хальстенссона (1118) на трон взошёл его родной брат Инге Младший (Ингольд II). Инге Младший вступил в брак с Ульфхильдой, дочерью норвежского военачальника Хокана Финнсона. Детей у них не было, и династия Стенкиля по мужской линии прервалась со смертью Инге Младшего в 1125 г. Овдовев, Ульфхильда в 1130 году снова вышла замуж. Её мужем стал король Дании, шестидесятишестилетний Нильс Свендсен.

В Швеции так и не смогли найти законного кандидата на замену отравленному Королю Инге Младшему. Однако наследники, связанные с королевской линией Стенкиля родством, отыскались за пределами страны. Выбор пал на внука Инге Старшего, 19-летнего сына его дочери Маргарет и короля Дании Нильса, принца Магнуса Нильссона. Датский летописец Саксон Грамматик отметил в своих хрониках, что в 1125 году гёты призвали Магнуса на шведский трон самостоятельно, опрометчиво забыв узнать мнение свеев, тем нарушив и закон, и традиции в давних притязаниях свеев на верховенство.

Свеи ответили избранием своего нового Короля, Рагнвальда Глупого; однако тот вскоре был убит.

В 1130 году в Эстергётланде новым королем был избран Сверкер Кольссон, внук конунга Блот-Свена.

«Объединенные» шведские земли – зародыш государства Швеция – сначала представляли собой конгломерат областей, управляемых избранным королем как единственным связующим звеном. Влияние короля в областях, являвших собой небольшие государственные образования во главе с лагманами, было с самого начала очень незначительным. Он должен был поддерживать порядок и мир в государстве и быть верховным военачальником во время войн. Для выполнения своих обязанностей король имел в распоряжении поместья, находившиеся в разных местах страны. В этом земельном комплексе, называемом Упсальским уделом (Uppsala?d), самыми важными усадьбами были так называемые королевские усадьбы, где король и его свита останавливались во время поездок по стране.

Признаком того, что областные власти сохраняли свои позиции, служил тот факт, что король после своего избрания был обязан совершить поездку по тингам провинций, чтобы получить подтверждение своего избрания, так называемая эриксгата.

Каждое поселение той эпохи жило своей особой жизнью, и настоящую связь между этими поселениями и отдельными областями создавали только торговые и военные походы викингов и купцов, общая военная организация и уже упоминавшийся нами праздник жертвоприношения в Упсале, повторявшийся каждые девять лет. Да и этот праздник с распространением христианства прекратил свое существование.

Применение норм права было делом тинга, то есть собрания вооруженных свободных людей; по мере надобности создавались и новые правила для «ланда» (области) под руководством лагмана.

Даже меньшие территориальные единицы, так называемые сотни — херады, или хундары, — которые, может быть, получили свою организационную форму именно около этого периода, имели свои тинги.

Пограничные земли, которые простираются еще дальше на север, к Лапландии, и большие области Норланда, которые теперь принадлежат к числу богатейших и важнейших областей Швеции, в ту пору еще не были шведскими землями.

Свидетельством политического развития Швеции в начале Раннего Средневековья (1060–1250) было появление двух новых ветвей власти: новой придворной аристократии и организованной церкви. Новая аристократия выросла из аристократии областей. Местная знать приобретала помимо земель собственной области владения и в /45/-/48/ других частях страны. Это приводило к тому, что интерес к своей земле в провинции постепенно ослабевал, интерес же к отношениям в государстве рос. Придворная аристократия была ближе к королю и королевскому роду. Внутри господствующего класса возникают противоречия между местными аристократами и теми, кто принадлежал к придворным кругам.

Хотя знать доставляла королям с самого начала много затруднений, вскоре она образовала единый для всей страны институт, чье участие в управлении государством приняло форму совещательного органа при короле, где знатнейшие землевладельцы страны сидели рядом с высшими представителями духовенства.

В Швеции в этот период существовало уже высшее должностное лицо, компетенция которого распространялась на всю страну. Речь идет о должности ярла, выше которого был только один король. Обычно титулом ярла жаловались лица из высших кругов шведской знати. Важнейшей обязанностью ярлов была, по-видимому, организация сухопутного и морского ополчения восточной части страны, которое было обычным уже с давнего времени, и командование им. Это ополчение собиралось весной, если давался приказ для похода за море. При помощи этих походов, которые были орудием внешней политики Швеции, в описываемое время стал проводиться в жизнь план расширения шведской державы на востоке, где проходили торговые пути, благодаря которым Швеция во времена викингов стала богатой и сильной страной. Попытки провести в жизнь этот план часто приводили к бедствиям, но шведы возобновляли их вновь и вновь.

Вместе со всей страной росло шведское крестьянство, важнейшая основа нового государственного порядка и прочного единства государства. Об этом росте косвенно свидетельствуют названия местностей: как во времена викингов, так, по-видимому, и в раннем средневековье значительная часть деревень вырастала за пределами древнейших поселений. К этой эпохе топонимисты относят возникновение местностей, названия которых оканчиваются на torp (изба), hult (лес), sater (выгон), ryd (поляна), mala (собрание) и др. Интересно отметить, что такое же явление мы наблюдаем в это же время и в шведской части Финляндии. О значительном экономическом благосостоянии того времени свидетельствует возведение в деревнях тысяч каменных церквей, дошедших до нас. Это был, возможно, период наиболее интенсивного строительства в Швеции в средние века. Новые населенные пункты по рекам и долинам все дальше проникали в область, занятую большими лесами.

О жизни, которой жила шведская деревня в те времена, мы можем судить прежде всего по тем постановлениям и законам, которые регулировали, даже в мелочах, все важнейшие стороны быта и труда. Хотя эти постановления и законы были записаны только в изучаемый период, они, несомненно, являлись неписаными правилами общежития и в более ранние времена. Они регулировали жизнь, полную упорного повседневного труда, междоусобиц и драм родовой мести. Церковь и государство обеспечили крестьянину относительную безопасность, но зато ему пришлось платить налоги, неизвестные в более ранний период.

Как недостаточны наши сведения о важнейших событиях древней истории Швеции, можно судить по тому, что до сих пор еще не удалось определить систему землепользования в шведской деревне того времени. Мы не знаем, где и в какой связи было введено трехполье, которое впервые внесло твердый порядок в землепользование, не знаем, как образовались в деревнях усадьбы и каковы были другие формы смены культур. Ясно одно: уже в то время, о котором идет речь, существовала организованная крестьянская община. Об этом свидетельствуют законы страны. Землю сообща возделывали и засевали, сообща собирали урожай. Крестьянская община ввела точные правила для всей общественной жизни. «Если на земле пасется лошадь или копается свинья, владелец должен платить шеппу (шеппа (нем. — шеффель) — мера сыпучих тел, около 17 л.) с того урожая зерна, что он соберет на своем поле, за каждую третью лошадь или за каждую третью свинью» — гласил древний общинный закон, регулировавший размеры податей на светские нужды.

В Швеции в те времена короля выбирали; вопрос о том, кто будет править государством, решался по воле народа; первыми высказывали свою волю свеи, но затем их выбор подтверждался тингами других краев страны. Ясно также, что края еще не окончательно слились в государство; поэтому избранник свеев был чужеземцем для других краев страны.

Церковь в Швеции еще в середине XIII в. была не очень прочно связана с римской церковью. До этого времени для шведских крестьян их приходская церковь была ближе и важнее, чем епархия, а тем более — Рим.

Мы можем установить здесь лишь некоторые основные моменты распространения христианства. В течение XI в. ориентация внешней политики Швеции изменилась. Если раньше Швеция поддерживала более тесные связи с Востоком, то теперь она ориентировалась на Юг, и это, конечно, сыграло свою роль при введении христианства. Стабилизация германского государства и его все возрастающее влияние увеличили также значение миссионерской деятельности Гамбурга. Во главе гамбургско-бременского архиепископства стояли очень умелые церковные деятели. Большую роль сыграло введение христианства в странах, граничащих со Швецией. Это было время усиленного распространения христианства. Миссионеры прибывали в Швецию и из Норвегии (норвежские короли начали решительно поддерживать христианство) и из Дании, ставшей к тому времени полностью христианской. По некоторым данным, миссионеры прибывали в Швецию также с востока, из православной России; к концу XI в. даже французские миссионеры нашли сюда дорогу.

Но самое большое влияние в Швеции все же оказывали гамбургские миссионеры. Они создали опорные пункты христианства в Швеции — один в уже ранее принявшем христианство селении Скаре в Вестерйётланде, другой — в Сигтуне, всего в нескольких километрах от самого упсальского храма. Язычники, однако, не прекращали борьбы, и эти разногласия нашли свое отражение также и в политической истории XI в., в междоусобных войнах и столкновениях разных претендентов на престол. В конце концов сопротивление язычников было сломлено. Упсальский языческий храм пал, его боги были низвергнуты и уничтожены, и на развалинах языческого святилища была построена церковь. Насколько недостаточно нам известен этот период, можно судить по тому, что мы не можем даже установить дату этого важнейшего события. Вероятнее всего, разрушение храма произошло в конце XI в., приблизительно при жизни датского короля Кнута Святого. Вскоре после этого прекратилась власть гамбургского архиепископа над церковью в Скандинавии, и христианская церковь в Швеции попала в подчинение вновь учрежденному архиепископству в Лунде. Это произошло около 1103 г.

Конечно, глубокого, всестороннего изменения в образе мышления в Швеции не произошло непосредственно после, так сказать, официального падения язычества. Еще на протяжении всего XII в. язычество встречало немало приверженцев на далеких окраинах Швеции, но Рим мог уже включить эту отдаленную страну в число стран, находившихся под его влиянием. В Швеции повсюду началось строительство церквей; это были пока еще только деревянные церкви, построенные по типу, принятому в Норвегии; образцы таких церквей имеются в Вестерйётланде и на Готланде. Начали рукополагать священников; вокруг каждой церкви был образован приход; епископства приобрели постоянный характер, вокруг них вырастали большие христианские общины, возникали города нового типа. Около 1120 г. нам известно шесть шведских епископских кафедр в городах Скаре, Линчёпинге, Эскильстуне, Стренгнесе, Сигтуне и Вестеросе.

Здесь следует отметить, что в то время южные провинции — Вестерйётланд и Эстерйётланд — имели каждая лишь по одному епископу, в Скаре и Линчёпинге. Зато в Меларне и Ельмарне, старых важных областях Швеции, было четыре епископа, так как римская церковь считала эти области беспокойными. В 30-х годах XII в. епископская резиденция была переведена из Сигтуны в Старую Упсалу, где раньше находился знаменитый языческий храм, к тому времени разрушенный до основания.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Норвегия

История Норвегии. – М.: Наука, 1980.

Характерной чертой раннего государства в Норвегии в отличие от раннефеодальных королевств Европы было то, что основная масса крестьянства не была полностью оттеснена от местного управления и от участия в защите страны; возникший господствующий класс не сумел лишить бондов – сельское население личной свободы и превратиться в группу, которая бы последовательно прервала все связи, непосредственно соединявшие короля и рядовых подданных. Эксплуатация крестьянских ресурсов в значительной мере осуществлялась при посредстве королевской власти. Поэтому слаборазвитый характер феодальных отношений в Норвегии выражался и в преобладании публично-правовых (государственно-правовых) функций над частноправовыми, каковые возобладали в большинстве феодальных государств Европы.

Первым конунгом, который подчинил своей власти значительную часть страны, был Харальд Харфагр. Наука не располагает бесспорными данными ни относительно хода завоевания Норвегии Харальдом, ни о времени, когда оно было осуществлено. Решающая битва в Хаврсфьорде (Юго-Западная Норвегия) произошла, вероятно, незадолго до 900 г. (раньше историки датировали ее 872 г.). Противники Харальда – местные хёвдинги были разбиты, и Харальд имел все основания назвать себя (так во всяком случае именует его скальд Торбьёрн, воспевший эту победу) "властителем норвежцев". Правители ряда областей Норвегии лишились самостоятельности, признав верховенство завоевателя, либо были изгнаны или погибли. Отдельные историки придавали большое значение заинтересованности Харальда и ярлов Хладира (ныне Тронхейма), правивших северными областями страны, в установлении контроля над торговым путем, который шел вдоль побережья Норвегии. Такая заинтересованность не исключена, но все же вряд ли есть основания придавать торговле решающее влияние в процессе создания предпосылок первоначального политического объединения.

Харальд Прекрасноволосый, собственно, лишь поставил под спою личную власть ряд областей Норвегии, преимущественно приморских, создав в них опорные пункты. Это объединение было довольно поверхностно и лишено прочной социальной основы. По существу произошло только расширение власти местного князя на другие территории, но ни органов управления, на которые он мог бы опереться, ни общественной группы, которая поддержала бы его, будучи заинтересована в объединении государства, не существовало. Харальд захватил владения побежденных противников в Юго-Западной Норвегии, но в целом страна оставалась, как и до того времени, совокупностью разрозненных областей с собственными обычаями и порядками, с совершенно автономным самоуправлением, которое осуществлялось на сходках населения – тингах.

Власть первых королей Норвегии была слабо обеспечена и материальными ресурсами. Поборы взимались лишь с северных соседей норвежцев – саамов, но и эти контрибуции первоначально, как явствует из рассказа Оттара, присваивали отдельные могущественные правители, а не короли Норвегии. Бонды никаких налогов не платили, и идея принудительного обложения даже и в более позднее время, как мы увидим, встречала в народе упорное сопротивление. Понятие свободы в этом обществе предполагало отсутствие каких бы то ни было проявлений зависимости, и уплата подати была бы воспринята бондами как посягательство на их владельческие права. В этих условиях единственной формой материальной поддержки правителя были угощения, подарки, в которых выражалась взаимность, эквивалентность отношений между бондами и конунгами. Конунг получал угощение от местных жителей, переезжая из одного района в другой; бонды устраивали пиры для прибывших в их местность государя и его дружины. Cущественным источником материальных средств короля, помимо военной добычи и предоставляемых бондами угощений, были доходы с его собственных владений. Как и другие крупные, по норвежским меркам, собственники, короли имели в своих сельских усадьбах рабов и съемщиков земли (арендаторов), которые пасли скот и возделывали небольшие участки земли за уплату продуктовых оброков.

Хотя монету в Норвегии начали чеканить на рубеже X и XI вв. (более регулярном чеканка стала в середине и во второй половине XI в.), большой роли денежное обращение не играло. Начиная с Харальда Сурового Правителя норвежские государи систематически занимались порчей монеты, и поэтому участники торговых сделок неохотно ее принимали, предпочитая прямой обмен товара на товар.

Не обладали норвежские правители и судебной властью. Наряду с тингами отдельных округов в IX и начале X в. сложились областные тинги. Короли, способствовавшие их организации, посещали тинги, но судебная власть оставалась у бондов.

Функции предводителя всех вооруженных сил страны также далеко не сразу сосредоточились в руках конунга. В отдельных областях существовали самостоятельные воинские ополчения, участие в них принимали все мужчины, и обладание оружием было неотъемлемым признаком свободного человека. В Норвегии, стране приморской, особое значение для обороны имел флот. Жители отдельных прибрежных районов, в которых концентрировалась главная масса населения, сообща снаряжали боевые корабли для охраны страны от набегов викингов и других беспокойных соседей. Ополчения возглавляли представители местной знати, родовитые "могучие бонды".

Важно вновь подчеркнуть, что ни в тот период, ни в более позднее время земля в средневековой Норвегии не представляла собой объекта свободного распоряжения и отчуждения. Право собственности на землю, которая переходила из поколения в поколение в пределах одной и той же семьи, выражалось в обладании ею, причем на семейное владение не смотрели лишь как на объект, вещь – в нем видели скорее некое продолжение личности его обладателей, с которым они находились в нерасторжимом органическом единстве.

Когда Харальд Прекрасноволосый умерусобицы усилились. Братья не признали единовластия нового конунга Эйрика Кровавой Секиры, которому в юнце концов пришлось бежать из Норвегии. Положение в Норвегии несколько стабилизировалось после перехода власти к младшему сыну Харальда Прекрасноволосого Хакону Доброму. ри Хаконе укрепляется правопорядок в стране, регулярно созываются областные тинги, сложение которых относится к более раннему времени. Тинги оказывали поддержку Хакону, благодаря этому ему удалось упорядочить и оборону страны. При нем народное ополчение стало под начало конунга.

Королевская власть в IX-X вв. оставалась в Норвегии относительно малоэффективной и вряд ли была способна оказывать заметное преобразующее влияние на внутренние отношения. Никакого управленческого аппарата в распоряжении короля не было. Поручения короля выполняли его приближенные, королевскими усадьбами, разбросанными в разных частях страны, управляли личные его слуги. Иными словами, король не был еще в состоянии создать собственный механизм власти, и все сообщения саг о таковом грешат анахронизмом.

На протяжении X в. Норвегия неоднократно подвергалась нападениям датчан и разноплеменных викингов, которые хозяйничали на балтийском море. Одно время Норвегия оказалась даже в зависимости от датских королей. Таким образом, необходимость организации обороны страны ощущалась весьма остро. При всей своей зачаточности королевская власть воспринималась жителями Норвегии как сила, противостоящая такой же силе в других странах. Уже существовало сознание, что только король способен представлять общие интересы норвежцев перед остальным миром.

Около 960 г. Хакон Добрый погиб во время вторжения в Норвегию его племянника Харальда Серого Плаща (сына Эйрика Кровавой Секиры), которому при поддержке датского конунга удалось захватить власть. Харальд Серый Плащ правил страной подобно своему деду – как завоеватель. Он отнимал усадьбы у своих противников, вымогал поборы у населения.

Положение Харальда Серого Плаща осложнялось тем, что он подчинил себе Норвегию с датской помощью. Укрепившись же, он старался охранить свою самостоятельность от притязаний на верховенство со стороны датского короля. В этой борьбе он пал (ок. 970 г.). Власть над страной перешла к ярлу из Хладира Хакону Сигурдарсону, пользовавшемуся поддержкой короля Дании. Последний рассматривал ярла как своего вассала, хотя и не вмешивался во внутренние дела Норвегии, по крайней мере до тех пор, пока ярл платил ему дань в знак подданства и выполнял военную службу по его приказанию. Так, во время войны между Данией и Германией в 70-е годы X в. ярл Хакон выставил норвежский флот: война шла из-за контроля над важными морскими путями, центром которых был датский балтийский порт Хедебю, и в защите их от посягательств германского императора Оттона II был заинтересован и сам ярл. После победы над йомсвикингами в 985м Хакон стал вести себя как всесильный правитель и злоупотреблять своей властью по отношению к населению. Саги сохранили жалобы бондов на вымогательства и правонарушения, учиненные ярлом. В результате около 995 г. бонды Треннелага восстали против ярла Хакона, он был убит собственным рабом, а на престол с согласия населения вступил Олав Трюггвасон

В конце X и в первой трети XI в. короли Олав Трюггвасон (995-999 или 1000) и Олав Харальдссон (Святой) (1015-1028) последовательно проводили политику искоренения самостоятельности местных князей, и важнейшим средством этой политики явилась христианизация.

Не говоря уже о том, что христианская церковь в Норвегии, пак и везде в Европе, способствовала торжеству монархического принципа, переход к новой вере существенно подрывал основы власти старой знати, под чьим контролем был языческий культ. Разрушая капища богов и запрещая жертвоприношения, оба Олава сознательно ликвидировали триединство "культ – тинг – правитель", на котором держалось местное самоуправление. Христианизация Норвегии, проводившаяся королями с большой решительностью и жестокостью, привела к гибели части старой знати и конфискации ее владений; представители знати, уцелевшие в этой кровопролитной борьбе, были вынуждены вступать на службу к норвежскому королю. Однако, проводя христианизацию, короли прибегали не только к насилию. Имеются указания на то, что в целях обращения влиятельных людей в новую веру Олав Харальдссон подчас даровал им владения и привилегии. Со времени Олава Харальдссона можно говорить о норвежской церкви как учреждении, установленном во всей стране и подчиненном королю.

Переход от старых культов к новому (о перемене в самих религиозных верованиях приходится говорить с большой осторожностью) отразился и на институте вейцлы. Если прежде вейцла была сакральным пиром, трапезой, на которой встречались конунг и бонды и которая обеспечивала, по их убеждению, благополучие и мир в стране, то вместе со сменой культа отпала обязательность присутствия монарха на этих кормлениях. Отныне вейцла представляла собой не что иное, как способ обеспечения короля и его служилых людей материальными ресурсами. Короли продолжали свои разъезды по стране, необходимость которых вызывалась уже только потребностями управления и невозможностью перевозки продуктов на дальние расстояния. Но король мог и вовсе не посещать пиры в той или иной местности, а передать право сбора припасов своему приближенному. То были своего рода ленные пожалования, заключавшиеся, однако, в наделении ленника не землями, а поступлениями от жителей, которые по-прежнему сохраняли право собственности на свои владения.

Другим существенным отличием этих пожалований от феодов-ленов в более феодализированных странах Европы было то, что пожалования эти в Норвегии, как и в других скандинавских странах , не приобретали наследственного характера: лицо, которое с разрешения короля обладало полномочиями облагать население тон или пион местности податями, пользовалось этой привилегией лишь на протяжении срока своей службы или пожизненно, но без права передать эту привилегию по наследству. С течением времени раздача вейцл выросла в целую систему материального обеспечения служилых людей короля, причем в зависимости от ранга должностного лица или дружинника размер кормления был большим или меньшим. Невозможность превратить вейцлу в свое полное достояние и закрепить ее в обладании семьи привязывала вейцламанов – держателей вейцл к престолу.

Но и введение подобной системы не происходило безболезненно для бондов. С изменением культа и прекращенном регулярных непосредственных контактов короля с населением вейцла утратила черты взаимности, эквивалентности: на смену торжественному пиру, в котором наглядно воплощалось единство правителя с на-родом, пришел односторонний сбор податей должностным лицом короля. Эта перемена, сливавшаяся в сознании бондов с уничтожением капищ и изображений старых богов, воспринималась как насилие и поругание всех традиций.

Тот факт, что пиры-вейцлы, некогда устраиваемые населением для короля и его дружины на началах добровольности, с XI в. стали сменяться принудительным обложением, расценивался бондами как насилие и узурпация. В действительности, разумеется, земельные владения основной массы сельских жителей (исключая усадьбы опальных магнатов и их сторонников) оставались в их собственности. Но обязанность содержать на свой счет короля и его людей и в самом деле была возложена на население и вызывала его недовольство. Это недовольство выразилось и в неоднократных случаях сопротивления бондов фискальным требованиям королевских слуг.

Со времени Олава Харальдссона можно с известной определенностью говорить о социальной группе, на которую опирался король. В состав ее включались крупные бонды и малоимущие представители знати, рассчитывавшие на королевской службе улучшить статус и укрепить свое материальное положение. Наличие у Олава Харальдссона (как и у его предшественника Олава Трюггвасона) значительных богатств, накопленных во время викингских походов, привлекало к королю искателей наживы. Наконец, короли-христианизаторы использовали поддержку насаждаемого ими духовенства.

Тем не менее прочной социальной опоры королевская власть создать для себя еще не сумела, что незамедлительно и обнаружилось. Знать перешла на сторону Кнута Могучего, короля Дании и Англии, который претендовал также на верховенство над Норвегией. Норвежские хёвдинги предпочитали далекого чужеземного государя самовластному правителю из дома Харфагров, вмешивавшемуся в их дела. После поражения в войне против Дании Олаву Харальдссону пришлось покинуть Норвегию и бежать в Швецию, а оттуда дальше – на Русь, к киевскому князю Ярославу. Попытка Олава вернуть себе престол завершилась его гибелью в битве при Стикластадире (29 июля 1030 г.)

Мятеж и убийство короля сопровождались установлением датского верховенства над Норвегией, в условиях которого преимущества отечественной королевской власти стали очевидны, и спустя немного времени авторитет покойного Олава настолько возрос, что церковь могла провозгласить его святым, покровителем норвежских королей и даже "вечным королем Норвегии".

Норвегия в церковном отношении, первоначально была подчинена архиепископам Северной Германии. Католические священники в окружении норвежского короля были выходцами из Англии. В отличие от духовенства других стран Запада, клир в Норвегии не мог рассчитывать на широкий приток пожертвований населения и на передачу в его пользу массы земельных владений. Отчуждению наследственных участков земли препятствовало право одаля, и попытки духовенства отменить эти ограничения большим успехом не увенчались. Владения церкви и монастырей, которые вскоре стали основывать в Норвегии, были составлены преимущественно из пожалований королей. Впоследствии они росли за счет подарков знати, а также в результате закладов недвижимой собственности бедными людьми, которые не сумели выкупить свои участки, и путем расчистки новых территорий. Далеко не сразу сумела церковь добиться и введения десятины (лишь в первой половине XII в.).

Наряду с духовенством, тесно связанным с монархией, значительную роль в стране стали играть должностные лица короля – лендрманы. В функции лендрмана входила в первую очередь организация ополчения, в котором должно было принимать участие население. Выполнение этих военно-организационных функций неизбежно влекло за собой вмешательство лендрманов в местное самоуправление, хотя обычное право и ставило им определенные препоны. Наряду с лендрманами роль должностных лиц играли управители владений короля – арманы. Но если арманы всецело зависели от своего господина, были людьми невысокого социального статуса, нередко рабами или потомками рабов, то лендрманы занимали сравнительно самостоятельное положение, поскольку у большинства из них были собственные, довольно крупные владения. Дело в том, что лендрманами назначались преимущественно представители старой знати, которые изъявляли готовность служить королю. Таким образом, институт лендрмаиов, возможно созданный по английским образцам, был плодом компромисса между королевской властью и частью старой знати.

Могущество людей, возвысившихся в эпоху викингов, основывалось на войне, грабеже, торговле, отчасти на использовании труда рабов, между тем как аристократическая верхушка в Норвегии в XI-XII вв. состояла из людей, находившихся на службе короля, которому они нередко были обязаны своим возвышением; доходы они получали частью от пожалованных им вейцл, частью – от арендаторов их собственных владений, тогда как рабы по большей части уже исчезли. Преемственность старой и новой знати в ряде случаев могла иметь место, но в целом то были две весьма различные социальные группы. Значительная часть старой знати погибла в борьбе против усиливавшейся королевской власти.

То, что на протяжении XI и XII вв. среди лендрманов было немало родовитых людей, относительно независимых от короля благодаря своему богатству, положению в обществе, характеризует определенный этап в истории норвежской монархии и вместе с тем отчасти раскрывает тайну ее неустойчивости. Короли не могли опираться только на свою дружину, состоявшую по большей части из людей невысокого происхождения, или на духовенство, сравнительно немногочисленное и не оказывавшее еще глубокого влияния на население. Старая знать, органически связанная с традиционными социальными отношениями, оставалась сильной. Значительная масса бондов не превратилась в зависимых крестьян и продолжала вести самостоятельное хозяйство на собственной земле.

Вскоре после гибели Олава Святого национальная монархия была восстановлена, сын его Магнус был возвращен из Киева на родину и возведен на престол (в 1035 или 1036 г.). Но при этом он (точнее, хёвдинги, которые правили от имени малолетнего короля) был вынужден обещать соблюдение обычаев страны и вольностей бондов и знати и отменить часть податей, введенных датскими правителями.

Когда могучий викинг Харальд Сигурдарсон, единоутробный брат Олава Святого, возвратившись из заморских походов, в 1046 г. разделил власть над Норвегией с Магнусом Добрым, а затем стал ее единовластным государем, конфликты между королевской властью и народом вновь обострились. Харальд вполне заслужил прозвище Суровый Правитель: огнем и мечом он подавил выступления бондов, пытавшихся сохранить независимость и не желавших платить ему подати; он истребил тех хёвдингов, которые не склонились пред ним; духовенство находилось у него в полном подчинении.

При Харальде Сигурдарсоне в большей мере, чем при его предшественниках, стала заметной роль торговых центров в стране. Традиция приписывает ему основание Осло, служившего базой как для борьбы против Дании, так и для развертывания внешней торговли, поставленной под королевский контроль. Харальд упорядочил чеканку норвежской монеты и превратил ее в королевскую регалию. Показательно, что со своими дружинниками он расплачивался деньгами. При нем же началась и порча монеты. Гибелью Харальда Сурового во время похода на Англию (1066 г.) завершается эпоха викингов.

Прозвище его сына и преемника на престоле Олава – "Спокойный" (или "Бонд") не менее символично, чем прозвище самого Харальда. Наступает мирный период, во время которого культурные контакты с Западом усиливаются. Именно ко времени правления Олава Спокойного (1066-1093) относится рост городов, традиция приписывает ему основание Бергена; при нем строятся первые каменные церкви в Норвегии (до этого в стране существовали только деревянные церкви оригинальной конструкции). В это же время в Норвегии оформляется церковная организация с четырьмя епископствами, подчиненными архиепископству в Гамбурге – Бремене (до 1104 г., когда было основано архиепископство в датском Лунде).

Иностранные хронисты XII в. называли шесть норвежских городов: Берген (наиболее крупный и значительный торговый центр страны), Каупанг (Тронхейм-Нидарос), Конунгахелла, Борг, Тёнсберг и Осло. Впоследствии к ним прибавились Ставангер, Хамар, Шиен, Боргунн. Однако общая численность городского населения едва ли превышала несколько тысяч человек.

Внешняя политика Норвегии вновь стала более агрессивной при Магнусе Голоногом (1093-1103), когда были подчинены Оркнейские острова и велась война в Ирландии, и при его сыне Сигурде, стяжавшем себе в результате участия в крестовых походах прозвище "Крестоносец" (1103-1130). При нем была введена церковная десятина, и церковь, уже располагавшая пожалованными ей владениями, теперь получила более солидную материальную основу.

Вкратце остановимся на сдвигах в положении бондов.

Как реальная социальная и хозяйственная единица большая семья уже не существовала, уступив место малой, индивидуальной семье. Если в составе большой семьи, которая охватывала три поколения ближайших родственников, а также зависимых людей, мужчины занимались и хозяйственной деятельностью, и другими формами общественной активности, то для главы малой семьи прежнее сочетание производственной и общественной деятельности оказывалось все менее возможным. Бонды из полноправных деятельных членов общества, участников народных собраний и ополчения все более силой жизни превращались в крестьян, поглощенных трудом и лишь в ущерб своему хозяйству отрывавшихся для исполнения общественных обязанностей непроизводственного характера.

Многие бонды уклонялись от исполнения этих публичных обязанностей – военной службы и посещения тинга (путь на тинг и обратно в природных условиях Норвегии и при рассеянном хуторском характере поселений нередко занимал длительное время). В конце концов королевской власти пришлось реорганизовать областные тинги, и из собраний всех взрослых мужчин они превратились в собрания представителен бондов, причем этих представителей со временем стали назначать не сами бонды, а духовенство и местные служилые люди. Вместе с тем центр тяжести в военном деле стал все явственнее перемещаться с ополчения народа на профессиональное конное войско рыцарского типа – процесс, который за два-три столетия до того начался и гораздо интенсивнее совершался во Франкском государстве, а затем и в других феодализировавшихся странах. Хотя бонды и не были полностью избавлены от воинской службы, но частично вместо явки в ополчение они могли уплатить подати, и таким образом в Норвегии появился первый постоянный налог.

Как раз в XI-XII вв. наряду с рядовыми свободными и над ними появляется новая социально-правовая прослойка – хольды (h?ldar), наиболее состоятельные и дееспособные сельские хозяева, которые отличались от основной массы бондов сохранением полноправия и активным участием в общественной жизни.

Королю отныне приходилось рассчитывать не столько на народное ополчение, члены которого могли к тому же обладать лишь довольно примитивным оружием, сколько на профессиональное рыцарство. В судебных и административных вопросах король имел дело не с массой бондов, а с элитой – "могучими бондами", "лучшими бондами", хольдами. Аристократизация государства сделала определенные успехи.

Норвежское общество XI-XII вв. включало уже и городских жителей. Города, спорадически игравшие роль в экономической жизни Норвегии еще в эпоху викингов, стали развиваться с конца XI в. и вскоре сделались центрами иностранного, преимущественно немецкого, проникновения. В результате королевская власть, державшая внешнюю торговлю под своим контролем, но нуждавшаяся в материальных средствах, которые ей могли гораздо легче предоставить богатые чужеземные предприниматели, нежели скромные норвежские купцы, была принуждена идти на широкие уступки иностранцам.

Таким образом, на протяжении XII в. неуклонно происходили изменения, которые в конце концов породили широкий и сложный социально-политический кризис. Социальный протест бедняков и обездоленных; недовольство бондов; конфликт между старой знатью, возглавляемой лендрманнами, и "новыми людьми", которые выдвинулись на государственной службе и были обязаны возвышением только королю; противоречия между разными областями страны, отстаивавшими свои традиции и относительную самостоятельность; рост противоположности между городским и сельским населением – все эти конфликты еще более осложнились вмешательством в норвежские дела соседних держав и борьбой между норвежской монархией и католической церковью.

На 1127ой Норвегией правит Сигурд Крестоносец, женатый на Мальмфриде, дочери Мстислава. Его сыну (от наложницы) Магнусу лет двенадцать.

В том же 1127м в Норвегию приезжает некто Харальд и в лучших традициях индийских сериалов объявляет, что он брат Сигурда. Ему предложили пройти испытание огнем - и Харальд согласился. И даже прошел, после чего пообещал не воевать с Магнусом Сигурдсоном и стал третьем соправителем Норвегии.

Жена Нильса Датского, кстати, дочь шведского короля Инге, - вдова Магнуса, отца Сигурда, но не его мать :)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Дания

i_004.jpg

История Дании

На 1127ой королем Дании был Нильс Свенсен, последний живой сын короля Свена Эстридсена. Женат он был на Маргарет, дочери последнего законного короля шведов Инге, что дало возможность их сыну Магнусу стать королем если не всей Швеции, то южной части – королевства гётов. Нильсу было уже за пятьдесят, и он собирался передать трону сыну.

Проблема была в том, что у Свена Эстридсена были и другие внуки, которые имели право на трон и хотели это право реализовать.

Больше всех прав на трон имел Кнуд Эриксон, сын предыдущего короля. Ходили слухи, что Нильс вообще был опекуном Кнуда – когда Эрик отправлялся в Святую землю, он оставил сына брату, а брат незаконно захватил престол. Отдавать трон Нильс не собирался. Кнуд искал защитников – и нашел поддержку у императора Лотаря. Маргарет попыталась решить проблему дипломатически – женив Кнуда на племяннице, дочери Мстислава, но и это не особо помогло. У Кнуда было два братьа – Харальд Кейса и Эрик Памятливый, которые брата очень любили.

Генрик Свенсон с Нильсом не спорил, более того, помог Магнусу в свое время уменьшить проблему на одну голову.

Генрих Готшалкович, князь бодричей, погибший в 1127м, тоже был внуком Свена – по матери.

Еще одним внуком, погибшим в 1127м, был Карл, граф Фландрии.

* * *

У датских королей была веская причина, для того чтобы благожелательно относиться к папской церкви. Дело в том, что немецкие императоры/короли были главными противниками и тех и других, а всегда полезно иметь дружественного союзника в тылу противника. Так что с 1047 г. церковь встречала со стороны датских королей полное понимание.

Свена Эстридсен хотел захватить как Норвегию, так и Англию. Однако эта попытка окончилась полной неудачей. Похоже, что его наиболее выдающаяся черта как воина заключалась в способности проигрывать битвы, в которых он участвовал, и при этом избегать гибели. Может быть, именно это отсутствие свойственной викингам харизмы явилось причиной того, что королевские отпрыски и вожди аристократии сочли Свена неопасным и позволили ему править в течение 29 лет.

В конечном счете Свен Эстридсен все же извлек выгоду из своего длительного правления (1047—1076), в течение которого он удерживал власть не только оружием, но и другими средствами. Король согласился с предложением северогерманского архиепископа и начал укрепление института церкви. Раз уж не удалось стать правителем империи, выходящей за пределы Дании, то он попытался стать одной из двух частей эффективной власти у себя дома, в своем королевстве.

Концептуальные основы сотрудничества между новой церковью и монархией в ее новом образе складывались при Свене Эстридсене, и эта линия была продолжена при пяти из его многочисленных сыновей, которые занимали королевский трон после него. Одним из первых дел церкви стало распространение на всю страну ее организационной структуры в виде епархий, возглавлявшихся епископами, резиденции которых размещались в городах. Эти епископальные города стали центрами церковного управления; все они оснащались внушительного вида соборами, которые сооружались при поддержке короля. Наряду с этим, зримым свидетельством нового положения вещей стали большие и малые здания Церквей в деревнях по всему королевству. Папский престол вступил в переписку с Харальдом Хеном, первым из сыновей Свена, в отношении предложения, которое, похоже, касалось создания самостоятельной церковной провинции в Дании.

Внутри страны много хлопот королям доставляли их многочисленные братья, столь же амбициозные, как всегда была амбициозна молодежь из военного сословия. Поэтому родовая аристократия могла выдвигать условия в отношении выбора короля на общих собраниях, которые проводились накануне выборов с участием представителей высшего класса из всех составных частей королевства. Харальд Хен (1076— 1080) перед своим избранием на королевский престол, видимо, поставил рекорд по части предвыборных обещаний: он собирался сохранить старые законы и не издавать никаких новых.

Его брата и преемника Кнуда Святого (1080 — 1086) обвиняли в том, что он издал новый закон и ввел новый налог. Против Кнуда тогда даже подняли восстание, которое стоило ему жизни.

Если судить по писаниям историков Саксона и Эльнота, вечной проблемой для королей было содержание флота и корабельных экипажей. Командующему военным флотом приходилось грабить либо собирать дань, чтобы иметь возможность в течение длительного времени кормить людей, состоявших в его подчинении. Недовольные экипажи кораблей были готовы разжечь пламя очередного мятежа, который мог перекинуться и в среду аристократов. Самое сильное преимущество королей в их взаимоотношениях с привычной к военным схваткам аристократией заключалось в том, что последняя была расколота на взаимно враждующие роды и группировки.

Во всяком случае, раскол в среде аристократии является самым естественным объяснением несовпадения оценок магнатов и королей в целом ряде исторических трудов, сочиненных представителями господствующего класса в XII столетии. Роскилльская хроника, появившаяся около 1000 г., хвалебно отзывается о тех, кого около 1200 г. подвергал критике Саксон Грамматик, и наоборот. Согласно этой хронике, король Олаф Голод (1086 — 1095) не может нести ответственность за то, что на период его правления выпали неурожайные годы, и в то же время в ней говорится, что король Эрик Добрый (1095— 1103) придумал несправедливые законы. У еще одного историка, Свена Аггесена, писавшего сочинения в одно время с Саксоном, были собственные герои, что явным образом связано с его принадлежностью к могущественному роду, гордившемуся традициями и деяниями предков.

Новый общественный строй, похоже, удачно сочетался с таким порядком, при котором каждый из ведущих аристократических родов получил свое, когда папа в 1103 г. сделал Лунд резиденцией архиепископа в датской церковной провинции и возвел епископа Ассера, как раз из рода Свена Аггесена, в сан архиепископа. В Гамбург-Бременском архиепископстве это вызвало бурное, но бесполезное негодование. Архиепископ Ассер отныне стал олицетворять собой в данной церковной провинции духовную власть, стоявшую вровень со светской властью в лице короля Нильса (1104—1134). Престиж новой власти подкреплялся еще и тем, что датская церковь получила согласие папы на канонизацию датского святого, каковым стал не кто иной, как убитый в 1086 г. брат короля Кнуд.

Около 1130 г. сотрудничество между королем и архиепископом расстроилось в связи с интригами Гамбургского архиепископства против соперника, обосновавшегося в Лунде. Тогда датский архиепископ решил показать силу, и королевская власть в лице Нильса была потрясена, когда Ассер поддержал банду мятежников, возглавлявшуюся претендентом на престол Эриком Памятливым.

Когда король, церковь и аристократы ссорились из-за земельных владений, обделенные и недовольные всегда имели возможность сблизиться с претендентом на трон, то есть с членом королевской семьи, обещавшим опираться на глав знатных родов, в данный момент не пользовавшихся фавором правящего монарха. Распри между претендентами на трон превратились в XII столетии в своего рода политическую культуру, в открытую всеобщему взору сцену, на которой сталкивались имевшие место в обществе противоречия. Постоянная конкуренция между знатными родами давала епископам и королям возможность осуществлять политику «разделяй и властвуй» по отношению к аристократии. Играло свою роль и то, что местничество, проявлявшееся отдельными провинциями в составе королевства, по-прежнему оставалось реальностью. Жители Ютландии, Зеландии и Сконе составляли в каждом случае отдельную страну со своим местным правом и относились друг к другу с большим недоверием. Часты были и столкновения.

Силы аристократических родов были неравными. Один из них представлялся столь могущественным, что считалось естественным назначать архиепископа именно из его рядов; и совершенно бесспорно, что из одного-единственного рода, занимавшего особое положение, должен был происходить король. Однако этот род являлся таким же собственником земли, как и все остальные, а старшие и законнорожденные сыновья не имели преимущественного права на трон. И все же в первые три десятилетия XII в. церковь и король нашли в лице друг друга такого партнера и покровителя, что им не мог противостоять никакой альянс магнатов.

В начале XII в. на глазах у всего датского общества появилось два нововведения — здания церквей и монастыри. Важно понимать, что монастыри и церкви в ту пору были центрами модернизации. Преобразовательную функцию они могли выполнять потому, что входили в европейскую сеть бюрократии римских пап и орденское управление монастырями.

Монастыри и церкви в новообращенной в христианство Дании стали ведущей силой, обеспечивавшей экономический рост, который, в свою очередь, породил возможность демографического роста, продолжавшегося до середины XIV столетия. Именно церковь, а не королевская власть располагала необходимым аппаратом для модернизации, так что жителям королевства приходилось в придачу усваивать и всю христианскую культуру. Церковь, которая начала приобретать земельные владения в Дании где-то в XI в., а в XII в. делала это в массовом масштабе, привыкла управлять своими земельными владениями не так, как это традиционно практиковалось в деревнях — на земле, принадлежавшей роду и входившей в одаль. В течение столетий после Карла Великого порядок, предусматривавший назначение управителя крупного хозяйства (он обозначался латинским термином villicus), распространился из Северной Франции через Рейн в Западную и Северную Германию. Около 1300 г. такая система, именовавшаяся villikation, была типичной для крупных церковных землевладений в Дании. Напрашивается мысль, что это стало выражением значительных перемен, происшедших неведомым нам образом в датских деревнях в течение XII и XIII столетий.

Церковь, вероятно, включилась в крупные реформы в области сельского хозяйства и заняла в них центральное место. В этом свете следует рассматривать так называемую смену верований населения, перешедшего от язычества к христианству.

В XII в. монастыри бенедиктинцев, премонстрантов и особенно цистерцианцев возвели религиозную жизнь в Дании на невиданный до тех пор уровень; датские руководители этих орденов обменивались идеями с ведущими умами Европы. Однако монастыри этих орденов, как весьма удачно выразился историк Эрик Аруп, были к тому же и сельскохозяйственными академиями. Новые специальные знания, которыми обладала церковь, легли в основу серьезной модернизации датского аграрного общества, производственные возможности которого росли из десятилетия в десятилетие. Это происходило потому, что культурные заимствования с юга включали такие вещи, как знакомство с полезной системой трехполья, при которой сельскохозяйственные земли каждый третий год оставлялись под паром. Кроме того, появились усовершенствованные плуги, с помощью которых можно было расширить обрабатываемые площади на возникавших в большом количестве хуторах. Наконец, датчане научились использовать силы природы, строя водяные мельницы на больших и малых реках.

А вот изменения в интеллектуальных представлениях отдельного человека, пожалуй, преувеличивать не стоит. Современные миссионеры утверждают, что такие значимые перемены в верованиях, как переход от многобожия к христианскому монотеизму, требуют смены нескольких поколений. Трудно сказать, многие ли тогда осознавали эту перемену. Монотеизм представлялся важным для теологов. Народ же на протяжении всего средневековья имел возможность исповедовать некий суррогат многобожия в форме поклонения святым. И не было большой беды в том, что священник при совершении ритуалов представлял себе одно, а люди — нечто иное.

Примерно к 1300 г. датское сельское общество достигло пика в росте населения, общей площади земель под плугом и размере сельскохозяйственного производства, хотя мы и не можем привести соответствующие цифры.

В то же время не подлежит сомнению, что единицей, в рамках которой происходил крупный рост производства, была именно деревня. Средневековая деревня — это не только совокупность жилых строений, но и сообщество, представлявшее собой единый производственный организм. Деревня функционировала как сообщество земледельцев, которые работали сообща в рамках системы самоуправления, называемой сельской общиной. Из времен средневековья до нас не дошли принимавшиеся в ней решения, однако принято считать, что они скрываются за формулировками сельских законов, регулировавших правовые отношения в деревнях. Кроме того, из-за умолчания законов о структуре деревни историки-аграрники заключают, что она, пожалуй, была «нормальной формой поселения и в период до правления Вальдемаров». По мнению сторонников этой точки зрения, единственное крупное изменение в традиционном устройстве деревень состояло в том, что в течение столетия после смерти Вальдемара Победителя большое число крестьян — собственников земли по причинам, связанным с техникой взимания налогов, отказались от своего права собственности на крупные хозяйства. Их функции и права в сельской общине, несмотря на это формальное изменение статуса, остались неизменными. Землевладельцы из числа церковников и христианский приход пытались приобщиться к участию в принятии решений в деревнях, однако им нелегко было этого добиться, поскольку они воспринимались как чужеродные элементы. Считается, что решение о переходе в христианство и тем самым о последующем строительстве церквей принималось самими крестьянами.

Как бы ни обстояло дело на этот счет в деталях, не нашедших достаточного освещения в источниках, жители датских деревень добились под руководством институтов власти роста производства, сделав свой труд более квалифицированным и эффективным.

Важная предпосылка роста производства заключалась в возможности сбыта. В течение XII в. старые города, служившие местом пребывания епископов и сборщиков королевских податей, похоже, во все большей степени стали включать в состав своих жителей лиц, которые сами занимались сбытом товаров. Старые города росли, а вскоре стали появляться и новые.

В начале XIII столетия много новых городов было основано на побережье Балтийского моря. Основой для этого явилась новая структура общества, в которой город являлся необходимым элементом. В нем избыток сельскохозяйственной продукции, производившейся в хозяйствах новых землевладельцев, мог быть обменен на товары и услуги, которые нельзя было получить непосредственно в сельской местности. Город и городская форма жизни в большей степени способствовали тому, что Дания стала соответствовать новейшим тенденциям развития. В XI в., когда фактически все жили в сельской местности, производство было исключительно сельскохозяйственным, а богатство заключалось в земельной собственности, города, где богатство измерялось деньгами, представали чем-то новым и неизвестным. Поэтому, когда королевская власть и особенно церковь в XII столетии связали свою судьбу с городами, это был смелый шаг в направлении признания новейших веяний. Города с их церквами стали центрами модернизации, и это имело далеко идущие последствия, потому что деятельность церквей в городах была гораздо более широкой, чем просто религиозная жизнь в современном понимании.

Согласно новому представлению, характерный средневековый город возник в старом обществе как новая структура, важнейшая функция которой вплоть до примерно 1150 г. заключалась в том, чтобы служить местом, откуда исходило королевское владычество; так, например, королевская монета изготавливалась мастерами-чеканщиками в таком городе. Некоторый скромный излишек сельскохозяйственной продукции, производившейся в округе, должно быть, доставлялся в центральное поселение, где он в основном потреблялся на месте или перераспределялся в прилегающем районе. В той мере, в какой шла торговля продуктами, она подчинялась верховному лицу в городе, то есть, как правило, королю. Купцы же в ту пору обычно вели разъездную торговлю и состояли на службе у того или иного господина.

В середине XII в., однако, возникло некое новое явление, когда жители городов начали торговать товарами по собственной инициативе, а не под руководством короля или его представителей. Тем самым был открыт путь для перехода к сознающему самое себя городу, у которого были собственные интересы, необязательно совпадающие с интересами его властителя. Когда, параллельно с этим, достигла полного развития социальная структура, при которой крестьяне сдавали излишек своей продукции землевладельцу или королю, города, занимавшиеся сбытом этого излишка, стали возникать в течение XII столетия во множестве, словно одуванчики в мае. Похоже, новые города почти все располагались на королевских землях и поэтому должны были платить королю ежегодную подать.

Городское существование превратилось в нечто особое, отличавшееся от жизни на селе. Есть основания полагать, что в числе тех многочисленных элементов нового, которые появились в стране в XII в., было также представление о различии между «городскими» и «сельскими» жителями. И притом в такой форме, что у городских жителей создавалось мнение о своей передовой роли, проявлявшейся в способности вести дела в духе нового времени. Высшими выразителями требований нового времени, заключавшихся в многообразных переменах, были представители европейской церкви в Дании.

Однако в XIII в. обретшие самостоятельность жители городов, которые уже не считали, что их интересы во всем совпадают с интересами властителя города, стали ощущать потребность в проведении формализованных переговоров с этим властителем или с другими представителями сильных мира сего. По немецкому образцу в некоторых городах возник — нам неизвестно как — совет, который стал представлять сообщество горожан перед окружающим миром. В течение XIII столетия все города добились в качестве особой королевской привилегии права иметь собственный набор правил; различия между ними были невелики, однако все же существовали, так что каждый город в королевстве, будь то большой или маленький, имел свой вариант, который обозначался как правовой кодекс данного города.

На южной стороне Балтийского моря новые города были немецкими; однако деньги не спрашивают о национальности, и города становятся важным элементом в игре вокруг водных путей европейского Севера.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Дописан раздел "Экономика", культура будет позднее. Весь византийский текст опустил ниже добавленной коллегой Loki Дании, дабы Скандинавия была единой ;-)

Византия.

Когда в 1081 г. Алексей Комнин пришел к власти, положение империи было катастрофическим: один за другим вспыхивали феодальные мятежи, казна была пуста, армия была истреблена в сражениях, флота не существовало, и со всех сторон империю рвали на части враги. Сельджукские полчища затопили Малую Азию; Балканские провинции были открыты для вторжений печенегов, захвативших Паристрион; Роберт Гвискар готовил нападение на Грецию и мечтал об императорском троне. За полвека Ромейская империя снова превратилась в мощное государство, сумевшее остановить продвижение турок и нанести им серьезные поражения, отбросив их от приморских регионов Малой Азии на степное Нагорье; ее позиции на Балканах были неуязвимы; император вмешивался в итальянскую политику. Византия в XII в. поражала западных путешественников богатством своей казны, пышностью городов, искусством ремесленников.

Что же произошло? На какие силы смогла опереться династия Комнинов? Неужели разгадку этих событий нужно искать только в уме, энергии и искусстве первых трех императоров этой династии — Алексея I (1081—1118), Иоанна II (1118—1143) и Мануила I (1143—1180), которых хронисты, ораторы и поэты единодушно превозносят как неутомимых воинов, чья жизнь протекала не в покоях Большого дворца, но в трудных походах, когда приходилось продираться сквозь заросли, пересекать опаленные солнцем степи и ночевать под открытым небом?

Первые три Комнина были одаренными политическими деятелями. Но их успех имел в своей основе поддержку определенных социальных сил, выдвинувших и поддержавших новую династию. Правительство Алексея I выступило как против столичной бюрократии, так и против тех социальных кругов, которые привели к власти Никифора III, — против высшей провинциальной аристократии. Старые аристократические роды — Склиры, Фоки, Аргиры, Куркуасы — сошли со сцены. Их разорение было ускорено сельджукским натиском и завоеванием Малой Азии, где располагались их основные владения. Комнины ничего не сделали для них: если верить Зонаре, Алексей не оказывал покровительства знатным родам, а по словам Феофилакта Болгарского, владения многих архонтов были конфискованы. Преемники Алексея продолжали его политику: в частности, в XII в. сокращаются раздачи архонтам экскуссионных (иммунитетных) грамот, которые так щедро жаловал Никифор III, да и сам Алексей в начале царствования. Но Алексей ни в коей мере не выражал и интересов столичной чиновничьей знати, идеологом которой некогда был Пселл: к концу XI в. старая византийская бюрократическая централизация отчетливо обнаружила свои язвы.

Алексей награждал своих родичей обильными выдачами из казны и ежегодной рентой; им перешли неисчислимые богатства, их поместья напоминали города, у них была свита, "какую прилично заводить царям, а не частным лицам". Членам Комниновского "клана" принадлежали крепости, села, рынки, корабли; в их владениях жили стратиоты-вассалы, обязанные выполнять военную службу в их личных дружинах - "этериях". В состав "клана" кроме представителей рода Комнинов вошли фамилии, породненные с царствующим домом. Таковы были Дуки, родственники жены Алексея I, Вриении, Мелиссины, Палеологи, Контостефаны, Тарониты, Ангелы, Враны. Часть из них происходила из военной знати Малой Азии, часть - из военной аристократии запада, "македонян", цитаделью которых был Адрианополь, часть - из семей, выдвинувшихся совсем недавно (так например среди полководцев Алексея выделялись грузинский азнаур Григорий Бакуриани, Лев Кефала, происходивший из комниновской челяди, и «полуварвар» Монастра). Изначально все они составляли группировку соратников Алексея Комнина, бок о бок с ним насмерть сражавшихся за выживание страны в казалось бы совершенно безнадежной ситуации 1080ых-1090ых годов. Позднее в состав комниновского клана попадали и новые выдвиженцы из низов. Пленный турок Иоанн Аксух, юношей начинавший свою карьеру императорским рабом, стал при Иоанне II прославленным полководцем, великим доместиком, и пользовался таким влиянием, что даже члены императорской фамилии, встречая его, сходили с коня. Из мелких провинциальных архонтов выдвинулось двое известных военначальников Мануила I - Феодор Маврозом и Андроник Лапард.

Таким образом, правление Комнинов — в отличие от царствования их непоcредственного предшественника Никифора III — не знаменовало капитуляцию перед провинциальной знатью. Стремясь ограничить аристократию как столицы, так и провинций, Комнины опирались на сравнительно узкий слой знати, на своих "верных". При этом обширные владения семейств "клана" во-первых не лежали компактно, а были разбросаны по различным регионам империи, а во-вторых большая часть земельных владений предоставлялась комниновским "мегистанам" не в полную собственность, а в условное держание, которое требовало нового подтверждения при передаче наследнику или при смене императора. Раздавались не только целые хозяйственные комплексы ("манганы") и ведомственные землевладения различных "секретов" правительства, но и монастыри ("харистикий"), эпискепсисы и куратории, в которые могли входить и вновь завоеванные города и крепости, и которые отдавались на одно, на два и на три лица (т. е. с правом автоматической передачи двум поколениям ближайших потомков).

Второй опорой режима Комнинов стали воины-стратиоты. Костяк стратиотского сословия в новых условиях подбирался в роковые два последних десятилетия XI века, когда былая система комплектации армии была разрушена, империя стояла на краю гибели, и василевс Алексей искал воинов где только было возможно - всех, кто хотел и умел сражаться. В состав войска включались ромеи, ушедшие из Малой Азии под натиском турок, представители вольной братии с берегов Дуная, наконец сдавшиеся Алексею после разгрома при Либурне печенеги (они получили стратиотские участки в Македонии, в бассейне Вардара, были крещены, и из их потомков на протяжении XII века формировались "вардариоты" - одно из лучших подразделений ромейской армии). Стратиоты могли держать свои участки от мегистанов, служа в их этериях, но основная масса стратиотов служила императору в составе фемных подразделений - "аллагий". В основном им были розданы земли в наиболее плодородных регионах Балкан - Фракии, Македонии и Фессалии, ставших при первых Комнинах основным источником формирования конницы. Стратиоты наделялись землями, достаточными для поддержания служебной годности легкого кавалериста - среднебронированного, вооруженного как луком (комниновская кавалерия владела исскуством стрельбы с коня) так и копьем (все же как правило стратиотская конница времен Комнинов отдавала предпочтение дистанционному бою, придерживаясь "восточной" тактики), выступавшему в поход одвуконь. Стратиот вел хозяйство при помощи рабов или мистиев, мог сдавать часть земли в аренду (налогом она не облагалась), а во время похода получал жалование.

Военная реформа, преведенная Мануилом Комнином, вызвала распространение еще одного вида условного пожалования - пронии. Суть реформы состояла в создании тяжелой рыцарской конницы западного образца, которая до Мануила в комниновской Византии была представлена только немногочисленными гвардейскими тагмами и наемными отрядами западных рыцарей. Как пишет Киннам:

"Прежде ромеи обыкновенно защищались круглыми щитами, по большей части носили колчаны и решали сражения стрелами, а Мануил научил их употреблять щиты до ног и действовать длинными копьями. В самое даже свободное время от войны он старался приготовлять ромеев к войне и для того имел обыкновение нередко выезжать на коне и делать примерные сражения, становя отряды войска один против другого. Действуя в этих случаях деревянными копьями, они таким образом приучались с ловкостью владеть оружием. Вследствие сего ромейский воин скоро превзошел и германского, и италийского копейщика."

Полный комплект тяжелого рыцарского вооружения, тяжелые кони и содержание пары лековооруженных всадников (лучников или дротикометателей, прикрывавших господина в бою) требовали затрат, никак не сопоставимых с доходами стратиотских участков. С другой стороны, фонд населенных и доходных государственных земель был в значительной части исчерпан раздачей держаний мегистанам, участков стратиотам и организацией императорских домениальных поместий. Раздавать же в держание обширные земли, населенные крестьянами-владельцами, владевшими своими участками не как арендаторы государственной земли, а на условиях полной "квиритской" собственности, не было юридической возможности. Выход был найден в пожаловании избранным для тяжелой конницы стратиотам невещных прав - налоговой квоты с определенной территории, вошедшей в историю под названием пронии. Сами подобные пожалования в Византии были не новы - так к примеру по свидетельству Яхьи Антиохийского юный Болгаробойца пожаловал Варде Склиру право сбора димосия в свою пользу с целой провинции - но именно при Мануиле пожалование проний стало распространенным явлением. И хотя крестьяне при этом оставались собственниками, имевшими полные права и могущими вчинять через суд владельческие иски даже своему прониару - все же тот факт, что "свободные граждане-ромеи" стали обязаны податью в пользу частных лиц и тем самым уподобились парикам, вызвал возмущение у таких представителей ромейской интеллигенции как Никита Хониат.

Наконец третьей опорой режима Комнинов стали провинциальные города. Их бурный расцвет начался еще в начале XI века - во времена Болгаробойцы. На протяжении XI столетия ширились торговые связи, расцветали ремесла, наблюдался быстрый рост новых городов и расширение старых, имела место, как говорит Гийу, «демографическая экспансия». Нашествия кочевников на Малую Азию и Балканы во второй половине XI века заставили уцелевшие города соорганизоваться и сражаться за выживание, а так же - всеми силами поддержать императора. С другой стороны, как пишет Пол Магдалино, "имперское правительство признало необходимость предоставить провинциальным городам самоуправление, и позволить каждой городской общине взять на себя коллективную ответственность за свои собственные дела". К сожалению, мы очень плохо знаем внутреннее устройство византийской городской общины XI-XII веков. В самом общем виде о политической самодеятельности горожан писал Евстафий Солунский; по его словам, человека, занимающегося общественной деятельностью, видят площадь и городской совет; к нему приходят десятки тысяч (!) людей, чтобы посоветоваться о всевозможных делах — о браке, о торговле, о контрактах. Известно, что городской совет Эдессы в конце XI в. состоял из двенадцати человек. В речи перед эвбейцами Михаил Хониат рассуждал о том, что в прежние времена у варваров собрания были крикливее, чем у галок, а греки даже на войну шли в молчании; теперь же все переменилось: кельты, германцы и италийцы собираются на сходки в порядке и благолепии, тогда как греки, чье воспитание должно было бы научить и красноречию, и поведению, просто беснуются в собраниях, рассматривая общие дела. В данном случае народные собрания горожан представляются нормальным институтом и оратору, и его слушателям. Никифор Вриенний описывает народное собрание в Амасии, которое он называет античными терминами «экклесия» или «вулевтирий»: на нем главную роль играли местные динаты; экклесия в Амасии решала важнейшие дела — к ней, в частности, обратился византийский полководец с просьбой о средствах, но амасийцы встретили его просьбу криком и грозили поднять восстание, если он посмеет требовать деньги. Свидетельства о жизни эмпориев, особенно крупных, неизменно говорят о социальной прослойке городской элиты, которая играла главенствующую роль как в торговле и ремесле, так и в самоуправлении данного центра не только в силу своего экономического преобладания, но и вследствие какой-то формы организованности этого слоя, представлявшего в новых условиях некое подобие исчезнувших в "темные века" позднеантичных "принципалов курии". Эти «протевоны» и «прухоны» известны XI вв. для ряда городов (например Антиохии, Херсона, Диррахия, Скопье, Веррии...).

В условиях бурь конца XI века горожане сплотились вокруг императорской власти, оказав всемерную поддержку Комнинам. Алексей Комнин, несмотря на затруднительное положение государства, повсеместно строил города: в частности, были отстроены города на малоазийском побережье от Смирны до Атталии, разрушенные во время нашествия сельджуков. Иоанн возводит города в долине Риндака — Лопадий и Охиру. Особенно интенсивным становится строительство городов при Мануиле: этот император, по словам Евстафия Солунского, не только восстановил старые, пришедшие в упадок города, но и построил новые: к числу процветавших городов, восстановленных Мануилом из руин, относились Пергам и Хлиара, а также ряд городов в долине Сангария. Комнины утверждали своими грамотами права городов (по свидетельству латинской Морейской хроники позднее при латинском завоевании Бонифаций Монферратский и Виллардуэны подтверждали городам "Фессалоникийского королевства" и Пелопоннеса "их стародавние обычаи, и вольности, пожалованные прежними императорами"). Некоторые города пользовались податными привилегиями, которые закреплялись специальными императорскими грамотами. В ряде городов, особенно в угрожаемых турками фемах Малой Азии, существовала военная организация городского ополчения, выставлявшая квалифицированные отряды пеших лучников даже в дальние походы имперской армии. В целом провинциальные города составили прочную опору режиму Комнинов, оказывавшему им всемерное покровительство.

Армия.

Алексей Комнин сумел восстановить боеспособные вооруженные силы, и передал Иоанну II отличную армию с высокой степенью дисциплины, обладавшую хорошей тактической подготовкой и тщательной координацией между подразделениями. Кавалерия, делившаяся на регулярную (столичные тагмы) и фемную (аллагии стратиотов) была способна четко выполнять довольно рискованные маневры вроде ложного бегства или рассредоточения с последующей контратакой, хорошо взаимодействовала с пехотой. Комниновская армия обладала как тяжелой, так и легкой пехотой. Комниновская пехота имела мало общего с былой фемной стратиотской пехотой. После XI века в Византии вообще исчезают какие-либо упоминания о стратиотах-пехотинцах и о пехотных стратиотских участках. Легкая пехота - лучники и дротикометатели ("пельтасты") - набиралась для каждой кампании из акритов, поселения которых были расположены в горных "укрепрайонах" Малой Азии, а так же в Подунавье. Свободные от налогов, ведшие скотоводческое хозяйство и в то же время получавшие жалование, эти воины-пограничники "подобно саламандре, постоянно жили в огне", и умение стрелять было в пограничных с кочевниками фемах вопросом выживания. Такие же отряды выставляли и малоазийские городские общины, представлявшие собой по сути самоуправляемые военизированные колонии. По окончании кампании акритская легкая пехота распускалась по домам. Тяжелая же пехота, обученная строевым маневрам - растягиванию и смыканию рядов с пропуском через них конницы и легкой пехоты, увеличению и уменьшению глубины строя и пр. - окончательно превратилась в исключительно регулярную. В промежутках между походами пехотные таксирахии дислоцировались в крепостях, и получали денежную и продуктовую "ругу", которая раздавалась в «определенные традицией сроки»; варанга как элитное пехотное формирование, дислоцировалась в Константинополе. Немногочисленность подразделений регулярной тяжелой пехоты (даже при Болгаробойце количество таксиархий не превышало 16), как правило игравшей в бою чисто оборонительную роль, прикрывая стеной щитов и копий своих лучников либо давая возможность под прикрытием оной стены перегруппироваться коннице, позволяла комплектовать ее добровольцами. Тем не менее юридически старая добрая римская конскрипция всегда оставалась у императора в запасе - сообщения об обязанности провинций выставлять определенное количество пеших рекрутов встречаются в различных иммунитетных грамотах. Классическим примером действий пехоты является сражение Иоанна II с турками при Неокесарии, когда кавалерия, попав в засаду, была разгромлена и отступила под прикрытие пехоты. Та, пропустив конницу сквозь ряды, сомкнула строй, пешие лучники обрушили на турок стрелы навесом через головы гоплитов, а меж тем конница, придя в себя, перегруппировалась и контратаковала. Во время войны того же Иоанна с печенегами варанга берет штурмом окруженный повозками лагерь кочевников. Наконец при Мириокефале пехота ромейского авангарда, состоявшая из тяжеловооруженных, лучников и пельтастов, сумела взять перевал, запиравший выход из рокового дефиле, и тем спасла армию от уничтожения.

Иоанн Комнин еще предпочитал тактику измора, не стремился к генеральным сражениям, а ставку в своих кампаниях делал на захват и удержание ключевых крепостей. Мануил же, обзавевшись тяжелой ударной кавалерией в достаточных количествах, предпочитал генеральное сражение где только это было возможно, подкрепляя тяжелую кавалерию легкой на флангах и конными лучниками сзади (при необходимости они могли выдвигаться вперед сквозь ряды тяжеловооруженных). В последние десятилетия правления Мануила каждая тактическая часть, на которые делилась армия в бою - центр, правый и левый фланги, авангард и арьергард - представляли собой самодостаточные армейские корпуса, укомплектованные как тяжелой и легкой конницей, так и тяжелой и легкой пехотой. В роковом сражении при Мириокефале, когда ромейская армия была расчленена турками на марше в горах, каждый такой корпус занял и успешно держал оборону, а в итоге - большая их часть сумела, хотя и с потерями, прорваться из окружения. Единственный корпус, который при Мириокефале был наголову разгромлен и уничтожен турками - "полк правой руки" под командованием шурина императора, принца Балдуина Антиохийского - был укомплектован западными рыцарями с их свитами.

В РИ после смерти Мануила командный состав армии был по большей части уничтожен репрессиями Андроника I. Лебединой песней комниновской армии стал разгром норманно-сицилийской армии короля Вильгельма II Доброго, который напал на Византию, пользуясь разразившейся при Андронике гражданской войной. Возглавляемая Танкредом де Лече сицилийская армия, усиленная наемными французскими контингентами и насчитывавшая до 60000 (примерно в три раза больше, чем армия Четвертого Крестового похода), была уничтожена в двух сражениях - при Мосинополе и Амфиполе. Последовавшая затем череда мятежей военначальников распавшегося комниновского клана, не желавших признавать императором ничем не выдающегося Исаака Ангела, привела к развалу армии - пронии и икономии участников мятежей конфисковывались. Лишенная квалифицированного командного состава и опытнейших бойцов, дезорганизованная ромейская армия терперла неудачи в боях с болгарами и их половецкими союзниками, привлекательность службы (ранее приносившей военному сословию добычу и славу) падала. В 1204 году Алексей III сумел собрать войска лишь из ближайших к Константинополю фем.

Управление.

Государственный аппарат империи при Комнинах подвергся беспощадному военному реформированию, административное управление было сокращено и упрощено. Старая система центральных ведомств - "секретов", во главе которых раньше стояли логофеты или соответствовавшие им чиновники, теперь практически перестала существовать. Почти все секреты были объединены под началом одного логофета, которого называли логофетом секретов или великим логофетом. Помимо логофета секретов, важная роль принадлежала логофету дрома, по-прежнему ведавшему иностранными делами. Сложная система финансовых ведомств, исполнявших различные функции и контролировавших друг друга - секреты геникона, эйдикона, стратиотикона, сакеллария - была заменена единым министерством финансов во главе с "великим логариастом"; при этом личные императорские имущества по прежнему были отделены от государственных и управлялись ведомством вестиария. Провинциальное управление в условиях повсеместной угрозы, которую империя испытывала в правление Алексея I, было военизировано: если на протяжении большей части XI века военные управляли только пограничными "дукатами", во внутренних же фемах управление осуществлял гражданский чиновник ("претор"), то теперь во главе каждой фемы встал военный губернатор - "дука". Фемы делились на округа - "катепаниконы", во главе их в пограничных фемах стоял подчиненный дуке офицер ("катепан"), а во внутренних - гражданский чиновник ("кефалий"). Кефалий осуществлял административную и судебную власть. При дуке так же существовал суд, возглавляемый специальным чиновником; высшие апелляционные суды, возглавляемые квестором (для рядовых тяжб) и префектом ("эпархом") Константинополя (для более крупных дел), располагались в столице. Квестор Евстафий Ромей, в качестве апелляционного судьи "на Ипподроме" пересмотревший множество дел, оставил сборник прецедентов под названием "Пира", где демонстрирует весьма высокий уровень юриспруденции, в то же время постоянно жалуясь на низкую квалификацию и коррумпированность провинциальных судей; об отмене их приговоров в результате апелляции в источниках сообщается многократно.

Финансовое ведомство так же сохраняло свой чиновный аппарат в провинциях. Налоговая система Византии сохраняла "диоклетиановскую" модель, основанную на строгом учете отражаемой в переписях доходности объектов налогобложения. Качество земли определялось на основе данных о ее доходности: рекомендовалось суммировать доход с нее за три года и найти среднее арифметическое. Виноградники оценивались почти вдесятеро выше пахотной земли. Помимо качества земли, учитывалось и качество, или хозяйственный потенциал, каждого домохозяйства. Крестьяне делились прежде всего, в зависимости от обладания тягловым рабочим скотом (быками, буйволами, волами), на зевгаратов (обладателей упряжки из пары быков), воидатов (одноволовых), актимонов (не имеющих тяглового скота, но имеющих других животных) и апоров (неспособных трудовой деятельности). В налоговых описях эти определения прилагались к главе семьи, на имя которого была записана стась. Опись земель проводили специальные чиновники - эпопты, проходившие подготовку как землемеры. По ходатайству общины эпопты могли явится и до истечения периода, чтобы зафиксировать уменьшение налогооблагаемой базы (землю размыло оврагом, иссяк источник, произошло засоление земли, крестьянин бросил участок и пр.). Община несла коллективную ответственность по налогам. Сбор же налогов согласно составленным эпоптами описям осуществляли чиновники параллельного ведомства - практоры.

Гражданская бюрократия, в XI веке всесильная, теперь оказалась в загоне. В провинциях ее представители могли служить в судебном и налоговом ведомстве, но не могли достичь поста наместника фемы, зарезервированного за военными. В столице число доходных гражданских должностей резко снизилось благодаря проведенному Комнинами масштабному сокращению госаппарата. Но и на этих постах представителей старых чиновных родов иногда теснили выскочки, выслужившимся из рядовых налоговых чиновников (яркие примеры - Георгий Каматир при Иоанне II и Иоанн Путцийский при Мануиле). Синклит, состоявший из высших гражданских чиновников и ранее решавший важнейшие дела империи, потерял всякое значение - реальные функции императорского совета перешли к "ближайшим" василевса. Внешним выражением разрыва со старой государственной системой явилось вырождение той иерархии титулов, которая пронизывала в X в. весь государственный аппарат. К концу XI в. старые титулы, как анфипат, патрикий, протоспафарий, выходят из употребления; вводится новая система титулов, с тем, однако, отличием, что новые титулы (севастократор, протосеваст, севаст) присваивались лишь членам императорской фамилии, их родственникам и высшей знати "комниновского клана": Палеологам, Контостефанам, Вриенниям, Дукам. "Знать второго порядка" (в ряды которой теперь стали и потомственные семьи синклитиков) довольствовалась титулами новелиссимов, куропалатов и проэдров (в X в. они жаловались виднейшим сановникам), а рядовое чиновничество стояло вне новой табели о рангах.

Тем не менее семьи синклитиков удерживали определенные позиции в имперской элите - в основном благодаря получаемому из поколения в поколение превосходному юридическому и риторическому образованию, необходимому для эффективного оправления гражданско-административных и судебных должностей в быстро развивавшемся экономически византийском социуме. Кроме того эти семьи, потесненные в государственном аппарате, нашли для себя новое обширное карьерное поприще - Церковь. В Византии, в отличии от Запада, не существовало традиции, по которой младшие сыновья знатных фамилий поступали бы в клир и достигали высших церковных постов; но в XII поступление в клирики Святой Софии стало карьерным шансом для многих сыновей синклитиков. Священники и диаконы Святой Софии к тому времени были неким аналогом римских "кардиналов-пресвитеров" и "кардиналов-диаконов"; имея приличный доход и общественное положение, они могли занимать престижные "ведомственные" посты в "аппарате" патриарха, не принося монашеских обетов и оставаясь "белыми" клириками. Принятие же монашеского обета открывало путь к епископским и митрополичьим кафедрам. Приток этих кадров в клир приводил к "гуманизации" византийской Церкви: блестяще образованные и глубоко погруженные в античную культуру, занимающиеся литературными и философскими штудиями, некоторые церковные иерархи эпохи Комнинов напоминают позднеантичную эпоху.

Экономика.

К 1081 году империя была разорена варварскими нашествиями, инфляцией и крахом устоявшихся механизмов экономики. Но эффектное военное и государственное возрождение империи, обеспеченное Комнинами, сопровождалось экономическим подъемом и быстрым ростом благосостояния страны. Происходит стремительный рост городов - Идриси перечисляет ряд балканских и малоазийских центров, процветавших в его время. Археологический материал позволяет представить динамику жизни византийского города: в XII вв. застраивались пустовавшие ранее кварталы, расцветало монументальное зодчество, улучшалось качество ремесленного производства в провинциальных центрах, росло благосостояние горожан. В XII в. общим местом византийской литературы становится изображение состоятельного ремесленника или лавочника, у которого в кладовой полно хлеба, вина и рыбных блюд и которому жадно завидует голодный «мудрец».

Не менее эффектный подъем происходил и в сельском хозяйстве. В X—XI вв. постоянными были аграрные катастрофы, неурожаи и голодные годы. Источники XII в. (несмотря на их большую подробность) не знают катастрофических голодовок. Мало того - Византия, ранее законодательно ограничивавшая вывоз продовольствия, теперь становится крупнейшим экспортером сельскохозяйственных продуктов в Средиземноморье; итальянские купеческие флотилии вывозят из Византии огромные партии зерна, вина, оливкового масла и соленого мяса.

Каким образом Комнинам удалось достичь этого после того экономического и военного коллапса, который постиг Византию в 1070ых-1090ых?

Предпосылки экономического подъема были заложены еще в предыдущий период византийской истории - конец X - первая половина XI века. В VIII—IX вв. городами, являвшимися средоточием ремесла и торговли, были лишь Константинополь и несколько других крупнейших центров, сохранявшихся в основном от позднеантичного периода; подавляющее же большинство пунктов, которые в источниках назывались «городами», являлись в действительности лишь крепостями, административными или епископальными центрами. С середины X в. и особенно интенсивно в XI, многие византийские города-бурги и города—епископальные центры превращаются в центры ремесла и торговли.

Соответственно и товарность сельского хозяйства неуклонно росла. Еще Кевкамен советовал: «вина производи побольше, а пользуйся им поменьше»; большая часть произведенного в поместье вина должна была идти на продажу. Из письма Михаила Хониата мы узнаем, что в принадлежавшем ему имении на острове Эвбее было произведено свыше 40 медимнов ячменя и 11 медимнов пшеницы; большая часть урожая по доставке в Афины немедленно поступала в продажу. Ярким показателем этой тенденции является масштабная коммутация отработочных и натуральных рент арендаторов - «десятая доля» урожая, которую уплачивали арендаторы виноградников, хорафиев, усадеб и мельниц, заменяется денежными платежами. Именно коммутация явилась причиной исчезновения из жалованных грамот XII в. длинных списков экстраординарных повинностей, натуральных и отработочных, которые буквально переполняли императорские хрисовулы XI века.

Но модель византийской экономики "до Манцикерта" сильно отличалась от "Комниновской" модели. Рынок империи был по большей части автаркичным. Византия вывозила "элитные" ремесленные изделия и реэкспортировала на Запад пряности и прочие товары востока, но большая часть производимого продукта обменивалась на огромном внутреннем рынке империи, раскинувшейся от Апулии до Васпуракана. Товарное сельское хозяйство было ориентировано на удовлетворение потребностей собственных растущих городов, снабжение "царицы городов" - полумиллионного Константинополя, и наконец - на снабжение зерном тех регионов империи, которые в связи с изменением климата (усыхание нагорий Анатолии и Армении) не могли снабжать себя сами. Например Лев Синадский писал, что "в Анатолике не произво­дят ни вина, ни оливкового масла", из зерновых культур вызревает лишь ячмень, и продовольствие приходится ввозить. Эти регионы, где земледельческое хозяйство потерпело крах после катастрофических засух начала XI века, переходили на скотоводство, продуктами которого, равно как и добываемыми в Таврских и Понтийских горах металлами, рассчитывались за зерно.

При этом государство довольно настойчиво "регулировало" экономику, особенно в сфере производства и продажи экспортных товаров и оптовой торговли большими партиями продовольствия. Рычагами этого регулирования являлись ремесленные, торговые и банкирские корпорации Константинополя. Своим процветанием они были обязаны интенсивной поддержке столичного ремесла и торговли императорами и столичной знатью: налоги, которые щедро лились в Константинополь, стимулировали развитие столичного ремесла; константинопольские мастера и оптовики имели обеспеченную клиентуру со стороны знати, высшего чиновничества и государственных заказов, и пользовались покровительством центральной власти. За это они расплачивались потерей своей самостоятельности, строжайшим подчинением всей их деятельности контролю префекта Константинополя, в руках которого и сосредотачивались те самые "рычаги экономического регулирования". Однако преимущества, вытекавшие из системы покровительства и контроля, оказывались более существенными, нежели недостатки: покуда Константинополь оставался монопольным центром ремесла и торговли в Восточном Средиземноморье, константинопольские банкиры, купцы и владельцы ремесленных эргастириев могли спокойно пожинать плоды этой монополии: им не надо было искать новых рынков или заботиться о новых методах производства и торговли — традиционная система давала им гарантированную прибыль.

Начиная с 1070 годов происходит серия катастроф, которые в совокупности не оставили от прежней модели византийской экономики камня на камне. Нашествие Сельджуков и завоевание ими Малой Азии привели к потере не только огромной территории и соответствующей доли экономики, но и пресекли торговые пути, которые до сих пор связывали через Византию Запад и Восток по поддерживаемым в порядке римским дорогам. Константинопольское ремесло потеряло огромный рынок сбыта на востоке, в то же время теряя его и на западе - города Греции, не подвергнувшиеся военным разорениям и быстро растущие благодаря наступавшему в регионе аграрному перенаселению, по уровню техники ремесла сравнялись с Константинополем и быстро занимали балканский рынок. Купеческие корпорации Константинополя были разорены благодаря потере контроля над торговыми путями на восток; Первый Крестовый поход окончательно закрепил эту потерю, так как Западная Европа получила прямой доступ к товарам востока помимо Византии, через завоеванный Утремер. И наконец - корпорации константинопольских финансистов были попросту уничтожены благодаря краху финансов империи. Потеряны были не только налоговые поступления с утраченных территорий, но и золотые и серебряные рудники Тавра и Понта, до сих пор обеспечивавшие чеканку эталонной валюты Средиземноморья - полновесной номисмы. В результате вынужденной порчи монеты (в начале правления Алексея Комнина правительство оплачивало свои расходы номисмами, на 90% состоявшими из меди) разразилась гиперинфляция, которая в итоге привела к обесценению налоговых сумм, в сборе налогов воцарился полный хаос, а откупная система не давала доходов ни государству, ни откупщику. Сверх того Константинополь посещали в этот период и голод, и эпидемии, и даже военные грабежи (при захвате столицы войсками победоносного мятежника Алексея Комнина в 1081). Население "царицы городов" существенно сократилось, в XII веке внутри городских стен располагались многочисленные пустыри и сады.

Алексей Комнин, придя к власти, обнаружил что былые рычаги "государственного регулирования" исчезли, и правительство не может регулировать, как прежде, всю жизнь государства. Вряд ли у Алексея I была в тот момент какая-либо экономическая программа; он просто отчаянно искал средства где только мог, пойдя даже на святотатство - изъятие и переплавку священных сосудов из церквей. Но похоже что в страшные 1080ые годы и сформировалась связка между монархией и провинциальными городами - именно тогда, когда Алексей, воссоздавая армию буквально "на коленке", сражался с напавшим на Грецию Гвискаром, получая всемерную поддержку от богатых городов региона.

В итоге первый Комнин и не пытался восстановить старую систему, наоборот - экономическая политика первых Комнинов может быть названа современным термином "либерализация". Как было указано в прежнем разделе, госаппарат был значительно сокращен - именно по причине наступившего по факту ослабления государственного контроля над экономикой и обществом. Прежняя система контроля префекта Константинополя над столичными корпорациями была похоже упразднена, а корпорации Константинополя отпущены "в свободное плавание" (от XII века не сохранилось ни одного свидетельства о регулировании их деятельности со стороны государства). Что же касается провинциальных городов - там системы такого регулирования и не существовало, равно как и корпораций с жестким регламентом. Профессиональные объединения ремесленников провинциальных городов - кинонии - были добровольными ассоциациями, и не имели возможность устанавливать какие-либо обязательные регламенты; ремесло провинциальных городов Византии не знало цеховых ограничений. Государство заботилось о продовольственном снабжении Константинополя - но в остальном торговля в империи так же была совершенно "либерализирована". Государство сохраняло контроль только за "государственным сектором" экономики - мануфактурами по производству оружия, доспехов, снаряжения и осадной техники для армии, драгоценных тканей для нужд дипломатии и двора и пр. (это были крупные предприятия, на которых наряду со штатными мастерами-госслужащими по прежнему использовался труд рабов), а так же обширными императорскими поместьями, организации рачительного хозяйства в которых Комнины уделяли пристальное внимание.

Но главный корректив в политику Комнинов внесла внешнеэкономическая коньюнктура. Сельское хозяйство империи в XI веке быстро развивалось а агротехника совершенствовалась; в Византии, подобно Риму времен Варрона и Колумеллы, вновь появляются сельскохозяйственные энциклопедии (например "Гепоники"), при организации интенсивного земледелия ромеи достигли невиданных со времен античности успехов - в ряде хозяйств Фракии, Македонии и Фессалии урожайность пшеницы достигала сам-20. В то же время в соседней Италии происходит интенсивный рост городов; но по причине относительно отсталой агротехники, плохих дорог и внутриполитического бардака города Италии не могли обеспечить себя продовольствием за счет самой Италии. И итальянские корабли целыми флотилиями устремились в византийские порты - чтобы загрузиться зерном, вином, оливковым маслом и солониной. Византийские сельхозпроизводители, утратив к концу XI значительную часть былого внутреннего рынка (потеря Малой Азии, упадок Константинополя) , приобрели еще более емкий внешний рынок.

В российской историографии со времен Успенского сложилось крайне негативное отношение к тем договорам, которые Комнины заключали с итальянскими морскими республиками, предоставляя итальянцам право поселения и освобождение от пошлин. Российские историки с тех пор повторяют выводы Успенского, чуть ли не распространяя на эпоху Комнинов картину засилья итальянцев времен Палеологов. При этом не очень понятно как же в такой ситуации в комниновской Византии росло ремесленное производство и расцветали города.

Если обратиться к подробным англоязычным монографиям по Комниновской Византии - перед нами предстанет подробная и аргументированная картина, убедительно доказывающая обратное.

1) Византийское правительство крайне внимательно относилось к интересам своих городов, и на регионы, где имелись мощные местные купеческие элиты, ведущие морскую торговлю, привилегии итальянцев не распространялись. Ни Фессалоника, контролировавшая крупнейшую в империи ярмарку, на которую стекались купцы со всего средиземноморья, от Барселоны до Египта, ни Монемвасия, обслуживавшая своими торговыми кораблями большую часть Пелопоннеса, ни тем более весь регион Черного моря, где господствовали мощные эмпории Гераклеи, Синопа, Трапезунда и Херсонеса, при Комнинах не знали привилегированных итальянских "гостей" - на Черное море их при Комнинах не пускали совсем, а в эгейских портах, на которые не распространялся режим привилегий, итальянцы платили обычные пошлины.

2) Для тех же провинций, которые сами не могли организовать морскую торговлю на дальние расстояния - приход итальянцев был выгодным и даже благотворным. Провинциальные землевладельцы имели гарантированный сбыт и гарантированный доход, и на протяжении XII века наращивали производство продуктов на экспорт. В то же время византийское ремесло в ряде отраслей сохраняло технологический уровень выше западноевропейского, и ремесленные изделия этих отраслей продолжали экспортироваться. Прочие же ремесленники получали гарантированный платежеспособный спрос как от землевладельцев-экспортеров (большую часть года живших в городе, а не в имении), так и от своих работавших на экспорт коллег, в карманах которых звенело западное золото и серебро.

3) И византийская экономика, и византийское государство в конце XI века отчаянно нуждались в притоке в страну "валюты". Уже в период процветания начала XI века византийское государство уменьшает золотое содержание номисмы; причиной тому были не столько финансовые проблемы государства, сколько нехватка "денежной массы" в стремительно растущей товарной экономике империи. Завоевание турками Малой Азии лишило империю последних источников добычи драгметаллов (доступные балканские рудники были в основном выработаны) и повергло ее в финансовый кризис и гиперинфляцию. В то же время в Западной Европе интенсивно разрабатывались месторождения драгметаллов, до которых не добрались римляне - в XII веке процветали немецкие рудники Саксонии, Тюрингии и Австрии, понемногу начиналась разработка горных богатств Чехии и Венгрии. Подобно тому как в эпоху ВГО Западная Европа рассчитывалась за восточные товары американскими драгметаллами, в эпоху "Выского Средневековья" расчет производился собственными драгметаллами, добываемыми за линией былого "римского лимеса". И итальянцы обеспечили интенсивный приток золотой и серебряной "валюты" в Византию Комнинов. Благодаря этому притоку уже Алексей Комнин сумел восстановить чеканку полновесного золотого иперпера и стабилизировать финансы империи.

4) Основной же зоной экономического конфликта между греками и итальянцами оставался Константинополь, и именно источники, написанные в Константинополе создали то впечатление, которому поддались Успенский и его последователи. Торговля и ремесло Константинополя так и не сумели в полной мере оправиться от экономической катастрофы, постигшей Город в последние десятилетия XI века. Например наиболее массовом секторе средиземноморского ремесла - керамике - археология дает совершенно неожиданную картину: в то время как качество провинциальной керамики XII вв. улучшается, а количество ее возрастает, константинопольское керамическое производство переживает упадок. Резко сокращается производство полихромной константинопольской посуды, отличавшейся наиболее высоким качеством; другие типы поливной константинопольской керамики изготовлялись в эту пору довольно неряшливо, на поливе нередко оставались рябины. Часть константинопольской керамики (а к концу XII в. даже ее большая часть, до 70%) — это изделия из грубого теста, смешанного с дресвой, по форме своей рядовые кувшины.

Судя по ряду археологических и нарративных данных, константинопольские корпорации, привыкшие "ходить на помочах" у государства и получать обеспеченную государством норму прибыли, не смогли эффективно приспособиться к новым экономическим условиям, и стали жертвой деловой активности "понаехавших" итальянцев, заселивших в XII веке целые кварталы Города. Именно в Константинополе имела место ожесточенная конкуренция между греками и итальянцами, переходящая временами в открытую вражду и кровавые эксцессы. Константинопольский плебс, настроенный антилатински, в итоге всецело поддержал переворот Андроника I.

Византийское ремесло Комниновского периода находилось на довольно высоком технологическом уровне. Потеря рудников Малой Азии имела своим следствием катастрофический упадок металлургии - вплоть до того что в первый период правления Алексея Комнина армии не хватало доспехов. Алексей I маневрировал в бою так, чтобы вражеские лучники всегда оказывались с левой стороны, с которой ромейских воинов защищали щиты, а перед одним из сражений прибегнул к маскараду, дабы обмануть врага: он одел воинов в однокрасочные ткани под цвет металла. Однако, вернув Троаду и нарастив добычу на македонских рудниках Халкидики, ромеи сумели удовлетворить потребность в железе. За пафлагонский Кастамон, где располагались крупнейшие в восточном Средиземноморье медные рудники (в XV веке доходы от медных рудников Пафлагонии приносили османским султанам 45 % всех поступлений от азиатских вилайетов) шли упорные бои с турками; с 1130ых по 1180ые годы Византия прочно удерживала контроль над Кастамоном и его медью.

Технология выплавки железа оставалась в основном позднеантичной - использовались печи различного размера (крупнейшие - до 5 метров в диаметре) с ручными дутьевыми мехами. Крупные печи использовались на государственных мануфактурах, обычные были мельче.

att-4be3bf578de22e_Cu.gif

Сидя на месторождениях качественной горной легкоплавкой руды, дающей высокий выход чистого металла, Византия не имела стимула к совершенствованию технологий выплавки. Производство железа было передельным - Никита Магистр описывает работу кузнецов Троады, которые плавили добываемую руду и проковывали железо, производя крицы; крицы грузились на корабли и отправлялись в города ремесленникам-металлообработчикам. Ряд технологий холодной и горячей обработки металлов в XII веке находился на высоте, недосягаемой для западных соседей. К первой из этих групп технологий относились фрезерование, штамповка, волочение, полировка, шлифовка, чеканка, гравировка, накатка и позолота (амальгамированием); ко второй: купелирование и легирование. Практически все изделия из железа на первоначальной стадии производства изготовлялись посредством ковки. Для обработки цветных металлов в основном применялся метод литья. Византия не знала проката, кроме волочения и вальцевания, поэтому для получения листового материала все металлы проковывались.

Керамика — наиболее массовый и потому наиболее показательный материал; изучение керамики, найденной в Коринфе, Афинах, Спарте и других византийских центрах XII века, позволяет представить эволюцию керамического производства. Древнейшая византийская глиняная посуда из Коринфа после его разорения славянами в начале VII века датируется только концом IX в., причем в ту пору она отличалась грубым тестом, толстыми стенками и неровным (из-за несовершенства обжига) коричнево-серым цветом. Напротив, XII вв. керамическое производство в Коринфе, как и в других городах Эллады, переживает невиданный со времен античности расцвет: здесь изготовляли самые разнообразные формы первосортной керамики, украшенной росписью и глазурью.

На XII вв. приходится расцвет шелкоткацкого производства в провинциальных центрах: изделия пелопоннесских и беотийских ткачей продавались в XII в. по всему Средиземноморью; их высокое качество прославляли и византийские, и иноземные писатели. Особенно крупным центром шелкоткацкого производства были Фивы, где Вениамин Тудельский, испанский еврей, проехавший через империю, насчитал две тысячи одних только евреев-ткачей. Сельджукские правители, заключая договоры с Комнинами, требовали "даров" шелковыми тканями Эллады; сицилийские норманны, во время Второго Крестового похода напавшие на Грецию и взявшие Коринф, в качестве ценнейшей добычи вывезли пленных мастеров, и Рожер II немедленно озаботился созданием в Палермо шелковых эргастириев с использованием "плененных" технологий.

Обширным так же было и стеклоделательное производство, поставлявшее сосуды из цветного и обычного стекла. Наконец непревзойденным оставалось мастерство ромейских ювелиров, изделия которых, датируемые XII веком, рассеяны от Руси до Испании.

Современники рисуют картину пышной и богатой жизни византийских городов. На XII вв. приходится масштабный подъем каменного зодчества: множество церквей и прочих каменных зданий возводится в это время не только в Фессалонике, Афинах или Коринфе, но и в различных мелких городских и сельских центрах Пелопоннеса, Средней Греции, Фессалии, Македонии и на островах Эгейского моря: даже в глухих по тем временам районах, как Майна или Эпир, оживляется монументальное строительство из камня.

Как отмечалось выше, литераторы XII века рисуют картину благосостояния ремесленника, "у которого в кладовой полно припасов и который упивается сладким вином". Наиболее "элитным" выглядит ремесло шелкоткача, который выручал как минимум 6 номисм в месяц, за 10-15 оборотов обеспечивая своему эргастирию 100% прибыль; но и в прочих отраслях обнаруживается череда «крепких» эргастириев с обычным ежемесячным доходом от 4 до 10-11 номисм. Ежемесячный "кердос" в 4 золотых монеты, получаемый в продолжении полугода, уже покрывал тот годовой прожиточный минимум, что требовался византийской семье. Видимо, такой была средняя выручка большей части лавок, обеспечивавшая их владельцам нормальное существование, далекое от границы нищеты.

Таким образом картина комниновского "экономического чуда" выглядит весьма эффектно. Но модель экономики, получившаяся в результате, таила в себе коренной порок. Если в эпоху экономического подъема первой половины XI века Византия представляла собой самодостаточную экономику, взаимосвязанную и замкнутую на Константинополь, то в XII веке возрожденная Комнинами Византия представляла собой конгломерат региональных экономик, лишенных жесткой взаимосвязи и связанных с внешними рынками больше, чем друг с другом.

В общем и целом такая ситуация "не смертельна"; Испания на пике ее экономического процветания представляла собой такой же конголомерат, где Арагон был завязан на Средиземноморье, Андалузия и Новая Кастилия - на Америку, а север - на Нидерланды; в объединенной Франции так же долго сохранялись экономически независимые регионы. Феодальная модель обеспечивала сеть взаимосвязей и скреп, удерживающих государство помимо экономических связей.

Византии не повезло в этом отношении. Роль оных скреп в комниновской Византии выполняла во-первых династия, окруженная славой и популярностью, династия, спасшая страну, чья легитимность не подвергалась сомнению. Во-вторых же - аристократия "комниновского клана", землевладения которой были разбросаны по всем регионам империи; благодаря этим землевладениям фамилии клана имели в различных регионах завязанные на них влиятельные клиентеллы.

Андроник I, опершись на оттесненную от власти комниновским кланом гражданскую бюрократию и недовольный итальянской конкуренцией плебс Константинополя, осуществил свой переворот, уничтожил династию и значительную часть ее "клана". Отжившие слои, на которые оперся Андроник, не могли обеспечить ему победу, и он погиб, повергнув империю в хаос и гражданскую войну. Но в результате устоявшиеся комниновские структуры были разрушены, исчезла легитимная власть, которую без спора признавали все. Пришедшие к власти Ангелы были не более чем узурпаторами, к тому же не имевшими никакого авторитета и терпевшими невиданные неудачи во внешней политике. Уцелевшие знатные фамилии "клана" начали серию мятежей борясь за трон с Ангелами. И система "треснула".

По выражению Пола Магдалино "накануне 1204 года Византия была очень богата, но правительство получало в виде налогов все меньшую и меньшую долю этого богатства". Вывозная торговля пошлинами не облагалась, но при Комнинах император получал свою долю с поземельного налога, а так же торговли продуктами императорских доменов. Теперь в упорной борьбе за власть "вертикаль" катастрофически ослабела. Цепляясь за власть, императоры сомнительной легитимности раздавали земли и иммунитеты частным лицам, сужая экономическую базу монархии; с другой стороны разбогатевшие архонты в провинциях объединялись под руководством региональных лидеров и изгоняли налоговых чиновников силой оружия. "Комниновский клан" практически погиб в череде репрессий, мятежей и гражданских войн 1180ых-1190ых, а его провинциальные клиентеллы распались.

В этой ситуации краха былых "иерархических стркутрур" и встала во весь рост проблема экономической незаинтересованности провинций в связи с Константинополем. Провинциальные контингенты не явились на помощь Алексею III, а после падения Константинополя в 1204 году попытки того же Алексея и Константина Ласкариса поднять знамя империи и объединить силы страны для изгнания захватчиков не были услышаны в регионах. "Когда Константинополь был взят латинянами", — говорит Никифор Григора, — "случилось так, что держава ромеев, как грузовое судно, подхваченное злыми ветрами и волнами, раскололось на множество мелких частей, и каждый, разделив ее, как кому удалось, унаследовал один — одну, другой — другую часть".

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Польша

История Польши

Болеслав Кривоустый был сыном Юдит Чешской, внуком Вратислава и приходился двоюродным братом Собеславу Чешскому и двоюродным дядей Борживоивичам и Владиславичам. Вторая жена, кроме того, приходилась сестрой матери Владиславичей. Отношений с Чехией это особо не улучшало.

Дочка Болеслава от первого брака со Святополклвной в 1124 была отдана за Всеволода Давыдовича из Мурома – неизвестного по другим источникам. Сын, Владислав, был женат на Агнес Австрийской.

Дети от второго брака частично были совсем малолетними, частично и вовсе не родились еще.

Мешко Первый, фактически, создал государство Польша. Болеслав Первый расширил границы, посадил в Киеве и Праге своих ставленников, а в 1025м получил титул короля. Мешко Второй, фактически, уничтожил государство Польша. Он влез в войну с Империей – Империя и Киев образовали союз, разбили Польшу, восстали язычники…

Новая Польша началась с Казимиром Восстановителем. Он заключил союзы и с Империей, и с Киевом, собрал отпавшие куски Польши. С целью полного воссоздания государственной организации Казимир стремился к восстановлению польской церкви. Это было нелегкой задачей, поскольку папы Бенедикт I и Лев IX проявляли осторожность, находясь под впечатлением от столь стремительного развала польского государства и разрушения новой церковной провинции. В результате старания Казимира Восстановителя не увенчались полным успехом, польское архиепископство восстановлено не было. Для упрочения в Польше позиций христианства князь основал и щедро одарил бенедиктинский монастырь в Тынце неподалеку от Кракова.

Ограничение политических амбиций Казимира стремлением добиться княжеской власти, необходимость учитывать интересы империи и собственной знати привели к тому, что после смерти в 1058 г. Казимира Восстановителя страна была разделена между его сыновьями.

Болеслав сидел в столичном городе Кракове и имел первенство по отношению к своим младшим братьям: Владиславу и Мешко. После смерти Мешко (1065) позиции Болеслава еще более упрочились; возможность осуществлять контроль над действиями Владислава ему обеспечило основание бенедиктинского монастыря в Могильне (1065), который щедро обеспечивался из доходов, стекавшихся в мазовецкие замки. С фигурой Болеслава, получившего прозвища Смелый, Щедрый (но, кроме того, и Жестокий), связана новая попытка полностью ликвидировать зависимость Польши от империи и добиться королевской короны. Этому способствовала расстановка сил на международной арене, прежде всего, конфликт папства с империей. Болеслав, разумеется, встал на сторону папы. В соседней Венгрии он поддерживал доброжелательных к Польше претендентов на престол и совершал походы в Чехию, направленные против правивших ею приверженцев Генриха IV. Болеслав Смелый поддерживал папу Григория VII и прочих противников короля Германии, что ввиду существенного ослабления позиций Генриха IV (Каносса, 1076) обеспечивало правителю Польши большую свободу действий. Показателем возросшего значения Польши стали походы на Киев, где Болеслав вмешался в междоусобную борьбу Рюриковичей на стороне своего союзника Изяслава (1069, 1077). Прибытие в Польшу папских легатов позволило полностью восстановить Гнезненское архиепископство и подчинить ему епископства в Кракове, во Вроцлаве и в Познани, а также недавно созданное епископство в Плоцке. Венцом деятельности Болеслава Смелого стала его королевская коронация в 1076 г., проведенная с согласия римского папы. В ней не только отразились реальные политические достижения этого правителя, но и его политическая программа. Однако Болеслав сохранял свою корону лишь неполных три года. В 1079 г., при крайне драматичных и по сей день неясных обстоятельствах, он был изгнан из страны. Болеслав приказал казнить епископа за измену.

В амбициозной внешней политике, коронации и реакции Болеслава на политику епископа знать и рыцарство еще раз увидели угрозу своему социальному и политическому положению. Они восстали; однако, не стремясь к свержению династии, возвели на трон младшего брата изгнанного короля. Владиславу Герману пришлось довольствоваться весьма ограниченной властью. Выражением этого стал его княжеский (а не королевский) титул, а во внешней политике — сближение с Германией и Чехией. Владислав отказался от амбициозной политической программы старшего брата и сражался, главным образом, с поморскими племенами, которые, впрочем, чаще представляли наступающую сторону. Внутри страны выросло значение знати — за счет прерогатив княжеской власти. На первый план вышел палатин (воевода) Сецех, который, добившись этой должности, стремился ограничить влияние других родов, опираясь на выходцев из рядового рыцарства. Это вызывало недовольство и сопротивление, особенно в конце XI в., когда у боровшихся группировок знати появилась возможность выдвигать на трон сразу двух сыновей Германа — Збигнева и Болеслава.

Непосредственно после смерти Владислава Германа (1102), не отличавшегося большой энергией, а возможно, и не пользовавшегося авторитетом, Збигнев стал правителем Познанской и Калишской земель, Куявии и Мазовии, а к Болеславу перешла власть над Силезией, Краковской и Сандомирской землями. Болеслав, прозванный Кривоустым, при поддержке могущественного рода Авданцев вступил в борьбу за объединение государства. Он сплотил под своим началом польское рыцарство, начав длительную войну за Поморье, в которой проявил полководческие способности и личную храбрость. Решающее столкновение между братьями произошло в 1106–1107 гг. Побежденный Збигнев был изгнан из страны.

Переход к Болеславу власти над всей Польшей и лишение старшего брата прав на наследство были чреваты опасностью немецкого вмешательства. И действительно, Збигнев уговорил Генриха V совершить в 1109 г. поход на Польшу. Война против немцев велась Болеславом Кривоустым и его рыцарями с необычайной решительностью. После неудачной осады героически оборонявшегося замка Глогов Генрих, войска которого во время похода на Вроцлав были измучены постоянными нападениями польских отрядов, предложил Болеславу довольно мягкие условия мира: небольшую ежегодную дань в 300 гривен серебром в обмен на то, что он уйдет из Польши. Генриху V пришлось уйти ни с чем.

В 1113 г. Болеслав Кривоустый возобновил борьбу за Поморье. К 1116 г. он овладел его восточной частью с Гданьском, к 1121 г. — западной, со Щецином и Волином, а в 1123 г. — островом Рюген. Условия верховной власти польского правителя над Поморьем были определены в договорах с тамошним князем Вартиславом. Это была вассальная зависимость, связанная с выплатой дани и предоставлением вооруженных отрядов. Наиболее важным был пункт, предусматривавший христианизацию Поморья. Миссионерскую деятельность здесь начал в 1123 г. Бернард Испанец, однако результатов она не дала. Успеха добился годом позже епископ Бамбергский Оттон (в будущем причисленный к лику святых), который, благодаря своему неоднократному пребыванию при дворе Владислава Германа, знал польский язык. Христианизация Поморья и сопровождавшая ее активизация религиозной, организационной и политической деятельности польской церкви позволили создать новые епископства — во Влоцлавеке (вероятно, оно было переведено сюда из Крушвицы) для Куявии и Гданьского Поморья, в Любуше для части Западного Поморья. Однако, несмотря на возобновление в 1128 г. миссии Оттона Бамбергского, польскому князю не удалось добиться создания зависевшей от Гнезно Западнопоморской епархии, тем более, что столь очевидные достижения Болеслава Кривоустого в христианизации Поморья вызвали недовольство правителей Германии и магдебургской церковной провинции.

Система княжеского права заложила основы сильной центральной власти, в зависимости от которой находились даже знать и духовенство. Однако правитель и его аппарат управления не могли добиться полного политического, юридического и судебного контроля над всеми подданными, поскольку этому препятствовали большая территория государства и наличие обширных незаселенных пространств, где всегда можно было найти укрытие. Сильная зависимость от князя бывала обременительной также для знати и духовенства; однако в период становления государства и по мере стабилизации его организации она ослабевала.

Перемены в этой сфере начались в правление Казимира Восстановителя и Болеслава Смелого. После народного восстания князьям пришлось пойти на смягчение государственных повинностей. Вследствие этого средств, предназначенных на содержание дружины, оказалось совершенно недостаточно.

Новые возможности давало наделение правителем своих дружинников землей. Первоначально этот процесс затронул незанятые земли (считавшиеся княжеской собственностью), на которых рыцарь селил военнопленных или так называемых «гостей» (лат. hospites), т. е. свободных переселенцев, не имевших собственного хозяйства. Доходы с такого пожалования покрывали расходы на военное снаряжение. Кроме того, они давали экономическую независимость и уверенность в том, что высокое общественное положение владельца перейдет по наследству к его детям. Польская церковь, стремясь к ослаблению зависимости от светской власти, также стала добиваться земельных пожалований, чем немало способствовала восприятию западноевропейских принципов землевладения. Если князь передавал своему духовному или светскому сановнику земли, населенные свободными общинниками, прежде зависевшими только от него, он сохранял их важнейшие повинности в свою пользу: обязанность постройки гродов, обеспечения продовольствием княжеских гонцов и его свиты, перевозки военных грузов и т. п., а также свои судебные права. Двойная зависимость этих людей серьезно изменила их положение и, возможно, даже ухудшила условия их жизни. Однако в целом в Польше XI–XII столетиях уровень жизни зависимого населения возрастал вместе с растущими доходами знати, рыцарства и духовенства. Это происходило вследствие роста численности населения, раскорчевки и обработки новых земель, а также в результате расширения сельскохозяйственного производства.

Часть новых земель, как и в прошлые столетия, обрабатывали захваченные на войне пленные. При этом ценность земли и рабского труда возросли столь значительно, что с конца XI в. активный прежде вывоз рабов понемногу стал прекращаться. Гораздо более выгодным сделалось их использование на месте.

Другой категорией сельского населения, особенно начиная с XII в., были так называемые «гости». Своим названием они обязаны иноземным переселенцам, добровольно оседавшим в Польше. Но уже в XII столетии «гостями» становились, в первую очередь, младшие сыновья польских свободных общинников, не получавшие при разделе отцовского наследства доли, достаточной для содержания семьи, и отправлявшиеся на поиски нового места жительства. Они могли найти его в имениях правителя, епископов, знати, где селили «гостей, свободных согласно обычаям», обязывая тех отдавать взамен определенную часть урожая. Покинуть имение «гости» могли либо после сбора урожая, либо после того, как находили на свое место нового человека. В распространении этого типа сельской колонизации решающую роль играл, с одной стороны, естественный прирост населения и обилие неосвоенных земель, с другой — упрочение феодального землевладения.

В XII столетии, особенно во второй его половине, на правах свободных «гостей» стали также селить несвободных крестьян, с той лишь разницей, что они не имели права оставить свое хозяйство. Зато вместо прежних, произвольно налагавшихся владельцем повинностей им, как и свободным «гостям», ставились условия, определявшиеся в договоре. Эта система оправдывала себя для обеих сторон. Несвободный, зная объем своих обязанностей, лучше работал, так как излишки урожая оставались у него; господин же выигрывал от более качественного труда.

Описанные процессы колонизации новых земель вели к сокращению наиболее многочисленной до XII в. группы населения — свободных княжеских крестьян, за счет которых пополнялось зависимое сельское население. Прежние небольшие деревни свободных общинников оказались невыгодными при ведении хозяйства в условиях крупного феодального имения. Поэтому князья, епископы и знать заботились о более плотном заселении принадлежавших им земель и о создании там крупных поселков. Большое значение для развития хозяйства имело распространение технических новшеств. Постепенно внедрялось трехполье, все чаще использовались тяжелый плуг и борона; сеяли больше ржи и пшеницы — за счет менее прихотливого, но и менее ценного проса; появились — в XII столетии еще немногочисленные — водяные мельницы; выросло количество рогатого скота и свиней.

Сокращение податного бремени, ставшее возможным при общем росте производства, приводило к тому, что в руках сельского населения оставалось больше плодов их труда. Люди могли отправляться на местные рынки, число которых заметно увеличилось — в Польше XII в. их насчитывалось более двухсот. О развитии товарообмена свидетельствует увеличение со второй половины XI в. выпуска серебряной монеты. Возле рынков, как и в подгродьях, селились ремесленники. Развитие рынков уменьшало значение государственного распределения и создавало новые возможности для удовлетворения хозяйственных потребностей без давления и посредничества органов власти. Таким образом, генезис польского города был связан с двумя направлениями в развитии населенных пунктов такого рода — часть их возникала возле замков (гродов), часть — рядом с рынками. Поскольку слово, ставшее обозначением города в польском языке («място»), происходит от слова «место», то рынки, возможно, играли в этом процессе большую роль.

Раннесредневековые центры торговли в XII столетии превратились в пункты оживленного обмена не только товарами, но и идеями, так как здесь появилось множество небольших церквей. Если величественные соборные базилики и храмы бенедиктинских монастырей свидетельствовали о могуществе церковных институтов, то состоявшие всего из одного нефа маленькие рыночные церкви играли в этот период важную роль в миссионерской деятельности в низших слоях общества.

Ослабление фискального гнета и увеличение хозяйственной свободы сельского населения происходили одновременно с оформлением отношений зависимости, имевших своим источником возникновение крупной земельной собственности. Установление этих новых отношений означало повышение статуса несвободных, нов то же время ухудшение социального (но не экономического) положения прежних свободных общинников.

Преобразование системы княжеского права в строй, близкий к западноевропейскому феодализму, в рамках которого главную роль в социальных различиях играло наличие крупной земельной собственности и зависимость крестьян, было длительным процессом. Начавшись во второй половине XI в., оно завершилось лишь в XIV столетии. Еще в начале XII в. церковь получала часть своих доходов из государственной казны, и даже большая часть богатств могущественных можновладцев, если размеры их земельной собственности не превышали десятка с лишним деревень, представляла собой движимое имущество. Однако уже в XII столетии перемены зашли так далеко, что духовенство и светская знать, располагавшие не зависевшими от государственной казны источниками дохода, сумели ослабить свою политическую зависимость от князя. Желавшие подорвать позиции правителя представители знати могли поддерживать выступавших против него младших членов княжеского рода. Таким образом, децентрализация и удельная раздробленность имели, прежде всего, внутренние причины.

Ослабление княжеской власти происходило постепенно, по мере развития уже описанных экономических и социальных процессов. На этом фоне усиливалась тенденция к распадению государственного организма на ряд княжеств под управлением отдельных представителей династии. Уже при Болеславе Смелом его младшие братья Владислав и Мешко имели собственные уделы. После перехода власти к Владиславу Герману государство оставалось единым лишь до тех пор, пока не достигли совершеннолетия два его сына — Збигнев и Болеслав Кривоустый. После междоусобной войны князь определил уделы для каждого сына, сохранив за собой верховную власть. В свою очередь Болеслав Кривоустый, после ослепления и смерти побежденного им брата, правил в качестве единственного жившего тогда представителя династии Пястов. В следующем поколении этого рода семейная, а следовательно, и политическая ситуация должна была полностью измениться: Болеслав Кривоустый был дважды женат и имел много сыновей.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

LokaLoki,

Извините, что пишу здесь - почему то сообщения от меня у Вас в личке заблокированы

Замечательная идея с миром 12-го века

Может быть зделаем такой же - но по 8-му веку?

Для неудачного похода Мервана? С удовольствием бы поучаствовал

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Извините, что пишу здесь - почему то сообщения от меня у Вас в личке заблокированы

Попробуйте еще раз.

Может, надо разблокировать пошагово, а не одной кнопкой. Попробовал.

Замечательная идея с миром 12-го века

Спасибо!

Может быть зделаем такой же - но по 8-му веку? Для неудачного похода Мервана? С удовольствием бы поучаствовал

Меня на два ТЛ не хватит :)

Но если Вы хотите - могу попросить создать Мир под тему, там сможете открыть тему и расписать.

Я, если что, помогу, но вряд ли буду сильно участвовать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Но если Вы хотите - могу попросить создать Мир под тему

Создавайте!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Венгрия

Тысячелетие в центре Европы

map.57.JPG

К 1127му король Иштван Второй правил Венгрией уже 11 лет.

Он был сыном Кальмана - и внуком Рожера Сицилийского. Иштван предпочитал наложниц, но в 1120м бароны заставили его жениться на дочери Роберта I (князь Капуи) Кристине.

У самого Иштвана не было детей, из Арпадов на 1127ой оставалось в целом не так много людей: Иштван, племянник Саул (сын сестры Иштвана Софии), дядя Иштвана Альмош с сыном Белой, и сомнительный Арпад Борис - брат Иштвана по отцу, отцом не признанный.

Кальман умер в феврале 1116го.

Иштван стал королем в марте 1116м.

Уже в мае 1116го он поссорился с Владиславом Чешским, пошел на него войной - и был бит.

Венецианцы воспользовались моментом и в 1117м захватили Далмацию. Иштван в первой битве сумел разбить венецианцев (даже дож погиб), но вторую битву проиграл совсем и был вынужден отдать Далмацию.

В 1118м Иштван атаковал Австрию. Австрия объединилась с Чехией и разорила север Венгрии.

В 1123м Иштван попытался помочь Ярославу вернуться на Русь, но Ярослав был убит и вторжение провалилось.

В 1124м Иштван атаковал и захватил прибрежные города Далмации. Война за Далмацию началась еще в коцне XI века. Кальман Книжник сначала прихватил Хорватию, а потом и Далмацию. Венецианский дож Витале Михель при поддержке Византии отобрал приморские города Далмации и в 1098м заключил Венециано-Венгерский договор: Хорватия - Венгрии, побережеье - Венеции. В 1102м Кальман короновался как король Хорватии и Далмации. В 1105 венгро-византийский союз укрепился (ибо Византия уж очень опасалась), Пирошка, дочь Ласло, вышла за Иоанна Комнина - будущего императора. Кальман немедленно отправился в Далмацию и захватил Задар, Трогир и Сплит.

В 1125м венецианцы вернулись и выбили венгров из Далмации.

В 1126м Иштван помогал Володимирке на Волыни, и по ходу войны атаковал Болеслава Польского, который, возможно, хотел поддержать противников Володимирки.

Осенью 1127го Иштван начал войну с Византией. Предположительно, он потребовал выдать дядю Альмоша, а Византия отказалась. В 1127м Иштван взял Браничево и был очень горд собой. Византийцы "раскачивались" и нанесли ответный удар только в 1128м.

Иштван был беспокойным королем.

К XI в. господствовавший класс феодалов в Западной Европе был четко стратифицирован в соответствии с иерархией вассальной зависимости. Этническое сознание в той или иной форме еще могло сохраняться в среде сельского населения, тогда как мировоззрение дворянского воинского сословия в основном формировалось на основе чувства классовой солидарности и рыцарской этики, не знавших государственных или территориальных границ. Христианство также стало одним из факторов, ослаблявших чувство национальной принадлежности у представителей феодальной верхушки, особенно после церковной реформы XI в., в результате которой Рим освободился из-под опеки императоров и объявил о своей готовности представлять нравственное и духовное единство всего западного мира, а сама церковь обрела статус независимой властной структуры. Возникший дуализм «мечей» земного и духовного и весьма непростые отношения между ними оставались существенной для западной цивилизации чертой и позже.

Обширные земельные владения обоих привилегированных сословий — дворянства и духовенства, — обрабатывались крепостным крестьянством, имевшим там более или менее сходный юридический статус и несшим примерно одинаковые повинности. Земледелие велось по усовершенствованной технологии, урожаи повышались, и поэтому продовольствия хватало даже жителям многочисленных городов, которые появлялись на землях, не принадлежавших феодалам, и начинали добиваться прав на самоуправление.

«Сельскохозяйственная революция» и коммерческие взаимосвязи, устанавливаемые и контролируемые цехами и гильдиями городских ремесленников и купцов, стали основой экономического процветания средневекового Запада, которое, в свою очередь, стимулировало развитие наук и искусств, что не могло не оказать глубокого воздействия на общественную жизнь государств. Восстановленное римское право послужило исходным материалом, с помощью которого стало возможным четко сформулировать сложные реалии вассальной зависимости, манориальной системы или же городских свобод, и содействовало модернизации примитивных раннесредневековых монархий, вновь введя в оборот такие всеобщие категории, как «государство» и «подданный» с учетом их прав и обязанностей по отношению друг к другу. Судебные, административные и налоговые службы (курии, канцелярии, казначейства), призванные реализовывать эти взаимоотношения, к концу XII в. начали работать более систематически и профессионально. В XIII в. вызрела идея ограниченного и условного характера самой верховной королевской власти. Именно это предопределило рост средневекового конституционализма, когда не только привилегированные классы и сословия (аристократы и духовенство), но и территории, населенные пункты и даже корпорации стали добиваться своего представительства в парламентах, ландтагах, сеймах и т. д., чтобы иметь возможность высказывать свое мнение и влиять на принятие решений по общественно важным вопросам.

Изучение римского права, однако, было лишь одним из аспектов процесса возрождения интеллектуальной активности, воцарения разума. Этому, в значительной мере, способствовали сочинения Аристотеля и других авторов классической античности, критически переосмыслявшиеся крупнейшими интеллектуальными авторитетами «Возрождения двенадцатого века». Сама теология оказалась насыщенной схоластикой, т. е. методикой и приемами академического мышления, разработанными в ведущих школах того времени. Часть из них стала первыми университетами, которые сразу оказались в гуще идейной борьбы, попав под безраздельное влияние двух нищенствующих монашеских орденов — доминиканцев и францисканцев. Они были созданы в пику официальной римской церкви, первосвященники которой начали увлекаться сугубо земными интересами и заботами, а также в знак протеста против пассивного аскетизма старых монашеских орденов, хотя и среди них были те (цистерцианцы, премонстранты, картезианцы), кто осознавал необходимость реформ. Интеллектуальную жизнь францисканцы обогатили началами экспериментальной науки, а доминиканцы — теоретическим рационализмом (при этом став печально известными из-за роли, которую они играли в борьбе с еретическими движениями).

И наконец, с середины XII в. мрачный романский стиль в изобразительном искусстве и архитектуре начинает вытесняться изящной готикой, значительно более соответствовавшей сущности и духу Запада.

Многие из перечисленных явлений тогда же в той или иной форме возникли и в Венгрии. Однако фундаментальное различие заключается в том, что в Венгрии они проявлялись иначе, чем в Западной Европе. На Западе они формировались в последовательном органическом процессе развития, протекавшем в течение нескольких столетий. В Венгрии эти структуры и явления по большей части оказывались результатом процесса организованного подражания. Венгрия всегда ощущала давление своих более развитых западных соседей, равно как и необходимость постоянно сопротивляться этому давлению путем заимствования хотя бы части того, что определяло их могущество. Так, сами основы государственности (новые формы имущественных отношений и христианские ценности) не вызревали сами в сообществе полукочевых племен, а были навязаны им законами и политическими решениями таких сильных властителей, как Иштван I, Ласло I и Кальман. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие их завоевания оказались непрочными, были рудиментарными и неполными в сравнении с западными аналогами.

Политический строй Венгерского королевства в XI–XIII вв. определялся специфическим «коктейлем» разнородных, разновременных принципов, что характерно для обществ, которые, стремясь догнать развитые страны и, в определенной мере, подражая им, пытаются развиваться ускоренным темпом, проскакивая через какие-то этапы. Наконец, не следует забывать, что т. н. «западный выбор», который повлиял на церковную организацию Венгрии, созданную по римскому образцу, а также на государственные институты, заимствованные у империи эпохи Карла Великого, не исключал иных влияний. Весьма глубоким было воздействие на Венгрию Византии, что обусловливалось их географической близостью и интенсивностью отношений. Кроме того, и после создания государственных органов и института церкви войско венгерских королей, в основном состоявшее из отрядов иобагионов, еще долго больше напоминало протофеодальную дружину восточных славян, чем собственно королевскую свиту из вассальных баронов. Аналогичным образом в венгерских монастырях важную роль вплоть до конца XII в. играли греческие (византийские) монахи. Только с 1200 г., когда Византия переживала глубокий упадок в результате завоеваний крестоносцев в 1204 г., а Русь стали терзать монгольские орды, западное влияние на Венгрию обретает систематический, определяющий характер.

В венгерском обществе XI–XII вв. основное различие в социальном положении людей определялось не противопоставлением титулованной знати зависимому от нее крестьянству, а фактическим состоянием конкретного человека: был ли он свободным (liber) или же «в услужении» (servus). Причем ни одно из этих состояний, равно как и промежуточная аморфная группа людей «полусвободных», не имели четко сформулированного легального статуса, который бы мог передаваться по наследству.

Господствующий класс, без сомнения, был представлен высшей аристократией (maiores) — ближайшим окружением короля, членами его совета или «сената», набиравшегося из людей разных званий по принципам, не поддающимся никакому обобщению. Среди них встречались потомки покорившихся племенных вождей времен царствования Иштвана I, а также наследники иностранных придворных, прибывших сюда со свитами королей: баварцев при Иштване, поляков при Беле, швабов при Ласло, норманнов из Сицилии при Кальмане. Оказавшись при венгерском дворе, они вошли в престижную, но пока не обладавшую наследственными правами касту.

Ниже их на социальной лестнице стояла столь же разнородная и весьма многочисленная группа свободных общинников: воины-иобагионы при дворе короля и в гарнизонах его замков, принадлежавшие свите светских и церковных владык, а также их гражданские служащие. Будучи свободными в социально-экономическом смысле, т. е. освобожденными от налогов и повинностей, они, тем не менее, имели ограничения в свободе передвижения, поскольку были связаны должностными обязанностями с персоной или же с имуществом господина.

Замки (v?r), представлявшие собой, как и большинство старинных венгерских городов, населенные пункты, укрепленные каменными или — чаще — кирпичными стенами, теперь оказались в руках короля вместе с окружающими их землями. Именно они превратились в центры военного контроля и светского администрирования, став основой нового политического строя. Иштван прекратил практику переселения воинов-иобагионов племенных ополчений в королевские крепости. Они оставались в замках на положении «замковых людей», несущих воинскую службу и ответственных за боеспособность замка и гарнизона, тогда как обработкой замковых пахотных земель должны были заниматься удворники — обычные землепашцы, которые хотя и считались юридически свободными, но должны были отрабатывать замковые повинности. Военный гарнизон замка состоял из сотен самостоятельных боевых единиц. Командовали гарнизоном особые военачальники (v?risp?n), по должности и обязанностям примерно равные «графу» в империи Карла Великого и других западноевропейских государствах. Они были обязаны управлять округом, или комитатом, т. е. землями, подчиненными замку, от имени самого короля, выполняя его основные функции: контролировать исполнение судебной власти в качестве верховного судьи, собирать налоги и повинности и формировать войско комитата под своим знаменем.

Крестьяне-землепашцы стали крепостными, однако их обязанности и повинности существенно различались в зависимости от местности проживания и общественного положения их господ (церковная земля, имения светских феодалов, королевские владения).

Рост городских коммун, наделенных правами самоуправления, в Венгрии начался в основном со второй половины XIII в. До 1150 г. было всего несколько городов-коммун, населенных французами и валлонами. Затем здесь появились фламандские и немецкие («саксонские») поселенцы, или госпиты (hospes), осевшие в таких центрах, как Секешфехервар или Эстергом. Они также строили собственные поселки, наделяемые привилегиями и становящиеся, таким образом, «вольными городами» (libera villae), что и положило начало венгерской урбанизации по западному образцу.

Законодательная деятельность Иштвана явилась громадным шагом вперед по сравнению с практикой кровной мести и улаживания конфликтов путем переговоров, как это было при родоплеменном строе. Более того, она стала первой попыткой «новых варварских» народов Центральной и Северной Европы создать систему правосудия. Наказания были суровыми, но, в целом, не более жестокими, чем во всех кодексах того времени, и, по всей видимости, применялись с высокой степенью эффективности. В результате Венгрия, хотя она и отставала от Запада по уровню материального благосостояния и экономического развития, равно как и по социальной стратификации и организации (здесь политические решения и деятельность одного поколения никоим образом не могли уменьшить колоссального отставания, которое накапливалось в течение столетий), в области законодательства оказалась вполне на уровне самых развитых стран Западной Европы, к окраинам которой она и примкнула. Частично это объясняет популярность, которой Венгрия пользовалась в течение нескольких последующих веков среди многочисленных переселенцев, независимо от рода их деятельности и верований. Второй тому причиной мог быть открытый характер венгерского общества. Иштван в своих «Наставлениях» герцогу Имре высказывал убеждение, что одноязычные царства внутренне слабы и иноземцев следует приваживать и опекать. Конечно, слово «царство» в данном контексте, по-видимому, подразумевает не всю страну в целом, а лишь узкий круг лиц, допущенных к государственным делам, т. е. королевский двор. Следовательно, речь идет о практике набора гвардии и телохранителей королевской особы из иностранных рыцарей, а не о радушном отношении к иноземцам вообще. Однако, как бы там ни было, численность подданных Венгерского королевства к 1200 г. достигала примерно 2 млн. человек, что никоим образом не могло быть следствием только естественного прироста населения.

Венгерское общество при всей его аморфности и этнической пестроте, если можно доверять свидетельствам иноземных авторов того времени, жило в относительном достатке. Независимо от своего отношения к королевству и его подданным все они отмечают, что Венгрия была процветающей страной: дешевое зерно, богатые золотые рудники, многолюдные ярмарки, обеспеченные жители. Хотя в общем картина представляется приукрашенной, она хоть в чем-то должна была соотноситься с реальностью. Великое преимущество Венгрии уже тогда состояло в том, что она почти не знала голода, ставшего хроническим бедствием для стран Западной Европы. Помимо относительной малочисленности населения и достаточности природных ресурсов, в венгерском сельском хозяйстве значительно больше внимания уделялось скотоводству и рыболовству, меньше зависящих от капризов погоды, чем растениеводство.

В целом, специфика социальной структуры в Венгрии XI–XII вв. определялась отказом от наследственного различия между свободными и несвободными гражданами и переходом к новому принципу оценки положения человека — по месту, которое он занимает в формирующейся манориальной системе, — не предполагающему наследственного закрепления отношений, сложившихся внутри новой иерархии. Это придавало венгерской государственности переходный характер, что усугублялось наличием в стране фиксированных границ и разнородностью норм ее политической жизни, органов управления и культурных процессов. Поскольку большая часть земельных владений оставалась в руках короля, его власть в Венгрии XII в. была подавляющей.

Вследствие действий, которые стали именоваться процессом создания венгерского государства и привели к конфискации двух третей бывшей земельной собственности родов (как самих территорий, так и проживавшего на них населения) в пользу казны, король или, скорее, весь королевский дом Арпадов стал самым крупным землевладельцем страны. Король оказался собственником обширных владений, размерами подчас не уступающих официальным округам. Население каждого его владения обитало в маноре, в центре которого возвышался укрепленный господский замок или дом, достаточно большой для того, чтобы вместить весь двор короля. В течение года монарх со свитой переезжал из манора в манор, потребляя собранную там для них провизию и расходуя накопившиеся средства. Отождествление власти короля с положением крупнейшего землевладельца, сохранявшееся в течение всего периода царствования дома Арпадов, было основой установленного ими абсолютизма патриархально-деспотического толка. Латифундии светских владык, хотя они пока не играли той роли, которую будут играть позднее, в уменьшенных масштабах копировали быт королевского двора. Их владельцами были или вожди родов и кланов, достаточно рано перешедшие на сторону Арпадов, или же наконец-то смирившиеся противники (например, племенной вождь Кабар Аба, взявший в жены сестру Иштвана), но немало среди них было и иноземных рыцарей-наемников, щедро вознагражденных за помощь, которую они оказали королю в борьбе за власть.

Согласно сведениям (увы, вызывающим сомнения), содержащимся в одной парижской рукописи, датируемой примерно 1185 г., доходы венгерского короля (монополия на добычу золота и серебра, чеканку монет, соль, таможенные сборы, налоги на торговлю и речные перевозки, а также местные налоги) не уступали, по крайней мере, доходам французского и английского властителей. Разумеется, наследственная основа экономической власти венгерского короля была иной, чем у западноевропейских монархов того времени, и потому простое сопоставление сумм сборов некорректно. Тем не менее, оно дает некоторое представление об эффективности венгерского администрирования, при котором комитат, обеспечивавший собираемость налогов и поддержку боеспособности королевства, стал основной единицей территориального деления. Только комитаты могли выставить войска численностью до 30 тыс. человек. Абу Хамид писал, что воинам короля Венгрии «несть числа». Основные решения по-прежнему принимались королем после обсуждения вопросов на весьма многочисленном Королевском совете, состоявшем из прелатов, придворных сановников и комитатских ишпанов.

В то время письменная фиксация решений и договоров внедрялась в практику правительственной и административной деятельности столь же медленно, как и в обычном гражданском судопроизводстве. Устные соглашения, засвидетельствованные официально, играли роль документа и в процессе судебных заседаний, и в быту — при разрешении спорных вопросов. Политические решения и договоренности также не скреплялись никакими грамотами, а сохранялись лишь в памяти участников и свидетелей. Так продолжалось вплоть до середины XII в. Поэтому от той эпохи осталось очень мало официальных документов, составлявшихся королевскими капелланами. Во второй половине XII в., однако, появляется придворная канцелярия. Традиция относит это событие к периоду правления короля Белы III, обязавшего в указе от 1181 г. документировать все государственные решения и договоренности. Примерно с 1200 г. частные лица также начинают фиксировать свои договоренности и отношения. Документы эти составлялись и хранились в особых «заверительных местах» (hitelesh?ly) при кафедральных соборах, аббатствах и крупных храмах, наделенных нотариальными функциями.

Даже столь скромные успехи в распространении письменного закрепления решений в сфере политической и правовой культуры были бы совершенно немыслимы без знакомства с западной грамотностью, без дипломатических и торговых связей, без странствующих школяров. Лука, в 1158 г. ставший архиепископом эстергомским, незадолго до того учился в Париже. В 1177 г. аббат монастыря Св. Женевьевы сообщал из Парижа Беле III о смерти венгерского студента по имени Вифлеем, учившегося там в университете вместе с тремя другими своими земляками. Под именем «Николай из Венгрии» еще один студент учился в Оксфорде в начале 1190-х гг. Известно также, что многие венгерские церковные деятели учились в Париже, а несколько позднее — в Болонье и Падуе, пользовавшихся особой популярностью среди студентов Венгрии вплоть до начала новой истории.

Эти церковные деятели наряду с рыцарями, входившими в свиты королевских жен из западных династий, становились проводниками европейской придворной и рыцарской культуры. Провансальский трубадур Пьер Видаль и немецкий миннезингер Таннхойзер были желанными гостями при дворе короля Имре в начале XIII в. Добродетели рыцарей Круглого стола, доблесть Нибелунгов, смесь галантности и религиозности, воспевавшиеся трубадурами, стали образцами для венгерской аристократической молодежи. При крещении некоторые аристократы даже получили имена прославленных франкских героев Роланда и Оливера или Александра и Филиппа Македонских, также считавшихся в то время идеальными рыцарями. К тому же времени относится и появление сочинения в жанре деяний-романа о событиях Троянской войны — любимого чтения европейских рыцарей — в венгерском переводе. Географические названия Эчеллё, Перьямос и Иктар восходят к именам героев знаменитого эпоса Ахиллу, Приаму и Гектору. Автором латинского оригинала романа мог быть не кто иной, как таинственный «магистр Р.», часто именуемый Анонимом и, по всей видимости, учившийся в Париже, прежде, чем стать нотарием короля Белы (возможно, это был третий его историограф) и обрести славу в качестве автора «Деяний венгров» (ок. 1210) — своего рода рыцарского романа, живописующего события, связанные с венгерским завоеванием Карпатского бассейна, при этом такое событие, как крещение Венгрии, кажется не очень значительным на фоне сражений и подвигов племенных вождей, прародителей, как было принято считать в то время, венгерских аристократических семейств. Что касается рыцарских орденов, то первыми в Венгрии считались госпитальеры и тамплиеры, тогда как рыцари тевтонского ордена были приглашены Эндре II в 1211 г. для защиты от язычников-половцев и обращения их в христианство.

Несмотря на «расцвет рыцарства», венгерская культура, в целом, оставалась клерикальной. Основная часть литературного наследия представлена сборниками жизнеописаний святых, книгами для богослужения и монастырскими летописями, составлявшимися в аббатствах бенедиктинцев. Кроме бенедиктинцев, пытавшихся реформировать традиционное монашество, в Венгрии в 1140-х гг. появились цистерцианцы и премонстранты, а с 1220 г. стало ощущаться влияние монахов-доминиканцев. Весьма ранний срок начала деятельности орденов Св. Доминика и Св. Франциска в Венгрии, по всей вероятности, объясняется тем, что в качестве недавно крещенной страны она предоставляла широкое поле деятельности по дальнейшему обращению местных жителей в христианство. А эта задача считалась одной из главных у монахов нищенствующих орденов. Образование, между прочим, также оставалось исключительным монопольным правом и обязанностью церкви. В стране не было высших учебных заведений. Даже среднее образование, ограниченное преподаванием «семи свободных искусств», из которых фактически обязательными были лишь латинская грамматика, стихосложение, риторика и «арифметика» (элементарно знакомящая с церковным календарем), было доступно только малому числу школ при наиболее крупных кафедральных соборах и монастырях. В одной из самых престижных школ в Веспреме, помимо свободных искусств, преподавалось еще и право.

В конце XII в. в Венгрии начинается процесс формирования собственного архитектурного стиля. В большинстве сооружений этого периода ощущается влияние высокого романского стиля, возникшего в конце XI в. в Ломбардии. Самыми совершенными творениями, созданными в этом стиле, считаются кафедральный собор в Пече и базилика в Секешфехерваре. А около 1190 г. в Эстергом прибыли французские зодчие, которые возвели здесь первый во всей Центральной Европе готический собор.

С церковным и светским вариантами христианской культуры сосуществовали также традиции язычества. Однако они были ограничены исключительно устным народным творчеством. Сказки и легенды сохранили очень много архаических образов и мотивов вроде «древа жизни» или шаманов в зверином облике. Легенды эпохи Великого переселения народов и сказания о грабительских набегах (известны легенды о прекрасной оленице, о роге Лела, которым был заколот немецкий воевода, о топоре, которым воин Ботонд пробил брешь в воротах Константинополя) сначала переиначивались менестрелями, а затем уже попадали в хроники. Именно народные напевы, заимствованные менестрелями, сохранили пентатонику, которая в XX в. была воссоздана Бартоком и Кодаем.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Венеция

Кристиан Бек История Венеции

Джон Норвич История Венецианской республики

Николай Петрович Соколов Образование Венецианской колониальной империи

К концу первой трети IX в. Венеция в основном оформляется как самостоятельное государство. Во главе его стоит выборный дож, наделенный большими властными полномочиями; ему помогают два периодически переизбираемых трибуна, как и дож, выходца из высшей землевладельческой аристократии, вкладывающих деньги также и в торговлю. Управляемая подобным образом Венеция распространяет свое влияние на лагуну и соседние прибрежные территории материка, укрепляется на рубежах византийского мира, владений франков и славян. Наконец, она же становится посредником в торговле между Константинополем и Западом.

Несмотря на опасность со стороны славянских пиратов и сарацинских корсаров, совершавших свои набеги из Сицилии и Бари, венецианцы благодаря своему флоту отстаивают — хотя и не без труда — собственное независимое положение между двумя империями.

Венецианцы экспортируют на Восток ряд западных товаров (и среди них лес), а на Запад везут соль, рыбу, пряности и шелковые ткани.

Экономический подъем неразрывно связан с демографическим и политическим развитием. В 900 г. наряду с дожем (Пьетро Трибуно) назначают также судей (judices), представителей знатных семейств, чьи полномочия ограничивают власть главы государства.

Пока Венеция все еще юридически зависима от Византии, дожи продолжают предпринимать попытки создать настоящую правящую династию, которая смогла бы продержаться у власти долее, нежели два-три поколения. Среди знатных семей Партечако, Орсеоло и др., поставляющих во власть трибунов, чаще всего предпочтение отдается представителям рода Кандиано. Энергичные, напористые, члены этого семейства приходят к власти в 932 г. Избранный дожем в 959 г., Пьетро Кандиано IV берет в супруги Вальдраду, сестру маркиза Тосканского, которая приносит ему в приданое обширные владения во Фриуле, а также в Тревизо и Ферраре. Оказавшись на вершине власти, он начинает вести себя как настоящий феодал, и в 976 г. народ свергает неугодного дожа, поджигает его дворец, а заодно и рядом стоящие дома, в том числе и базилику Сан-Марко.

На смену ему приходит Пьетро Орсеоло I, но правит он недолго. Последние в уходящем веке дожи также не способны были навести порядок. Перемены начинаются только с приходом к власти избранного в 991 г. Пьетро Орсеоло II; его правление знаменует не только наступление нового, XI века, но и превращение Венеции в сильную державу.

Новый дож не только справляется с последствиями кризиса, но и дает качественно новый толчок развитию города. Крупный политик, дипломат и военачальник, Орсеоло реализует программу, охватывающую все сферы жизнедеятельности города: восстанавливает внутреннее согласие, обеспечивает признание Венеции со стороны Восточной и Западной империй, укрепляет влияние на Адриатике.

В 1001 г., во время тайной встречи в Венеции с Оттоном III, дож убеждает императора снять с города бремя уплаты дани империи, но в то же время отказывается включить Венецию в орбиту интересов императора. Византийская императорская Золотая булла (хризовул) 992 г., согласно которой венецианские купцы добиваются снижения ввозных пошлин и возможности решать свои дела напрямую, в финансовых службах Константинополя. В свою очередь, Венеция обязуется перевозить солдат империи из Босфора на принадлежащие Византии территории в Южной Италии.

Одержав ряд побед, дож Венеции устанавливает свою власть над большей частью далматинского побережья. Дож умело лавирует между двумя империями; ему даже удается женить одного своего сына на племяннице константинопольского императора, а другого — на свояченице главы Западной Римской империи.

На грани XI столетия экономическая жизнь Венецианского дуката достигла такого уровня развития, на каком она не стояла тогда, вероятно, нигде в Западной Европе, за исключением, может быть, немногих пунктов в той же Италии, как например Амальфи.

Едва ли можно сомневаться в том, что уже к началу XI в. в Венеции существовали почти все те виды ремесленной деятельности, на основе которых сложились те несколько десятков цеховых организаций, которые мы видим там в XIII в. Некоторые из ремесел в это время несомненно находились в зачаточном состоянии, — к таким, в первую очередь, относятся знаменитые впоследствии шелковое и стеклянное производства. Почти наверное можно утверждать, что то оружие, которым Венеция бойко торговала с мусульманскими странами, хотя отчасти было продукцией венецианских оружейников.

Широко распространяется строительство из камня светских зданий. Еще более широкое развитие получило судостроение, относящееся несомненно к одному из старейших видов венецианской промышленности. Венецианское судостроение в конце X в. было в состоянии производить все виды кораблей, которые тогда были известны в районе Средиземноморья: и быстроходные военные галеры, узкие, стройные, приводившиеся в движение десятками и сотнями гребцов; и широкие тихоходные купеческие корабли, ходившие под парусами; и громоздкие транспорты для морских просторов; и мелкие суда для торговых сношений по речным системам Ломбардской низменности; и «стрелы» для спешных поручений; и «вороны» для поддержки боевой деятельности галер; и корабли для торжественных процессий, и легкие гондолы для «уличного» и прибрежного сношения.

Решающая роль в экономике время принадлежала все-таки посреднической торговле. Мнение Гфререра о торговле Венеции в X в., как о торговле «мировой», может быть и является преувеличенным, но радиус ее распространения уже тогда несомненно был очень значителен: Германия, Италия, Балканский полуостров, берега Архипелага и Мраморного моря, Малоазиатское и Сирийское побережье, Египет, Триполитания, Тунис, Магреб, Сицилия так или иначе засвидетельствованы в качестве территорий, где венецианские купцы не были случайными гостями. Значение венецианской торговли, по крайней мере для близко расположенных местностей, было настолько велико, что Венеция могла использовать торговый бойкот в качестве средства политического воздействия на слишком строптивых и слабых соседей. Такому средству воздействия подвергся и был вынужден капитулировать маркграф Истрии, попробовавший нарушить некоторые торговые привилегии республики. Такова была участь Джиованни, епископа Беллуны, осмелившегося «захватить различное имущество и нарушить права венецианцев», не шедшего ни на какие переговоры и не обращавшего внимания на письма самого императора Оттона III. Дож запретил тогда торговлю с областью Тревизо, и беллунцы, «не получая ни соли, ни других товаров», просили мира.

После смерти Орсеоло в 1009 г. дожем становится его сын Оттон (тезка и крестник императора).

Среди потенциальных противников Венеции в Далмации в первые десятилетия XI в. первое место занимали несомненно хорваты. Возможно, что недоразумения между хорватскими королями и Венецией начались вскоре после экспедиции Пьетро Орсеоло; но превратились эти недоразумения в открытую борьбу только после смерти Святослава, считавшего себя обязанным венецианцам за поддержку его домогательств против Держислава, именно при Крешимире III (1018–1035). Дандоло под 1018 г. сообщает об экспедиции к берегам Далмации Оттона Орсеоло. Трудно сказать, в каком объеме поколебавшееся было положение Венеции в Далмации действительно в конце второго десятилетия было выправлено. То обстоятельство, что мы довольно долгое время в XI в. не видим новых походов Венеции к далматинскому побережью, свидетельствует не столько о том, что далматинские города оставались верными принятым ими на себя обязательствам, сколько о том, что обстановка в Далмации коренным образом изменилась.

После разгрома Болгарского царства Василий II имел возможность подчинить себе сербские племена в Сербии, Боснии и Герцоговине. Хорватский король Крешимир III должен был признать византийское верховенство. Влияние Византии в далматинских городах резко увеличилось: политическая зависимость их от империи сделалась фактической и наместник Далмации, он же обычно и приор Задара, перестал быть декоративной фигурой. В этих условиях «герцоги Далматинские» на лагунах вынуждены были не проявлять по отношению к далматинским городам слишком большой строптивости, как и Крешимир III, со своей стороны, должен был до поры до времени признать, что власть его кончается у стен далматинских муниципий.

Так дело продолжалось не особенно долго. В 1025 г. Василий II умер, и на византийском троне с 1028 г. сидят один за другим мужья императрицы Зои. Почти одновременно, именно в 1026 г., Орсеоло изгнан из Венеции, а наследником венгерского трона оказался сын Оттона от венгерской принцессы Петр Венецианский. Международная ситуация еще раз коренным образом изменилась: Далмация оказалась перед лицом хорватского короля и Венеции, не чувствуя из Византии прежней сильной поддержки. Изгнание Орсеоло из Венеции сделало их союзниками Крешимира и сблизило Хорватию с Венгрией. Теперь Крешимир III мог держать себя по отношению к Венеции смело, не оглядываясь по сторонам. При сочувствии или даже при помощи венгров он около 1030 г. овладевает Задаром, поставив там в качестве своего наместника и приора этого города Добронью.

Далматинские города предпочитали далекого суверена и Крешимиру, и Венеции. Города продолжали датировать свои грамоты годами правления императоров Востока. Дубровник принимает участие в военных экспедициях Византии, и в 1032 г. его корабли вместе с греческим адмиралом, патрикием Никифором, отражают арабов, появившихся в районе Корфу. Однако преемник Крешимира Стефан I (1035–1050) все еще был в состоянии держать по крайней мере некоторые далматинские города в ленной зависимости от Хорватии. Это, впрочем, продолжалось недолго: в конце 30–х или самом начале 40–х годов престиж Византии в Далмации восстанавливается еще раз. С большою долей вероятности можно сказать, что это было результатом прекращения дружественных отношений между Хорватией и Венгрией. Здесь после смерти Стефана I (1037 г.) начались смуты, в процессе которых знать низвергла с королевского трона двоюродного брата Стефана хорватского, Петра, занявшего трон после смерти своего дяди Стефана венгерского. Попытки Петра при помощи германского императора Генриха III вернуть себе трон приводили лишь к временным результатам. На долгое время Венгрия перестала быть серьезным фактором в ближневосточных политических отношениях. Византия в это время опять является активной силой в Адриатике, и по крайней мере Задар находится от нее в прямой зависимости, — здесь сидит в это время императорский наместник, претендующий на роль стратига Далматинской фемы.

Слабая активность Венеции в первые десятилетия XI в на далматинском побережье, помимо указанных причин, зависела также и от того, что борьба между Орсеоло и господствующим классом республики, опасавшимся династических притязаний этой аристократической фамилии, ослабляла Венецию изнутри.

При Доменико Флабьянико (1032–42) в области внутригосударственного устройства постепенно исчезает практика назначения дожем своего соправителя и преемника. По утверждению одного из поздних венецианских хронистов, это скорее зарождение нового обычая, нежели провозглашение закона. Но как бы там ни было, отныне попыткам дожей установить наследственную власть приходит конец, и, соответственно, конец приходит клиентеле дожей в Венеции.

Доменико Контарини, избранный дожем в 1042 г., в 1062 г. направляет новую победоносную морскую экспедицию в Далмацию и захватывает Зару (Задар).

В конце пятидесятых или шестидесятых годов протекторат над далматинскими городами от Византии переходит к Хорватии. Последняя при Петре Крешимире IV (прав. до 1074 г.), достигла своего наибольшего могущества. В это время хорватские короли владеют обширной территорией от Дравы до Наренты, от Дрины до Далматинского архипелага. Крешимир IV принимает титул «короля Хорватии и Далмации» и называет Адриатическое море «нашим Далматинским морем». Отказ Византии от фактического протектората над далматинскими городами вытекал из общего направления византийской внешней политики после прихода к власти Константина Дуки, политики уступок и соглашений. Впрочем, Крешимир, не оспаривал, вероятно, верховных прав Византии на далматинское побережье, довольствуясь фактическим положением дела.

Новый дож Доменико Сельво в 1071 г. заключает соглашение с Западной империей, создающее благоприятные условия для торговли венецианцев в Северной Италии.

После смерти Крешимира обстоятельства в Далмации еще раз изменились. В 1074 г. на хорватский трон избран Славац или Славич, выходец из нарентянской знати. Однако он правил очень недолго. В это время активной силой на Адриатике становятся норманы. Один из норманских феодалов, которого латинские источники называют Амикус и владения которого находились в районе Бари, совершил разбойничий рейд на далматинское побережье, причем ему удалось захватить в плен Славича, о котором с тех пор ничего более не слышно. Есть основания полагать, что норманскому феодалу оказали содействие далматинские города. На хорватский трон был избран бан посавских хорватов Звонимир, женатый на сестре будущего венгерского короля Владислава или Ладислава.

Во время этих событий, несомненно ослабивших Хорватию, в Венеции снова созревает план подчинить своему влиянию далматинские города. Исполнителем этих планов выступил Доменико Сильвио. Нам неизвестен ход событий, которые привели венецианцев к поставленной ими цели, но в 1075 г. признание Венеции частью далматинских городов в качестве своего сюзерена является фактом. Это относится не только к Задару, но также Трогиру, Биограду и Сплиту.

Захват норманнами Роберта Гвискара Бари и Амальфи (1071), а затем и Салерно (1076) ставит под угрозу отношения Венеции с Византией, и тогда по призыву императора Алексея I Комнина дож посылает против норманнов свои войска.

Венецианский флот под предводительством Доменико Сильвио прибыл под Драч летом 1081 г. Здесь произошла первая большая морская битва флота Роберта с венецианцами. Она закончилась полным поражением норманов. Хорошо начатая кампания, однако, была совершенно испорчена поражением, которое Роберт Гюискар нанес императору Алексею.Судьба Драча, за осаду которого Роберт принялся вновь, была решена. Войска Алексея рассеялись, тот и другой флоты удалились. Защитниками Драча были остатки прежнего гарнизона Палеолога, венецианская колония, конечно, очень немногочисленная, да еще небольшое число амальфитанцев. Мужество довольно скоро покинуло защитников и в феврале 1082 г. они сдали город Роберту.

Венецианцы весной 1083 г. снова выступили в поход и приблизились к Драчу, где находился гарнизон Боемунда. Простояв некоторое время в порту, венецианский флот направился к Корфу, где и соединился с греческим флотом. Союзники овладели рядом укреплений на этом острове. Боемунд, оставив гарнизоны в занятых ранее эпирских городах, удалился в Италию. Венецианский флот вернулся в лагуны.

Венецианский флот первоначально имел значительный успех в районе Корфу. На широте Кассиопе в ноябре 1084 г. флот Роберта понес серьезное поражение, и венецианцы уже сообщили о своей победе в Венецию. Однако через несколько дней недалеко от Пассари произошла новая битва, которая закончилась для венецианцев катастрофой. Эта неудача стоила Доменико Сильвио трона: он был низвергнут и удалился в монастырь.

Новый дож Витале Фальеро с необычайной энергией готовился к кампании 1085 г. Пострадавший в ноябре флот был пополнен и в конце 1084 г. уже был готов к действию. Венецианцы в новом походе действовали гораздо более счастливо, чем в предыдущую кампанию, они одержали над флотом Роберта значительную победу и, господствуя, таким образом, на море, сделали для Роберта рискованным всякое продвижение вглубь полуострова. Роберт попытался перенести базу своего флота несколько южнее, поручив одному из своих сыновей занять Кефалонию. Это ему удалось, но конец норманской затеи был близок. На Кефалонии Роберт заболел и в июле 1085 г. умер. Его сыновья Рожер и Боемунд поспешили в Италию, чтобы поделить между собою наследство отца.

Пока идут сражения с норманнами, император константинопольский в 1082 г. издает еще одну Золотую буллу, согласно которой венецианцам предоставляются значительные привилегии. В частности, дожу присваивается титул протосеваста и назначается пожизненный пенсион (года). Венецианским купцам выделяются складские помещения и несколько набережных Константинополя, пекарня и причалы с прилегающей к ним территорией, а также дается разрешение беспрепятственно вести торговлю с целым рядом портов и населенных пунктов. Документ этот, по сути, одобряющий адриатическую политику Венеции, фактически признает автономию города по отношению к Восточной Римской империи.

Если в начале XI в. Венеция была всего лишь поселением, где проживали рыбаки и ремесленники, то к концу века она значительно увеличивает свои размеры и приобретает более высокий статус. У нее есть собственный двор, свои высшие сановники, собственная администрация и стоящий во главе города дож. Народ (populus) выбирает дожа на общем собрании, активно участвует в законодательной и правовой деятельности. Доминирующую социальную группу составляют члены «старых домов» (case vecchie) — Контарини, Орсеоло, Фальер, Бадоер, Микьель, Джустиниан, — владеющих обширными землями и постоянно инвестирующих средства в торговлю, а также принадлежащие к «новым домам» (case nuove). Торговые общества, создаваемые знатью (нобилями), именуются rogadie и colleganze. Учредители первых доверяют купцу товары, которые тот обязуется продать; создатели вторых объединяют капиталы и труд, прибыли делят пополам, а убытки пропорционально: две трети к одной.

После людей состоятельных (primati) ступенькой ниже на социальной лестнице располагается общественный слой, не имеющий своей корпоративной структуры, а именно мелкий люд, который, по словам одного чужеземного хрониста того времени, «не пашет, не сеет и не жнет», а живет исключительно морем.

Известно, что 1-й крестовый поход, провозглашенный папой Урбаном II, вовлек в борьбу с неверными главным образом жителей королевства Франция и норманнов из Южной Италии. Генуэзцы, соседи провансальцев, также приняли в этом походе активное участие; их поддержка оказалась решающей, в частности, в 1097 г. во время взятия Антиохии.

Интересуясь прежде всего коммерческой стороной крестовых походов, венецианцы не сразу включаются в орбиту крестоносного движения, а только после того, как осознают, какие преимущества получили, побывав в Святой земле, их соперники-пизанцы. В 1099 г. венецианский флот под командованием дожа Витале Микьеля отплывает в Зару, а затем направляется к Родосу, где сталкивается с кораблями пизанцев. Впервые встретившись лицом к лицу, венецианцы и пизанцы вступили в бой, из которого венецианцы вышли победителями, захватив множество пленных; их вскоре отпустили под обещание (неисполненное) отказаться от торговли в восточной части Средиземноморья. Затем победители плывут вдоль побережья Киликии и в Мирах Ликийских завладевают мощами св. Николая, которые затем привозят домой и хоронят в церкви на Лидо. Достигнув берегов королевства Иерусалимского, они поступают на службу к его королю и помогают ему завоевать Хайфу и Яффу (1100).

В Хорватии, преемники Крешимира IV не были в состоянии с достоинством поддерживать далматинскую политику Крешимира. Звовимир (1076–1089) позволил себе принять Хорватию из рук папы в качестве лена «св. престола». Это значило, что территория, которую Византия продолжала считать своею, отдана папе. Конечно, эта передача была сугубо номинальной, но у православной Византии не было оснований поступаться и номинальными правами в пользу католической церкви в лице ее главы. Этим как раз и воспользовалась Венеция, только что оказавшая существенную помощь восточному императору в борьбе его с норманами.

Хорватия после короткого правления преемника Звонимира, Стефана II (1089–1092), быстро стала клониться к упадку. Элементы феодального распада в момент заминки с престолонаследием дали себя болезненно почувствовать в это время. Перед Венецией возникла перспектива овладения не только далматинской лентой приморья, но и хорватским хинтерландом… Но в это время на побережье Адриатики появляется новая политическая сила, Венгрия. Период борьбы с хорватами закончился, началось время соперничества на берегах Адриатики с венгерской короной.

Столкновения у хорватов с венграми бывали и ранее, но только в это время создалась в Хорватии обстановка, казавшаяся богатой чрезвычайно важными политическими последствиями для обеих стран. Хорватские феодалы вмешали венгров в свои распри. Жена Звонимира, сестра венгерского короля Владислава и кое-кто из представителей хорватской феодальной знати адресовались для прекращения неурядиц в Венгрию. Это дало Владиславу повод вступить в Хорватию с большой армией. Владислав сумел занять всю территорию Хорватии до самой Далмации. Только нападение на Венгрию печенегов заставило Владислава отказаться от продолжения похода и оставить Далмацию в покое. Королем Хорватии Владислав посадил своего племянника Альмуша в качестве вассала венгерской короны. При преемнике Владислава Коломане (1095–1114) в Хорватии поднялось движение против венгерского ставленника, но с этим движением Каломан без особого труда справился.

Устроив венгерские дела, убедившись в том, что Венеция слишком увязла в делах на Востоке — ее флот в 1099 г. отправился к берегам Сирии — Коломан решил приступить к реализации своих планов относительно Далмации. В 1102 г. он выступил к берегам Дравы. Хорваты, решив, по-видимому, еще раз воспротивиться венгерской экспансии, выступили ему навстречу. Здесь на берегах Дравы обе стороны вступили в переговоры и сошлись на том, что хорватские феодалы признают венгерского короля своим сюзереном, а он гарантирует им и зависимым от них людям свободу от всяких налогов и повинностей, кроме военной.

Венгры вступили в Далмацию тотчас же. Предметом их завоевательной политики, в первую очередь, были города на суше, так как у венгров не было флота. Нам недостаточно ясны детали венгерской экспансии в Далмации, равно как не бесспорной является и хронология их отдельных приобретений. Коломан предложил Сплиту почетные условия, гарантировавшие ему «привилегию свободы», и горожане открыли ворота. Это произошло не позже 1103 г. Может быть еще ранее, подобно Сплиту, поступили жители Биограда и Задара. Позднее зависимость свою от Венгрии признал Трогир, — договорная грамота, в которой определяются права и вольности этого города, относится только к 1108 г. Король предоставил городам право не платить ни ему, ни его преемникам никаких других податей и налогов, кроме двух третей торговых пошлин.

В 1104 г. в Задаре началось движение против нового суверена, — несомненно благодаря венецианским проискам, — конфликт был улажен мирным путем, несмотря на энергичную провенецианскую пропаганду и личное руководство сопротивлением епископа, Иоанна из Трогира: Задар вновь признал суверенитет венгерского короля, и Коломан милостиво беседовал с прелатом-воином.

Останавливает на себе внимание тот факт, что Венеция столь долгое время терпеливо созерцала, как далматинские города один за другим покидали ее знамя и становились под покровительство венгерского короля. Объяснение этому факту мы находим в общей политической ситуации, которая сложилась тогда для республики св. Марка. Она по горло в это время увязла в восточных делах, связанных с первым крестовым походом, в котором Венеция приняла участие — мы об этом уже говорили — с 1099 г.; в 1101 г. она должна была помогать графине Матильде против всегдашней своей соперницы Феррары; несколько позднее она должна была откликнуться на призыв императора Алексея, своего давнего союзника, который в это время готовился к борьбе с Боемундом Тарентским, причем нельзя было и думать об отказе, так как ходили слухи о быстрых успехах, которые делали пизанцы на берегах Босфора; около этого же времени у нее возник конфликт с Падуей из-за старого вопроса относительно регулирования нижнего течения Бренты и около того же времени начались недоразумения с Тревизо и Равенной; наконец, ко всему этому надо добавить катастрофу, постигшую Маламокко, которая как раз произошла в это время, и грандиозный пожар на Риальто в 1106 г., уничтоживший значительную часть центра дуката.

Уже около 1106 г. Венеция повела переговоры с императором Алексеем о совместных действиях против венгерского короля. Усиление Венгрии не входило в расчеты Византии, поэтому венецианские планы были встречены в Константинополе вполне благосклонно. Однако назревавшая борьба с Боемундом отвлекла внимание обоих государств от выполнения этих планов.

В 1107 противником Византии выступил Боемунд, попытавшийся противопоставить ей силы италийских норманов и антиохийокого княжества, а также авантюристов разных стран, собранных Боемундом под предлогом помощи крестоносцам на Востоке. Боемунд осенью 1107 г. высадился в Авлоне и, направившись к северу, осадил Драч. Венеция, к которой Алексей обратился за помощью, мобилизовала свои морские силы и направила их в 1108 г. в воды южной Адриатики. К этому времени, однако, выяснилось, что сил, приведенных в движение самим императором, было достаточно, чтобы отвратить нависшую над владениями империи угрозу. Боемунд был окружен под Драчем войсками Алексея, на море сицилийский флот потерпел поражение, и таким образом, осаждающие сами оказались в осаде. Боемунду, вместо фантастических мечтаний сделаться распорядителем судеб Романии, пришлось признать себя вместе с княжеством Антиохийским в вассальной зависимости от императора Алексея. Война была быстро закончена. Нам неизвестно в точности, в чем заключалась в этой войне роль, которую сыграл венецианский флот, ясно одно: роль эта не была значительной, иначе венецианские анналисты не преминули бы рассказать о заслугах своих соотечественников, да и Анна Комнина, вообще не склонная замалчивать венецианских заслуг, ничего не говорит о венецианской помощи в этой второй войне Алексея против норманов.

Дож Орделафо решился на новую экспедицию в Святую землю не ранее 1109 года. Он хотел ее возглавить сам. Летом 1110 года венецианский флот числом около ста судов вышел из лагуны и в октябре прибыл в Палестину. Очень вовремя. Король Балдуин I, бывший граф Булонский, сменивший на троне Иерусалима Готфрида и, в отличие от предшественника, со спокойной совестью принявший королевскую корону, в это время осаждал Сидон. Несмотря на помощь сильного скандинавского отряда, дела у него шли неважно. Сидон сдался 4 декабря.

И все же, несмотря на выгоду, извлеченную из этой экспедиции, и надежды на дальнейшие успехи, Венеция не была уверена в будущем. Для того чтобы выдержать соревнование с Пизой и Генуей, ей требовалось больше как военных, так и торговых судов. Дож Орделафо создал довольно амбициозный судостроительный проект. До тех пор корабельные плотники Венеции были рассеяны по лагуне, многие, если не все, занимались мелким частным строительством. Теперь судостроение сделалось национализированной отраслью. В качестве центра дож избрал два маленьких болотистых острова, прозванные «близнецами» («Zemelle» — на венецианском диалекте), в дальнем конце Ривы, с восточной стороны города. Через пятьдесят лет здесь вырос мощный комплекс из верфей, литейных цехов, складов и мастерских, в которых трудились плотники, канатчики и кузнецы.

На реформирование судостроения республики понадобилось около десяти лет. С этих пор Венецию врасплох было не застать: у нее всегда были наготове надежные суда. Теперь она могла планировать долгосрочные судостроительные программы, если того требовала ситуация и позволяли финансы. Еще важнее было то, что республика могла теперь, используя принципы стандартизации и взаимозаменяемости, создавать склады запасных частей, в результате даже крупный ремонт здесь осуществляли в кратчайшие сроки. При таких условиях можно было модернизировать и сами корабли, и технологию их изготовления. Неудивительно, что основание Арсенала совпадает с развитием прогрессивной технологии обшивки шпангоутов: корабль собирался на предварительно созданном рангоуте, а не строился, как раньше, — снизу, от киля до планширя. В XII веке Венеция начала строить корабли, предназначенные только для войны, и другие суда — для торговли.

Однако Арсенал не мог работать без материала. Дерево поступало с островов у далматского побережья, берега которого густо заросли лесом. Они казались почти неиссякаемым источником древесины. Проблема заключалась в том, что на эту территорию претендовала Венгрия. Венгерский король Коломан, захватив Хорватию, высадился на побережье и занял несколько главных городов, совершив тем самым акт открытой агрессии против Венеции, которая в тот момент завязла на Востоке, а потому ничем не могла ответить. Теперь, по крайней мере, она была способна отомстить. С помощью обоих императоров — Генриха V (посетившего Венецию два месяца назад) и Алексея Комнина — города были возвращены, но, увы, стоило победителям вернуться домой, как венгры снова нагрянули. Орделафо возобновил борьбу, но ненадолго. Через одну или две недели, летом 1118 года, его убили в бою под стенами Зары.

Преемник Орделафо, Доменико Микеле, направил делегацию к сыну Коломана, королю Стефану II, с предложением мира. Принимая во внимание слабость его положения, результаты, которых он добился, были замечательные. Стефан с готовностью согласился на пятилетнее перемирие, во время которого большая часть побережья, вместе с городами и столь важными лесами оставалась в руках венецианцев.

К тому времени новые заморские франкские государства переживали самый серьезный кризис в своей короткой истории. В июне 1119 года один из их принцев. Роджер Салернский, правитель Антиохии, погиб со всей своей армией в бою, прозванном «битва на кровавом поле». С этого времени христиане вынуждены были страдать от нехватки бойцов, и это именно в тот момент, когда они более всего требовалось. Их положение осложнял флот египетских Фатимидов, чье постоянное патрулирование побережья делало регулярные морские коммуникации почти невозможными. Король Балдуин II в ответ на известие о «кровавом поле» обратился просьбой о помощи к Венеции. Новый папа Каликст II поддержал его, и до конца года общее собрание граждан Венеции решило — хотя и не единогласно — откликнуться на этот призыв.

В конце второго десятилетия XII в. соперничавшие между собою итальянские республики, удовлетворившись успехами, достигнутыми на Востоке, переносят свое внимание на западные дела. Пиза и Генуя вступили между собою в тяжелую борьбу из-за Корсики и Сардинии, растянувшуюся более чем на десять лет, несмотря на неоднократные попытки папского посредничества.

На решение венецианцев также повлияло другое соображение. Вот уже несколько лет ухудшались отношения с Византийской империей. Когда сын Алексея, Иоанн II, в 1118 году вступил на византийский престол, одним из первых его указов стала отмена привилегий. Он дал понять венецианцам, что они могут продолжать свою коммерческую деятельность, однако с этих пор ничем не будут отличаться от своих конкурентов.

Гнев, с которым эту новость приняли на Риальто, был в чем-то оправдан. Полагая, что договор 1082 года будет возобновлен, венецианцы понесли значительные затраты. Генуя и Пиза уже давали им повод для беспокойства, и на новое ущемление своих прав они ответили оружием. В августе 1122 года из лагуны вышел флагман дожа в сопровождении семидесяти одного военного корабля и многих других более мелких судов. По дороге они осаждают Корфу, грабят Лесбос, Самос и Родос.

В 1123 г. наносят поражение египетскому флоту при Аскалоне, тем самым на время положив конец могуществу сарацин в восточной части Средиземного моря.

В 1124 г. они участвуют в захвате Тира, сдавшегося только после продолжительной осады. В качестве вознаграждения за оказанные услуги они получают квартал в Акре и треть города Тира. Вскоре венецианцы создают свои поселения в различных городах Иерусалимского королевства; там они непременно сооружают церковь (чаще всего в честь святого Марка), мельницу, пекарню, бани и площадь; они пользуются освобождением от налогов, поборов и таможенных сборов, равно как и обладают привилегией на собственную юрисдикцию.

Взятием Тира операции венецианского флота в водах Сирии и закончились: после этого события «победители с радостью направились в обратный путь». Возвращение в Венецию было превращено в карательную экспедицию против греческой империи, увенчавшуюся полным успехом. Дож заставил Иоанна Комнина вернуть все торговые привилегии, которые тот отменил при восшествии на трон.

Окрыленные двумя крупными удачами, венецианцы свели в Адриатике счеты и с венграми и с подчинившимися им далматинскими городами. Венеция отвоевала Спалато (Сплит) и Трау, превратив север Адриатики, по выражению одного из тогдашних картографов, в «Венецианский залив». Венецианский дож удостаивается титула totius Istriae dominator (владыка всей Истрии). Последние пять лет своей жизни он никуда не выезжал, а мудро сосредоточился на внутренних делах республики, где среди многих других дел организовал своеобразное уличное освещение, сделав тем самым Венецию первым городом Европы (возможное исключение — Константинополь), где по ночам регулярно зажигали огни. Уже в его время на углах каналов появилось множество маленьких типично венецианских часовен в честь Девы Марии или мести их святых покровителей. Доменико Микеле в 1128 году распорядился с наступлением ночи зажигать перед каждым таким святилищем лампу. Ответственность за это возлагалась на местного епархиального священника, а расходы оплачивала республика. Затем, два годя спустя, после одиннадцатилетнего правления, он снял с себя полномочия и удалился в монастырь Сан Джорджо Маджоре, где вскоре умер.

Благодаря своей способности быстро реагировать и общей активности венецианцы в первой половине XII столетия весьма преуспели как в торговле, так и в организации внутренней жизни города.

Венеция активно развивает торговые отношения с Италией и Германией, ввозя туда с Востока шелка, пряности, хлопок, сахар, духи и драгоценности; из Европы на Восток венецианцы везут лес, железо и медь; также, к великой своей выгоде, они устанавливают торговую монополию на соль. «Превратившись в настоящий склад восточных товаров у порога Италии и Германии, Венеция процветает, извлекая из своего положения прибыль для себя и необходимую пользу для других» (Тирье).

В начале XII в. венецианские купцы создают новые объединения, более приспособленные для развития экономического ареала, раскинувшегося от Сирии до венецианской Романии и от Греции до Египта, где теперь они играют ведущую роль. Это так называемые «компании», образованные двумя или более партнерами, каждый из которых вносит свою долю капитала; партнеры работают сообща, поддерживая друг друга, и делят доходы и убытки пропорционально денежному вкладу каждого.

В политическом плане дож по-прежнему сохраняет всю полноту власти, и поведение его ничем не отличается от поведения истинного государя. В отсутствие дожа его чаще всего замещает сын: он осуществляет правление и командует флотом. Члены семьи дожа нередко отправляются с поручениями за границу. Дож часто выдает замуж своих дочерей или женит сыновей на королевских или княжеских детях.

Однако с течением времени власть постепенно переходит к «некоему абстрактному субъекту, именуемому Государством» (Дзордзи). С одной стороны, патриарх, епископы и аббаты перестают принимать участие в политических делах: так намечается одна из основных составляющих венецианской политики — отделение церкви от государства. С другой стороны, в 1143 г. создается Совет мудрецов, отбираемых среди аристократической верхушки principes или nobiliores: не исключено, что совет этот избирался народом (populus), который, передав ему часть своей власти, довольствуется одобрением его решений; во главе совета стоит дож. Затем создается еще один, «малый» совет, члены которого также избираются из среды нобилей. Таким образом, начинается массированное наступление, имеющее целью ограничение власти дожа и парламента (arengo). В 1147 г. прибывшие в Константинополь венецианские послы говорят уже от имени дожа и «всей Коммуны».

После уже упомянутых нами пожаров, нанесших огромный ущерб прежде всего потому, что дома горожан были деревянными, начинается реконструкция города: теперь дома в большинстве своем сооружаются из кирпича и камня, доставляемого из Истрии. Центром города становится квартал Сан-Марко, куда стекаются основные потоки инвестиций.

В XII, как впрочем и в предыдущем XI столетии, и особенно в последующем XIII, несколько увеличивается товарность сельского хозяйства и быстро растет ремесленно-цеховое товарное производство. Для посреднической роли Венеции в торговле между Западом и Востоком общий хозяйственный подъем Европы имел огромное значение. Он дал возросшие товарные массы в руки венецианских купцов, он увеличил спрос на восточные товары. Затем огромные волны феодальной колонизации Востока, известные под названием крестовых походов, создали исключительную по своим масштабам, разнообразию и многосторонности среду для широчайшего проявления инициативы венецианских арматоров, купцов и ростовщиков, создали благоприятную сферу для деятельности быстро возраставшего торгового и ростовщического капитала Венеции.

В XII в. ранее существовавшие отрасли ремесленной промышленности, как и всюду в Европе, получают дальнейшее развитие. В это время мы видим: шелковое и стеклянное производство; выделку мехов и переработку кожи; изготовление всего, что нужно было для оснастки кораблей — канаты, паруса, цепи, якоря; приготовление ювелирных изделий; обработку металлов и, в частности, изготовление оружия — панцирей, копий, мечей, щитов; постепенное увеличение производства тканей из шерсти и хлопка; чеканку венецианской монеты, больших и малых венецианских «грошей»; изготовление платья, — венецианцы поражали современников красотой и роскошью своей одежды; развитую строительную и кораблестроительную отрасли промышленности; деревообработку… Мы имеем основание утверждать, что уже в XII в. венецианские ремесленники были организованы в цехи, именовавшиеся тогда «школами» (scollae).

Венеция много производила соли, вероятно гораздо более, чем в предшествующее время.

Венеция быстро увеличивала свое население отчасти за счет притока его извне, из-за пределов дуката. Это население находило заработок в ремеслах и морской торговле Венеции.

Еще большее развитие по понятным для Венеции причинам получила торговля, в частности, торговля посредническая. Мощные, разумеется относительно, товарные потоки из Венеции направлялись в страны Западной Европы отчасти своего, а в еще большей степени восточного производства, отчасти прямо, отчасти через посредство иноземных купцов, — «Торговый немецкий двор» в Венеции возник, по уверению его специального исследователя, до 1200 года. Обширная сеть венецианских торговых пунктов, торговых «дворов», торговых кварталов отдельных городов покрыла в XII в. побережье восточного Средиземноморья. Караваны венецианских кораблей пересекали восточные воды по всем направлениям, отдельные суда плавали между ближними и дальними портами. Они везли на Восток товары западного производства, чтобы погрузить здесь товары Востока. Высокая прибыль заставляла пренебрегать опасностями «от людей и моря». Риальто стал узлом международного обмена. Здесь составлялись планы торговых операций; здесь возникали торговые организации различной формы; здесь заключались сделки, платежи по которым надлежало учинять в Сирии, в Константинополе, в Александрии; отсюда уходили и сюда приходили караваны торговых кораблей.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Надо бы ещё про Сельджукскую империю написать.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Чехия

История Чехии

Бржетислав Чешский, правивший в 1035-1055м, был велик. Став князем в 1034м, уже в 1039м он прихватил Силезию (пока в Польше шло восстание масс) и отказался ее возвращать даже императору. Более того, первый бой он выиграл – но после третьего вынужден был покориться и помогать императору против венгров (когда били Абу Шамуэля). В 1047м пришлось вернуть и Силезию – правда, на условии выплаты «откупного».

Когда Бржетислав умер в 1055м, у него было пять взрослых сыновей. Одного отдали по духовному пути, но все равно осталось четыре. Прикинув, что будет с Чехией, если ее пилить поровну, Бржетислав ввел «домен старшего», в который входила собственно Чехия (львиная доля государства). Остаток, Моравию, отдал «младшим». Мол, делайте с ней, что хотите, хоть пилите дальше, когда внуки народятся. Домен же трогать запретил.

Спытгинев правил до января 1061го. Ничего особенного не совершил, только немцев всех изгнал, пользуясь слабостью Империи, а заодно прогнал младших братьев, справедливо заметив, что они сыновья немки, а стало быть, наполовину немцы. Тем более, что младших звали совсем уж по-немецки – Конрад и Отто-Оттон. Детей Яромир не оставил, так что про него можно забыть.

Яромир, пятый сын, кстати сказать, очень не хотел в епископы. Кричал, что он рыцарь, мечом размахивал. Но земли на всех не хватало, и братья его постригли – насильно, и таки сделали епископом в 1068м. Сыновей он тоже не оставил, так что и о нем можно тоже забыть.

В 1061 князем стал Вратислав Второй, Конраду он отдал Брно, а Оттону – Оломуц (запомнить легко: О к О, К к Б).

05_ceske_knizectvi_11_a_12_stoleti.jpg

Вратислав сделал ставку на императора Генриха, возможно, потому что Польша поддержала Папу, и в 1086м стал королем Чехии. Яромир не простил братьям, что его сделали епископом Праги, и выступил против брата, сказав, что он сторонником реформ папы Григория VII. Вратислав, чтобы уменьшить власть «епископа, которому надо было стать мушкетером», основал в Моравии, в городе Оломуце, отдельное епископство. В январе 1092м Вратислав убился об лошадь – то есть упал, во время охоты.

К этому времени Отто уже умер, и его удел прихватил себе Конрад. Вратислав раздумывал, а не пойти ли войной на последнего брата, но решил сначала съездить на охоту. После несчастного случая Конрад стал князем (не королем) Чехии. И правил аж до сентября того же 1092го года. Бржестилавичи закончились, начались внуки.

С этого времени надо говорить про три рода: Вратиславичи, Конродовичи и Оттоновичи. Конродовичи правили в Брно, разделив его на Брно и Знаймо, Оттоновичи правили в Оломуце, как и отец.

В 1092м князем стал Бржетислав Вратиславич, Второй. Был он, как говорится, «слишком верующим»: закончил славянский обряд в церквях, заменив на латынь; гонялся за ведьмами; приказал насильно крестить евреев – правда, это событие в истории известно как «исход евреев из Богемии». По закону следующим должен был стать старший в роду – а им оказывался старший из Конродовичей. Брежтислав любил брата, а потому изгнал Конродовичей – на всякий случай обоих. Наступила зима, декабрь 1100го, и Бржетислав решил съездить на охоту. Там на охоте его и нашли, с копьем в спине. Следствие мотивов, как не билось, не нашло. Убийцу, впрочем, тоже.

Поскольку Конрадовичей в Чехии не было, князем стал брат убитого, Борживой, тоже Второй. Император Генрих Четвертый справедливо рассудил, что раз уж Борживой все равно князь, можно вернуть Конрадовичей в их уделы. В 1105м Генриха Четвертого сменил Генрих Пятый, и власти захотели Оттоновичи. Старший, Святополк Оттонович, попытался раз, попытался два – и в 1107м стал князем, а Борживой бежал в Германию. Генрих пытался помочь, но денег предложили уж очень много. Святополк помогал Генриху во всех его войнах – ходил с ним на Венгрию, потом на Польшу, а потом в сентябре 1109го его убили. Не на охоте – он же был Оттонович, не Вратиславич.

«Теперь можно?» обрадовался Борживой. Но его собственный брат Владислав сказал, что он лучше. Младший Оттонович, тоже Оттон, заявил, что он ничуть не хуже. Спросили императора – тот выбрал Владислава Вратиславича. Борживой при поддержке поляков пошел войной – но попал в плен. Поляки поскрбели по сусекам – и нашли последнего Вратиславича, Собеслава.

Дальше Владислав и Борживой и Собеслав по очереди становились князьями Чехии, пока Борживой в 1124м, наконец, не умер. Владислав умер в 1125м, передав трон Оттону Оттоновичу. Надо сказать, что к этому времени Конрадовичи умерли оба, оставив по сыну каждый в своем уделе. Итого на 1125ый оставалось только два внука Бржетислава: Собеслав и Оттон Оттонович. Собеслав стал князем, Оттон бежал к Лотарю, тот в феврале 1126го пошел войной на Собеслава, но был разбит. Сам император попал в плен, после чего Собеслав стал его лучшим другом, а Оттон Оттонович погиб.

Правнуков Бржетислава в 1127м насчитывалось десять человек.

Два Конрадовича, между собой кузены. Вратислав правил в Брно, Конрад – в Знаймо.

Три Оттоновича. Два – сыновья погибшего Оттона, которых вывезли на Русь, и сын Святополка, правивший в Оломуце.

Пять Вратиславичей. Старший сыновей не оставил, Брживоевичей было два, и Владиславичей – три. У Собеслава дети еще не появились. Где кто правил – не ясно, может, слишком мелкие были и жили в Праге, при дяде.

Чешские земли были объединены в одно государство, но их политическое единство поддерживалось только авторитетом княжеской власти при содействии органов центрального и провинциального управления. В условиях господства натурального хозяйства между областями не могли установиться прочные экономические связи, которые укрепляли бы государственное единство земель. Вследствие этого области, объединённые в государство, продолжали жить самостоятельной экономической и общественной жизнью, тяготея к своим городским центрам и удовлетворяя свои потребности продуктами развивавшегося сельского хозяйства, центром которого было феодальное поместье. Оно обслуживалось трудом зависимого сельского населения и отроками. Обычно отроки выполняли разные хозяйственные работы. Стремясь к увеличению доходности своего хозяйства, землевладельцы сажали отроков на отдельные небольшие земельные участки, и отроки сливались с прослойкой зависимого сельского населения. Зависимые люди, становясь должниками землевладельца, теряли право выхода и превращались в крепостных. Землевладельцы стремились привлекать на свои земли свободных людей. Такие люди были известны под именем гостей. Они получали от землевладельцев земельный участок (mansus) на определённых условиях. Участки раздавались в индивидуальное пользование, но общинное устройство феодальной деревни оставалось неприкосновенным. В экономической разобщённости областей заключалась основная причина слабости государственного единства Чехии. При господстве натурального хозяйства внутренний обмен был незначительным. Он был связан с такими городскими центрами, как Прага, Вышеград, Брно, Оломоуц. Расположенные около городов деревни сбывали на рынках свою сельскохозяйственную продукцию. Около городов селились свободные и несвободные люди, которые занимались ремеслом; здесь же появлялись поселения иностранных купцов, связанных внешней торговлей с Чехией. Городское население становилось главным потребителем сельскохозяйственных продуктов. Среди городов первое место занимала Прага как экономический центр страны. Города были и центром внешней транзитной торговли, находившейся в руках иностранных купцов — немцев, итальянцев и евреев.

Основной социальной силой, ослаблявшей чешское государство, была феодальная знать, заботившаяся лишь об удовлетворении собственных интересов. Она выступала против неугодных князей, тогда как средние и мелкие феодалы поддерживали князя. Они много терпели от произвола знати и поэтому выступали за поддержание порядка в стране. Но при слабом развитии городов средние и мелкие феодалы были недостаточно сильны, чтобы сломить сопротивление феодальной знати.

Период феодальной раздробленности был временем развития феодальных отношений. Борьба между князьями содействовала усилению экономического и политического значения класса землевладельцев. Князья искали в них опоры во время своих территориальных и политических домогательств. Чтобы обеспечить поддержку областной феодальной знати, князья раздавали им населённые и ненаселённые земли, растрачивая находившийся в их распоряжении земельный фонд. Свободное население общин, находившееся под властью князей, становилось зависимым от светских землевладельцев и церкви.

Формировавшийся феодальный класс не был однородным по своему составу. Он разделялся на две группы — знатную (nobiles primi ordinis) и незнатную (nobiles secundi ordinis). Принадлежность к той или иной группе зависела от размеров землевладения и социального происхождения. К высшей группе феодального класса принадлежали крупные землевладельцы, потомки родо-племенной знати, считавшие своё знатное происхождение наследственным (nobilitas ab aevo). В источниках они называются баронами (barones), вельможами (principes), старшими по рождению (natu majores), наследственными вельможами (descendates principes). Как крупные земельные собственники они назывались панами (domini). Эта же феодальная группа была известна и под именем «панов хоруговных», так как они участвовали в походе под собственным знаменем. В ополчении панов принимали участие те служивые люди, которым они раздавали земли с обязательством несения военной службы. Такие служивые люди были вассалами того землевладельца, от которого они получали землю на феодальном праве.

Остальная масса феодалов образовалась из дружинников, посаженных на землю (milites), и из княжеских чиновников (ministeriales). Феодальный класс в целом составлял благородное сословие — шляхту (nobiles, ?lechta).

По мере развития феодальных отношений происходили глубокие изменения в положении сельского населения, сохранившего ещё общинный строй. Свободные люди известны под именем свободников, или дедичей (heredes, liberi). Экономическое положение дедичей было тяжёлым. Они зависели непосредственно от князя, были обязаны уплачивать особую подать и выполнять ряд натуральных повинностей — чинить мосты, строить дороги, поддерживать укрепления крепостей. Многие из дедичей из-за экономических льгот, которые им предоставляли светские и церковные землевладельцы, епископы и монастыри, оседали на их землях. Юридически они оставались свободными и могли оставить нового владельца после истечения срока договора, но в действительности этого не было. Попав в экономическую зависимость от своего владельца, эти дедичи, называемые «hospites censuales», фактически становились зависимыми от владельца и теряли право выхода, как и остальное зависимое частновладельческое сельское население. Дедичи, переданные вместе с землёй феодалам, тем самым становились зависимыми от них, хотя оставались лично свободными, подлежали юрисдикции общих судов, несли государственные повинности. Их обязательства к новым господам заключались в уплате оброка и несении барщины. Сохранился общинный строй деревни. Общинники были связаны круговой порукой в уплате оброка и несении барщины, уплачивали сообща денежные штрафы, падавшие на общину, разбирали свои тяжбы на общинном суде и на общинных судах выносили решения по различным делам, касающимся общины. Вместе с тем жизнь общины протекала под общим надзором землевладельца, который выступал как верховный судья по различным тяжбам, возникавшим внутри общины.

К сельскому населению принадлежала группа несвободных людей. Это были паробки, невольники, отроки (servii, manicipia). Они были юридически несвободными и были лишены права выхода. В известных случаях становились отроками и свободные люди. Ими становились не заплатившие должники, взятые в плен на войне, осуждённые на смерть преступники. Несвободное состояние было наследственным. Отроки были объектом купли-продажи, дарения, мены — с землёй или без земли. Землевладельцы обычно предоставляли им небольшие земельные участки, и этим было положено начало слиянию отроков с зависимым сельским населением, что привело в дальнейшем к возникновению крепостного сословия. В отдельных случаях в предместьях городов жили княжеские и панские отроки, занимавшиеся ремеслом и обязанные часть своего заработка отдавать господину. В таком же положении находились сельские ремесленники, жившие в княжеских и панских имениях.

Сознавая свою политическую силу, землевладельцы стремились освободить зависимое население своих земель от различных государственных податей. Князья вынуждены были удовлетворять классовые интересы феодалов и выдавали им иммунитетные грамоты, освобождавшие земли последних от всех или части податей и закреплявшие за землевладельцами право суда над зависимым от них населением (из компетенции их суда исключались лишь важнейшие уголовные дела: убийство, насилие над женщиной, конокрадство, поджог). Феодальный иммунитет укреплял политическую власть класса феодалов, одновременно ослабляя положение княжеской власти. В связи с этим все должности по местному управлению стали замещаться местными землевладельцами.

В период феодальной раздробленности изменилось правовое положение церкви. Епископы, соборные капитулы, многочисленные монастыри и приходские церкви владели значительным земельным фондом. Наиболее крупными землевладельцами были епископы пражский и оломоуцкий. Основную массу церковного землевладения составляли княжеские пожалования. Частные лица также жертвовали церкви имения. Отдельные мелкие землевладельцы переходили под покровительство церковных учреждений. Они отдавали им земли, получая их обратно в качестве лена, и становились их вассалами. Церковные землевладельцы также добивались получения от князей иммунитетных грамот, согласно которым население их земель освобождалось от отдельных государственных податей и от вмешательства в жизнь церковной общины княжеских чиновников. Согласно статутам Конрада Отты от 1189 г. духовенство освобождалось от подчинения светской судебной власти. Церковь же располагала судебной властью над светским населением по всем церковным делам, что ещё более усиливало её авторитет и политическое значение. Однако епископские должности замещались по назначению князя, а не по выбору духовных лиц.

Период феодальной раздробленности был вместе с тем временем упадка прежнего жупного административного деления. Города становились местными экономическими центрами, распространявшими своё влияние на значительную территорию. Создались новые территориально-административные области, называвшиеся краями или крайнами, волостями (provincia, regio, territorium, comitatus). Города потеряли своё первоначальное значение военно-стратегических центров — убежища населения при нападении неприятеля. Каждый город (m?sto, urbs, civitas, oppidum) состоял из двух частей — собственно крепости, окружённой стенами, и посада (suburbium), где жило ремесленное и торговое население. Население сёл, окружающих город, обязано было поддерживать городские укрепления, копать рвы, строить дороги, возводить стены, устраивать в лесах засеки. Во главе города стояли каштеляны (castellani, burgravius, praefectus), назначение которых зависело от воли князя. Им принадлежала военная власть при защите городов. В случае необходимости они руководили военными действиями. Каштеляны управляли также приписанными к замку сёлами. Судебная власть с конца XII в. находилась в руках так называемых провинциальных судей — цударей (judices provinciales). Ряд должностных лиц заведовал отдельными отраслями княжеского хозяйства. Это были коморники (camerarii), защищавшие интересы князя на городском суде, сборщики княжеских доходов; владари (villices), управители княжеских имений (villicatio), ловчие (magister venatorum, supremus venator), заведовавшие княжеской охотой. Обычно все эти должности замещались местными землевладельцами. В их пользу поступали доходы от приписанных к должностям имений. В случае созыва военного ополчения местные феодалы собирались в город, и самое ополчение называлось по имени города.

Области — края — пользовались самоуправлением, о котором сохранилось мало известий. Местные землевладельцы съезжались на крайские съезды, на которых обсуждали местные дела и нужды и принимали соответствующие решения.

В период феодальной раздробленности авторитет княжеской власти значительно ослабел[6]. Но основная территория чешского государства не подверглась дроблению. Князья по-прежнему оставались верховными судьями. Местные землевладельцы, как правило, назначались на должности по местному управлению, но никто не мог занимать их без соответствующего княжеского распоряжения. В руках князя оставалось общее командование феодальными ополчениями. Князь владел значительным земельным фондом, который постепенно таял вследствие княжеских пожалований. В княжескую казну поступали доходы от государственных имений или панств (villicationes), ежегодная дань, известная под именем мир (tributum pacis), специальные сборы (berna, collecta generale), определяемые по назначению сейма, судебные пошлины (denarii dejuditio), торжные деньги (denarii de foro), взимавшиеся со всех товаров, поступавших на рынок, таможенные пошлины, доходы от разработки рудников и чеканки монеты, выморочные имущества и дани (vectigalia), собираемые по разным поводам.

К половине XII в. сложился центральный аппарат княжеского управления, выполнявший различные обязанности. В него входил надворный жупан, или палатин (comes palatinus), стоявший во главе всего княжеского двора. Эта должность существовала до 1113 г., когда она была уничтожена. Вместо неё возникли другие придворные должности: канцлера дворского (cancella rius), судьи дворского (judex curiae), коморника (camerarius) — княжеского казначея. Наряду с этим возникли исключительно придворные должности стольника (dapifer), маршалка, или подкония (marechalius), чашника (pincerna), высшего ловчего (summus curiae venator), мечника (ensifer). При князе существовала рада (consilium, conventus), в состав которой входили представители княжеской семьи, отдельные представители старой феодальной знати (пока она не была истреблена) и представители новой аристократии, которая возвысилась вследствие полученных ею должностей и приобретённых имений. Иногда в княжескую раду попадали придворные должностные лица и высшее духовенство. Князья стали собирать сеймы. В них участвовали члены княжеской рады и представители средних и мелких феодалов. При возникновении сейм юридически не был законодательным органом. В сейме только высказывали мнение по тем вопросам, которые сам князь предлагал на обсуждение. Но сейм был представительством класса феодалов, с мнением которого государи должны были считаться. При короле Владиславе II сеймы добились права давать согласие на участие в походах за пределами страны и на собирание дани. Когда стал нарушаться порядок старшинства при наследовании престола, сеймы принимали участие в выборах князя. До 1198 г. сеймы вместе с князем избирали пражского епископа. На сеймах стали утверждать законы, обсуждать вопросы об обороне страны. Там же разбирали спорные дела, касавшиеся нарушений княжеских прав чести и имущества членов сейма. На сеймовых судах обычно выносили решения по делам, которые касались коронного имущества и отчуждения свободных имений (на это должны были давать согласие все родственник владельца отчуждаемого имения). Общие сеймы (Sn?m Valn?) созывались обычно в определённые сроки. Внеочередные сеймы, созываемые князем, назывались заповедными сеймами.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Надо бы ещё про Сельджукскую империю написать.

Это за мной, равно как и Фатимидский Египет, и Магриб. К сожалению в ближайшую неделю не смогу продолжить, большая загруженность.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Georg, удачи Вам!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Испания

в последние годы правления Хишама III начали восставать и объявлять себя независимыми многие правители и военачальники мусульманской территории. Это движение закончилось свержением с престола Хишама и провозглашением аристократической республики в Кордове.

На мусульманской территории создалось несколько маленьких государств-эмиратов, известных под названием таифа, что по-арабски означает народ, племя, отряд. Таких эмиратов, вплоть до конца XI в., насчитывалось до 23.

Вскоре превосходство оказалось на стороне Севильского эмирата. Внук первого правителя, аль-Мутамид, вступивший на престол в 1069 г., завоевал Кордову и мурсийский эмират. Таким образом, большая часть арабской Испании принадлежала теперь Аббадитам, за исключением эмиратов Севера и Востока (Сарагосы, Альбаррасина, Валенсии, Дении, Альпуэнте) и эмиратов Альмерии, Толедо, Гранады, Малаги и Бадахоса и нескольких других незначительных княжеств, сохранявших свою независимость. Это преобладание Севильи, которое расценивалось весьма неодобрительно всеми прочими таифскими эмирами, а также победы, одержанные христианами, которые овладели такими важными городами, как Толедо и Валенсия (а еще раньше завоевавших Коимбру, Визеу, Ламегу, Барбастро и другие пункты), привели к вторжению в Испанию нового мусульманского народа, который тогда начинал приобретать могущество в Африке. В последней трети XI в. в Африке возникла новая политическая сила — объединение племен сахарских берберов, ядром которого было племя ламтунов, начавшее свои завоевательные войны под влиянием проповедей факиха Абдаллы. Альморавидам к концу XI в. удалось создать обширную империю, простиравшуюся от Сенегала до Алжира. Вождем альморавидов в конце XI в. был Юсуф-ибн-Тешуфин или ибн-Ташфин.

В 1086 во главе соединенных альморавидско-испанских сил Юсуф отправился в Бадахос, где к нему присоединилось войско местного эмира. Неподалеку от Бадахоса, Юсуф встретился с войском короля Леона Альфонса VI.

В решительном сражении (октябрь 1086 г.) христиане были разбиты наголову и понесли громадные потери. Юсуф, получив сообщение о смерти своего старшего сына, вернулся в Африку, оставив в Испании только один трехтысячный отряд. Христианам, в дополнение к тяжелым потерям, которые они понесли при Салаке, пришлось еще эвакуировать Валенсию, ранее завоеванную ими, а также снять осаду Сарагосы. Таифские эмираты, платившие дань королю Леона и Кастилии, освободились от этого бремени.

Юсуф, соблазненный красотой и богатством Испании, обратил свое оружие против эмиров, одержал над ними победу и низложил их, а затем провозгласил себя властителем Испании (1090—1091 гг.). Сохранил престол только эмир Сарагосы, признавший суверенитет Юсуфа; но через несколько лет преемник Юсуфа, Али, овладел также и этим городом. Таким образом, было восстановлено политическое единство мусульманских территорий. В 1111 г. вся мусульманская Испания, за исключением Руэды, подчинялась альморавидскому властителю.

Для мусульман правление альморавидов вначале было благоприятным. Подати были снижены, хлеб и другие предметы первой необходимости продавались по дешевой цене. В стране царило спокойствие. Однако вскоре положение изменилось.

Альморавидские властители — преемники Юсуфа, Али (1106—1143) и Тешуфин (1143—1145) — ни на шаг не продвинулись вперед на пути к обратному завоеванию прежних мусульманских владений. Если не считать захвата оставленного христианами Аледо, взятия Валенсии и некоторых других незначительных селений или замков, мусульманские владения почти не увеличились, хотя в некоторых районах Кастилии и Португалии война продолжалась непрерывно и там происходили большие сражения, исход которых был благоприятным для завоевателей. Толедо оставался во власти кастильцев, а в 1118 г. Сарагоса была взята арагонцами. Альморавидские воины, захватившие огромную добычу во владениях, свергнутых таифских эмиров, утратили былую простоту нравов и изнежились, предаваясь излишествам. Во время правления Али всеми государственными делами управляла одна из его жен, которая открыто торговала должностями.

Народ, доведенный до отчаяния, пытался низложить государя и восставал против засилия знати.

Личная безопасность была сведена к нулю, в городах и деревнях было множество разбойников; торговля парализовалась, цены на съестные припасы непрерывно повышались. При таких обстоятельствах в Африке произошло огромное восстание, которое сразу же поставило под угрозу державу альморавидов.

Восстали мавры, жившие в горах марокканского Атласа, дикие люди, совершенно незатронутые цивилизацией, приведенные в состояние фанатизма самозваным религиозным реформатором, принявшим имя Махди, пророка, приход которого якобы предсказывал Мухаммед. Новообращенные называли себя альмохадами (альмуваххидун, т. е. «объединенные»). Эти смелые, сильные и грубые люди напали на альморавидов (1125 г.), желая завладеть их африканской империей.

В то же время испанские мусульмане, чрезвычайно недовольные своими монархами, подняли восстания в Мертоле, Кордове, Мурсии, Валенсии и других пунктах. С тем же пылом, с которым они раньше стремились свергнуть с престола таифских эмиров, они стали теперь бороться за свержение альморавидского господства. Для достижения этой цели они сочли даже возможным покориться королю Кастилии и платить ему дань, как во времена Мутамида. В Алгарве, Кордове, Мурсии и Валенсии были созданы независимые государства, начавшие, по словам одного автора, «второй период эмиров таифа». Важнейшими из них были княжества, управляемые эмирами Бенкази, Бенхамдин, Бенихуд-аль-Мостансир (Зафадола) и Бенмерданиш.

Альмохады воспользовались сложившейся ситуацией. Победив в Африке альморавидов и сломив их могущество, они прибыли в Испанию по призыву Бенкази (бадахосского эмира) и овладели сначала Тарифой, затем Алхесирасом, Гибралтаром, Хересом, Севильей и другими городами южной Испании. Почти все восставшие эмиры Португалии, Эстремадуры и южной Андалусии покорились альмохадам в 1150 г.

КАСТИЛИЯ и ЛЕОН

Санчо Великий объединил прежние территории Леона, Кастилии, Наварры, Арагона, баскские земли Испании и Франции. Он принял даже титул короля Испании. Однако незадолго до смерти он разделил свое государство между сыновьями, оставив

Гарсии – королевство Наваррское и баскские провинции,

Фернандо - Кастилию,

Рамиро - территорию графства Арагонского,

Гонсало - области Собрарбе и Рибагорсу.

В Галисии и Леоне продолжал править Бермудо III.

sancho_III_peq.jpg

В результате раздела Санчо Великим Наваррским своих владений Кастилия стала королевством, а Фернандо I, второй сын Санчо Великого, — ее королем. Фернандо I овладел впоследствии Леоном, объединив таким образом эти две области. Для укрепления своего господства он созвал в 1050 г. собор в Каянсе (ныне Валенсия де дон Хуан) и ратифицировал все фуэрос, предоставленные Альфонсом V, — мера, которая позволила ему сдержать недовольство леонцев, относившихся недоброжелательно к победителю их короля. Вскоре он начал войну против своего старшего брата Гарсии Наваррского, стремившегося объединить под своей властью все территории, принадлежавшие отцу. Фернандо I разбил Гарсию в битве под Атапуэркой (1054 г.) (в этом сражении Гарсия погиб), но Наварру ему завоевать не удалось. Наваррская корона перешла к сыну Гарсии, права которого были признаны его дядей Фернандо I. После окончания наваррской войны Фернандо сосредоточил все усилия на борьбе против мусульман, в которой добился выдающихся успехов. Прежде всего он направился в сторону Португалии, где арабы обладали многими городами, в том числе городом Визеу. Король Фернандо быстро овладел Визеу и Ламегу (1057 г.). Вслед за этим он атаковал мусульманские владения в Арагоне, захватил ряд крепостей к югу от Дуэро, а позже опустошил северную часть толедского эмирата, вплоть до Алькала де Энарес. В результате этих побед мусульманские короли Бадахоса, Толедо и Сарагосы объявили себя данниками Фернандо I. В 1063 г. кастильский король совершил опустошительный набег на земли Севильи. Эмир аль-Мутадид вынужден был отныне платить ему ежегодную дань. В 1064 г. Фернандо овладел Коимброй в Португалии, захватив в плен более 5 тыс. человек. Затем он предпринял поход против эмира Валенсии и одержал над ним победу у Патерны. Одновременно нормандское войско, пришедшее из Франции под командованием Гильома де Монтрея, главнокомандующего войсками папы, захватило у мусульман крепость Барбастро. Фернандо не смог овладеть Валенсией, болезнь заставила его вернуться в Леон, где он и умер в 1065 г.

Теперь:

кастильская корона переходила к старшему сыну Санчо;

корона Леона — к другому сыну, Альфонсу;

галисийские территории, объединенные в королевство, — к младшему сыну Гарсии,

сеньории Саморы и Торо — соответственно к двум дочерям, Урраке и Эльвире.

1065.jpg

Благодаря влиянию королевы-матери в течение первых двух лет наследники Фернандо I жили в мире. Но после ее смерти (1067 г.) началась гражданская война, вызванная честолюбивыми стремлениями Санчо, желавшего восстановить под своим скипетром политическое единство. Он напал прежде всего на своего брата Альфонса, разбил его и взял в плен. Спустя некоторое время Альфонсу удалось бежать и обрести убежище при дворе толедского эмира.

Санчо направился в Галисию и сверг с престола Гарсию, который бежал в Севилью.

Город Торо, в котором правила Эльвира, покорился Санчо, но Самора оказала ему сопротивление. Король Кастилии подверг Самору осаде, но был убит.

Альфонс, вернувшийся из Толедо, был признан королем леонцами и кастильцами (как наследник своего умершего брата, не оставившего детей). Желая присоединить Галисию, он выступил против Гарсии, который утвердился на своем престоле с помощью севильского эмира, разгромил его войска и захватил самого Гарсию в плен. Гарсия был заключен в тюрьму, где и умер.

Как только Альфонс VI объединил под своей властью все три королевства, он сосредоточил все силы для ведения войны с мусульманами. Большая часть эмиров платила дань христианским монархам. С толедским эмиром Альфонс заключил договор, в котором в качестве компенсации за оказанное ему гостеприимство в ту пору, когда он бежал от Санчо, обязался не учинять военных действий против Толедо при жизни подписавшего договор эмира Алименуна и старшего сына.

Воспользовавшись тем обстоятельством, что эмир Севильи аль-Мутамид помогал Гарсии, Альфонс объявил ему войну и вторгся на севильскую территорию с сильной армией. Однако благодаря дипломатическому искусству хаджиба захват удалось отвратить, хотя и ценой выплаты дани в двойном размере. Спустя некоторое время, воспользовавшись задержкой в уплате дани, Альфонс снова вторгся на севильскую территорию, подверг Севилью трехдневной осаде, захватил много пленных и дошел до Тарифы (1082 г.).

Между тем Толедцы подняли восстание против своего змира. Альфонс дал обещание восстановить аль-Кадира на престоле, но потребовал взамен увеличенной дани и передачи нескольких крепостей. Альфонс выполнил свое обещание (1084 г.); однако он не удовольствовался деньгами и городами, которые аль-Кадир вынужден был передать ему. Альфонс собрал значительное войско, в котором было немало французских рыцарей (в том числе два графа бургундского дома), и подверг Толедо осаде. Осада продолжалась недолго Христианский король вошел в Толедо 25 мая 1085 г.

Со взятием Толедо усилилось влияние мосарабов, единоверцев северных христиан, избавленных от мусульманского владычества.

Одно кастильское войско осаждало Сарагосу; другое овладело Валенсией и посадило на трон аль-Кадира (в соответствии с капитуляцией 1085 г.), оставаясь, однако, в качестве истинных хозяев завоеванной территории на валенсийских землях. Отряд рыцарей под водительством Гарсии Хименеса захватил замок Аледо и оттуда постоянно угрожал Мурсии и Альмерии. Альфонс по праву именовал себя «властелином людей двух религий».

При этих обстоятельствах мусульманским эмирам пришлось призвать на помощь альморавидов; последствия их вторжения нам уже известны. Но альморавиды не сумели воспользоваться своими победами, и, хотя они заставили христиан отказаться от осады Сарагосы и Аледо, основные завоевания Альфонсу удалось сохранить.

В правление Альфонса VI выдвинулся кастильский рыцарь Родриго Диас де Вивар, он же Сид. Альфонс изгнал его из своих владений. Он переходит к мусульманскому эмиру Саррагосы. После неудачной попытки к примирению с Альфонсом VI Сид возвращается в Сарагосу, к сыну эмира, и под его знаменами ведет войну с мавританским эмиром Валенсии, которому помогали христианский монарх Арагона Санчо Рамирес и граф Барселонский Беренгер-Рамон II. Сид одерживает победу над союзниками (1082 г.) Спустя несколько лет, когда кастильским войскам пришлось оставить территорию Валенсии (после битвы при Салаке), посаженный на валенсийский престол Альфонсом VI толедский экс-эмир аль-Кадир оказался лишенным поддержки. Аль-Кадир в 1086 г. заключил союз с эмиром Сарагосы, который отправил ему на выручку войска под водительством Родриго Диаса. Сид вернул ему трон, разгромив и обложив данью правителей и эмиров Тортосы, Альбаррасина, Альпуэнте и других городов. Спустя несколько лет (1092 г.) в Валенсии произошло восстание. Сид предпринял поход против Валенсии и, осадив город, добился просьбы о мире со стороны валенсийцев, которые обязались платить ему большую дань. Однако в 1094 г. Сид захватил Валенсию. В Валенсии он правил как абсолютно независимый сеньор до самой своей смерти (1099 г.). Неоднократно Сид отражал нападения альморавидов, которые действовали в союзе с Педро I Арагонским. У Сида установились добрые отношения с Альфонсом VI, причем он не был зависим от кастильской короны.

После смерти Сида его супруга Химена обратилась за поддержкой к Альфонсу VI (1101 г.), который действительно помог ей и заставил мавров снять осаду. Но сил удержать город не было, и войска Сида оставили город (1102 г.), предварительно разрушив и разорив его дотла.

Король Альфонс умер 30 июня 1109 г., огорченный понесенными поражениями и смертью сына Санчо.

Так как Альфонс VI не оставил наследника мужского пола, на престол вступила его дочь Уррака, вдова бургундского герцога Раймунда. Знать потребовала от Урраки, чтобы она вышла замуж за Альфонса I Арагонского, родственника королевы. После бракосочетания супруги были провозглашены королями Леона, Кастилии и Толедо, а несовершеннолетнему сыну Урраки от первого брака Альфонсу предоставлена была на правах независимого королевства Галисия.

Альфонс Арагонский, желая полновластно управлять Леоном и Кастилией, ставил в замках исключительно арагонских и наваррских алькайдов, что чрезвычайно раздражало местную знать и королеву. Положение еще более осложнилось, когда папа расторг брак Альфонса и Урраки из-за близкого родства между ними и стал угрожать им отлучением от церкви, требуя разлучения супругов. Высшее леонское и кастильское духовенство стало на сторону папы и выступило против Альфонса, который обрушился на врагов, жестоко преследуя их. В результате разразилась война между Кастилией и Арагоном. На сторону Урраки стала почти вся знать, неблагожелательно смотревшая на превышение власти арагонским королем. Наконец, положение еще более осложнилось вследствие восстания галисийской партии, во главе которой стояли граф Трава, воспитатель инфанта Альфонса (сына Урраки), и епископ Компостельский Диего Хельмирес, короновавшие Альфонса королем Галисии (1100 г.). Получив поддержку леонской знати, они предприняли попытку посадить его и на леонский престол.

Все эти смуты привели к ряду долгих и изнурительных войн. В борьбе участвовал арагонский король, стремившийся захватить власть во владениях своей супруги. Уррака то оказывала поддержку сыну, то мирилась с мужем, иногда она на свой страх и риск вела борьбу против той и другой стороны, опираясь на поддержку знати и городов.

В этих распрях принимала участие сестра Урраки, Тереза, бывшая замужем за одним из французских графов, Генрихом Лотарингским, которому Альфонс VI пожаловал (возможно, в 1095 г.) территории к северу от Лузитании. Таким образом было создано графство, названное Португальским. Пользуясь гражданской войной, граф Португальский заключил союз с королевой, добившись, видимо, от нее обещания предоставить ему новые территории к северу от Миньо и к востоку от рубежей его прежних владений вплоть до Вальядолида, и в том числе города Самору, Саламанку и Торо. Граф Генрих умер в 1114 г., а его супруга Тереза продолжала вести прежнюю политику и, в зависимости от обстоятельств, иногда поддерживала графа Траву, а иногда Урраку или епископа Хельмиреса. Таким образом ей удалось овладеть районами Туй и Оренсе (1119 г.). Но затем Уррака, в союзе со своим сыном — королем Галисии, — разбила войска Терезы. В результате заключен был мир, по которому португальская графиня получила некоторые земли в южном Леоне и в Кастилии.

Во всех этих смутах деятельное участие принимал Диего Хельмирес, с 1101 г. епископ Компостельский. В зависимости от обстоятельств, он был то противником, то другом Урраки, Терезы и инфанта Альфонса. В своей политике Хельмирес опирался на дядю галисийского короля, папу Каликста II, и при поддержке клюнийских монахов добился преобразования епископства Компостельского в архиепископство. Он нанял генуэзские военные суда для защиты на море от мусульманских пиратов, часто высаживавшихся на берегах Галисии; в Ирии он построил судоверфи, намного опередив в деле создания военного флота королей Кастилии и Леона.

1114.jpg

Народное движение за независимость приобрело всеобщий характер во всем королевстве. С одной стороны, городские советы заключали союзы против дворян; земледельцы и простонародье также объединялись, создавая в борьбе с сеньорами братства, или эрмандады.

События последних лет правления Урраки малоизвестны. Гражданская война, однако, продолжалась, хотя с каждым днем партия сына Урраки становилась все более и более многочисленной. В 1124 г. состоялся собор, созванный для установления мира и наведения порядка в управлении. Несомненно, что смуты могли бы продолжаться и далее, но в 1126 г. королева Уррака умерла. Тогда сын ее Альфонс VII короновался королем Леона; ему еще пришлось в течение некоторого времени бороться против знати, часть которой восстала, но в конце концов он привел ее к повиновению.

Было заключено соглашение, по которому арагонский король приобрел территорию между Вильорадо и Калаоррой и провинции Гипускоа и Алаву.

1126.jpg

Оставалось решить еще один вопрос внутренней политики: вопрос о графстве Португальском. Тереза по-прежнему стремилась объявить себя независимой и расширить пределы своей территории. Альфонс VII одержал победу над графиней и заставил ее уйти с территорий, приобретенных за несколько лет до этого в Галисии и Кастилии, и признать снова вассальные обязательства по отношению к королю Леона (1127 г.). Через некоторое время восставшие португальцы свергли Терезу и возвели на престол ее сына Альфонса-Энрикеса, который немедленно вторгся на территорию Галисии (1130 г.). Возобновилась война, продолжавшаяся с переменным успехом в течение нескольких лет, пока Альфонс VII не заключил мир с Альфонсом Энрикесом, который клятвенно обязался хранить дружбу с кастильским королем, не посягать на территорию Галисии и признал себя вассалом Альфонса VII (1137 г.).

После смерти Альфонса VI Арагонского (умершего бездетным) имела место еще одна война между христианскими королевствами. Альфонс VII, не одобрив кандидатуру на арагонский престол, предложенную наваррцами и арагонцами, вторгся в Наварру с войском, овладел многими селениями в провинциях Риоха, Алава и Бискайя, а затем некоторыми городами в Арагоне и взял Сарагосу. Ему не удалось завладеть арагонской короной, но он приобрел обширные территории, доходившие на востоке до реки Эбро.

В результате своих побед в Наварре и Арагоне он добился вассального подчинения королей этих двух областей. Для закрепления своего верховенства над христианскими королевствами полуострова Альфонс короновался в Леоне императором Испании (1135 г.) в присутствии короля Наварры, графов Барселоны и Тулузы, а также ряда гасконских и французских графов и союзных мавританских эмиров, причем даже гасконцы и французы принесли ему ленную присягу.

АРАГОН

Мы знаем, что королевство Арагон было образовано благодаря завещанию Санчо Великого Наваррского, оставившего территорию между долинами Ронкаля и Хистайна своему сыну Рамиро, которому был дан титул короля. Эта территория получила название «Арагон» по имени протекающей в ее пределах реки. Вскоре, после смерти брата Гонсало, Рамиро получил в наследство графства Собрарбе и Рибагорсу. Таким образом, королевство Арагонское, едва возникнув, уже получило значительное приращение территории на востоке. Стремясь еще больше расширить свои границы со стороны Рибагорсы, Рамиро объявил войну маврам, но при осаде Грауса потерпел поражение и был убит.

На престол вступил его сын Санчо-Рамирес (1063 г.), продолжавший войну и овладевший дальше к югу крепостью Барбастро и Монсоном, а затем Граусом и другими пунктами. Отправившись затем на запад, он подверг осаде Уэску, но был убит под ее стенами. В период правления Санчо Арагон не только добился расширения своей территории силою оружия, но и увеличил ее благодаря присоединению наваррского королевства — акт, инициаторами которого были сами наваррцы, которые не желали отдавать корону убийце их короля Санчо.

Благодаря этому новое пиренейское государство к концу XI в. занимало почти все области, прилегавшие к нему с севера, от Сан-Себастьяна до Рибагорской Ногеры, а на западе до Эбро (Риоха). Сын Санчо Педро I завершил дело своего отца, овладев Уэской (1096 г.) и другими городами, еще больше расширив, таким образом, границы арагонского королевства.

После смерти Педро I в 1104 г. на престол вступил его сын Альфонс I. Альфонс I направил все свои силы на завоевание мусульманских территорий на правом берегу Эбро, желая прежде всего овладеть важнейшим городом Испании Сарагосой. Альфонс I взял Сарагосу в 1118 г., а захват этот имел для Арагона в военном отношении такое же значение, как взятие Толедо для кастильцев. Теперь в границы Арагона входила не только столица мусульманских государств в бассейне Эбро, но и почти все мавританские крепости этой области (Таракона, Калатаюд, Дарока и др.).

В результате рубежи Арагона выдвинулись далеко за Эбро в направлении Куэнки и Теруэля. Альморавиды старались отвоевать Сарагосу, но арагонский король одержал над ними блестящую победу при Кутанде (1120 г.). Усилившийся в результате этих побед Альфонс I, принявший титул «Воитель», совершил по призыву мосарабов или по соглашению с ними набег на земли Валенсии, Мурсии и Андалусии (1125 г.). Ему не удалось овладеть важными городами, но он одержал серьезную победу при Аринсоле близ Лусены (1126 г.) и достиг побережья Средиземного моря; Альфонс I взял с собой 10 тыс. мосарабов для заселения вновь завоеванных земель. Тем не менее на правом берегу Эбро в руках мусульман остались некоторые крепости. Король предпринял поход против одной из них — Мексиненсы, взял ее, а затем начал операции против Фраги, на реке Синке, около Лериды, но был разбит во время осады.

Альфонс I умер бездетным в 1134 г. Он завещал свое королевство двум военным орденам — иоаннитам и тамплиерам. Однако ни наваррцы, ни арагонцы не пожелали исполнить это странное завещательное распоряжение. Дворяне Арагона избрали королем брата Альфонса Рамиро, монаха одного из нарбоннских монастырей. С другой стороны, наваррские дворяне, желая вновь обрести независимость и полагая, что им представляется для этого удобный случай, избрали собственного короля. Таким образом, королевства Наварра и Арагон снова разъединились.

БАРСЕЛОНА

Граф Беренгер-Рамон I (1018—1035), умирая, разделил свои владения между детьми и второй женой:

Первому сыну, Рамону-Беренгеру, были даны графства Херона и Барселона до Льобрегата;

Санчо - территория от Льобрегата до границ мусульманских земель с городом Олердулой;

второй жене и сыну Гильому - графство Аусонское.

С Рамона-Беренгера I (1035—1076 гг.) начинается эра территориального роста и политического возвышения Каталонии. Первые годы правления Рамона-Беренгера I заняты борьбой против его бабки Эрмесинды, которая, укрепившись в Хероне, удерживала в своих руках большую часть каталонской территории. Он постарался привлечь на свою сторону дворян и добился от них письменного обязательства хранить верность и оказывать помощь. Таким образом было уничтожено влияние его бабки. В конечном счете Рамон Беренгер I сосредоточил с своих руках все графства и города, принадлежавшие его отцу Беренгеру-Рамону.

Осуществлению политических и патриотических замыслов графа способствовали два обстоятельства. Во-первых, война против арабов, которую вела главным образом знать; отвоевывая города и замки у мавров, феодалы получали затем от графов пожалования, которыми покоренные земли закреплялись в их владении. Особенно далеко продвинулись каталонцы к западу, где они дошли до Барбастро. На юге политическое влияние Рамона-Беренгера было весьма значительным. Многие соседние мусульманские эмиры, в том числе эмир Сарагосы, платили графу дань.

Вторым обстоятельством, которым воспользовался Рамон-Беренгер, были его семейные связи с высшей знатью южной Франции; обе его супруги, Изабелла и Альмодис (вторая была дочерью графа Лиможской марки), не только были в родстве со знатными родами всех государств этой области, но и являлись наследницами некоторых независимых южнофранцузских сеньоров. Таким образом, графский дом Барселоны завязал тесные связи с родовитыми фамилиями Франции; тем самым были созданы предпосылки для приобретения запиренейских земель. Со своей стороны, Рамон-Беренгер старался приобретать феоды, скупая их, и таким образом значительно расширил свою власть в упомянутой области Франции.

По своему внутреннему строю Каталония не была единым государством, а скорее конфедерацией графств под верховенством графа Барселонского. Феодальный режим в Каталонии не только содействовал независимому положению определенных социальных групп, но и вызвал к жизни множество новых правовых норм и установлений. Графы и знать были заинтересованы в том, чтобы эти нормы, особенно в том случае, когда они им были выгодны, закреплялись, записывались и торжественно признавались всеми в качестве общего законодательства. Это делалось путем созыва самых знатных сеньоров и судей, которые входили в «корт» (cort) или совет графа. Такой совет состоялся в Барселоне под председательством Рамона-Беренгера, в результате чего был составлен сборник, в котором была объединена значительная часть юридических обычаев графства (1058 г.). Этот сборник называли Usatici или Lex usuaria, а затем при переводе на каталонский язык он получил наименование Usatges—«Обычаи». В этом своде центральное место занимали законоположения, которыми регулировались взаимоотношения сеньоров различных рангов и их связи с графом.

На основании завещания Рамона-Беренгера I, по которому он оставил управление владениями без права их раздела своим сыновьям Рамону-Беренгеру II и Беренгеру-Рамону II, известно, что к моменту его смерти (т. е. к 1076 г.) Барселонскому дому принадлежали следующие территории: графства Барселонское, Херонское, Манресское, Аусонское, Каркассонское и другие; земли Панадес; замок Лораг со всеми подчиненными ему землями и различные местности в графстве Тулузском, в Манербе, Нарбонне, Команже, Сабере и во владениях графа де Фуа. Иными словами, владения графов Барселонских были почти в такой же степени значительными во Франции, как и в Испании.

После смерти Беренгера-Рамона II графство наследовал его племянник, 15-летний Рамон- Беренгер III. Его родство с другими графами, а также брачные союзы способствовали значительному росту барселонских владений. В 1111 г. Рамон-Беренгер III получил в наследство графство Бесалу, в 1117 г. — графство Серданья, а в 1112 г. его супруга Дольса в качестве приданого передала ему провансальское графство, занимавшее юго-восточную Францию вплоть до Ниццы, т. е. всю область, в пределах которой говорили на лангедоке, одной из ветвей которого является каталонский язык.

Рамон-Беренгер III в 1106 г. в союзе с графом Урхельским предпринял поход против мавров и захватил город Балагер с его замками. В 1115 г. при поддержке пизанского флота он высадился на Ибисе и Майорке, не имея ввиду удержать эти острова в своем владении. Рамон-Беренгер III желал лишь получить дань и заставить местного мусульманского правителя признать себя вассалом барселонских графов. Вскоре, также с помощью пизанцев, он совершает набег на Валенсию и на земли Лер иды и Тортосы. Альморавиды в период правления Рамона-Беренгера III дважды вторгались в барселонское графство и даже осаждали Барселону, однако они были разбиты при Марторелле (1114 г.) и на равнине у Барселоны (1115 г.).

Таким образом Рамон-Беренгер III оказался господином почти всей территории каталонского принципата (за исключением графств Урхель, Ампуриас и Пералады) и значительной части южной Франции. В 1123 г. он добился перехода графа Ампуриас в вассальную зависимость; сохранили независимость только два графства.

Так произошло важное изменение в политическом устройстве Каталонской области. Древние графства исчезали одно за другим, поглощаемые графством Барселонским. Таким образом создалась единая и могущественная держава. Рамон-Беренгер III укрепил военную мощь графства; он установил торговые и дипломатические сношения с итальянскими городами-республиками. В 1131 г. граф умер.

543px-Comtats_catalans_1035.svg.png

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Англия

Оксфордская история Великобритании (под ред. К. Моргана)

Айзек Азимов История Англии От ледникового периода до Великой хартии вольностей

Валентина Штокмар История Англии в Средние века

На Рождество 1066 г. герцога Вильгельма Нормандского провозгласили королем в Вестминстерском аббатстве. Несмотря на победу при Гастингсе, сдачу ему Лондона и Винчестера, положение Вильгельма все еще было шатким. Каждый год с 1067 по 1070 г. происходили восстания против нормандского правления: в Кенте, на Юго-Западе, в Валлийских марках, в Фенланде и на Севере. Нормандцы вынуждены были вести существование, на которое обречена оккупационная армия. Они жили, питались и спали вместе, в боевых подразделениях. Они вынуждены были строить замки — укрепленные пункты, опираясь на которые немногочисленные захватчики могли доминировать над покоренным населением. По всей видимости, было не более 10 тыс. нормандцев, живущих среди враждебного населения, насчитывающего 1 или 2 млн человек. Разорение Севера страны зимой 1069/70 г. сопровождалось особой жестокостью в искоренении старой аристократии, которое примерно в это время приобрело новый размах. В Йоркшире это привело к тому, что между 1066 и 1086 гг. стоимость земли упала на две трети.

1416350_orig.jpg

В 1070 Вильгельм низложил некоторых английских епископов и после этого не назначал ни одного англосакса ни епископом, ни аббатом. Земли Англии были объявлены собственностью короля. Были конфискованы земли не только мятежников, но и всех, кто не изъявил покорности королю. Затем Вильгельм, оставив огромные участки земли за короной, стал наделять своих баронов феодами в 10–20 раз большими, чем те, которые были у них в Нормандии. Церковные земли пока остались нетронутыми. Часть участков была выделена для оплаты королевских служащих и т. д.

После 1071 г. Вильгельм уже достаточно прочно владел Англией. Валлийцы и шотландцы доставляли ему мало беспокойства. С 1071 г. и до конца правления внимание Вильгельма было поглощено главным образом войной и дипломатией на континенте. Некоторых из соседей Вильгельма тревожила обретенная им власть, и они использовали любую возможность, чтобы ее уменьшить. В первую очередь речь идет о короле Франции Филиппе и графе Анжуйском Фульке Мрачном. В раздорах между королем Франции и герцогом Нормандии естественное поле боя представлял собой Вексен — спорная территория, лежащая на северном берегу Сены, между Руаном и Парижем. Графство Мен, которое Вильгельм завоевал в 1073 г., играло такую же роль в возбуждении враждебных действий между Нормандией и Анжу.

В 1077 г., старший сын Роберт, теперь уже двадцатидвухлетний, наконец открыто восстал, поссорившись со своим младшим братом Вильгельмом. Роберт потерпел поражение и был отправлен в изгнание. Впоследствии ему удалось получить прощение отца, но, поскольку старый король всё ещё не собирался умирать, он вновь поднял мятеж в 1082 г., опять потерпел поражение и был сослан.

В 1086 г. оставались только два выживших английских землевладельца, достойных быть упомянутыми в этом кадастре. Более 4 тыс. танов утратили свои земли и были заменены группой, состоявшей из менее чем 200 баронов. Немногие новые землевладельцы были бретонцами и выходцами из Фландрии и Лотарингии, большинство составляли нормандцы. Естественно, эта новая элита сохранила свои старые земли на континенте. Итогом было то, что Англия и Нормандия, прежде два отдельных государства, отныне стали единым политическим сообществом, расположенным по обе стороны Ла-Манша, с общей правящей династией, а также единой англо-нормандской аристократией.

Так как Нормандия управлялась герцогом, который должен был приносить оммаж королю Франции, это также означало, что отныне «английская» политика становилась частью французской политики. Превосходство Франции в областях музыки, литературы и архитектуры было столь велико, что французский язык стал поистине международным, а не просто национальным языком, на котором говорил и писал каждый, кто хотел, чтобы его считали цивилизованным. Нормандское завоевание открывает период, когда Англия, подобно Иерусалимскому царству, может быть совершенно точно определена как часть заморских владений Франции - Outremer.

Общий доход с земель в сельских местностях составлял 73 тыс. фунтов стерлингов в год. Коронные земли были равномерно распределены по всей Англии. Поместья (маноры) каждого из баронов были разбросаны по разным графствам (793 манора Роберта Мертонского лежали в 20 графствах; 493 манора Одона из Байё — в 17). Это не давало возможности политического усиления баронам в отдельных графствах и способствовало укреплению власти короля. Исключения из этой системы составляли пограничные графства, где в военных целях феодалы получали большие права: Дарем — на границе с Шотландией, Шрусбери и Честер — на границе с Уэльсом, Кент, охранявший подступы с моря.

Доходы с земли (73 тыс. фунтов стерлингов) распределялись следующим образом: 17 000 — короне и двору, 1800 — на жалованье чиновникам, 19 200 — церкви и монастырям (в том числе архиепископу Кентерберийскому — 1750 фунтов), 4000 — англосаксонским землевладельцам, сохранившим милость Вильгельма, 30 350–170 баронам (доход выше 640 фунтов имели 8 баронов, от 650 до 400 — 10 баронов, от 400 до 200 — 24, остальные — меньше 200 фунтов).

Условия держания фьефов (феодов) были следующие: все землевладельцы — крупные и мелкие, духовные и светские, нормандцы и англосаксы — держали землю в конечном счете от короля. Он был верховным собственником всей земли в Англии и сюзереном всех держателей, от кого бы непосредственно они ни получали свои фьефы. Все держатели (а не только непосредственные) обязаны были личной присягой королю и служили прямо ему. Если условия держания не выполнялись, фьеф мог быть отнят. Барон не мог передать баронию по наследству сам, наследник получал баронию от короля, только внеся за допуск к наследованию особый платеж, именуемый рельефом. Если наследников не было, то барония отходила к короне. Все фьефы были неделимы и передавались на основе права майората старшим сыновьям. Король обладал правом опеки в случае несовершеннолетия наследника и правом распоряжаться браками наследников и наследниц. За каждые 200 фунтов дохода в год барония должна была поставлять ежегодно для 40-дневной службы отряд в 40 рыцарей. В целом все фьефы могли дать 4200 рыцарей. При Вильгельме баронских замков не было; замки были только королевские.

В 1087 Вильгельм получил ранение, от которого скончался. Роберт, бывший в то время в разладе с отцом, предпочел остаться при дворе короля Филиппа, его младший брат Вильгельм присутствовал у смертного одра отца. Девятого сентября 1087 г. Вильгельм I умер.

Роберт унаследовал Нормандию. Англия была предоставлена для обеспечения его младшего сына Вильгельма. Спустя нескольких месяцев после вступления на престол Вильгельм Рыжий обнаружил, что ему противостоит могущественная оппозиция крупных баронов, магнатов. Согласно англо-нормандскому хронисту Ордерику Виталию, целью мятежников являлось воссоединить Англию и Нормандию не ради какого-то принципа конституционного закона, но чтобы решить собственные политические проблемы. Мятеж 1088 г., несмотря на его скорый крах, обнаружил, сколь ненадежной являлась позиция короля Англии, который не был одновременно и герцогом Нормандии. Если рассматривать в целом сорок восемь лет, на протяжении которых правили Вильгельм II и Генрих I (1087–1135), можно видеть, что мятежи (1088, 1095, 1101, 1102 гг.) приходятся на два периода (примерно по пятнадцать лет в каждом), когда король Англии не был герцогом Нормандии; это 1087–1096 и 1100–1106 гг. Очевидно, что в интересы короля не входило, чтобы Англия и Нормандия находились под управлением разных государей. Но точно так же это не было и в интересах аристократии.

Поэтому главной заботой короля Англии было завоевать и удержать Нормандию. В 1089 г. Вильгельм Рыжий предъявил претензии на герцогство. Располагая английским серебром, он был способен купить себе поддержку и с некоторым успехом вел кампании на континенте. В то же время собственная власть Вильгельма над Англией все еще оставалась шаткой: в 1095 г. он столкнулся с заговором.

В 1089 г. после смерти архиепископа Ланфранка Вильгельм Рыжий начал борьбу с церковью. Он тянул с назначением нового примаса Англии, забирая доходы вакантного престола в казну. Эту же систему он практиковал и со всеми церковными бенефициями. Конфликт с церковью продолжался до 1093 г., когда Вильгельм покаялся и передал вакантный кентерберийский престол ученому монаху Ансельму, дав ему ряд обещаний. Вскоре король забыл об этих обещаниях, потребовал от Ансельма феодальной помощи, удержал значительную часть собственности престола и не пустил нового архиепископа в Рим за посвящением. В довершение всего Вильгельм заявил, что ни один папа не будет признан в Англии без разрешения короля. В 1097 г. Вильгельм, наконец, отпустил Ансельма в Рим, но, как только тот уехал из Англии, сразу захватил в свои руки доходы кентерберийского престола. В последние годы правления Вильгельма Рыжего Ансельм предпочел оставаться в Риме.

В 1096 Роберт Куртоз («Коротконогий») ушел в Первый Крестовый. Чтобы вооружить себя и свою свиту для длительного похода, он отдал Нормандию в заклад Вильгельму за 10 тыс. марок.

Следующей задачей Вильгельма, ставшего теперь новым герцогом Нормандии, было возвратить графство Мен и Вексен, утраченные вследствие небрежения Роберта. К 1099 г. дело было успешно завершено. Итак, Вильгельм Рыжий восстановил королевство своего отца Вильгельма Завоевателя в его прежних границах. Утвердив же в 1097 г. на шотландском троне Эдгара, он вмешался в дела Шотландии даже более решительно, чем его отец.

Вильгельм Рыжий никогда не был женат. Согласно валлийской «Хронике князей», «он жил с наложницами и вследствие этого умер без наследника». Он не спешил с назначением епископов и аббатов, поскольку во время вакансий мог пользоваться церковными доходами. В проведении этой доходной политики Вильгельм Рыжий полагался на искреннюю помощь смышленого и поглощенного мирскими делами клирика Ранульфа Флэмбарда, которого он в конечном счете сделал епископом Даремским. В 1100 г. он располагал доходами трех епископств и двенадцати аббатств. 2 августа 1100 г. несчастный случай на охоте в королевском лесу Нью-Форест внезапно оборвал жизнь Вильгельма II. Младший брат Вильгельма — Генрих был в Нью-Форесте в тот день, когда король погиб. Генрих действовал молниеносно. Он поскакал в Винчестер и овладел государственной казной. Затем прямиком отправился в Вестминстер, где и был коронован 5 августа.

Спустя несколько недель после гибели Вильгельма Рыжего Роберт возвратился в Нормандию из крестового похода. Генрих приготовился к неизбежному вторжению. Его политика заключалась в том, чтобы купить поддержку, раздавая милости и разнообразные привилегии. Это была политика, провозглашенная в день его коронации, когда он издал хартию свобод, осуждавшую деспотические обычаи его брата и обещавшую хорошее правление. Король сообщал народу о своей коронации, заявлял, что ничего не будет продавать из церковных имений и не будет брать доходов с церковных бенефиций в периоды вакансий. Он обещал уничтожить худые обычаи (чрезмерные рельефы, плату за разрешение на браки баронских наследниц и вдов), обещал не назначать произвольных денежных залогов для баронов-преступников. Повинности рыцарей должны были отныне ограничиваться только военной службой, которой они обязаны лишь королю. С другой стороны, неотложная необходимость обустроить оборонительные сооружения не давала Генриху возможности реорганизовать сложившуюся систему. Это был момент, подходящий для жестов и манифестов, но не для ниспровержения всего режима. Реальность заключалась в том, что старший брат оставил ему готовый двор и администрацию, и Генрих не имел другого выбора, кроме как принять их.

Когда герцог Роберт в июле 1101 г. высадился в Портсмуте, многие знатнейшие бароны Англии, возглавляемые Робертом Беллемом и его братьями, перешли на сторону герцога. Но придворный круг Вильгельма Рыжего, во главе с Робертом Меленским, остался верен Генриху. Так же поступила и английская церковь. Обе враждующие стороны вернулись на исходные позиции и начали переговоры. В итоге Генрих сохранил за собой Англию при условии выплаты своему брату 2 тыс. фунтов в год.

В 1102 г. Генрих захватил главные оплоты Роберта Беллема в Валлийских марках, а затем изгнал его. Спустя два года он конфисковал земли Уильяма Мортейна. Но графы Роберт и Уильям, подобно другим оказавшимся в таком же положении, обладали в своих нормандских имениях базой, откуда могли организовывать отвоевание своих английских земель. Закрепив разделение Англии и Нормандии, договор 1101 г. обеспечил продолжение политической нестабильности. Таким образом, история предыдущего правления повторилась: мы видим короля Англии сначала в обороне, а затем готовящимся перейти в наступление. Вопрос был разрешен в битве при Таншбрэ (1106). Герцог Нормандии Роберт был захвачен и последние двадцать восемь лет жизни провел как пленник брата.

Традиционным королевским правам над Церковью угрожали новые идеи, связанные с григорианским реформаторским движением. Реформаторы желали не только очистить нравственную и духовную жизнь духовенства. Для достижения этого они полагали необходимым освободить Церковь от светского контроля. Хотя первый папин декрет против светской инвеституры был издан еще в 1059 г., а позже опубликованы дополнительные запреты, никто в Англии, похоже, не догадывался об их существовании, пока осенью 1100 г. не вернулся Ансельм. Находясь в изгнании, он изучил папское отношение к светской инвеституре. И хотя он сам был введен в должность Вильгельмом Рыжим в 1093 г., теперь он отказался не только принести оммаж Генриху, но и посвятить в сан тех прелатов, которых Генрих наделил полномочиями. Вплоть до 1107 г. вопрос о светской инвеституре оставался открытым. Генрих отказался от светской инвеституры, но прелаты продолжали приносить ему оммаж за свои феоды. На практике воля короля оставалась решающим фактором при назначении епископов. В определенном смысле можно считать, что Генрих отказался от формального права контролировать, сохранив контроль реальный. Когда в 1109 г. Ансельм умер, король удерживал кентерберийский престол вакантным в течение пяти лет.

Прямая угроза положению Генриха исходила от притязаний младшего сына Роберта Куртоза — Вильгельма Клитона (род. 1102) на то, что он, а не Генрих является полноправным герцогом Нормандии. Это притязание в сочетании с большой протяженностью земельной границы Нормандии делало герцогство самой уязвимой частью его империи. После 1106 г. Генрих провел здесь более половины оставшегося срока правления — в противостоянии традиционным врагам герцогов Нормандии, в особенности Людовику VI Французскому (король в 1108–1137 гг.) и Фульку V Анжуйскому (граф в 1109–1128 гг.). Генрих I организовал защитное кольцо союзов — не менее восьми его незаконнорожденных дочерей были замужем за соседними князьями — от Александра Шотландского на Севере до Ротру, графа Першского, на Юге. Озабоченность защитой Нормандии воспринималась в Англии очень серьезно, и не только крупными землевладельцами, владевшими собственностью на континенте. Замки, гарнизоны, дипломатия и война — все это стоило огромных денег.

Долгие отлучки короля и его острая потребность в деньгах стали движущими силами дальнейшего усовершенствования и изощренности машины управления. В то время, когда король отсутствовал, Англией управлял вице-королевский комитет. Дважды в год этот комитет встречался «в казначействе», чтобы озвучить отчеты шерифов над знаменитой разграфленной в клетку скатертью. За большей частью рутинной административной работы, в частности за собиранием государственного налога, надзирал Роджер из Солсбери, который по контрасту с «ярким» Флэмбардом кажется типичным бюрократом — компетентным и осмотрительным.

Гибель в 1120 г. Вильгельма, единственного законного сына Генриха I, в результате крушения «Белого корабля» привела к тому, что с этого момента проблема престолонаследия доминировала над политикой Генриха I. Пережил его только один законный ребенок — дочь Матильда. Когда в 1125 г. умер муж Матильды — германский император Генрих V, Генрих I призвал ее к своему двору и заставил баронов поклясться, что после его смерти они возведут Матильду на престол как наследницу Англо-нормандского королевства. Затем в 1127 г. на Генриха обрушился очередной удар судьбы. Вильгельм Клитон был признан графом Фландрии. Если бы он оказался способным использовать богатство Фландрии для реализации своих притязаний на Нормандию, тогда перспектива для его дяди была бы действительно мрачной. В этот критический момент Генрих I обратился к Фульку V Анжуйскому с предложением заключить брачный союз между Матильдой и Готфридом (Жоффруа) Плантагенетом, сыном и наследником Фулька. В июне 1128 г. Матильда, в некотором роде против своей воли, была выдана замуж за четырнадцатилетнего юношу.

Уэльс и марки

Уэльс XI столетия представлял собой группу небольших королевств, расположенных в горной стране. Эти королевства не имели четких границ. Они расширялись и сокращались в соответствии со сложившимся обычаем раздела наследства между сыновьями, а также с учетом политических амбиций и военной удачи отдельных правителей. Хотя традиционно английские короли провозглашали здесь свое полное верховенство, они не много делали для того, чтобы преобразовать этот неопределенный сюзеренитет в прочный военный и административный контроль. Вначале все это выглядело так, словно поток Нормандского завоевания Англии внес завоевателей прямо в Уэльс. Нормандским графам Херефорду, Шрусбери и Честеру было разрешено захватывать все, что они смогут. Но после периода быстрого продвижения в 1067–1075 гг. они обнаружили, что их проникновение в Уэльс замедлилось из-за особенностей рельефа местности. В итоге их колонизационные устремления долгое время ограничивались низменностями и долинами рек, особенно на Юге. Бывали периоды, когда валлийские князья перехватывали инициативу и вновь обретали контроль над прежде утраченными землями. Вплоть до правления Эдуарда I нормандское завоевание Уэльса не было завершено. Таким образом, на протяжении всего этого периода Уэльс оставался землей войны, землей замков. Валлийские князья и англо-нормандские землевладельцы (lords) приграничных территорий объявляли войны и заключали перемирия. Вследствие этого и те и другие обладали тем, что впоследствии законоведы назовут «суверенной» властью.

На протяжении большей части этого периода завоевание проводилось по частям, урывками и было делом, предпринимаемым и осуществляемым отдельными англо-нормандскими баронскими родами: Клэрами, Мортимерами, Лэси, Браозами. Захваченные ими земли в действительности были «частными» владениями, находящимися вне обычных рамок управления, принятого на территории Англии. Тем не менее эти роды оставались подданными английского короля, и время от времени им напоминали об этом самым бесцеремонным образом. В 1102 г. Генрих I разбил сыновей Роджера Монтгомери, графа Шрусберийского, и расчленил приграничную «империю» их отца.

Шотландия

В отличие от раздробленного Уэльса большая и богатейшая часть Шотландии, ее юг и восток, управлялись в XI в. одним королем, королем шотландцев. Со времен правления Этельстана король шотландцев время от времени признавал английский сюзеренитет — по мере того как усиливались связи между этими королевствами, или казалось, что они усиливались.

Дональд Белый, ставленник «кельтской» партии, был свергнут в 1098 г., и на трон взошёл старший сын Малькольма III Эдгар. Он жил в изгнании в Англии и не скрывал своих англо-нормандских симпатий. Матильда, супруга Генриха, была его сестрой, и это также скрепляло связи между двумя народами.

Эдгар умер в 1107 г., и ему наследовал его брат Александр I (Свирепый). Он женился на незаконной дочери Генриха. Наконец, после смерти Александра в 1124 г. на трон взошёл последний сын Малькольма III (всего у него было шесть сыновей) Дэвид I.

Большую часть жизни Дэвид I провел в Англии и, став королем, призвал в Шотландию своих сторонников, из потомков которых сформировалась в позднейшие времена шотландская знать. Правление Дэвида, во время которого Шотландия мирно процветала, ознаменовало конец кельтского влияния. Шотландия стала пронормандской и превратилась в культурный сателлит Англии.

С одной стороны, король шотландцев был слишком могущественным, чтобы опасаться вторжений, имевших характер «частного предприятия», наподобие продвижений англо-нормандских баронов в Уэльс или даже в Ирландию. С другой стороны, его земля была слишком бедной, а сам он находился слишком далеко, чтобы представлять большой интерес для английских королей. Кроме того, хотя успешную экспедицию против шотландцев начать было нетрудно, это повлекло бы за собой необходимость завоевания и осуществления контроля над отдаленной страной — двойную проблему, которая, казалась, да, наверное, и была, неразрешимой для королей, собственные базы которых находились в долине Темзы и еще дальше на юг.

Точно так же и шотландцам не было дела до англичан. За исключением временного успеха, когда король Давид (1124–1153) воспользовался гражданской войной времен правления Стефана, чтобы приобрести Нортумбрию (удерживалась шотландцами с1149 по 1157 г.), граница с Англией реально оставалась там же, где она была установлена в XI столетии. Гораздо более важным для шотландцев было расширение их королевства за счет включения в него далекого северного и большей части западного приморья (Кейтнесс, Росс, Морэй, Аргайл, Гэллоуэй).

Территориальная экспансия в горных областях сочеталась с внутренним развитием на равнинной части страны. Здесь были основаны бурги, аббатства и соборы, построены замки и образованы королевские шерифства с целью сократить число административных единиц; королевские монетчики начали чеканить серебряные пенсы (эквивалентные английским стерлингам) и собирать таможенные пошлины. Браки, заключаемые правителями Шотландии, свидетельствуют о том, что в XII и XIII вв. эта страна все более выходила на европейскую политическую сцену. Самым знаменательным во всех этих обстоятельствах было то, что они почти не влекли за собой войн. Перемен не предвиделось, пока кому-либо из английских королей не пришло бы в голову нереалистическое и честолюбивое желание завоевать Шотландию.

Управление

Сам король оставался важнейшей составной частью управления. Особенности его личности все еще имели большее значение, чем любой другой отдельно взятый фактор. Но, естественно, король не мог править в одиночку. Куда бы он ни направлялся, за ним следовало множество людей: придворные, должностные лица, слуги, торговцы, просители и прихлебатели всякого рода.

Ядром сопровождавших короля людей были те, кто служил в дворцовом хозяйстве. Частью это была разнообразная домашняя прислуга: повара, дворецкие, кладовщики, конюхи, те, кто ставил шатры, возчики и королевский постельничий. Здесь были также ловчие, наблюдавшие за организацией королевской охоты, псари, трубачи, лучники. Затем были люди, занимавшиеся в равной мере как политической и административной работой, так и обустройством королевского быта. Некоторые из них едва ли имели четко определенные функции. Канцлер отвечал за королевскую печать и клерков канцелярии. Казначей и камергеры смотрели за королевскими деньгами и драгоценностями. Коннетабли и маршалы несли ответственность за военную организацию. Но тем, кто служил королю в его дворцовом хозяйстве, как, впрочем, и ему самому, приходилось проявлять компетентность в любой области. Так, каждому придворному, занимающему сколько-нибудь значительный пост, к примеру управляющему, могло быть доверено решение существенных политических и военных задач.

Некоторые из этих должностных лиц были клириками. До 40-х годов XIV в. канцлера и казначея назначали из них. Но многие из должностных лиц были мирянами: камергеры, дворецкие, коннетабли, маршалы королевского двора одновременно выполняли административные функции на местах (были шерифами). Средневековые короли Англии не зависели от профессиональных чиновников в том, что касалось искусства администрирования, необходимого для управления страной. Не опирались они и на группу королевских должностных лиц, чьи интересы противостояли бы интересам крупных землевладельцев, магнатов. Напротив, самых могущественных баронов обычно включали в число придворных. Слуги в королевском доме в то же самое время были крупными землевладельцами и хозяевами в своих собственных домах. Через них и благодаря их влиянию авторитет Короны переносился на места. Эта неофициальная система власти часто усиливалась назначением членов королевского дома местными должностными лицами. При Вильгельме Рыжем Хэмо, занимавший пост мажордома, был шерифом Кента; Урс д’Абето являлся коннетаблем королевского дворца и шерифом Вустера. На протяжении XII и XIII вв. рыцари королевского дома продолжали выполнять функции шерифов.

Здесь, в королевском дворцовом хозяйстве, находилась главная пружина управления. Это так же верно для 1279 г., когда был принят Ордонанс по управлению этим хозяйством Эдуарда I, как и для 1136 г., приблизительной даты самого раннего из сохранившихся описаний королевского хозяйства — «Constitutio domus regis». Более того, нет причины полагать, что хозяйство, описанное в «Constitutio», разительно отличалось от хозяйства Вильгельма I или даже от хозяйства Кнута.

В условиях мирного времени размеры королевского хозяйства из практических соображений сокращали; существовала верхняя граница размера королевского хозяйства в мирное время. Достаточно принять во внимание хотя бы проблемы транспортировки и обеспечения провизией. До некоторой степени помогало то, что маршрут передвижения королевского двора планировался заранее. Купцы знали наперед, где собирается быть Двор, и могли заранее прибыть туда со своими товарами. Но, несмотря на это, присутствие государя налагало почти нестерпимое бремя на любой район, через который он следовал. Потребности королевского хозяйства пагубно сказывались на местных запасах еды и ценах. Это создавало ситуацию, широко открытую для злоупотреблений. Таким образом, король путешествовал непрерывно. И это было обусловлено как политическими причинами (чтобы сделать его присутствие ощутимым), так и причинами экономическими (чтобы его присутствие ощущалось не слишком долго).

В то время как политические и экономические соображения делали королевский двор мобильным, была и другая тенденция, характерная для этого периода, которая действовала в противоположном направлении: кажущееся неумолимым развитие бюрократии. Принимая во внимание практические ограничения, налагавшиеся на размер королевского хозяйства, представим себе, что бы произошло, если бы должностные лица, занимающиеся делопроизводством и финансами короля, стали еще более многочисленными. Ясно, что не все из них могли бы путешествовать повсюду со своим государем. Некоторым было бы определено обосноваться в удобном месте. К 1066 г. так фактически и стало. Существовала постоянная королевская сокровищница в Винчестере, хранилище для фискальных записей и серебра, что требовало постоянного штата для охраны и надзора за всем этим. К 1290 г. было гораздо больше должностных лиц, не перемещавшихся вместе с королем (как клириков, так и мирян), — и располагались они в Вестминстере, а не в Винчестере. Но этот бюрократический рост не изменил основ политической жизни: король все еще странствовал, он еще брал с собой печать, секретариат и экспертов по финансам — и именно внутри этой мобильной группы, а не в Вестминстере, принимались важнейшие политические и административные решения.

Точно так же бюрократический рост не изменил того основополагающего момента, что политическая стабильность королевства все еще главным образом зависела от способности короля управлять небольшим, но невероятно могущественным аристократическим истеблишментом — как это явствует из событий правления Генриха III и Эдуарда II. На каких условиях крупные землевладельцы удерживали свои владения от короля? Можно предположить, что они, как и в англосаксонской Англии, служили и помогали королю. По существу это означало политическую службу, во времена войны — службу военную. При определенных обстоятельствах король мог попросить их оказать ему финансовую помощь. Вдобавок наследник крупного землевладельца должен был платить сбор, известный как рельеф, чтобы вступить в наследство. Если же наследник (либо наследница) не достиг еще определенного возраста, то король забирал его земельные владения под свою опеку, распоряжаясь ими во многом, как ему заблагорассудится (сообразуясь с определенными обычаями). При таких обстоятельствах король контролировал брак своего подопечного (или подопечной). Если же у крупного землевладельца не было прямых наследников, после его смерти вдова получала от государя определенное обеспечение, а ее повторный брак становился предметом контроля со стороны Короны — король мог даровать землю снова тому, кому хотел. Такая степень контроля над наследствами и браками богатейших людей в королевстве обеспечивала королю огромные возможности оказывать покровительство. Он имел в своем распоряжении не только должностных лиц, но также наследников, наследниц и вдов. К примеру, когда Ричард I давал в жены Уильяму Маршалу наследницу графства Пемброк, он на деле за ночь делал Уильяма миллионером.

Неудивительно, что королевский двор был фокусом всей политической системы, беспокойным, живым, напряженным, фракционным местом, где мужчины (и немногие женщины) толкали и оттирали друг друга в отчаянных попытках попасться на глаза королю. Неудивительно, что литературным обычаем XII столетия было описывать жизнь придворного как сущий ад, но тем не менее, стоя у врат этого ада, сотни людей страстно желали туда войти. Таким образом, патронат был одной из козырных карт в руке короля. Все зависело от того, как он ею играл, и король, который разыгрывал ее плохо, вскоре обнаруживал себя в затруднительном положении.

Существенные черты этой системы патроната обозначались уже в правление Вильгельма Рыжего. Наличие такой системы еще более ясно вытекает из условий коронационной хартии, выпущенной Генрихом I в 1100 г. Столь же очевидно, что система патроната все еще существовала во времена Эдуарда I.

Покровительство, оказываемое королем, было делом прибыльным. Люди предлагали деньги, чтобы получить то, что король мог предложить: посты (от звания канцлера и далее по нисходящей), переход земельных владений по наследству, опеку над землей, опеку и выгодный брак, — или даже ничего более конкретного, чем просто королевская доброжелательность. Все это можно было приобрести за определенную цену, и о цене приходилось договариваться. Речь идет о сфере, где король мог надеяться собрать много денег, последовательно осуществляя все более выгодные для себя сделки. По этой причине любой документ, который говорил государю о том, сколь богаты его подданные, представлял для него значительную ценность. «Книга Страшного Суда» служила именно таким источником сведений, и она показывает, что половина богатства всей страны была в руках менее чем двухсот человек. Налагая на этих людей тяжелые штрафы, когда они испытывали политические затруднения, либо предлагая им то, что они хотели, хотя и за определенную цену, король нашел практический способ выкачивать из богатых больше денег. Конечно, информация должна была обновляться, и на протяжении XII и XIII столетий Корона находила пути обеспечить это.

Вот почему враждебному наблюдателю, такому, как Гиральд Камбрейский, король представлялся «грабителем, постоянно рыщущим, во все вникающим, всегда выискивающим слабое место, где для него есть чем поживиться». Гиральд говорил о положении дел во времена Анжуйской династии, но есть и другие примеры: Люси, овдовевшая графиня Честерская, предложила Генриху I 500 марок за привилегию оставаться одной в течение пяти лет. Тот факт, что большая часть влиятельных людей в королевстве была почти постоянно в долгу, давал королям мощный политический рычаг — один из тех, которые они регулярно использовали. Так, в 1295 г. Эдуард I использовал угрозу взимания долга, чтобы вынудить группу не расположенных к этому магнатов отправиться в Гасконь.

Самый ранний сохранившийся детальный отчет о королевских доходах — Казначейский свиток 1129–1130 гг. — показывает, насколько доходным мог быть патронат. В этом финансовом году, как было записано, Генрих I собрал порядка 3600 фунтов от соглашений такого рода, т. е. около 15 % его зафиксированного дохода и больше, чем он получил от налогообложения. Но арифметика Казначейского свитка говорит нам еще о кое о чем. В 1129–1230 гг. общая сумма, которая должна была быть собрана по соглашениям, заключенным в этом и предшествующих годах, составляла почти 26 тыс. фунтов, т. е. в действительности было собрано только 14 % этой общей суммы. Уильям де Понт дель Арш, например, предложил 1000 марок за камергерство и в 1129–1130 гг. уплатил 100 марок. Это означало, что если король был доволен поведением Уильяма, то уплата последующих взносов могла быть отложена или прощена. Ожидание того, что казна не будет слишком тяжело давить на должников, поощряло людей давать больше. Но человек, который переставал быть фаворитом, обнаруживал, что должен платить немедленно — либо попадет в беду. Такова, к примеру, была участь, постигшая Уильяма де Браоза в правление Иоанна. Другими словами, собирание только небольшой части причитающейся суммы не было показателем хронической неэффективности правительства, но скорее было дальнейшим усовершенствованием бесконечно гибкой системы патроната.

Властные короли всегда запускали руки в карманы подданных. Эдуард I был известен как Le Roi Coveytous («алчный король»), точно так же как Вильгельм I «превыше всего ставил алчность». На более абстрактном уровне уже в начале XII столетия утверждалось, что королевская власть может измеряться в финансовых параметрах. По словам Ричарда Фитцнила, епископа Лондонского, казначея Англии и автора «Диалога о казначействе», работы, датируемой 70-ми годами XII в., «власть государей колеблется в соответствии с отливом и приливом их наличных ресурсов». Казначейский свиток 1129–1130 гг. — запись отчетов, представленных в казначейство шерифами и другими должностными лицами за эти годы, — показывает казначейскую систему уже активно работающей по принципам, описанным в «Диалоге». Но сама по себе финансовая система к моменту создания Свитка, очевидно, уже функционировала. В широком смысле ежегодные взносы шерифов в казну — это англосаксонская система. В 1066 и 1086 гг. взносы со стороны некоторых крупных королевских маноров все еще производились натурой. К 1129–1130 гг. широко распространился переход на денежную ренту, выплачиваемую взамен выплаты натурой. Это было в русле общеевропейского развития. Чем больше поступления от шерифов делались наличными деньгами, тем сильнее ощущалась необходимость в способе быстрого проведения расчетов в фунтах, шиллингах и пенсах, которым легко было бы пользоваться. Таким способом служила разграфленная в клетку (chequered) скатерть (откуда происходит само слово «казначейство» — exchequer) — служила как упрощенные счеты, на которых королевский расчетчик (calculator) подводил итоги, передвигая фишки с клетки на клетку, как крупье. Самые ранние ссылки на казначейство датируются начиная с 1110 г. Дважды в год группа самых могущественных и облеченных доверием людей в королевстве собиралась для того, чтобы озвучить отчеты шерифов. Когда король был в Нормандии, они могли собираться в качестве вице-королевского комитета «при казне», действовавшего в отсутствие короля. Надо полагать, что таким же образом составленный комитет собирался с той же целью, когда Кнут был в Дании.

Но это всего лишь догадка. Только когда мы достигаем 1129–1130 гг., возможна некоторая степень точности. Но и здесь мы должны быть осторожны. Записи казначейства — свитки — почти ничего не говорят относительно тех сумм, которые поступили в казну и были израсходованы. Очевидно, эти суммы не могут быть ныне определены, хотя с точки зрения того факта, что казначейство было финансовым органом странствующего королевского двора, похоже, они были велики. К примеру, было установлено, что к 1187 г. Генрих II уплатил 30 тыс. марок в качестве своей лепты для очередного похода на Иерусалим, хотя в свитках периода его правления нет никакого следа этих денег. При отсутствии записей казначейства за XII в. нелегко оценить весь королевский доход. Таким образом, низкий показатель итоговых сумм в свитках за первые годы правления Генриха II мог быть отражением нового королевского предпочтения к финансам казначейства — предпочтения, очень естественного для анжуйского государя, все предки которого прекрасно управляли без казначейства. В конце концов, когда дело дошло до чеканки монеты, анжуйцы ввели свою практику как в Англии, так и в Нормандии. Но, каковы бы ни были трудности реконструкции, анализ единственного сохранившегося свитка периода правления Генриха I, без сомнения, показателен.

В 1129–1130 гг. в казну поступило 22865 фунтов. Из них почти 12 тыс. фунтов шло в рубрике «Земельные и сопутствующие доходы». Только около З тыс. фунтов могут быть отнесены к налогообложению; почти вся эта сумма (около 2500 фунтов) была данью («датскими деньгами») — так обыкновенно в XII столетии назывался королевский налог. Следующие 7200 фунтов могут быть отнесены к доходам, поступавшим от феодальных землевладельцев и от королевской юрисдикции: они включали около 1000 фунтов, полученных за церковные вакансии, 2400 фунтов от судебных штрафов и 3600 фунтов от ранее упомянутых соглашений. Таким образом, свыше половины зафиксированного дохода шло с земли, около трети — от феодальных землевладельцев и от юрисдикции и только порядка 13 % — от налогообложения. Если мы сравним это с состоянием королевских доходов в первые годы правления Эдуарда I, то обнаружатся некоторые важные различия. Грубо говоря, земля давала примерно треть целого; феодальные землевладельцы и юрисдикция в лучшем случае могли дать менее 10 %, в то время как налогообложение (включая таможенные пошлины) — половину общей суммы. Земля, власть и юрисдикция стали относительно менее важными, в то время как роль налогообложения возросла. Даже допуская вероятность того, что доходы от налогообложения в 1129–1130 гг. были гораздо меньше, чем обычно (поскольку королевский налог оказался единственным налогом, взимаемым в тот год), это широкое обобщение имеет право на существование.

Хотя королевские земли в 1130 г. были очень доходными, сравнение с «Книгой Страшного Суда» позволяет предположить, что их ценность уже понижалась. В 1086 г. весь зафиксированный объем доходов, поступавших с королевских земель и бургов, составлял почти 14 тыс. фунтов, в то время как к 1129–1130 гг. он понизился до 10700 фунтов. Фонд королевских земель, по всей видимости, сокращался быстрее, чем пополнялся за счет конфискаций и возвращений Короне выморочных земель. Короли должны были жаловать землю могущественным людям. Они поступали так, чтобы вознаградить и поощрить преданность себе, особенно в начале своего правления, когда они сталкивались с проблемами спорного престолонаследия. Этот процесс сокращения фонда королевских земель продолжался, но до некоторой степени компенсировался попытками управлять королевскими землями более эффективно. Степень успешности таких управленческих реформ, начатых при Хьюберте Уолтере, а затем продолженных министрами Иоанна Безземельного и Генриха III, может быть оценена тем фактом, что Эдуард I все еще довольствовался доходом с земли в 13 тыс. фунтов в год. Принимая во внимание инфляцию предшествующих 150 лет, это означает, что реальный доход от данного источника был гораздо меньше, чем в 1129–1130 гг. (Так, 20 тыс. фунтов при Генрихе I, вероятно, являлись большей суммой, чем 40 тыс. фунтов при Эдуарде I.)

Королевский налог (гайда — единица земли, с помощью которой определялся размер налога) и фискальный механизм, посредством которого он собирался, — все это дальнейшие примеры тех прав, которые нормандские короли унаследовали от англосаксов. Даже если с гайды уплачивалось по 2 шиллинга, и королевский налог составлял только 10 % зафиксированного дохода Генриха I, это была, очевидно, важная статья королевского дохода. К 1129–1130 гг. королевский налог стал ежегодным; время от времени его могли взимать в большем размере (а освобождение от налога могло дароваться как проявление политической благосклонности, усиливая лук королевского патроната еще одной тетивой). Но Генрихом II налог был собран только дважды: в 1155–1156 и 1161–1162 гг. Вместо него он развивал другие сборы: «помощь» рыцарей (скутаж, оцениваемый исходя из размеров рыцарских ленов) и «помощь» бургов и городов (таллаж, определяемый исходя из размеров движимой собственности). Ко времени правления Иоанна скутажи и таллажи, собираемые с рыцарей, бургов и городов, составляли более или менее ежегодный налог, который адекватно компенсировал финансовые потери Короны, вызванные отмиранием королевского налога. Но он еще не исчез. Под новым названием «каррукаж» (или «плуговой сбор») и с измененной суммой обложения он был возрожден и четырежды взимался между 1194 и 1220 гг.

Армия

Конница составляла профессиональную оперативную группу, способную быстро отреагировать, если беда приходила неожиданно. В случае большой военной кампании она могла быть быстро увеличена в числе. Рыцари королевского двора часто назначались ответственными за мобилизацию и командование большими контингентами пехоты. Этим людям королевского дворцового хозяйства — familiares, ежегодно выплачивалось жалованье, а также ежедневные выплаты соответственно количеству дней, которое они прослужили. Это, как прежде принято было считать, являлось отдаленным отзвуком нормандского периода, когда армии были по сути «феодальным ополчением», составленным из определенного количества рыцарей, которых созывали крупные землевладельцы, собираясь выполнять воинскую службу для Короны. Но тщательное исследование более детальных свидетельств за период около 1100 г. показывает, что не только трудно обнаружить «феодальное ополчение» в действии, но также что все существенные черты системы, действовавшей в правление Эдуарда, были в наличии уже тогда. Черты эти можно перечислить: предварительные выплаты за будущую службу, ежедневные выплаты, система дополнительного набора войска, использование отрядов королевского войска одновременно как гарнизонов для ключевых замков и как основных полевых армий (состоявших из рыцарей и конных лучников), выполнение рыцарями королевского двора роли командиров вспомогательных сил.

Церковь и религия

«Книга Страшного Суда» предполагает, что деревенский священник считался обычно членом крестьянского сообщества. Церковь, в которой он служил, принадлежала местному землевладельцу. Если поместье было разделено, то доходы церкви, которые поступали с этого поместья, тоже могли быть разделены. Во многих отношениях деревенский священник разделял образ жизни обычного крестьянина. Очень непохоже, чтобы он был холостяком; на самом деле он, вероятно, бывал женат и вполне мог наследовать свое положение от отца. Обрисовав эту типичную ситуацию, можно только восхититься безрассудством тех реформаторов XI столетия, которые стремились уничтожить как светский контроль над Церковью, так и семейную жизнь духовенства. Поощряемая папой кампания в пользу реформы достигла Англии в 1076 г. В последующие десятилетия она постепенно усиливалась и в конечном счете даже имела своего рода успех. К концу XIII в. женатое духовенство было исключением.

Однако даже ограниченный успех кампании против браков духовенства знаменателен, принимая во внимание, сколь безрезультатными были постановления по этому вопросу на протяжении семи сотен лет начиная с IV в. Он может быть поставлен в связь с общим улучшением образования в XII и XIII столетиях. Если общество в целом стало более грамотным, то духовенство могло более охотно рекрутироваться из мирян; оно перестало быть тем, к чему уже очень близко подошло, — наследственной кастой. Чем больше людей посещало Школу, тем больше они учились знать, а некоторые из них — уважать древний закон Церкви. Очевидно, есть основание верить, что в Англии XIII в. более высокая пропорция населения придерживалась целибата, чем это было в XI столетии. Просто было гораздо больше людей, которые приняли обеты целомудрия. Повсюду в Европе монашество процветало, и Англия не была исключением. В 1066 г. в стране было порядка 50 обителей и, возможно, 1000 монахов и монахинь. К 1216 г. — приблизительно 700 обителей и около 13 тыс. монахов, монахинь, каноников и канонисс. Век спустя в целом было приблизительно 900 обителей и 17500 членов религиозных орденов. В контексте общего утроения населения эти цифры впечатляют. Но даже они не дают представления о том, до какой степени религиозная жизнь обогатилась и стала более разнообразной. В XI в. все обители были по своему типу бенедиктинскими. К середине XIII столетия существовало не только несколько сотен бенедиктинских общин, но и определенное количество новых орденов, из которых мужчины или женщины могли выбирать, — обычные каноники, цистерцианцы, гилбертины (единственный чисто английский орден), тамплиеры, госпитальеры, картузианцы, доминиканцы, францисканцы, кармелиты и августинцы. Здесь было представлено почти все мыслимое разнообразие религиозной жизни: сельской, городской, созерцательной, аскетической, активной. Большая часть тех, кто вступал на религиозное поприще, теперь делали это в силу собственного выбора. Старые бенедиктинские общины пополняли ряды своих монахов главным образом за счет детей из аристократических семей, отданных (согласно принесенным обетам) для воспитания в обители. С середины же XII в. те, кто вступал как во вновь основанные, так и в старые монашеские ордены, были в основном людьми взрослыми. Цистерцианцы, которые установили новые нормы приема в монастыри, запретили вступление в них для тех, кто был моложе шестнадцати лет, и настаивали на годичном послушничестве. Призывники были заменены добровольцами.

В течение XII столетия английская церковь установила диоцезную и приходскую организацию, в рамках которой ей суждено было существовать веками. В последний раз новые диоцезы были созданы в Или (1108) и Карлайле (1133). Диоцезы были разделены на архидиаконства, а архидиаконства — на сельские деканства. В нормандский период, как и прежде, новые приходы создавались почти что по желанию — по воле местного землевладельца. Но затем подобная практика стала затрудненной. Территориальная организация Церкви застыла в том состоянии, в каком она находилась в XII в. Это произошло не потому, что демографический и экономический рост уменьшился. Напротив, продолжали основываться новые поселения, а старые поселения расширялись, Дело в том, что развитие канонического права и папской юрисдикции было направлено преимущественно на защиту многочисленных имущественных прав Церкви, закрепленных законом. Возвышение фигуры юриста, само по себе явившееся результатом перемен в одних сферах жизни, затруднило изменения в других сферах. Реальная проблема нехватки священников возникла в городах. Епископы бились над ее решением, но большая часть их усилий была сведена на нет собственническими интересами патронов — как людей Церкви, так и мирян.

Англосаксонская церковь всегда была открыта континентальным влияниям, но тот факт, что после 1066 г. она стала французской по языку и строго латинской по своему учению, подчеркивает ее рецептивность. Еще более важным было григорианское движение за реформу и связанное с ним развитие канонического права и папской юрисдикции над всей латинской церковью. Требование libertas ecclesiae, привилегированной свободы Церкви, со стороны реформаторов, бесспорно, имело ряд драматических последствий; но в конечном счете оно оказалось недостижимым. Реально свобода Церкви была связана с привилегиями и с тем, что она продолжала обладать большим корпоративным богатством. Короли же и другие светские патроны не могли позволить себе отказаться от некоторых из своих властных функций, в частности от власти назначать епископов, Даже если к XIII в. при достижения своих целей приходилось иметь дело с юридическим механизмом Римской курии. К этому времени находящегося в распоряжении Церкви духовного оружия, отлучения от Церкви и интердикта, в конечном счете было уже недостаточно для того, чтобы удержать светскую власть. Более того, это оружие духовной власти Церкви из-за частого употребления уже изрядно притупилось. В тех сферах, которые имели реальное значение для светского мира, не только патронат, но также война, турниры, деловая практика, героические дни григорианской реформы постепенно, на протяжении XII и XIII столетий, уступили место периоду приспособления. Но в чем реформаторам сопутствовала удача, так это в воплощении теории папского главенства над Церковью в реальную централизованную систему управления. Духовенство научилось до удивительной степени точно исполнять то, что приказывал ему папа. Так, когда Иннокентий III, в ходе своей ссоры с королем Иоанном, наложил на Англию интердикт, духовенство повиновалось. Шесть лет, с 1208 до 1214 г., двери церквей были закрыты и миряне были ограничены в существенных для каждого христианина вещах.

Экономика

Основной абрис английской экономики в 1086 г. ясно возникает из повторяющихся, лаконичных фраз «Книги Страшного Суда». Это была главным образом экономика аграрная. Свыше 90 % населения проживало в сельской местности и зарабатывало свой хлеб насущный и эль, используя ресурсы земли. Земля уже была плотно заселена — порядка 13 тыс. поселений имели названия, и большая их часть имела при себе возделываемые земли. В 1086 г. под плугом было уже 80 % всех земель, исчисленных в акрах, которые распахивали в 1914 г. Пастбища, леса и болота также использовались. Большая часть людей занимались сельским хозяйством и рыболовством. Ни торговля, ни промышленность не могли предложить другого, более значимого типа приложения труда. Статистика «Книги Страшного Суда» — хотя ее надо использовать так же осторожно, как и любую другую статистику, — может помочь дополнить картину. Люди, называемые вилланами (villani), составляли самую многочисленную группу (41 % всего зафиксированного населения). Их земельные владения составляли около 45 % всей используемой земли. Следующую по численности группу (32 %) составляли люди, известные как бордеры (bordars), или коттеры (cottars); они держали только 5 % земли. Таким образом, хотя существовали значительные индивидуальные вариации, ясно, что мы имеем дело с двумя различными группами: теми, кто имел солидную долю в деревенских полях, и теми, кто владел едва ли более чем домиком и прилегающим к нему садом. Кроме того, было еще 14 % населения, которые описываются как фримены (free теп) или сокмены (sokemen). Хотя они держали пятую часть земли, они, по всей видимости, принадлежали, говоря языком экономическим, к той же категории, что и вилланы. Наконец, были рабы (slaves), 9 % зафиксированного населения, которые земли не держали.

На другом конце социальной лестницы находились король и небольшая группа могущественных людей — все они являлись рантье, которые жили на доходы от своих больших земельных владений. Менее двухсот представителей светской знати и приблизительно сотня церковных феодалов (епископств, аббатств и монастырей) делили между собой около трех четвертей всех богатств страны, означенных в «Книге Страшного Суда». Эти люди — в юридической терминологии они были известны как королевские держатели — имели собственных арендаторов. Состоятельный барон, такой, к примеру, как Уильям де Уоррен, жаловал держания стоимостью около 540 фунтов с владения, оцениваемого на сумму свыше 1150 фунтов. Некоторые из этих субарендаторов фигурируют в описании как рыцари, а их владения — как рыцарские лены. (Хотя многие рыцари были не богаче самых богатых вилланов, они жили в более тесной связи со своими землевладельцами (lords) и поэтому принадлежали к другой социальной группе.) Остальные владения королевских держателей — примерно между половиной и тремя четвертями — сохранялись землевладельцем в качестве домена. И от этих домениальных земель землевладелец получал главную часть своего дохода и продуктов. Монастырское хозяйство, сосредоточенное в одном месте, нуждалось в регулярных поставках продуктов питания, но другие крупные землевладельцы, более склонные к перемене мест, вероятно, были больше заинтересованы в деньгах. Поэтому львиная доля домениальных владений сдавалась в аренду в обмен на денежную ренту — это называлось «сдавать в обработку» (farmed). Большая часть тех, кто арендовал землю, происходила из того же самого разряда людей, что и держатели рыцарских ленов; вместе они составляли землевладельческий «средний класс» — джентри.

Что произошло в английской экономике спустя двести лет после 1086 г.? Даже принимая во внимание значительную продолжительность этого периода, можно доказать, что во многих фундаментальных отношениях мало что изменилось. В 1286 г. Англия была не более урбанизированной, чем в 1086 г. Действительно, стало больше городов, и они стали крупнее, но одновременно увеличилось и население страны. Без сомнения, имели место удивительные успехи в кораблестроении — непрерывный процесс, присущий развитию Северной Европы начиная с VIII в. Для данного периода самым важным было усовершенствование кога — просторного, короткого и широкого корабля большой грузоподъемности, с рулем (ахтерштевнем) и глубокой осадкой. Усовершенствования в конструкции кога делали более рентабельной морскую торговлю, долгое время связывавшую восточное побережье Англии со скандинавским миром, а западное — с Атлантическим побережьем Франции. Надо полагать, что объем торговли шерстью, тканями, строевым лесом, соленой рыбой и вином возрастал, и доходы купцов, скорее всего, также увеличивались. Однако в Англии не произошла та революция в сфере торговли, в развитии банков и улучшении условий кредитования, которая состоялась в Италии XIII в. Одним из последствий этой относительной отсталости было то, что в XIII столетии все большая часть английской зарубежной торговли оказывалась в руках итальянцев. Резервы ликвидного капитала, которыми обладали итальянские компании, позволяли им предлагать привлекательные условия. Они могли не только купить у аббатства целый настриг шерсти за текущий год; они могли купить ее за годы вперед. Ссужая крупные суммы Генриху III и Эдуарду I, итальянские компании приобретали королевское покровительство и защиту. Реально экономика Англии конца XIII в. может рассматриваться как частично развитая. Большая часть операций по импорту и экспорту велась иностранцами (гасконцами и фламандцами, а также итальянцами). Главными предметами английского экспорта было скорее сырье — шерсть и зерно, а не промышленные товары. Иными словами, промышленной революции не было.

На протяжении этого периода основные отрасли производства оставались теми же: производство тканей, строительство, горное дело и работы по металлу, добыча соли и рыбный промысел. Более того, несмотря на встречающиеся иногда утверждения относительно сукновален, значительного продвижения в промышленной технологии не было. Не было ничего, что можно было бы сравнить с высококапитализированным развитием фламандского производства ткани в XII и XIII столетиях. С другой стороны, растущий спрос фламандцев на английскую шерсть способствовал сохранению положительного баланса торговли, что на протяжении рассматриваемого периода обеспечивало приток драгоценных металлов в слитках, достаточный для того, чтобы поддерживать качество серебряного пенни на хорошем уровне. (Надо заметить, что в более быстроразвивающихся и высокомонетизированных регионах в качестве мелких разменных денег чеканили монету гораздо худшего качества. В этом смысле английская экономика также претерпела относительно мало изменений.)

Впрочем, сельскохозяйственной революции тоже не было. Несмотря на то что такие специалисты по управлению поместьем XIII в., как Уолтер Хенли или Генрих Истрийский, подходили к своей работе с рациональной и научной точки зрения, существовавший в хозяйстве того времени уровень технического оснащения не давал возможности добиваться значительного увеличения производительности ни в поголовье овец, что могло бы выразиться в увеличении настрига овечьей шерсти, ни в урожайности зерновых. Хотя использование лошади как тяглового животного распространялось, это не имело большого значения. Главные проблемы заключались в способе посева, жатвы и в сохранении плодородия почвы, а не во вспашке земли. Было неэкономично сеять и жать вручную, и на это уходило много времени. Мергель и большая часть других типов удобрений были либо дороги, либо недоступны. Только навоз обычно имелся в наличии и использовался широко и систематически. Однако высокая стоимость вскармливания отар овец и стад других животных в зимний период лимитировала количество навоза, который мог быть получен. И до тех пор пока не было кардинальных улучшений на первой стадии производства — а их не было, — улучшения на второй стадии производства, к примеру внедрение ветряных мельниц около 1200 г., могли иметь лишь второстепенное экономическое значение. Таким образом, во многих отношениях английская экономика оставалась застойной. Более того, можно показать, что по сравнению с некоторыми своими соседями, особенно с Фландрией и Италией, Англия в XIII в. была менее развитой, чем в XI столетии.

Однако при этом следует пояснить, что в одном жизненно важном отношении имело место кардинальное изменение. К концу XIII столетия в Англии проживало гораздо больше людей, чем в 1086 г., — несмотря на то, что мужчины и женщины были знакомы с coitus interruptus (прерванным половым сношением) как методом контроля над рождаемостью. Невозможно сказать точно, сколько всего было людей в стране. Оценка величины народонаселения во времена «Книги Страшного Суда» — задача крайне трудная. Большая часть историков определяют ее в диапазоне между 1,25 и 2,25 млн человек. Оценка количества населения в конце XIII в. еще более рискованна. Некоторые историки заходят так далеко, что называют цифру 7 млн. Другие — слишком ее занижают, оценивая численность населения в 5 млн человек. Но почти все соглашаются в том, что население более чем удвоилось, и допускают, что, возможно, оно утроилось. Кажется правдоподобной гипотеза о медленном росте населения с XI в. (или, возможно, с Х в.), после чего, с конца XII в., последовало ускорение. Но рост народонаселения варьируется не только во времени, он варьируется и в пространстве, что совершенно очевидно. Так, население Северного Ридинга в Йоркшире за двести лет, прошедшие после 1086 г., выросло примерно в двенадцать раз. Повсюду же, и в частности в тех областях, которые были уже относительно плотно заселены ко времени составления «Книги Страшного Суда» (т. е. в областях, расположенных вдоль южного побережья и в некоторых частях Восточной Англии), рост народонаселения был гораздо менее значительным (хотя он был высоким, например, в илистом поясе вокруг Уоша).

Каковы были экономические последствия этого роста населения? Лучше всего они могут быть выражены фразой: «экспансия без роста». Иначе говоря, непосредственным следствием стало физическое расширение зоны заселения и возделывания земель. Распространение новых поселений было делом несложным. Мы располагаем множеством свидетельств того, что современный человек склонен был бы назвать прогрессом. Города процветали. Их главной функцией являлось играть роль местных рынков. В тех случаях, когда нам известен род деятельности обитателей городов, можно констатировать преобладание торговли продовольствием и продуктами ремесла (кожевенное дело, металлообработка и производство тканей). Даже для больших городов (а по европейским меркам, в Англии был только один действительно большой город — Лондон, считавшийся в 1334 г. вчетверо богаче его ближайшего соперника Бристоля) торговля с дальними странами и торговля предметами роскоши оставались менее значимыми. Возрастающая плотность сельского населения создавала его излишек, в результате чего города увеличились как в размерах, так и по количеству их жителей. С 1100 по 1300 г. было основано порядка 140 новых городов, и, если только нас не вводят в заблуждение свидетельства, наибольшее их число появилось между 1170 и 1250 гг. Это такие города, как Портсмут, Лидс, Ливерпуль, Челмсфорд, Солсбери. Они были основаны главным образом местными землевладельцами, которые рассчитывали извлечь в результате дополнительную прибыль в виде денежных рент и пошлин. Некоторые города были расположены там, где можно было воспользоваться экономическими преимуществами, связанными с распространением морской торговли, так как с появлением крупнотоннажных судов морские порты (такие, как Бостон, Кингс-Линн и Гулль — все вновь основанные) функционировали эффективнее, чем порты, расположенные в нижнем течении рек (такие, как Линкольн, Норвич и Йорк).

В сельской местности также иногда видна рука планировщика, в частности в деревнях регулярной формы, расположенных в тех северных областях, которые были оставлены в запустении норманнами. В уже густо заселенной Восточной Англии деревни перемещались на новые места, расположенные вдоль края общинной земли, надо полагать, для того, чтобы не застраивать хорошие пахотные земли.

Но одно дело найти место, где жить, и совершенно другое — вырастить достаточное количество пищи. В общем, расширение обрабатываемой земли происходило не столько благодаря созданию новых поселений, сколько в результате локального увеличения пашен вокруг существующих центров. Огромные земельные площади были расчищены, осушены и возделаны на месте лесов, болот и на нагорьях. Некоторые из них располагались на потенциально хорошей почве; классический пример этого — илистый пояс вокруг Уоша. Но большая их часть, подобно расчищенным в суссекском Вельде, всегда оставались скудными. Происходило «перемещение на окраины» — люди продвигались к границам, до которых простиралась культивация, к землям, маргинальным по своим характеристикам: их отдача едва ли стоила затраченного труда. Людей гнала на окраины настоятельная потребность в пропитании, прежде всего в хлебе, в сравнении с которой другие острые потребности — в топливе и строительном лесе — отходили на второй план.

Естественно, были предприняты попытки более интенсивно возделывать наличные пахотные земли. В XIII в. стала шире применяться трехпольная система вместо двухпольной. Это означало, что под паром каждый год оставалась лишь треть земли, а не половина. Но более интенсивное использование земли требовало, если земледелец хотел сохранить плодородие почвы, более интенсивного применения удобрений. К сожалению, расширение пахотных земель шло иногда за счет как лесов, так и пастбищ, что могло отразиться на поголовье домашнего скота и, соответственно, на количестве навоза. Это, в свою очередь, могло приводить к истощению почвы и скорее к понижению, чем к повышению урожаев. Падали урожаи к концу XIII в. или нет, ясно одно: если физический предел возделывания земли был достигнут, а население продолжало расти, то либо нужно было ввозить больше продовольствия, либо должен был снизиться средний уровень жизни. Свидетельств того, что возрастал импорт зерна, нет. Если уж на то пошло, скорее имела место обратная тенденция. Английские торговцы зерном охотнее доставляли его на крупнотоннажных судах в такие регионы, как Фландрия, Гасконь и Норвегия, где производство товаров, или специализация, достигли более высокого уровня, чем в Англии, и где региональная экономика была приспособлена к ввозу основных продуктов питания в обмен на ткани, вино и на то, что давали лесные промыслы. При отсутствии данных о ввозе зерна в Англию имеются многочисленные записи, касающиеся земельных владений в XIII в., которые показывают, что средний размер участков держателей земли сокращался. В этот период рост населения приводил к уменьшению количества земли на душу населения.

Несмотря на мрачность этой картины, многие жители деревни XIII в. могли быть более состоятельными, чем их предшественники во времена «Книги Страшного Суда». Они почти не страдали от разорения, которое обычно сопровождает войны. Никто из них не был рабом. Рабство — следствие экономики, характеризующейся нехваткой трудовых ресурсов. Но поскольку население, а отсюда и спрос на труд возрастали, постольку рабство приходило в упадок. Действительно, многие из жителей деревень в XIII в. были сервами (или вилланами). Число их, возможно, достигало половины всего населения Англии. Во времена же «Книги Страшного Суда» такие категории крестьянства, как вилланы и коттеры (три четверти внесенного в список населения), были свободными. Но, хотя вилланы и коттеры были свободными в той степени, в какой они не были рабами, ясно, что они не были свободными в полной мере, — поскольку существовала еще одна, немногочисленная категория населения (всего 14 % тех, кто был охвачен переписью), определяемая в «Книге Страшного Суда» как фримены (free men). Что осложняло жизнь вилланы и коттерам, так это то, что их землевладельцы тоже были свободными, а кроме того, обладали еще и властью. Они были вольны манипулировать обычаем, чтобы навязать как можно больше тягот, и в период относительной нехватки рабочих рук это, похоже, оборачивалось тяжелым режимом трудовых повинностей. В такие времена землевладельцы не соглашались платить заработную плату на уровне, устанавливаемом рынком. Только когда спрос на трудовые ресурсы возрос, они начали взимать повинности в других формах. В XII в. многие держатели вместо отработок должны были уплачивать денежную ренту. В этот период становится важным, как той или иной обычай был закреплен в законе. В десятилетия, предшествующие 1200 г. и следующие за ним, королевские судьи сформулировали правила, определявшие, кто имел право разрешать свои споры в королевских судах, а кто нет. Они решили, что те, кто имел такое право, были «свободными», те же, кто его не имел, были «сервами» (т. е. принадлежали к категории зависимых крестьян). Такая классификация, поделившая общество на две категории, делала зависимой и юридически несвободной половину населения. Но то, что юристы брали одной рукой, они, по сути дела, отдавали другой. Чем больше всего было определено и записано в законе, тем больше условий, ранее регулировавшихся обычаем, теперь имели тенденцию «застыть» в том состоянии, в котором они были записаны. Стало труднее манипулировать обычаем; и этот обычай мог теперь защитить существующее положение вещей более эффективно, чем прежде. В данном смысле даже несвободные держатели XIII в. были не столь уязвимы для произвольных вымогательств отдельных крупных землевладельцев (lords), чем многие свободные держатели XI в. Землевладельцы XIII столетия, пытавшиеся манипулировать обычаем, часто оказывались вовлеченными в долгие юридические битвы с хорошо организованными деревенскими сообществами.

Но, хотя обычное право могло предложить бедному держателю некоторую защиту от притязаний его землевладельца, оно ничего не могло сделать, чтобы защитить его от суровой реальности экономических перемен. В годы, предшествующие 1200 г. и следующие за ним, возможно, половина крестьян Англии перешли в категорию сервов, но это было меньшим злом в сравнении с тем фактом, что бедные крестьяне становились еще беднее. К концу XIII в. реальные лишения испытывали не зависимые держатели, а те, кто — без различия того, были они свободными или зависимыми, — был беден либо вовсе не имел земли. Кое-что о держателях нам известно. Уровень смертности в манорах Винчестера приводит к выводу, что с 1250 г. более бедные держатели становились все более «чувствительными к урожаю» (эвфемизм, означающий, что с каждым плохим урожаем все больше из них умирало либо от голода, либо от болезней, сопровождающих недоедание). Исследование манора Хэлсоуэн в Западном Мидленде дает основание предполагать, что здесь ожидаемая продолжительность жизни бедных держателей — преемников коттеров «Книги Страшного Суда» — была на десять лет меньше, чем у более состоятельных держателей, тех, кто был преемником вилланов «Книги Страшного Суда». О том, что стало с теми, кто земли не имел, мы можем только догадываться. Если верить источникам, то им просто не нашлось места в записях XIII в. Работники в крупных поместьях обычно получали плату не только деньгами, но также довольствие зерном, достаточное, чтобы поддерживать семью. Но что же можно сказать о тех безземельных работниках, которые стали «излишними для экономики»? Надо полагать, они оказались в высшей степени «чувствительными к урожаю».

Однако экономические тучи, приносившие нищету бедным, осыпали богатых серебряным дождем. Рост населения требовал увеличения продовольствия. Цены тоже росли, в частности на рубеже XII–XIII вв. и в конце XIII в. С другой стороны, вследствие избытка рабочих рук размер денежных выплат, как сдельных, так и подневных, оставался на протяжении века неизменным. Иными словами, реальные нормы заработной платы падали. Эти обстоятельства обернулись для богатых землевладельцев хорошей прибылью. Продажа избыточного продукта на рынке приносила все больше денег. Количество рынков увеличивалось. Между 1198 и 1483 гг. Корона выделила на создание рынков 2400 субсидий. Из них свыше половины приходится на период, предшествующий 1275 г. Растущая потребность в участках, предоставляемых в держание, вела к росту рентных платежей, которые уплачивались землевладельцам. Приведем только один пример: чистый доход епископа Илийского возрос с 920 фунтов в 1171–1172 гг. до 2550 фунтов в 1298 г. Отсюда, однако, не следует, что счастливый обладатель большого поместья мог почивать на лаврах и позволить законам спроса и предложения делать свою работу за него. В XII в., как и прежде, большая часть маноров, принадлежащих богатому феодалу, на деле находилась в держании — либо в качестве рыцарских ленов, либо сдавалась за фиксированную ренту другим арендаторам, фермерам (farmers). Во времена стабильности, постепенного расширения хозяйственной деятельности это, с точки зрения землевладельца, было очень разумно, поскольку его административные издержки сводились к минимуму. Стабильность системы определялась тем фактом, что общепринятой была долгосрочная аренда, заключаемая сроком на одну или несколько условных жизней, и такие долговременные пожалования имели тенденцию превращаться в наследственные держания, предоставляемые на определенный продолжительный срок.

Однако резкий подъем цен, происшедший около 1200 г., создал для землевладельца, живущего на фиксированные ренты, тяжелые проблемы. Если он хотел опередить своих арендаторов в использовании преимуществ рыночной экономики, то должен был перейти к прямому управлению своими манорами. Изменить старую систему было нелегко, и многие землевладельцы столкнулись с жестоким сопротивлением со стороны своих арендаторов, но постепенно это было сделано. Самое знаменитое описание подобного процесса можно найти в отчете Джоселина Брэкелонда о деловой жизни Самсона, аббата монастыря в Бёри-Сент-Эдмунде в 1182–1211 гг. Землевладелец взял свои поместья в собственные руки, назначил бейлифов и управляющих и продавал избыток произведенного на свободном рынке. При этом новом порядке расходы и доходы землевладельца от года к году различались. Для его должностных лиц стало легко обсчитывать его, пока не был установлен жесткий контроль за их деятельностью. С этой целью составлялось детальное описание экономической деятельности манора за год. Затем оно отсылалось, вместе с подобными отчетами из других маноров, для проверки аудиторами, которые представляли центральную администрацию большого поместья. (Благодаря тому что множество подобных отчетов сохранилось, мы многое знаем о некоторых аспектах сельской экономики Англии XIII в.) Роль аудиторов заключалась в разработке экономической стратегии, а также в раскрытии мошенничеств. Они определяли цели для каждого манора, величину производства зерна и количество домашнего скота, которые должны были быть постигнуты. Аудиторы принимали решения об инвестировании — о том, строить ли новые амбары, покупать ли удобрения и т. д. Возник даже новый вид литературы — трактаты по сельскому хозяйству и управлению поместьем, самым знаменитым из которых является «Хозяйство» Уолтера Хенли. В основе всех этих перемен лежало широкое распространение грамотности на уровне ведения хозяйства. Без нее не была бы возможна управленческая революция начала XIII столетия — именно благодаря грамотности она стала тем, чем она стала.

Цель новой системы заключалась в максимальном увеличении прибыли землевладельца и в том, чтобы сделать это как можно рациональнее. Сомнительно, чтобы подобный подход подразумевал решение проблем, с которыми сталкивались бедняки (а почти все из них были таковыми от рождения). На уровне манора имели место бесчисленные случаи как пассивного, так и прямого сопротивления требованиям землевладельца, которые иногда сопровождались судебным разбирательством. Имеется также множество свидетельств борьбы между богатыми и бедными в городах. К 90-м годам XIII в. Англия была страной с традиционной экономикой, страной, не способной справиться с перенаселением, а возможно даже, находящейся на грани классовой войны.

france1066_1203.gif

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Франция

Жорж Дюби. История Франции. Средние века

В июле 987 года состоялся съезд знати в Санлисе, где архиепископ Реймсский провел выборы короля. Гуго был единодушно поддержан, а затем коронован.

Гуго Великий, отец Капета, был сыном франкского короля Роберта и племянником другого короля — Эда. Он был покровителем графов, чьи земли располагались на берегах Сены и вокруг Парижа, являлся аббатом монастыря Сен-Мартен в Туре и держал в своих руках большие монастыри Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре. Именно он являлся истинным властителем страны Хлодвига. Герцог франков Гуго стал королем, взяв на себя вместе с короной ответственность за различные подчиненные ему королевства, каждое из которых объединяло какой-либо народ — бургундский, нормандский, фламандский, аквитанский, готский.

Галлия сама по себе раздроблена. Флодоард называет среди населения Галлии «франков, бургундцев, аквитанцев, бретонцев, нормандцев, людей Фландрии, Готского края, Испанской марки», которые в той или иной мере отличны друг от друга.

France-sous-Hugues-Capet-en-987.jpg

Бретонцы жили в Арморике. Франки, которым так и не удалось подчинить себе бретонцев, в начале XI века считали их дикарями. Бретонские короли завоевали франкские графства Нант и Ренн. И хотя вожди этого народа уже перестали называть себя королями, хотя епископы этой страны считаются наместниками архиепископа Турского, Бретань совершенно самостоятельна, и она представляет собой угрозу.

Граф Отенский Ричард возглавил отпор набегам норманнов, одержал над одним из их отрядов решающую победу в самом конце IX века. Благодаря этому франкские короли признали его власть как маркиза над всеми остальными графствами края. Ричарда стали величать герцогом бургундцев. Политика брачных союзов, проводившаяся герцогами Франции, увенчалась включением Бургундского княжества в их родовое достояние. Будучи наследником своего дяди, король Роберт захватил это княжество, хотя и не без труда. Бургундия досталась по наследству одному из сыновей Роберта. Таким образом, франки и бургундцы составляют одно королевство, одно герцогство. Но благодаря родственным связям, существовавшим на протяжении всего периода Бургундия теснее, прочнее других привязана к короне Франции.

Родственные структуры определили и судьбу Фландрии. Ее маркиз похитил одну из дочерей Карла Лысого; в результате их брака образовалась новая ветвь каролингской династии. В тысячном году ее потомок правит в округе, разделяемой языковой границей, где живут люди весьма своеобразных нравов. Он здесь является единственным графом и не имеет другого титула.

Четвертое княжество — Нормандия. По договору, заключенному в начале X века в Сен-Клер-сюр-Эпт, вождь викингов после своего крещения получил от короля полномочия осуществлять графские функции на всей территории церковной провинции Руана, занятой его народом. Роллон восстанавливает старинную провинциальную столицу с ее римскими стенами. Как и во Фландрии, он здесь единственный граф. Внук Роллона Ричард I титуловал себя «маркизом Нормандцев», говорил о своем «королевстве»; он принимает герцогское звание, когда герцогство Франции растворяется в королевстве франков. В 1015 году его сын Ричард II называет себя герцогом и патрицием, утверждая таким способом свое право руководить Церковью и ставить своих графов. Герцогство нормандцев расширилось за счет Бретани, а народ его воспринял цивилизацию Франкии. В итоге усиливавшегося окультуривания нормандцев почитают за франков.

В конце X века графы обрели в подчиненных им землях власть, которую можно назвать вице-королевской. Так добились независимости графы Булони на рубежах Фландрии и Вермандуа, так поступили графы Невера и графы Макона в южной части Бургундии. Во Франкии - граф Ле-Мана, граф Анже, граф Блуа. Гуго Капету удалось удержать аббатство Сен-Мартен-де-Тур. Но в самом Туре, как и в Шатодене, и в Шартре, подлинную власть осуществлял граф Блуа, бывший покровителем другого аббатства Турени — Мармутье. Властитель Блуа захватил также графства Труа и Мо. Поэтому первейшей политической задачей короля Роберта было сопротивление этому властителю. Король настраивал против него графа Анжу, лавируя на протяжении всего своего царствования между Блуа и Анжу. В начале XI века владетели Анжу и Блуа утверждаются как князья; они говорят о своем autoritas — авторитете, прибегают к тем же самым формулам, проводят такую же политику союзов, как маркизы-герцоги; они опираются на главные монастыри. Но все же эти государи обладают меньшей властью, чем герцоги; эта власть весьма незначительна над епископствами. Графам не удается поставить под свой контроль немонастырскую Церковь.

В течение десятилетий, в прекрасные времена каролингской экспансии, Юг был обречен на разграбление, на его земле хозяйничали австразийские шайки. С началом X века эволюция властных сил продолжалась здесь в условиях независимости. Под франкским владычеством, в качестве придатка Франкии, осталась лишь северная часть обширного диоцеза Буржа.

В первую очередь расскажем о народе, чуждом, как и бретонцы, франкам, ибо у него иной язык, иные вожди, укоренившаяся привычка к независимости. Это — баски. Они обитают в Гаскони, являющейся княжеством, приняли христианство гораздо позднее бретонцев. Включение басков в галло-франкскую культуру также происходило во время завоевательной экспансии, особенно по направлению к Бордо.

Память о другом народе и об очень древнем королевстве — Готии — живет в двух крупных городах-сите — Тулузе и Нарбонне. Однако повсюду здесь присутствуют следы Рима, что отложилось в коллективной памяти и придает жизненность любой культуре. Господствующий на юге Галлии этнос считает себя ведущим начало от римлян. Благодаря постоянному влиянию римских структур организации публичных властей оказываются в городах-сите прочнее, чем на Севере. Резиденция графа или виконта находится здесь неподалеку от епископской. Будучи соседями, оба держателя власти так тесно сотрудничают, что их функции почти смешиваются; очень часто они объединяются, оказываясь в одной семье. Один правит episcopatus — епископством, другой — comitatus — графством. В начале XI века в областях Юга такое положение считается нормальным.

В Арле, в Барселоне, в районе Тулузы три графские династии подмяли под себя, поглотили, в особенности с помощью брачных союзов, всех других обладателей графской власти. Они осуществляют на обширных пространствах «почти королевские» (Э. Манью) полномочия. Таков род Раймондов, графов Тулузы, маркизов Готии, княжеские права которых распространяются на территорию между Ажене и горой Ванту и на Нарбоннэз.

Наконец, Аквитания. Эта страна оставалась самостоятельным королевством, у аквитанцев долгое время был свой король. Наследники первого Гильома Аквитанского, дворец которых находился в Пуатье, были для местной знати чуть ли не королями. Им недоставало разве что помазания; а обращаемые к ним эпитеты свидетельствовали о притязаниях на высокий ранг — императорский и королевский. Герцогов титуловали, и сами они себя награждали титулами «благочестивейший герцог», «светлейший князь». Эта власть не очень устойчива. Она наталкивается на притязания графа Ангулема. Однако несравненно более опасную конкуренцию графу составляет монашество, точнее, конгрегация, центром которой является аббатство Клюни. Герцогскую власть оспаривают монахи. Но этого не делает король франков.

В 1023 году Роберт встречается с другим франкским королем — Генрихом. Встреча состоялась вблизи реки Маас (Мёз), по которой проходила граница их владений. Роберту достались западные земли, границы которых на востоке примерно совпадали с течением четырех рек — Шельды (Эско), Мааса, Соны и Роны. Его владения включают и испанское пограничье («марку») — Каталонию, находящуюся по ту сторону Пиренеев.

2000px-Map_France_1030-ru.svg.png

Вся остальная часть пространства, где царствовали Каролинги, находилась под властью другого короля, единственного носителя императорского титула. Ему подчинялись жители франкской части Галлии, Лотарингии. Отнюдь не так обстояли дела в провинциях, где правила Церковь, — Безансоне, Вьенне, Арле. Когда-то там существовали королевства, но от них остались лишь воспоминания. Практическое отсутствие королей в этих провинциях оказалось решающим для будущего власти в той части французского пространства, где не было зачатков монархического государства. Монархия имеется на Севере: с одной стороны — на Рейне, в Германии; с другой — в долинах Луары и Сены, во Франции.

Король является отцом знати, он возвышается над ней еще более благодаря тому, что совершает чудеса. Эльго рассказывает, как король Роберт делал слепых зрячими, лишь окропив их водой. Королевскую персону окружают епископы. Существеннейшим политическим явлением эпохи является проникновение франкской королевской власти в епископат. Главный, самый ценный козырь сохранившейся части политического наследия Каролингов - система, когда епископ в каждом городе надзирал над графом как представитель сюзерена. Однако в Западнофранкском государстве, в отличие от Восточнофранкского, короли в X веке не пытались развить такую систему, уступая епископам графские права в городах-сите. Эта практика лишь слегка затронула Западную Франкию, когда во второй трети X века Оттон передал графские права архиепископу Реймсскому, его викарным епископам в Лаоне, Шалоне, Бове, Нуайоне и епископу Лангрскому. Прелаты сохранили полученные права. Их преемники станут шестью духовными пэрами короны. Процесс поглощения духовными лицами светских функций на этом прекратился. Именно поэтому споры из-за инвеституры в XI веке потрясли Западнофранкское королевство в меньшей степени, чем Восточнофранкское.

Церковь опиралась на формы, унаследованные от античного Рима. Она взяла себе все его достояние — римскую школу, римскую музыку, римское искусство строить, украшать камнем; церковные учреждения — копии римских. То, что в политике сохраняет римские черты, по большей части отождествляется с Церковью. Церковная власть укореняется в городах-сите, там, где их не разрушило время. Они более многолюдны, менее обветшали на юге Галлии. В каждом из них заседает епископ как преемник римского магистрата. Его окружает архитектурный ансамбль, который своей строгостью, стенами, монументальными воротами, прямоугольной сетью улиц выражает публичную упорядочивающую мощь. В центре городского порядка возвышается группа зданий, несколько церквей, епископский дворец, в которых сосредоточены все знаки гражданской власти. Добрые каролингские епископы перестроили соборные ансамбли в большинстве городов-сите Галлии, затевались и все новые стройки. Благодаря экономическому подъему возобновлялся, ускорялся процесс renovatio, обновления. В начале XI века местами подобного строительства стали Шалон, Сане, Бове, Санлис, Труа, Верден, Мец, Орлеан, Шартр. Строили во славу Господа, но также и ради собственного престижа, чтобы утвердить свое могущество перед лицом светских соперников.

Епископа окружают поставленные им клирики, коллегия каноников, которая служит ему, но также завидует и пытается учредить свою собственную власть. Повенчанный с Церковью, каждый епископ самостоятелен в своей епархии. В его распоряжении имеется сонм помощников, духовных лиц, для которых епископ — отец, которых он порождает, посвящая в сан, и которых обязан просвещать. С этой целью рядом с кафедральным собором учреждается школа, очаг учености, непонятной простым людям. Это весьма действенное орудие в схватках за власть. Какую-то часть священников епископ рассеивает по сельской местности. Ему положено их проверять, посещать во время пасторских поездок, периодически собирать вокруг себя, следить за тем, чтобы священники несли слово Божие, как подобает совершали таинства, давали благословения. В начале XI века в самых обустроенных епископствах северо-запада Галлии существует система надзора: в каждом приходе присяжные осведомители обязаны выискивать тех, кто уклоняется от верного пути, находящегося в руках епископа властного порядка, доносить об убийствах, кровосмешениях, вероотступничествах. Сложнейшая переплетенность религиозного и мирского в этой власти делает ее необъятной. Под предлогом преследования греховности епископ требует себе права контролировать всю ткань общественных отношений.

В унаследованной от Римской империи административной иерархии ее верхний уровень сохранился хуже. Архиепископы во всех метрополиях, главных городах бывших римских провинций удерживали власть над викарными епископами: хотя бы потому, что рукополагали их в сан. Таким образом, города Реймс, Тур, Санс, Бурж, Лион, Безансон, Вьенн, Арль, Ош, Бордо, Нарбонна и даже Экс, который выходит из тени в начале XI века, представляют собой очень крупные узлы на карте властных сил.

2000px-Frankish_kingdom_archidiocese_division_Merovings.svg.png

В то же время борьба за титул архиепископа-примаса, который оспаривают Лион и Сане, а также Реймс, — это столкновения тщеславий. Во всяком случае, наличие титула примаса свидетельствует о другом пережитке, является воспоминанием о Галлии.

Особое место занимают монастыри. Число таких обителей велико, большая их часть была основана во времена Меровингов. Они располагались на местах античных некрополей, кольцом окружали каждый город-сите. Жители монастырей — это мужчины (ибо женские обители еще являлись большой редкостью), они почти поголовно вышли из мирян, объединились группами по семейному образцу, уединились, стали под начало какого-либо отца-аббата, приняли торжественный обет, призваны денно и нощно сражаться с силами зла. Продолжавшееся уже несколько десятилетий обновление бенедиктинских монастырей на пороге XI века начинает приносить плоды; монахи действительно составляют самую непорочную часть Божиего племени. Все они были отданы в монастыри в детском возрасте, из их стен более не выходили. Таким образом, монастырская реформа позволила сосредоточить в крупных сообществах, подвергнутых очищению, самую большую власть. Как свидетельствуют документы того времени, самые крупные богатства передавались в форме подношений, благочестивых даров, большей частью связанных с погребениями, в результате которых права на землю и на людей переходили из рук мирян, мелких и крупных собственников, в руки аббатов и приоров-настоятелей. Отсюда — богатство монастырей; в ту эпоху они были самыми активными очагами культурного созидания. Принадлежащая монахам сила столь велика, что они с трудом терпят опеку над ними, претензии на которую предъявляет епископ их церковного округа, диоцеза. Упорно добиваясь освобождения из-под такого контроля, аббаты обращаются к епископу Римскому. Они заявляют ему, что монахи — наилучшая опора для папы. Торжествующее монашество представляет собой самый серьезный вызов власти епископа и его священников. Конечно, между группами монахов существует соперничество. Аббатство Флёри-сюр-Луар претендует на верховенство над всеми другими, ибо убеждено в том, что обладает мощами Св. Бенедикта.

2000px-Ecoles_empire_carolingien_ru.svg.png

Однако важнейшим фактом является в то время объединение монастырей в мощные конгрегации. Устанавливаются союзы семейного типа: братские — между обителями, находящимися далеко Друг от друга, дочерние — между материнскими аббатствами и приориями. Вокруг аббатства Сен-Виктор в Марселе, вокруг Клюни сеть ассоциаций подобного рода все более расширяется. Они начинают походить на империи. Выведенное вместе со всей своей конгрегацией из-под власти епископов, опиравшееся на папство, Клюнийское аббатство находилось на вершине земных иерархий и трудилось ради распространения небесной благодати. Оно рассматривало себя как преддверие рая. А епископ Лаонский Адальберон около 1025 года осуждал империализм его аббата Одилона

Как бы далеко ни зашло раздробление власти, всюду сохранялась опиравшаяся на слова, на титулы идея о том, что эта власть носит публичный характер. Благодаря посредничеству графа, благодаря посредничеству герцога она поднимается с одного уровня на другой, но источником ее является Господь, которого представляет на земле король — помазанник Божий. На князей король смотрел как на своих подданных. И они считали себя таковыми, если даже добивались, подобно Вильгельму Нормандскому, короны вне королевства Франции.

К 1028 году, Ж.-Ф. Лемаринье относит точку перелома. До этого момента королевский двор (как и во времена великих каролингских съездов, в соответствии с принципами, которые изложил 30 годами ранее Аббон из Флёри) состоял на три четверти из «знатных людей» — архиепископов, епископов, аббатов, князей, графов. После указанного момента доля таких людей при дворе падает до одной трети и остается на этом уровне. Князья участвуют в церемониях миропомазания, чувствуя себя «делателями королей». Но они перестают прилежно приезжать ко двору сюзерена. Почтение, которым тот был когда-то окружен, исчезло. Король уже не может одаривать, от него уже нет пользы. Да и способен ли он выполнять свой королевский долг, поддерживать мир во имя Господне? Разве не утверждают ныне этот мир сами небеса с помощью новых учреждений, которые укрепляются в течение последних пяти десятилетий?

В некоторых провинциях власть государей была крепче. Таково было положение в графстве Фландрии, краю диком. Здесь в каждой крепости имелся шателен, зависимый от графа, который время от времени останавливался поблизости от башни. В отсутствие графа шателен председательствовал на судебных собраниях, в которых участвовали свободные люди, так называемые эшевены — должностные лица. Все воители края собирались в один отряд, сопровождая графа во время его выездов за пределы своих владений. В пограничьях Фландрии ее государь получал знаки признания своего верховенства от подвластных ему графов, таких, например, как граф Гина.

Похожей была ситуация в герцогстве Нормандии. Дудон прославил порядок, установленный Роллоном и оказавшийся устойчивым. Роллон учредил «бан» (ban). По объяснению Дудона, «бан» — это «запрет». Этим словом обозначали санкции, которые епископы накладывали в своих округах на нарушителей мира. Таким же образом стали наказывать людей, нарушивших общественный порядок, — их изгоняли из общины, объявляли вне закона, ставили вне общества. Мера оказалась действенной, прекратились грабежи. Однако порядок установления нарушался распрями в родственном окружении государя. Испытывая ревность к тому, кто станет единственным наследником, его братья, дядья, кузены объединялись, чтобы занять освобождающееся место или захватить часть наследства. Герцогская власть оказывалась в кризисе. Самый тяжелый из них разразился в первой половине XI века. Вильгельм, равно как и его предшественники, не был рожден в законном браке, он был бастардом. Незаконнорожденность Вильгельма была использована как повод, чтобы оспорить его право на наследство. Будущий герцог оказал сопротивление. В споре с его родней Вильгельма поддержал король. Франции, который был рад тому, что может упрочить свой патронаж над одним из государей, а также новые люди, составлявшие собственную клиентелу герцога. Вильгельму удалось обуздать виконтов, восстановить гражданский мир, щедротами привязать к себе воинов. Платой за эти благодеяния было служение герцогу с оружием в руках, в кольчуге, в добрых доспехах. Ради окончательного утверждения своей власти герцог отправился завоевывать Англию. Он бросил клич «молодым», причем не только в Нормандии, но и во всех краях по берегам Ла-Манша, поднял папский стяг как рыцарь Божий, оберегаемый святыми реликвиями. При Гастингсе Господь даровал ему победу, полную победу; соперник герцога был убит, а сам он стал королем земель по ту сторону пролива. Там государь расселил своих друзей, добыл немало денег.

Княжеская власть в Анжу также оказалась прочной, ибо ее граф ставил каменные крепости и устраивал успешные военные походы на бретонцев, нормандцев, франков и готов.

Таким же образом действовали граф Барселоны, граф Арля, герцог гасконцев, выводившие все конное войско на грабежи в соседние пределы, сохраняя в самом княжестве полную власть. Сила властителей зиждилась на угрозе: ведь враг стоял у границы, и он мог вторгаться на его землю, чтобы возвращаться с добычей, предназначенной для щедрого раздаривания. Государи, перед которыми открывались ворота замков, появлялись на угрожаемых границах королевства в приграничье как завоеватели или как освободители «отечеств».

Государи глубинной Франции, такие, как герцог аквитанцев, пользовались, конечно, большим уважением. Они были связаны кровным родством с императорами, с великим блеском совершали дальние паломничества, собирали вокруг себя других государей на пышные церемонии по случаю обретения или перенесения славных реликвий, приглашали на церковные соборы епископов, делали щедрые пожертвования на украшение святых мест. На огромных пространствах они с охотой выполняли свои миротворческие властные функции. Можно задаться вопросом: а не позволяли ли эти государи, переезжая из замка в замок, обманывать себя подобным великолепием, забывая о том, что надо прежде всего утвердиться на местном уровне? Фактически их властная сила распадалась, и независимость крепостей заставляла юрисдикцию князя и юрисдикцию графов, его подчиненных, по выражению А. Дебора, «съеживаться». Продолжалось раздробление «бана» — права вершить суд. Это ясно просматривается на юге бургундского края. В начале XI века граф Макона уже в течение некоторого времени не имеет верноподданической связи с герцогом. Но именно в этот период сиры замков перестают приезжать на съезды, на которых герцог разбирал споры, и поэтому решения съездов уже не действенны. 50 лет спустя в руках у графа остаются лишь ниточки и узелки той пространственной сети, на которую распространялись его мироохранительные полномочия. Такими узелками и ниточками являлись городские цитадели, источники его власти, старинные дороги, вернее, то что от них сохранилось с римских времен, несколько мест сбора дорожных пошлин, несколько башен, разбросанных тут и там. Владельцы главных крепостей сами вершили правосудие, выступали посредниками в спорах между своими рыцарями, а их приказчики судили бедняков в свою пользу. На южной границе графства, которая являлась также границей королевства, господин замка Божё завершал создание небольшого княжества.

Сходный процесс разъединения наблюдается в герцогстве Франции. Роберт Благочестивый рассуждает вместе с императором о всеобщем мире. В то же время на территории, унаследованной Робертом от своего предка Гуго Великого, из-за нерадения и беспечности его потомка усиливается самостоятельность сеньоров башен, некоторые из них присваивают себе графские титулы. Конечно, эти сиры приходят на помощь своему государю, во второй трети XI века они вместе с его родней и старшими слугами образуют самую значительную и самую устойчивую часть королевского, окружения. Но в своих собственных владениях эти господа пользуются всеми королевскими правами, которые рассматривают в качестве наследственного достояния.

В 20 — 30-е годы XI века в истории Франции наблюдались две противоречивые тенденции. Первая, приведшая к раздроблению власти, ее сосредоточению вокруг замка, уже близилась к своему завершению. Силу набирала вторая тенденция. Она была связана с ростом населения, оживлением торговых обменов и свидетельствовала о восстановлении более крупных политических образований. Эта тенденция, которая затронула прежде всего Церковь, пережившую меньший упадок по сравнению со всеми другими институтами, воспринималась людьми того времени, еще сохранявшими убеждение о развращающем воздействии на человека движения земной истории, как возврат к прошлому, восстановление.

Бесспорно, до начала XII века монахи обладали в королевстве Франции самой высокой властью. У нее были два источника. Первый — святые. Местами поклонения, самыми действенными из их числа, были отнюдь не соборы. Яркий пример тому — события, произошедшие в 1128-1129 годах в Париже. Его жителей поразила язва. Проповедники обрушили свой гнев на пороки. Небеса, восклицали они, возмутились теми опасными привычками, которые завели ныне мужчины, чересчур заботясь о своей прическе, отращивая длинные волосы на женский манер, наряжаясь, как женщины, надевая сапоги с длинными носами. Напрасно приходили в Нотр-Дам больные; чтобы эпидемия отступила, понадобилось перенести с холма в собор мощи Св. Женевьевы. Умело распространяемая молва о чудесах направляла набожность верующих к ковчегам с мощами, а пожертвования шли монахам, хранителям мощей. Они извлекались из склепов, когда это было необходимо. Поток приношений не переставал увеличиваться в течение двух первых третей XI века, обогащая крупные монастыри, хранившие реликвии, землями, рабами, правами на распоряжение и покровительство, на доходы от кутюмов.

В первой половине XI века в Галлии не было более мощного, более устойчивого организма, чем реформированное бенедиктинское монашество. Несомненно, именно благодаря этой силе удалось потеснить ересь. Однако конгрегации монастырей намеревались избавиться от опеки епископов и с этой целью становились под дальнее покровительство епископа Римского. Таким образом, в результате монастырской реформы на территории епархии появляются «дыры» — самостоятельные анклавы. Епархия расчленяется подобно тому, как расчленялась территория графства, на которой утверждалась независимость владельцев замков.

Клюнийский орден строился и распространялся между 1020 и 1090 годом. Первоначально во главе его стоял аббат Одилон, затем — Гуго, каждый из них возглавлял конгрегацию на протяжении полувека. Орден представлял собой монархию, устроенную по семейной модели: государство в ту эпоху не могло и мыслиться в другой форме. Политические притязания клюнийцев сильнее всего выразились в их строительных предприятиях. Новая церковь, освятить которую прибыл папа, по своим размерам была больше базилик, сооруженных в Риме на могиле Св. Петра и Павла. Клюни есть новый Рим. Клюнийцы мечтали заменить своим орденом разрушавшуюся королевскую власть. Они извлекали выгоду из укрепившегося престижа папского престола, выступая ныне в качестве посредника в спорах между папой и императором, проповедуя великодушие в Каноссе, а великий приор Клюни, второе лицо после отца-аббата, стал понтификом в 1088 году, приняв имя Урбана Второго.

Очищение духовенства является задачей неотложной, утверждали ригористы, ибо его покрывают позором два зла — женолюбие и сребролюбие. В XI веке все или почти все священники являлись людьми женатыми, как и каноники. Но отнюдь не епископы, хотя имелись основания сомневаться в их целомудрии. Священнослужителей, обязанных соблюдать безбрачие, строго отделили от верующих, которым следует вступать в брак. Реформаторам представлялось возмутительным и то, что священники, освобожденные таким образом от плотского, возводятся в духовный сан нечистыми руками — руками мирских владык, которые должны продолжать свой род, законно занимаясь плотской любовью. Важно было лишить этих государей права избирать епископов. Инициаторы реформы намеревались превратить Церковь в настоящее государство, обладающее властью авторитетом и свободой, то есть в институт, стоящий выше всех остальных и полностью самостоятельный.

Ни семейственность, ни подарки, которыми благодарили государей за их выбор, не привели в Галлии к значительному качественному ухудшению состава епископов. Это хорошо видно на примере Гифреда, который одновременно являлся реформатором и симонистом. Дело в том, что государи страшились Господа и его мщения.

В среде каноников (на севере Франции, по крайней мере) вкус к знаниям был в ту эпоху не меньшим, чем в замечательные времена каролингского Возрождения. Об этом свидетельствуют расцвет реймсской школы в конце X века, а в первой четверти XI века — культурные достижения Фульберта Шартр-ского и орлеанских каноников (интеллектуальная смелость этих людей, размышлявших о Святом Духе, принесли им славу еретиков): Бернарда, главы анжерской соборной школы (который во время своей поездки по Оверни был поражен материализмом крестьянской набожности); другого руководителя школы при кафедральном соборе — Беренгария Турского, человека смелого, рискнувшего выдвинуть собственное учение о Святом Причастии.

В 1049 году понтификом стал Лев IX. По мысли папы, реформа должна была разворачиваться одновременно на всем пространстве христианского мира. Епископу Римскому, преемнику Св. Петра, подобало возглавить реформу, а для этого — посетить каждую из провинций Империи. Выехав из Майнца, в октябре папа прибывает в Реймс. Здесь должен был состояться собор, дабы исправить то, что не ладилось на севере Франкского королевства. Были созваны епископы этой части света. Но приглашения им посылал отнюдь не король, а папа, который взял на себя роль «государя». На приглашение с наибольшей охотой фактически откликнулись епископы Нормандии и краев нижней Луары. Некоторые прибыли из княжества, подвластного Капетингу, но в большинстве своем епископы не двинулись с места и отговорили короля от поездки в Реймс. Как показывает этот эпизод, епископы вместе с высшей светской знатью были на стороне сюзерена, ревностно защищая его прерогативы. По их совету Генрих I отклонил приглашение. Папа стал проводить свою программу при поддержке трех архиепископов — Тревского, Безансонского и Лионского, а также аббата Клюни, то есть опираясь на прежнюю Лотарингию и прежнюю Бургундию. Программа заключалась в исправлении нравов, прежде всего — нравов духовенства. Собор отлучил от церкви нескольких графов, виновных в том, что они женились на своих кузинах, а также нескольких епископов — из Лангра, Нанта, Бове, Амьена, архиепископа Санского как уличенных в распутстве и незаконно избранных. Так началось в Галлии очищение епископата — без участия короля, помимо его воли и воли ряда епископов, возмущенных тем, что обошлись без короля.

Когда в преддверии середины XI века монах Рауль завершает свой труд, он видит, что вызванная воинами смута утихает. Летописец объясняет это тем, что люди, покаявшись, решили заменить многочисленные и несовершенные соглашения между патронами и их клиентами обширными объединениями, способными утвердить прочный мир. По словам Рауля, «началось это в областях Аквитании, где епископы, аббаты и другие люди, преданные истинной вере, стали созывать весь народ на сборы, куда приносили многие святые мощи и бесчисленные раки с реликвиями». Как продолжает Рауль, «начиная оттуда, а потом по провинции Арля, по провинции Лиона, а также по всей Бургундии, вплоть до самых отдаленных уголков Франкии, во всех епархиях было объявлено, что в назначенных местах прелаты и знатные люди всего края соберутся на соборы для восстановления мира и для утверждения святой веры». Рауль ограничивается этим рассказом. Но благодаря другим текстам можно оценить значение новых учреждений. Они были созданы прежде всего — и это очевидно — в интересах Церкви, чтобы избавить ее домены от подчинения владельцам башен, от поборов, от «дурных обычаев».

В первое время светские государи поддерживали эти требования, ибо монастыри, хранившие останки великих святых покровителей, представляли самую надежную опору их власти, которую подтачивали непокорные шателены. Вот почему Гильом Великий оказался в Аквитании одним из инициаторов движения за мир Божий. Вот почему король Роберт председательствовал на соборах во имя мира в Бургундии, которую он тогда удерживал в своих руках. Вот почему граф Фландрии, герцог Нормандии в своих «королевствах» также председательствовали на таких соборах. Но и тот и другой прочно удерживали крепости в Нормандии и Фландрии. От учреждений мира Божия они ожидали более жесткого контроля за той частью общества, которая была источником насилий и грабежей, — за военными людьми.

Филипп был королем франков с 1060 по 1108 год, его царствование оказалось одним из самых продолжительных в истории Франции. Филиппу было восемь лет, когда умер его отец, а в шестилетнем возрасте он уже был помазан. Опекунство досталось ближайшему родственнику по мужской линии — шурину Генриха I, графу Фландрскому Бодуэну.

Традиционно считается, что Филипп внешне выглядел весьма убого по сравнению с другими государями королевства, своими современниками, такими как граф Тулузский Раймонд де Сен-Жиль, герой крестового похода, как Роберт Фриз, дерзко похитивший графство Фландрии у двух своих племянников, опекуном которых он являлся, как Вильгельм Нормандский, завоевавший королевство Англии, как Гильом Аквитанский, который на какое-то время захватил графство Тулузы, а после завоевания Иерусалима стал единственным организатором новой экспедиции в Святую Землю.

На церемонии миропомазания, состоявшейся в 1059 году в Реймсском соборе, присутствовали все владетели великих княжеств, за исключением герцога нормандцев. Полвека спустя преемника Филиппа миропомазали как бы украдкой, наспех. Времени не было, Реймс находился слишком далеко. Церемония прошла в Орлеане, архиепископ Сансский помазал короля миррой, которая не была взята из священного сосуда. Герцог Нормандии Генрих I Английский отказался принести оммаж. Не присягнули новому королю герцог Аквитанский и герцог Бургундский. Это был упадок королевской власти. То, что высшая знать оставляла Капетинга в одиночестве, следует расценить как факт первостепенной важности. Он побуждает отнести к 70-м годам XI века завершение перемен, которые привели к установлению порядков, называемых феодальными, и обозначили крутой поворот в политической истории. Можно увидеть, что в это время королевские функции замыкаются в домашних пределах, в рамках «двора» («соиг»), а curia — курия — приобретает облик curtis — разновидности огороженного приусадебного пространства, где в своих жилищах укрывались тогда и знатные, и крестьянские семейства.

При внимательном рассмотрении письменных формул, посредством которых подтверждалась юридическая сила королевских актов, мы видим, что в этих формулах подписи епископов и государей постепенно заменяются подписями членов королевского рода, королевских рыцарей. Наконец, грамоты подписывают начальники дворцовых служб. Таких начальников четверо: канцлер, сенешаль, кравчий, камерарий. За руководство этими службами спорят самые могущественные из тех людей, которые еще приезжают ко двору, — виконты, владельцы замков в Иль-де-Франс. Составляются и сталкиваются между собой кланы. Как и во времена, когда должна была рухнуть меровингская монархия, власть вновь оказалась в руках майордомов, интендантов, которые распоряжаются дворней.

Фактически всё, что составляет ныне королевскую силу, зависит главным образом от того, чем он владеет как частное лицо, — от его домена, земель, от личной стражи, от лесов, от права на юрисдикцию, на взимание дорожных пошлин, от возможности эксплуатировать с помощью силы вилланов и прохожих поблизости от того или иного замка, или стен того или иного сите. И все это — в пространстве между городком Монтрёй-сюр-Мер и южной частью Орлеанэ. Владения короля были раздроблены, разбросаны, подобно поместьям всех других государей. В 1068 году новый граф Анжуйский уступил королю Гатинэ; в 1077 году ему достался Вексен, принадлежавший графам де Валуа, когда последний их наследник — Симон ушел в монастырь; в 1101 году было приобретено виконтство Буржа, держатель которого собирался в Иерусалим и поэтому испытывал нужду в деньгах.

При более внимательном рассмотрении это отступление, этот переход через область домениального оказывается, судя по всему, полезным и чуть ли не необходимым. Слишком частое присутствие государей при дворе было стеснительным. Королевская сеньория приносила все большие доходы. Она была расположена в удобном месте, в том регионе, который, как кажется, испытывал с начала второй половины XI века наибольший подъем благодаря расширению пахотных площадей и виноградников, а также благодаря возраставшему достатку крестьян; по воде и по суше передвигались купцы, их число множилось, они достигали все более отдаленных мест, и стоимость перевозимых ими грузов непрерывно возрастала. Париж был одним из самых мелких сите королевского домена, но находился в его центре, стоял на перекрестке самых оживленных дорог. Именно епископа Парижского, Годфрида Булонского, король возвел в сан архиканцлера, который традиционно носил архиепископ Реймсский. В годы царствования Филиппа его двор стал чаще останавливаться в парижском дворце короля. Таким образом, начиналось смещение центра от Орлеана.

Герцог аквитанцев был в тот момент при дворе, придавая ему блеск своим присутствием. Подобную почтительность к королю проявлял и граф Фландрский. Роберт II последовал за королем, когда тот выступил в 1111 году против графа Блуаского, союзника Генриха Английского; он погиб в сражении вблизи Мо; его сын и наследник Бодуэн был смертельно ранен под Дьеппом, когда рядом с королем Франции он участвовал в войне с Генрихом I, ставшим, наконец, герцогом Нормандским.

Папские претензии возрастали по мере успехов в развитии средств коммуникации, позволявших церковной организации все более решительно облекаться в монархическую форму. В то же время в окружении понтифика утверждалось враждебное отношение к королю франков. В середине XI века король представлялся главным противником папы в Галлии. Лев IX не только путешествовал. Он учредил по имперскому, каролингскому образцу группу посланников, разъезжавших повсюду. Одним из таких легатов, которому было поручено проводить в жизнь в различных местах декреталии по исправлению нравов, уменьшая также отклонения от догматов (именно он боролся против Беренгария Турского), являлся монах Гильдебранд, ставший в 1073 году папой Григорием VII. Он сразу же выступил против короля франков Филиппа, сына Генриха. Государь был обвинен в вымогательстве: как и все сеньоры, он заставлял купцов, проезжавших через его земли, оплачивать свою безопасность. А среди этих купцов уже встречались итальянцы, которые в условиях быстро оживлявшейся экономики начинали пересекать Иль-де-Франс. Но в особенности папа обвинял короля в торговле святынями: последний не отказывался от подношений со стороны новых обладателей епископских кафедр, находившихся под королевским контролем. Агрессивность Григория VII проявлялась все сильнее по мере того, как он убеждался в падении престижа Капетингов. Решив извлечь выгоду из этого упадка, папа прилагал все силы для обновления состава епископов в Готии, в Нарбоннэзе, а также за Роной, в Провансе. Объяснялось это не тем, что в перечисленных провинциях епископы были хуже, чем на Севере, а тем, что государи этих областей, поклонявшиеся Св. Петру, с большей охотой обращали свои взоры и свои стопы в сторону Рима. Расширение конгрегаций Клюни и Сен-Виктор в Марселе сильно подточило власть диоцезов, а короля в этих местах почти забыли. И в среде духовенства, и в городском народе меры по оздоровлению наталкивались на сопротивление упрямцев. На юге Галлии это сопротивление удалось преодолеть благодаря упорству папы. В течение третьей четверти XI века немалое количество прелатов было здесь смещено и заменено, имела место настоящая культурная революция. Отныне юг Галлии стал для папства надежным плацдармом. Стесняемая в Италии действиями императора, папская власть еще задолго до своего укоренения в Авиньоне получила прочную опору в долине Роны и в средиземноморской Галлии. Начиная с середины XI века эти регионы служили папе трамплином для развертывания своей деятельности в королевстве Франции.

Ради ослабления королевской власти папа попытался усилить самостоятельность других властелинов — regna. Сначала герцог аквитанцев в 1064 году, а затем герцог нормандцев в 1066 году получили vexillum — стяг Св. Петра. Передавая им эти хоругви, епископ Римский благословлял военные экспедиции государей (речь шла об экспедициях за пределы королевства, против неверных в Испании, против погрязшей в грехах церкви в Англии), но также превращал их в своих знаменосцев, помощников, включал их в свой собственный дом, распространял на них свое покровительство, мощь.

Более дерзкими были действия легатов в графстве Анжу. В 1067 легаты отобрали Анжу у графа, передали владение его брату «от имени Святого Петра». Новому графу пришлось договариваться с и с королем, уступить ему Шато-Ландон, землю своих предков.

На Юге такая политика развивалась в открытой форме. Так, в 1081 году граф Прованский принес оммаж папе, четырьмя годами позднее граф де Могио признавал, что получил свою сеньорию и епископство Магелонна от Св. Петра.

На папском престоле был в тот момент Григорий VII, проводивший наступление на Севере. Он доверился двум епископам, выбранным в недавно реформированных областях, — Амату, епископу Олорона, и Гуго, епископу Ди. Одного из них папа сделал архиепископом Бордо, другого — архиепископом Лиона. На них была возложена обязанность вести борьбу в северных церковных провинциях. В 1080 году Гуго заставил склониться перед собой архиепископа Реймсского. Через восемь лет, ведя борьбу с архиепископом Санса, он поставил на епископскую кафедру в Шартре Ива, каноника-монаха из Бове. Митрополит упорствовал, отказался миропомазать избранника. В 1088 году папа сам совершил рукоположение Ива в Капуе. Но король франков Филипп I поддержал архиепископа, в 1094 году созвал в Реймсе собор, чтобы изгнать Ива из Шартра. И тогда римская курия прямо выступила против сюзерена.

Граф Анжу, тот самый, которого Рим привязал к себе 17 лет назад, лишив его брата наследства, злоупотребил своей властью, бросив этого брата в темницу и доведя до сумасшествия. За это граф был отлучен от Церкви. Гуго де Ди поспешил снять наказание, а позже, в Отене, на другом соборе, проходившем под его председательством, объявил об отлучении самого Филиппа I. Король торжественно сочетался браком с супругой этого самого графа Анжу, хотя первая жена короля была жива; новая супруга приходилась ему двоюродной сестрой. Итак, и двоеженство, и кровосмешение. Этого было достаточно, чтобы если и не погубить короля совсем, то, по крайней мере, принудить его к покаянию. Посланников папы поддержал их ставленник Ив Шартрский, единственный из всех епископов Франкии, который публично осудил женитьбу короля. На стороне легатов выступил и граф Анжу, помирившийся с папой и послушный ему. Отныне по его приказанию на документах, исходивших из графской канцелярии, ставился не год царствования Филиппа, ибо, по словам графа, «его прелюбодеяние позорит королевство Франции», но год понтификата. Такая модификация формулы означала просто-напросто переход суверенитета, который из-за греховности короля оказывался в руках папы Урбана II, бывшего великого настоятеля Клюни.

Как некогда Лев IX, Урбан II стал путешествовать, показывая миру свою державность, созывая в избранных местах соборы для проведения реформы. На одном из них, в Пьяченце, на Севере Италии, он провозгласил каноны, которые еще более разделили духовенство и светский мир. Первому было предписано еще больше очиститься, приняв обет безбрачия; второй терял все свои права на сакральное: при инвеституре запрещались жесты, выражающие какую-либо зависимость духовного от мирского. Затем папа появился в Галлии, начав свое путешествие с тех областей, в которых его превосходство являлось неоспоримым. Из Баланса, из Пади были разосланы приглашения на Великий собор. Он должен был состояться в Оверни, в Клермоне, на передовой линии борьбы, перед лицом королевской Франции, тех провинций, где архиепископы и епископы, следуя каролингской традиции, изъявляли чрезмерную почтительность к достоинству и прерогативам короля-помазанника. Доказательство: они благословили брак Филиппа.

В конце 1095 года торжествующая теократия заявила о себе в Клермоне, устроив пышный спектакль. Папа торжественно подтвердил отлучение Филиппа I. Из центра Галлии он призвал к тому, что мы называем крестовым походом.

Уже на протяжении более чем полувека под предводительством государей Юга рыцари из королевства Франции, королевств Аквитании и Каталонии, а также из более отдаленных мест — Бургундии, Шампани — привыкли сражаться с мусульманами на дорогах, ведущих к монастырю Сен-Жак-де-Компостель, поддерживая усилия королей Арагона, королей Кастилии по вытеснению ислама. В 1063 году папа Александр II обещал отпустить грехи тем, кто отправится в путь для участия в богоугодном деле. Обещание принесло плоды. В следующем году граф Пуатье смог собрать большую конную рать, повести ее в Арагон, взять Барбастро. Трофеи были бессчетными. В 1073 году в поход отправился один из северных сеньоров, Эбл, граф Руси, шурин короля Арагона. Окруженный многочисленным воинством, он, по словам Сугерия, сам походил на короля. Семью годами позднее новую экспедицию предпринял герцог бургундцев, оказавшийся менее удачливым. В Испании папство захватило руководство этими сражениями: оно давало благословение отрядам, оно обещало их участникам духовное вознаграждение.

В первые месяцы 1096 года понтифик прибыл в Анже, затем в Тур. Эти города стали крайними точками в его наступлении на державу Капетингов. В монастыре Сен-Мартен, аббатом которого являлся Филипп I (как и его предшественники), Урбан II приказал торжественно короновать себя и вручил графу Анжуйскому орден Золотой Розы, привязав графа к себе этим великолепным даром. Из Тура папа обратился к архиепископам королевского края, владыкам Реймсскому и Сансскому, с посланиями, в которых порицал прелатов, не порвавших отношения с отлученным сюзереном. Урбан II возвратился на юг через Бордо, Тулузу, Ним.

Призыв не был обращен к королю; отлучение лишало его права участвовать в предприятии. Король смирился. Его сыну исполнилось 14 лет. Достигнув совершеннолетия, он мог бы пойти в поход. Но мальчик являлся единственным законным сыном короля, его наследником по рождению, рискованно было подвергать его опасности. Все же среди старших в роду нашелся один подходящий — брат Филиппа, Гуго Вермандуаский. Он принял знак паломничества — на его одежды нашили крест.

В соответствии с разделением общества на две части и в духе самой чистой традиции христианской империи этому войску следовало иметь двух предводителей, одного — епископа, а другого — графа. Папу должен был представлять видный руководитель — Адемар де Монтей, епископ Пюи, а светскую власть — граф Тулузский Раймунд де Сен-Жиль. Старый франкский край охватил поразительный порыв, он оказался столь мощным и столь продолжительным, что словом «франк» стали называть всех пилигримов в Святую Землю, пока был жив дух крестовых походов. Действительно, его участники в большинстве своем были выходцами с севера королевства.

В северной Франции поднялись и рыцари, но они не спешили. Государи постепенно выстраивали их ряды. Все или почти все рыцари приняли крест. Встретившись на границах королевства, потомки Карла Великого — герцог Нижней Лотарингии Годфрид Бульонский, его брат граф Булони, граф Эно — посчитали себя достойными по праву рождения возглавить паломничество. Его участниками стали также граф бретонцев, герцог нормандцев, граф Блуа, его шурин. К ним присоединился граф Фландрский Роберт, только что возвратившийся из искупительного путешествия в Святую Землю. Каждый из отрядов, кроме рыцарей, включал женщин, слуг и всех безродных молодых воинов.

Два последствия крестовых походов, оказавших значительное воздействие на политическую эволюцию французских земель.

Прежде всего, они позволили снять напряженность. Была удалена излишняя часть рыцарства. Восточные экспедиции предоставляли возможность многочисленным младшим братьям основывать за морем свои собственные дома. Но главное, эти экспедиции были чудовищно смертоносными.

Все государи, отправлявшиеся в крестовый поход, значительно поднимали свой престиж, проявляя отвагу. Король должен был бы совершить паломничество, быть в нем первым. Папству удалось опорочить короля, лишив его этого права с помощью отлучения. первый из крестовых походов, как его замыслили в Клермоне, способствовал тому, что престиж королевской власти еще более потускнел, усилился ее упадок.

Однако оборот, который приняло связавшее Филиппа брачное дело, позволил выявить весьма прочные основы франкской королевской власти, выдержавшие натиск римской курии. Тот, кого объявили кровосмесителем и двоеженцем, не сдался. Он прикидывался кающимся, отделывался словами, но не оставил жену. Дело в том, что король ощущал поддержку, прежде всего со стороны государей: они защищали честь своего сюзерена как его верноподданные. Герцог аквитанцев — Гильом Песенник — силой разогнал церковный собор, который был созван в 1099 году в Пуатье, чтобы вновь подвергнуть короля отлучению. И главное, Филиппа поддержали его епископы, не отрекшиеся от сюзерена. Это было вторым сюрпризом. Сыграло свою роль не только их нежелание быть под надзором папы и его легатов, выслушивать их наставления и следовать их предписаниям. Сами функции епископов непосредственно связывали их с короной. Солидарность, удивительная солидарность, которую они проявили, заставила задуматься тех, кто проводил папскую реформу, и в первую очередь Ива Шартрского. Каролингская модель, в которой король включен в сообщество епископов, оказалась более прочной, чем предполагали приверженцы понтифика. Поэтому отношение епископа Римского к Филиппу сразу же изменилось после того, как в 1105 году король выполнил в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре обязательный ритуал покаяния — в одеянии кающегося грешника, сняв обувь, выслушав папские обращения, обещал более не грешить. И никто не взялся проверять, выполняет ли король свое обещание.

Огромную опасность для папы представлял император, король тевтонов. И это побуждало понтифика быть менее взыскательным по отношению к королю западных франков, удовлетвориться видимостью покаяния в том, что касалось его незаконного брака, умерить свои требования относительно процедур занятия епископских кафедр. Политика требовала от римской курии быть отныне другом Капетинга. В 1107 году папа Пасхалий II, находясь во Франкии, безуспешно пытался договориться с императором Генрихом V, но установил прекрасные отношения с двумя королями-соправителями — Филиппом и его сыном Людовиком. Они согласились с тем, что епископы королевства должны свободно избираться в соответствии с каноническими установлениями духовенством и народом, фактически — соборным капитулом. Взамен папская власть соглашалась на то, чтобы любому избранию предшествовало предварительное разрешение сюзерена. Это обязывало каноников являться в королевский дворец для обсуждения кандидатур и при окончательном выборе принимать в расчет предпочтения, выраженные дворцом. Была также достигнута договоренность о том, что regalia — сеньориальные прерогативы, которые епископ получал при посвящении его в сан в дополнение к своим сакральным функциям, должны вручаться избраннику королем, после изъявления ему преданности и с помощью обычных жестов инвеституры. Благодаря этому король приобретал еще одно преимущество: «регалии» возвращались в его руки, когда епископское место освобождалось. Король оказывался мирским наследником усопшего или отставленного владыки, мог на законных основаниях вывести всю движимость из его дома, эксплуатировать епископство, пока место его главы оставалось незанятым.

Отныне не юг королевства, но его север был избран папами в качестве пристанища в их спорах с императором. Именно отсюда они намеревались или демонстрировать ему свое пренебрежение, или идти с ним на соглашение. То, что историки назвали «спором об инвеституре», столкновение двух держав, имевших вселенские притязания, папства и Империи, привело в конце царствования Филиппа I к складыванию союза между Римом и христианнейшим королем. Этот союз давал королю неисчислимые выгоды.

Не меньшие выгоды получал король благодаря обновлению епископских функций. Процесс этот завершился при понтификате Каликсте Втором. Этот папа решительно покончил с покровительством клюнийскому монашеству в ущерб белому духовенству. Институт монашества сохранил огромную жизненную силу, но произошла его дифференциация. В монастырях Гранмон, Шартрез, Сито были приняты новые уставы, авторы которых вдохновлялись моделями, заимствованными у восточного христианства, отвечавшими весьма строгим требованиям. Такую строгость питал усердно читаемый Новый Завет. Монахи нового образца более не оспаривали власть у епископов. Епископы же поддержали развитие Цистерцианского ордена, который стал питомником добрых прелатов.

Капетинги ни разу не выпустили из своих рук такой козырь, как патронаж над четырьмя митрополичьими кафедрами на севере Франции — в Реймсе, Сансе, Туре и Бурже. К королевскому трону начинали устремлять свои взоры епископ Пюи, епископ Манда, находившиеся в зонах с неопределенной государственностью.

Наконец, реформа внесла зачатки рациональности в отправление власти. В самый разгар борьбы против светских сил за целибат клириков и законность брачных отношений мирян выявилась потребность в шлифовке юридических инструментов, в сборе и упорядочении нормативных текстов. Эта работа приобрела более строгий характер, когда в Галлии познакомились с элементами греческой логики благодаря переводам с арабского языка. Таково было еще одно следствие успехов в священной войне, результат отвоевания Толедо христианами. Дело очищения, в котором столкнулись между собой две власти — духовная и светская, привело к появлению третьей власти, власти интеллектуалов, «мэтров». Это magistri, а не domini — власть наставляющая, а не повелевающая. Она родилась в лоне церковного института, обслуживая его стремление к вольностям и мощи, но вышла за пределы этого института. Такой властью обзавелись светские государи, без труда захватив ее. Не все те люди, которых готовили в школах для толкования слов Священного Писания и имперских заветов, могли сделать церковную карьеру. Многие из них нашли себе применение при дворах, получая жалованье за искусство владения юридическими доводами. Но среди всех мастерских, в которых сопоставляли писания отцов Церкви и канонические установления, чтобы согласовать расхождения между ними, самые деятельные находились севернее Луары, рядом с соборами, хранившими каролингскую мудрость, вокруг Парижа, в самом этом городе. И в данном случае король оказывался в самом выгодном положении.

Людовик VI, прозванный Толстым, известен гораздо больше, чем его отец. В 1102 году Людовик, устав терпеть вялость своего отца, стал, наконец, действовать самостоятельно, собрав отряд рыцарей и поведя его на Реймс, против Эбла, графа Руси. Было заключено соглашение, подкрепленное клятвой и передачей залогов. Едва взойдя на престол, Людовик предстает как борец против несправедливости, восстанавливающий «покой отечества» ударами шпаги. Вскоре, когда, наконец, Людовика провозгласили королем-соправителем, он взял в свои руки все дела по обороне королевства, которой, согласно Сугерию, мечтал захватить король Англии Вильгельм Рыжий, «если бы случайно с наследником произошло какое-либо несчастье». Отныне каждую весну король будет вовлекать в игру рыцарских сыновей-однолеток, холостых, как он сам, необустроенных. И ловит любую возможность, чтобы дать разгуляться своим силам. Как в 1102 году — служа миру Божию, а следующим летом — оказывая поддержку Тома де Марлю, сеньору Ланнуа. Людовик своих друзей приглашал на рубежи королевского домена, в Берри, на границы Оверни и Бургундии, это были люди из немногочисленных отрядов, стоявших гарнизонами в городах-сите Иль-де-Франс или в крупных крепостях, таких, как Корбей или Бомон. В то время как эта «армия», эта маленькая ватага юнцов, сбившаяся вокруг бездомного молодого короля, подобно легендарным паладинам, окружавшим рыжебородого императора, рыщет в поисках приключений вдали от дворцов, рядом со старым, дряхлеющим королем его придворные продолжают борьбу за главные домашние службы. Спор идет между тремя кланами, тесно связанными между собой кровным родством. Во главе одного из них стоят Рошфоры — сеньоры башни Монлери, люди из старинных благородных семейств, как и сами Монфоры, — Монморанси, графы Мёлана. Два других клана возглавляют выскочки из военного сословия: сиры де ля Тур де Санлис и Гарланды. Среди последних большую силу имеет клирик по имени Этьен, архидиакон Парижа. Он идет вверх: в 1101 году его избирают епископом Бове, но Ив Шартрский добивается отстранения Этьена как человека неграмотного, женолюбца, отлученного от Церкви за симонию. К клану Гарландов принадлежат также Абеляр и Элоиза. В 1104 году Рошфоры берут верх. Ги занимает место сенешаля. Он получает торжественное согласие на замужество одной из своих дочерей с Людовиком, королем-соправителем.

Когда в 1106 году папа проезжал через Иль-де-Франс, к нему обратились с просьбой отменить обещание. Понтифик согласился расторгнуть соглашение о браке. Разрыв с Рошфорами означал свободу действий для Гарландов. Этьен был уже канцлером, один из его братьев стал сенешалем, другой — кравчим. Именно в этот момент Людовик берет в свои руки домашние дела отца. Любовь к нему рыцарей дополняется отныне любовью камерариев.

Шел 1108 год. В тот год умер Филипп. Состоялось спешное миропомазание.

Монфоры поддерживали в тот момент второго сына Филиппа, матерью которого была Бертрада, их кровная родственница. Союзником выступал граф Мёлана, за которым стоял Генрих I Английский. Двумя годами ранее он пленил своего брата Роберта Куртгёза и захватил Нормандию. Отныне угроза Капетингам будет исходить прежде всего с этой стороны. Людовик сразу же укрепил свой союз с Анжу; он поддерживал Вильгельма Клитона, сына Роберта. Вот почему Генрих Английский не принес оммаж за Нормандское герцогство. Вот почему в 1109 году король собрал ополчение против этого захватчика. Дело на этот раз шло о королевстве. Были призваны все его воины. Под королевский стяг встали граф Фландрский, граф Блуаский, граф Неверский, герцог Бургундский.

Каждый год, весной и летом, рыцарство собирается, чтобы развлечься, занимаясь поджогами и грабежом. Именно в ходе одной из таких экспедиций королевских всадников были опустошены в 1111 году земли графа Мёлана, вассала Генриха I. Граф не остался в долгу. На правом берегу Сены, господствующем над ее песчаными косами, в самом Париже он держал сеньорию, бург Монсо-Сен-Жерве, управлял которым его собственный право. Там были свой рынок, свои налоги, свое правосудие. Графу достаточно было переправиться через Сену. В отместку он разгромил городской дворец, сердце королевского дома. Людовик, ради обуздания тирании грабителей и бунтовщиков, попросил о помощи епископов по всей Франции... Тогда прелаты постановили, что священники должны будут сопровождать короля при осадах или в сражении, с хоругвями и всеми своими прихожанами.

Сугерий в своем повествовании делает упор на кампаниях против сира Пьюзе, которые относит к 1111 и 1112 годам. Самая показательная операция по восстановлению справедливости развернулась в 1115 году. Тогда Людовик атаковал Тома де Марля.

Возвышение монархии Капетингов по-настоящему началось несколько позже, между 1119 и 1124 годами, которые оказались решающими. В 1119 году, 20 августа, король Людовик, который продолжал воевать с Генрихом Английским, был наголову разбит в битве при Бремюле; сам он едва уцелел, пришел в смятение. Король объявил сбор всех воинов, конных и пеших, которых можно было найти на пространстве от Гурне до Клермон-сюр-Уаз, от Нель до Нуайона, а также в Перонн, Турне, Лилле, Аррасе; призывались и люди из Пикардии, Вермандуа, Артуа, из романской части Фландрии. Людовик приехал в Реймс. Здесь папа Каликст II созвал церковный собор мира, намереваясь, во имя Божие, покончить со всеми конфликтами. Перед ним предстали все знатные персоны, считавшие себя обиженными, — архиепископ Нарбоннский, графиня Эрменгарда, выступавшая против своего первого мужа, Гильома Пуатевенского Песенника. Среди них был и Капетинг. Совершив ритуальный жест, которого отныне ожидали от государей, признающих auctoritas — авторитет наместника Св. Петра, король укреплял таким образом союз с властью понтифика.

В 1120 году главный противник короля — герцог нормандцев — согласился, наконец, принести королю оммаж в виде простого обещания дружбы, произнесенного в «приграничье». Однако, как показало сражение при Бремюле и нападение графа де Мёлана, эта угроза оставалась достаточно осязаемой, ощущалась необходимость удерживать в первую очередь Париж, но также Вексен, нужный гласис, обращенный против Нормандии. А для этого важно было укрепить связи с аббатством Сен-Дени, от которого это графство зависело. Людовик VI обосновался в Париже, находившемся на передовой линии обороны от нормандской угрозы. 120 королевских грамот были выданы им в Париже и всего 32 — в Орлеане.

По всей видимости, левобережье Сены, полностью занятое виноградниками, было почти безлюдным. Исключение составляли два аббатства — Сен-Женевьев, построенное на месте древнего форума, и Сен-Жермен-де-Пре, реформированное по клюнийскому образцу, окруженное своим «бургом». Оживленным стал правый берег вокруг порта, возродившегося благодаря подъему речного судоходства, и на «холмах», возвышавшихся над болотистым низинами, вокруг монастырей Сен-Жервэ, Сен-Жак, а также монастыря, основанного в честь еще одного святого — Германа Осерского. Очевидно, однако, что основная часть населения жила на острове. На восточной его стороне находился дворец епископа, там имели свои дома каноники. Дом архидиакона Этьена был сооружен на основаниях башни римской стены. За собором Сент-Этьенн строилась новая церковь, посвященная Пресвятой Деве. В западной части острова возвышался еще один дворец, построенный на месте античной цитадели, королевская палата, обновленная в предыдущем веке Робертом Благочестивым. Между двумя резиденциями власти, священной и мирской, находились несколько небольших монастырей, еврейская община, жили ремесленники, торговцы. Чтобы лучше оборонять это место, король постарался надежно укрепить свое жилище, особенно подступы к нему с правого берега реки, земли на котором в основном зависели от других сеньорий. По его приказанию был перестроен каменный мост и сооружен на спуске к нему у берега небольшой castrum, предмостное укрепление — Ле Шатле. Король постарался оживить город. Известна та сторона его деятельности, которая связана с религиозной сферой, — учреждение монастырских общин Сен-Виктор, Сен-Лазар. Но король стремился также поощрять торговлю, являвшуюся для него источником денежных поступлений. В Сен-Лазар открылась ежегодная ярмарка, затем еще одна ярмарка была создана совместно с монахами в Сен-Жермен-де-Пре. Однако наибольшее число людей собирали торги, проходившие вблизи Сен-Дени и приуроченные к определенному дню, к празднованию в середине июня памяти Св. Иоанна.

В 1121 году Суассонский собор осудил Абеляра. Последний был на стороне Гарландов, а монахи Сен-Дени трудились тогда над тем, чтобы постепенно вытеснить этот клан из королевского дома. В 1123 году епископом Парижским был избран Этьен, происходивший из рода Санлис, соперничавшего с Гарландами. А годом раньше Сугерий стал аббатом Сен-Дени.

Переход от системы отдельных соглашений к системе однородных контрактов был очень медленным, занял почти весь XII век. Несомненно, быстрее он происходил в Нормандии, которую после беспорядков вновь твердо взял в свои руки Генрих I. Он применил методы, которые когда-то были использованы по ту сторону Ла-Манша при раздаче завоеванных земель. Для установления точного объема услуг, выполнения которых король ожидал от каждого из получателей этих земель, была избрана мера — «кольчужный фьеф» (его владелец обязан был служить королю на войне и имел право носить кольчугу).

Показательное событие произошло в 1124 году. Чтобы поддержать Генриха Нормандского, своего шурина, Генрих IV, король Германии, собрал войско в Лотарингии. Он делал вид, будто собирается вторгнуться в королевство Франции. Людовик VI обратился за помощью к князьям. На призыв его ответили граф Вермандуа, граф Фландрии, герцог Бургундии, граф Блуа, граф Труа, граф Невера; присоединиться к королю готовы были герцог Аквитании, графы Бретани и Анжу.

Западную цивилизацию в течение некоторого времени сотрясала внезапная буря, вызванная ускорением прогресса. Население умножалось. Все большее число людей приходит в движение, причем передвигаются не только мужчины и не только богатые. В обращение включаются такие драгоценные металлы, которые ранее были спрятаны под землей или же накапливались в храмах. Имелся торговый оборот, обеспеченный его инструментами, — деньгами, рынками, ярмарками — и оживившийся благодаря вводу в обращение запасов драгоценных металлов. Золото, серебро, которые накапливались в течение предшествовавшего периода вялости, вновь обрели функцию стимуляторов.

К факторам, благоприятствующим развитию, несомненно, следует отнести некоторое улучшение климата. Без сомнения, рост народонаселения явился одним из самых активных факторов. Мы догадываемся об этом, но не в состоянии такую силу измерить. Историка озадачивает прилив, мощь которого обнаруживается в 1000 году, затем усиливается, подъем продолжается в течение двух с половиной веков, увеличив в три раза численность живущих на земле. Но до конца XIII века это население пересчитать не представляется возможным. Неясно и то, каким именно образом соотносились друг с другом многочисленные факторы прогресса. Несомненно, что орудия крестьянского труда стали заметно производительнее в промежутке между двумя историческими периодами, в документах которых можно найти некоторые серьезные данные об аграрной сфере. Речь идет об эпохе Каролингов и XII столетии.

Прогресс материальных структур был, как кажется, всеохватывающим, причем повсюду шел в быстром темпе. На юге Галлии он, однако, ограничился областями, которые в наименьшей степени оказались отброшены назад в период раннего Средневековья, менее отвыкли от торговых обменов и, может быть, — здесь я говорю с величайшей осторожностью — менее обезлюдели. Благодаря более быстрым темпам развития Север наверстал свое отставание, а затем стал перегонять Юг. С другой стороны, надо отметить, что денежное обращение возродилось на всем галльском пространстве, начиная с его рубежей. Завоевание Англии герцогом Вильгельмом в 1066 году имело значительные последствия для экономики континента благодаря тому, что добыча шла в Нормандию, но также особенно благодаря тому, что ценности были пущены в оборот. В результате этого торговля оживилась как по одну, так и по другую сторону Ла-Манша. Так, поступления от одного из таможенных постов вблизи Шербура увеличились в 14 раз между 1049 и 1093 годами.

Благодаря умножению числа людей, подвластных сеньорам, увеличивались доходы последних. А это позволяло жить в достатке меченосцам, которые улучшили орудия своего ремесла. Они построили новые крепости, облачились в более прочные доспехи, пересели на горячих коней. Такие вложения также оказывались вдвойне прибыльными. Они позволили установить более твердый порядок, благоприятствующий производству и торговле, развернуть грабительские наезды на зарубежье. С другой стороны, эти вложения способствовали внедрению культуры овса, необходимого для выращивания добрых верховых коней, а значит, переходу к более интенсивным методам полеводства. В то же время умножалось число рабочих рук, распространялась практика найма людей для возведения крепостей, обработки металлов.

Бунт «молодых», бунт против людей более зрелых, которых следовало бы почитать, отмечался в 20-е годы XI века. Например, в каталонских документах вдруг появляются упоминания о сыновьях, которые глумятся над своими отцами, о братьях, которые идут друг против друга; вся семейная общность охвачена судорогами. Причинами этого нового расстройства являются, на мой взгляд, сдвиги в структурах родства внутри социального слоя, выше которого находятся только государи. На наследственные, но неделимые почетные права династий начинают накладываться родовые начала. В результате изменений в системе наследования права младших сыновей урезают в пользу старшего, младшим становится труднее вступить в брак. Неудовлетворенность, вызываемая всеми этими изменениями, породила горечь, ненависть, насилие.

В то же самое время во всех краях — в Артуа, Шампани, Аквитании — бурлила ересь. Между вспышкой ереси и экономическим подъемом существует весьма тесная связь. Силу еретикам придает возрастающая активность школ, этих мастерских, где люди Церкви всех поколений размышляли о словах Писания. Действительно, ересиархи были большей частью интеллектуалами, причем наилучшими. Они заполняли в Орлеане королевскую молельню, сакральную часть царского дома Роберта.

С конца X века опасность языческих нашествий ослабевает: у банд викингов нет больше постоянных опорных пунктов на болотистых берегах океана, сарацины изгнаны с побережья Прованса, а проходы через Альпы вновь стали спокойными. И тогда люди войны повернулись внутрь страны. Они прибегли к оружию, чтобы взять у народа больше, чем раньше, ибо видели, что этот народ ныне менее обездолен.

В первую очередь отметим давление демографического роста. Вкупе с расширившимся употреблением хлеба в пищевом рационе (после 1100 г. он на века становится основным продуктом питания) это давление привело к уменьшению площадей, где собирали дикие плоды и пасли скотину, за счет увеличения земель, на которых сеяли и собирали зерновые. Вследствие этого крестьяне все реже меняли места своего проживания. Оседлость выросла на тех землях, урожайность которых увеличивалась по мере того, как их усердно улучшали укоренившиеся на них семьи. Обладатели власти поощряли переход на оседлость и компактное проживание населения, благодаря чему они могли крепче держать его в своих руках.

Робер Фоссье предложил концепцию «encellulement» — «оклеточивания», которая описывает процесс возникновения деревень. Он говорит о «рождении деревни». Жилища, которые до той поры были разбросаны, соединяются внутри пространства, иногда огороженного и часто получающего особый правовой статус. Эти жилища не раз придется перестраивать в соответствии с нуждами разрастающихся семей и требованиями производства. Но их уже невозможно будет перемещать с места на место, ибо они сооружены из более прочных, чем прежде, материалов. Однажды родившись таким образом, скопления жилищ сами станут ядрами ячейки — «земли». Эту округу, скрепляемую сетью дорог, постепенно упорядочит разумное размещение пахотных участков, пастбищ, виноградников и площадей, предназначенных для общего пользования. Такое «отвердение» произойдет вокруг какой-либо точки притяжения. Иногда ее роль играет большое укрепленное поместье, замок, чаще всего — приходская церковь и ее atrium — предхрамие, то есть кладбище. Время для Италии - 990-1060, во Франции в разных регионах по-разному.

Вокруг крепостей в XI веке образовались скопления жилищ. Каждое из таких скоплений представляло собой как бы выходящую за пределы главной усадьбы артель работников, обязанных обслуживать воинов. К этим работникам, обосновавшимся вместе со своими домашними вокруг башни и внешней замковой стены, присоединялись и некоторые крестьянские семьи.

На взгляд историка, активность обладателей светских властных функций проявляется прежде всего в мерах, имеющих целью направить потоки аграрной экспансии на незанятые земли. Держатели королевских прерогатив в таких землях, а точнее, их помощники, обязанные извлекать пользу из этих прав, обнаруживают (в одних местах — в конце XI в., в других — в XII или в XIII вв.), что леса, болота способны приносить большой доход, если их заселить, если там пустят корни новые подданные, которых можно было бы обложить налогами. Власть принимала меры для привлечения новоселов, обещая им послабления, которые отсутствовали в старых землях.

За пределами новых земель перед взором историка предстает власть сеньоров, которая также поощряет концентрацию населения. Сеньор действует исходя из военных соображений (и тогда он защищает деревню оградой) или ради поощрения торговли (и тогда открывает рынок, ярмарку, очень доходные для него места). Иногда возникает нечто новое. Но чаще всего благодаря налоговым послаблениям растет какой-либо старинный городок, а соседние населенные пункты хиреют, а то и вовсе умирают. Подобное движение ощутимо во всех областях Франции. Его ростки особенно четко просматриваются после 1000 года. Этот процесс усиливается к середине XI века; именно тогда на Юго-Западе начинают создаваться «castelnaus», «кастели» — укрепленные населенные пункты; название их несет оборонительный смысл. Что касается «бургов» (этот термин также имеет военную окраску), то главный двигатель роста здесь все же другой — еженедельный рынок. Такие городки появляются около 1060 года в Пуату, в Нормандии; число их множится век спустя, в условиях наивысшего подъема торговли.

Нельзя рассматривать феномены концентрации населения в отрыве от того мощного потока, который мало-помалу размывал замкнутость крестьянских хозяйств. В «бургах», выраставших у ворот замков и монастырей, на господ трудились ремесленники, кузнецы, шорники; вскоре они стали выполнять заказы сельских хозяев, в руки которых начинают попадать деньги. А деньги появляются потому, что расширяются торговые обмены. Для сельских хозяев стало привычным производство на продажу, некоторые в торговле преуспевают более других. С конца XI века внутри крестьянства возникает дистанция между богатыми и бедными, в течение XII века она быстро растет, порождая тенденцию к расщеплению сельского сообщества. И напротив, сельское сообщество укреплялось благодаря более плотному расселению и соответствующей организации обрабатываемых площадей. В провинциях, где сила деревенского сцепления оказывалась наибольшей (например, в Лотарингии, в Бургундии, где запрещалось строительство вне зоны, отведенной для домов и садов), устанавливался и постепенно укоренялся обязательный порядок, который побуждал к совместному использованию земли-кормилицы. Наконец, повсюду укреплялись узы солидарности вокруг церкви и против власти сеньора.

Cеньория, в отличие от частных патронажей, обладает публичными функциями, и поэтому ее власть, подобно власти короля, подобно власти графа, должна распространяться на всю территорию. Такую территорию иногда называли vicaria (викариатство, наместничество); этот термин когда-то использовался для обозначения группы «вилл», обитатели которых, обладая статусом свободных людей, собирались вместе, чтобы вершить правосудие. Но возникли и новые термины: mandamentum, который делает упор на делегировании полномочий сеньору, узаконивающем власть этого мандатария; salvamentum, подчеркивающий охранительную функцию данной власти; наконец castellania. Последний термин напоминает об объекте, ставшем ядром новой политической ячейки, — castrum — замке, башне. Такая башня, устремленная вверх, представляющая вертикаль в пейзаже, появляется как ответ на вызов городских стен, внутри которых утверждались королевские прерогативы, дальние наследники античных форм государственности. Находясь в центре контролируемого им пространства, это сооружение является одновременно и резиденцией, и знаком принуждающей мощи, обязанности быть защитником, права приказывать и карать.

Глубокий паралич денежного обращения и успехи сельского хозяйства на основе оседлости обусловили превращение всего общества в крестьянское по характеру. Властное регулирование в полном объеме могло осуществляться лишь на ограниченной территории, охватывая самое большее два десятка приходов, какую-то часть старинного «края», находящуюся под графским надзором. В этом пространстве произошло смешение публичных служб правосудия и поддержания мира с весьма активными системами господства, которые «богатые люди» выстроили в частном порядке вокруг своих усадеб и земель. Эти системы распространялись на мужчин и женщин, зависящих каким-либо образом от господ. Посредничество «богатых людей» было необходимо, чтобы публичная власть, и старая, и новая, могла охватить самые глубокие слои «плебса». В конце концов было признано, что эти люди обладают властной силой, обозначаемой словом potestas и равнозначными ему терминами. Как я уже говорил, изменение было резким. Во всех областях Франции, где проводились серьезные исследования, их участники ощутили разрыв, «коренное изменение», по выражению П. Боннасси. Критическими оказались 20-е годы XI века, и в следующие за ними три-четыре десятилетия мы наблюдаем, как закрепляются границы новых территорий властвования.

Увеличилось число укреплений — замков, фортов. На территориях городов-сите возникло немало крепостей, которые строились на остатках римских сооружений, на сохранившихся частях ворот, амфитеатров, терм. В равнинных краях старинные укрепления были по большей части заброшены, их заменили новые. Они не размещались по какому-то единому замыслу. Некоторые воздвигались рядом с другими. Так, в Сеньоне, поблизости от Апта, или в Амбуазе в конце XI века три замка выстроились в ряд на расстоянии, не превышающем 100 метров, причем каждый из них был самостоятельным источником власти. С другой стороны, набор оборонительных сооружений сузился, основным в нем стала башня — donjon. Донжоны сооружались из дерева, иногда из камня (на юге и с конца X в. — на севере), они имели по три этажа, но в большинстве случаев там находились очень тесные помещения, не предназначенные для жилья. Жилой дом воздвигается на расстоянии, включает в себя «залу», в которой происходят публичные отправления власти. Башня же имеет военное предназначение и, может быть, прежде всего символическое. Но она используется и как место, где укрывают все самое ценное. На самом верхнем этаже находятся дозорные, которым оттуда видна вся округа; здесь развивается стяг, эмблема мощи. Если невозможно установить башню на крутом спуске, скале, то ее поднимают на земляной насыпи, высотой примерно в десять метров, в этом случае площадь основания этого сооружения не превышает десяти квадратных метров. Земля, взятая для насыпи — «мотты», образует ров. Башня возвышается над «двором», окруженным менее высокими земляными насыпями, где находятся жилые помещения и хозяйственные службы. Таков образ замка в представлении его современников. В частности, таким было предложено его изобразить около 1090 года (в Англии, конечно) вышивальщицам ковра из Байё, на котором перед нами предстают картины нормандских крепостей и даже городов.

Обнаружилась необыкновенная плотность сети таких укреплений. В маленьком нормандском кантоне Сенгле (сегодня в нем 48 местных общин) в XI, XII веках существовали три замка, что подтверждают и письменные источники, и по меньшей мере 13 насыпей. Согласно А. Дебору, число последних в Шаранте достигало 150. В обоих случаях такое количество превышает то, которое было определено на основе письменных источников. Эти цифры заставляют усомниться в том, что все обнаруженные сооружения были центрами миротворчества. Без сомнения, значительная их часть всегда оставалась придатками к нескольким замкам, в которых сосредоточивалась мощь сеньоров. До 1000 года около 15 таких крепостей располагались в Анжу, примерно 10 — в Шаранте, где изыскания проводились особенно интенсивно. Все крепости представляли собой общественные сооружения, находившиеся в ведении графа или епископа. Но не объясняется ли это число тем, что писцы, еще не отрешившиеся от старых образцов, называли только общественные строения? Упоминания о замках множатся в первой половине XI века. Обнаруживаются 10 новых замков в Анжу, 36 — в области Шаранты. Каждый третий из их числа принадлежит лицу, политическую связь которого с представителями королевской власти невозможно выявить.

От башни исходит господство. В некоторых случаях ее хранитель отдает приказы от имени вышестоящего лица, властителя regnum — королевства или графства. Тогда этого человека называют по функции, которая ему доверена, — castellanus, шателен, владелец замка. Однако в большинстве случаев такой владелец ни от кого не зависит. Это господин, о чем красноречиво свидетельствует титул, которым он сам себя величает, — dominusy «сир» на языке простонародья. В его руках все полномочия верховной власти. Независимо от того, обладает или не обладает замок независимостью, его глава хранит меч правосудия. И когда взвивается стяг, когда из замка раздается боевой клич, то поднимается вооруженный отряд. Только сир может отдавать приказы, ибо любая командная функция, считающаяся публичной, есть дело чести, а честь нераздельна.

При всем этом «господин» является начальником, «главой». «Глава дома», говорится об одном из них в грамоте, составленной в Маконнэ около 1100 года. Под его началом находится «семейство», «паства», состоящая из двух частей. Первая — челядь, в обязанности ее входит уход за лошадьми и ратными доспехами; вторая — сами ратники, связанные одновременно с башней и со своим предводителем. Его называют «господином замка», а их — «воинами замка». Последнее определение составители грамот и хронисты используют для обозначения всего отряда. Члены такого «семейства» смотрят на сира как на отца. Семейная модель отношений проявляется здесь в том, что сир должен интересоваться мнением воинов замка относительно женитьбы своего сына или замужества дочери, что согласие воинов необходимо при передаче власти преемнику. В отряде, привязанном к крепости, имеются потенциальные претенденты на наследство: в их жилах течет кровь покойного господина. Это — его младшие братья, племянники, двоюродные братья и особенно побочные дети — бастарды. Такую «семью» известной мере объединяет кровное родство. Однако главный источник ее сплоченности — «дружба», товарищество, укрепляемые совместными трапезами, совместными ратными делами. Воины замка являются совладельцами власти, связанной с крепостью, и сир не может принимать решения, не советуясь с ними. Воины помогают сиру упрочить власть. Сеньория представляла для крестьян двойное бремя, ибо они становились жертвами набегов, которые совершали для их устрашения воины замка. Такие набеги на языке того времени называли «кавалерийскими наездами», «кавалькадами» — их участники были конными воинами. Именно положение всадников отличало этих воинов от простонародья, которое они подавляли, устрашали, будучи солидарными с сеньором. Солидарность проявлялась и при поражении. Не были редкими случаи, когда победитель, взявший крепость, не только сжигал ее укрепления, но и уничтожал ее гарнизон, предавая смерти всех воинов замка или же ослепляя их, или отрубая правую руку.

Эти грубые люди беспрестанно соперничали между собой. Живя в одном помещении, как монахи, они испытывали друг к другу одновременно и приязнь, и ненависть. В этом помещении они спали, сюда заносили столы, превращая общую спальню в трапезную. Постоянный гарнизон крепости получал время от времени подмогу от других конных воинов, которые также были связаны с этой крепостью, но проживали в своих собственных домах, находившихся чаще всего на территории, непосредственно подвластной сеньору, а иногда и за пределами этой округи.

В начале XI века воины, которые служили в окрестностях Клюнийского аббатства, имея личные звания, будучи опоясанными «военной перевязью», знаком достоинства, происходили из тех крупных родственных групп, в которых каролингские короли когда-то находили будущих епископов и графов. После утверждения замковой сеньории эти люди благодаря кровным связям, землям своих предков оказались стоящими над подчиненным народом. Однако они не вошли в число тех, кто смог соорудить в своем дворе собственную «мотту». Поэтому местом их службы была соседняя крепость. Они собирались там в момент опасности. Если сир поднимал свой стяг, желая защищаться или нападать, эти воины шли к нему на подмогу. Они приходили к нему и на «стаж» {«stage» — это выражение той эпохи), оставаясь в стенах замка какое-то время. Так, в Вандоме семь воинов «первого разряда» жили в замке поочередно, по месяцу каждый, в течение «мертвого» военного сезона, в тесном общении с господином. Сир кормил их во время «стажа», одарял милостями. Кроме того, им предназначалась часть поступлений, которые держатель власти получал из различных источников доходов. Часть эта была скромной, но в те времена стоимость дара значила меньше, чем сам дарственный жест. Такое пожалование обозначало привязанность, прикрепленность. В документах, составлявшихся на латыни, ее называют «fevum» «фьеф» (лен, феод).

В число милитов старшего ранга постепенно вошли некоторые воины замка, которым сир находил жен, предоставлял землю для обустройства, то есть «сажал на землю». Таких людей связывали с крепостью самые прочные узы. Например, в конце XII века из 55 милитов, прикрепленных к замку Пикиньи, 25 постоянно проживали рядом с крепостью и оставались там на более продолжительную «стажировку». Не происходили ли они из домовых конников, обустроенных таким образом? «Местное воинство», следовательно, не составляли исключительно выходцы из старинной знати. Но обладание привилегиями превращало это воинство в закрытое сообщество. Действительно, его члены благодаря своей службе избавлялись от принуждения и эксплуатации, которые шли из крепости. При этом такое освобождение было благотворным для всего дома милита, для всех тех мужчин и женщин, которые от него каким-либо образом лично зависели. Каждая из их усадеб, окруженных неглубокими рвами, часто с расположенной рядом приходской церковью, представляла собой анклав на территории, подвластной государственной крепости. На милите лежала обязанность поддерживать порядок, карать, наставлять. У себя дома, в своем частном кругу, воин отвечал за спокойствие и правосудие. Над небольшим обществом людей, лично от него зависимых, он имел такую же власть, какой обладал владелец замка над крестьянами, постоянно живущими в опекаемой им округе. Пользуясь подобной властью, освобождаясь от уплаты налогов сеньору и участвуя в его доходах, получая от него дары в самой различной форме, все эти воины оказались соединенными в один настоящий класс, который эксплуатировал другой класс, состоящий из работников. Не будучи совершенно закрытым, класс воинов имел наследственный характер, а потому обладал удивительной устойчивостью.

Число привилегированных семейств не возросло на протяжении XI и XII веков, а скорее уменьшилось. Как мне представляется, это произошло в результате того, что семейные отношения стали строиться по примеру отношений между государями. Глава дома остерегался того, чтобы каждый юноша заключал законный брак. В такой брак мог вступать лишь один из сыновей, за исключением тех случаев, когда кому-либо из младших братьев не выпадал шанс заполучить в жены наследницу именья, в котором ее супруг мог бы обосноваться. Следование этой осторожной практике позволяло из века в век сохранять единство королевской чести, княжеской чести, которые передавались от поколения к поколению по мужской линии на основе единонаследия.

С одной стороны, военные, служилые люди, milites — этим латинским словом передается слово из простонародной речи chevalier (рыцарь); с другой стороны, rustici — селяне, люди, работающие на полях. Они находятся под началом замка. По отношению к ним хозяин замка должен, как и король, выполнять двойную миссию. Он обязан брать их под свою охрану. В обмен на безопасность, которую обеспечивает хозяин замка, он выдвигает свои требования. Во-первых, он, как и король, ждет помощи для выполнения своих функций. Прежде всего сир рассчитывает на участие вилланов в оборонительных работах — на их руки, физическую силу. Именно крестьяне выкапывают рвы, насыпают валы, рубят лес для палисадов и ставят их. Подсчитано, что для сооружения небольшого «форта» 50 человек должны были трудиться в течение 40 дней. Иногда же необходимость заставляла строить оборонительные сооружения гораздо быстрее — за три дня, как повествует история графов Ангулемских; тогда были мобилизованы 700 землекопов, все мужское население охраняемой территории. Наконец, окрестных жителей заставляли нести дозорную службу в башне. В июне, июле и августе защиту замка в Вандоме должны были обеспечивать жители «бурга».

Первейшим долгом обитателей хижин было снабжение хозяев замка. Утверждавшуюся сеньориальную налоговую систему характеризовало равновесие, которое устанавливалось благодаря непрекращавшемуся противоборству между алчностью управителей и сопротивлением управляемых, способностью последних удовлетворять требования их покровителя («испрашивания», как тогда говорили), не оказываясь раздавленными. Анахроничным было бы осмысление сеньории в понятиях угнетения. Нельзя забывать, что в обмен на свой вклад ее подопечные получали выгоды, сравнимые с теми, которых мы ожидаем от современного государства.

Сеньориальные налоги, основанные на обычае, по самой своей природе обладали тенденцией к росту. И они на самом деле становились тяжелее. Но этот процесс явно не поспевал за увеличением числа подданных и за повышением доходности их деятельности. На практике это привело к облегчению налогового бремени. В XII веке крестьянские семейные хозяйства кажутся менее обездоленными, чем в тысячном году. Во всяком случае, описанная система эксплуатации оказала серьезное влияние на экономическое и социальное развитие французских краев. Побуждая крестьян лучше использовать землю и добывать себе звонкую монету, налоговые платежи обусловили сокращение свободного времени работников и включение в торговый оборот излишков продукции их хозяйств. Благодаря податям образовалась глубокая пропасть между эксплуатируемыми и другими — людьми молитвы, военными людьми, освобожденными от обложений, ибо они несли служебные обязанности, в силу чего каждый из них получал свою долю доходов от этих обложений. Фискальная сеньориальная система обусловила разделение общества на два лагеря. В одном из них люди были солидарны в сопротивлении, в другом царили гордость за свои привилегии, презрение к тем, кто ими не обладал.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Священная Римская Империя

Эпоха становления

Со смертью Генриха II династия Людольфингов пресеклась по мужской линии. Противостояние архиепископов Пильгрима Кёльнского и Арибо Майнцского дало о себе знать при избрании нового короля: Арибо со своими епископами-суффраганами и герцог Генрих Баварский держали сторону Конрада Старшего, Пильгрим со своими суффраганами и оба лотарингских герцога выступили за младшего Конрада. На избирательном съезде в Камбе-на-Рейне 4 сентября 1024 года Арибо настоял на избрании старшего Конрада, к его мнению присоединилась большая часть духовных и светских князей. Большое число саксонских князей отсутствовало, а лотарингцы возвратились к себе, не подав голосов. Арибо удержал за собой преимущество над Кёльном, получив также пост канцлера по делам Италии.

Вскоре королю Конраду удалось привлечь на свою сторону духовенство Лотарингии. Архиепископ Пильгрим 21 сентября 1024 года короновал в Кёльне Гизелу, которой отказал в коронации Арибо, поскольку брак был канончески недопустимый. В Миндене саксонские князья, присягнувшие ему на верность в Рождество, получили подтверждение своих старых прав.

Лотарингские князья в Рождество 1025 года подчинились германскому королю.

После того как сын Конрада Генрих в феврале 1026 года с согласия князей был сделан наследником престола и регентство над ним в отсутствие короля было поручено воспитателю юного Генриха, епископу Бруно Аугсбургскому, Конрад отправился в Италию.

В конце концов Павия покорилась, и даже маркграфы Ломбардии и Тусции подчинились королю. Коронование Конрада императорской короной совершил в Риме 26 марта 1027 года папа Иоанн XIX.В Нижней Италии Конрад принял присягу князей Салерно, Беневента и Капуи. Последнюю, воспользовавшись помощью греков, снова занял Пандульф IV.

Летом 1027 года в Базеле король Родольф возобновил майнцский и страсбургский договоры с Конрадом II и его наследником Генрихом.

С согласия князей в июле 1027 года Генриху как наследнику умершего без потомства герцога Генриха Люксембургского было пожаловано в лен герцогство Бавария (с 1029 года находившееся под опекой епископа Эгильберта Фрейзингенского). В пасхальное воскресенье 14 апреля 1028 года в Ахене состоялась королевская коронация Генриха Пильгримом Кёльнским, который добился от папы Льва IX утверждения за собой этого права.

В 1028 году Мешко опустошил Восточную Саксонию. В 1029 году Конрад выступил против Мешко, но безо всякого успеха вернулся назад.

Тесные связи между империей и Венгрией со смертью Генриха II прекратились. Иштван претендовал на получение герцогства Бавария для своего сына как для внука Генриха Сварливого. В 1030м состоялся неудачный поход немцев на Венгрию, в 1031 Генрих в качестве герцога Баварского по желанию князей самостоятельно заключил мир.

Когда брат Мешко с русской военной помощью стал оспаривать у Мешко власть, после двух походов Конрада 1031 и 1032 годов заставило польского короля просить императора о мире, который и был заключен в июле 1033 года в Мерзебурге.

6 сентября 1032 года умер король Родольф III Бургундский. Его племянник Одо Шампанский, чье владение почти окружало домен французской короны и граничило с Лотарингией, подчинил себе большую часть Бургундии. Поход Конрада в Лотарингию в середине лета 1033 года заставил Одо, который разорил Тульское епископство, покориться.

Герцог Гозелон с 1033 года управлял обеими Лотарингиями.

В 1034 Конрад с сильным войском дошел до Роны, где его встретили граф Гумберт и итальянский отряд под предводительством Ариберта Миланского и графа Бонифация Тусцийского. Бургундия была присоединена, власть Конрада формально была признана также в Провансе.

Бржетислав Чешский в 1034 году унаследовал княжество, присягнул императору и стал оказывать ему военную помощь.

В 1035 Конрад с помощью богемцев жестоко покарал восставших лютичей.

В 1035 Каринтийскую марку и относящиеся к ней графства — будущую Штирию — получил граф Арнольд Ламбахский, а младший Конрад в 1036 году получил герцогство, которым владели его отец и дед.

Герман IV Швабский как супруг Адельгейды Туринской в 1036 году, после смерти своего тестя, был пожалован маркой Турин.

Посредством браков Конрад связывал немецкую и итальянскую знать: Оттона Швейнфуртского — с Ирмгардой Туринской (1035 год), маркграфа Бонифация Каносского, получившего в 1030 году в лен Тусцию, — с Беатрисой Верхнелотарингской, Аццо Эстского — с Кунигундой, дочерью Вельфа II.

Объединение обеих эрцканцлерских должностей при Арибо сохранялось лишь до его смерти, когда должность итальянского эрцканцлера перешла к Пильгриму Кёльнскому: впредь она сохранялась за этой архиепископской кафедрой.

Конрад II благодаря планомерному приумножению имперского достояния расширил и укрепил власть короны. Конфискованные имения заново не распределялись. Подобно своему предшественнику, Конрад замещал вакантные епископские кафедры представителями высшей знати, император подбирал их не столько по способностям, проявленным на духовном поприще, сколько по соответствию его собственным целям. И в Аквилее, и в Равенне, и в Тусции он, в преемственность Генриху II, производил инвеституру немецких епископов.

По найденным монетам с большой долей уверенности можно говорить о росте денежного оборота, расширении торговли и интенсификации перевозок. Североитальянские города расцвели благодаря торговле и сообщению с Левантом. Их социальная структура изменилась. Правление их сеньоров графского или епископского достоинства препятствовало этому развитию: за последние 50 лет епископы, помимо юрисдикции, были наделены германскими императорами по большей части еще и денежными, торговыми и таможенными прерогативами. В их руках находились вопросы расширения города, сухопутные и водные пути, перевалочные базы и гавани. Князья и их непосредственные вассалы, «capitanei», как правило, передавали свои лены по наследству, но мелкие ленники, «valvassores», низкородные рыцари и бюргеры, были бесправны. Начались беспорядки. Беспорядки вспыхнули в Милане после вступления туда императора в начале 1037 года. Восстание граждан Пармы против императора и их сеньоров-епископов, разразившееся на Рождество 1037 года, обернулось тяжелыми потерями и для войска, и для города. В Нижней Италии Пандульф IV Капуанский изгнал своего архиепископа, захватил Монте-Кассино и Гаэту и отказался от предложения парламентеров Конрада вернуть монастырское имущество и пленных. Конрад весной 1038 года захватил Капую, Пандульф был смещен, Ваймар Салернский получил Капую в лен, Райнульф Аверсский был подчинен его сюзеренной власти.

После возвращения в Германию король Генрих, как внук Германа II Швабского, получил в лен герцогство Швабия, а на рейхстаге в Золотурне — титул короля Бургундии.

4 июня 1039 Конрад II скончался. Никаких беспорядков после смерти Конрада II не произошло. Избранный и коронованный король Генрих III был признан в Германии, Италии и Бургундии.

Князь Бржетислав Богемский воспользовался волнениями в Польше и сменой власти в Германии, чтобы напасть на Польшу: Краков был разграблен, многие поляки взяты в плен и проданы на чужбину, а прах св. Адальберта перенесен из Гнезно в Прагу. В 1040 году Генрих выступил в поход против князя, но потерпел поражение. В 1041 году король еще раз тремя армиями, с севера, запада и юга, выступил против Богемии. Бржетислав покорился, заплатил штраф в 4000 марок золотом и был пожалован в качестве ленов Богемией и двумя польскими областями — вероятно, частью Силезии с Бреслау. Впредь он на всю жизнь сохранил верность Генриху III.

Петр Венгерский, сын дожа Оттона Орсеоло и племянницы короля Иштвана, в 1038 году стал его преемником. За свое несправедливое правление, он был изгнан венгерскими князьями, которые возвели на престол одного из его родственников, Абу (Шамуэля). Тот с тремя отрядами вторгся в имперские земли на Дунае. Первый ответный удар Генриха в 1042 году не имел прочного успеха. В 1043 году Генрих еще раз двинул против него войска южнее Дуная. Был заключен договор, по которому венгры возвращали уступленную в 1031 году территорию между Фишей и Лейтой. Непокорность Абы и раздражение против него венгерских князей позволили Генриху в 1044 году еще раз выступить против него с баварскими и богемскими войсками. Он наголову разбил численно превосходящие силы венгров. Народ покорился германскому королю, который восстановил у власти бывшего короля Петра. На Троицу 1045 года Генрих еще раз прибыл в Штульвейсенбург, где Петр вручил ему как своему сюзерену позолоченное копье, после того как венгерские магнаты обязались быть верными германскому королю и его наследникам.

Уже само развертывание рыцарского войска Генриха в 1045 году вынудило лютичей возобновить выплату дани. Изгнанный в 1034 году князь Казимир смог, вероятно, с немецкой помощью, получить обратно Польшу. В 1046 году он вместе с князьями Померании и Богемии присягнул на верность германскому королю, и, таким образом, в первые же годы правления Генриха оказался восстановлен сюзеренитет над всеми восточными соседями.

Бракосочетание Генриха с Агнессой, дочерью Вильгельма V, герцога Аквитании и Пуату, должно было послужить сохранению мира на западе и обеспечению власти Генриха над Бургундией и Италией. Генрих учреждил для Бургундии собственную канцелярию под руководством верного архиепископа Гуго Безансонского.

Смерть Гозелона Лотарингского в 1044 году и пожалование его сыну Готфриду (Бородатому) в лен Верхней Лотарингии, а младшему — Нижней Лотарингии послужили причиной мятежей и беспорядков, которые король так никогда и не смог до конца усмирить. Отклонение просьб Готфрида передать ему Нижнелотарингское герцогство привело к союзу герцога с королем Генрихом I Французским. За это Генрих III покарал Готфрида лишением его всех ленов. Помимо верных Генриху духовных князей (Утрехт и Льеж) королю удалось привлечь на свою сторону и князей светских. В начале своего царствования Генрих III кроме Баварии и Швабии имел в собственном управлении также Каринтию, где правящий род угас в 1039 году. Но уже в 1042 году он пожаловал Баварию Люксембургу Генриху (VII), племяннику последнего баварского герцога. В 1045 году рейнский пфальцграф Оттон, сын Эццо и брат Германа Кёльнского, получил герцогство Швабию. Пфальцграфом стал его двоюродный брат Генрих. Марка Антверпен в качестве следующего имперского лена досталась Фландрии. В 1045 году, увидев, что Люксембурги и Эццониды находятся в союзе с королем, Готфрид покорился ему и после годичного содержания под стражей получил Верхнюю Лотарингию обратно. Нижняя Лотарингия была пожалована в лен Фридриху, брату Генриха Баварского.

Обеспечив осенью 1046 года мир в стране и на границах, Генрих отправился в Италию. В Павии 24 октября 1046 года он провел с ломбардскими, немецкими и бургундскими епископами синод, на котором был обнародован всеобщий запрет симонии. После крупных успехов в Германии, после укрепления своей власти над Бургундией Генрих стремился также к действительному господству над Италией.

Папой стал Суитгерий Бамбергский, сакс, который короновал Генриха императорской короной. После своего пребывания в Монте-Кассино император в феврале 1047 года в Капуе принял клятву верности и богатые дары от Ваймара, норманнских князей и Пандульфа IV Капуанского. Последний вновь пожалован Капуей в качестве лена, а норманнские князья получили подтверждение своих прав на владение Апулией и Аверсой.

В Венгрии Петр был свергнут, королем стал Эндре. В 1047 году он удержал императора от военного похода, пообещав признать германский сюзеренитет и платить дань, а также восстановил связь с папой. Однако с 1050 года снова начались многочисленные приграничные войны. Условия мира, посредником в заключении которого выступил в 1052 году Лев IX, после ухода немецких войск королем Андрашем не выполнялись. К Андрашу бежал породнившийся с ним герцог Конрад Баварский, он подстрекал венгров к вторжению в Карантанскую марку. Но после его смерти в 1055 году король Андраш стал вновь искать дружбы с императором.

В Польше укрепил свою власть Казимир, претензии которого на Силезию император отклонил. Поскольку Казимир был в состоянии добиться ее силой, император в 1054 году приказал князю Бржетиславу возвратить Казимиру Бреслау и другие города Силезии за 500 марок серебром и 30 марок золотом ежегодной дани

Лютичи в 1056 году одержали победу над императорской армией.

Генрих III создал новую систему пограничной защиты, основав несколько марок, прикрывающих его земли со стороны Богемии и Венгрии. Королевские министриалы стали управляющими имперскими владениями и одновременно их защитниками. Генрих в свои поздние годы сокращал власть герцогов, ограничивая их права или вверяя герцогства фамилиям из других земель. В Баварии, которой он некоторое время управлял сам, за смещенным в 1053 году герцогом Конрадом последовали еще несовершеннолетние сыновья императора Генрих и Конрад, а после смерти Конрада — императрица Агнесса. Швабия была передана в 1048 году Бабенбергу Оттону III Швейнфуртскому. Каринтия оставалась без властителя восемь лет: защиту границы осуществляли верные императору маркграфы и министриалы. В 1047 году Каринтия перешла к графу Вельфу III, родственнику Люксембургов по материнской линии; его власть была ограничена отделением пограничных марок (позднейших Штирии, Крайны, Истрии).

В обоих герцогствах, где продолжали сохраняться династии, авторитет императора не мог быть абсолютным. В Саксонии богатыми дарениями архиепископу Гамбургскому, а также епископам Хильдесхейма и Хальберштадта, равно как и созданием богатых лесами и рудниками королевских имений вокруг Гослара Генрих III ограничивал власть Биллунгов. После того, как было раскрыто посягательство на жизнь императора, они уже до конца своих дней не оказывали больше никакого сопротивления.

В Лотарингии cвязанный с большими потерями для империи военный поход против графа Голландского позволил составиться заговору между ним, герцогом Готфридом и графом Балдуином V Фландрским. Лотарингия вновь была опустошена. Только после того, как герцогу Готфриду в январе 1049 года нанесли поражение имперские епископы Лотарингии, к власти пришел эльзасский граф Герхард, родственник императора и родоначальник лотарингской династии. Чтобы получить поддержку в борьбе против своего могущественного вассала Балдуина, король Генрих Французский в 1049 году заключил союз с Генрихом III. Генрих объединился также с Эдуардом III Исповедником, королем Англии с 1042 года, и, благодаря посредничеству епископа Адальберта, — со Свеном Эстридсеном, с 1047 года королем Дании. Оба они блокировали своими флотами фландрские гавани. Отлучение от церкви Готфрида и Балдуина папой Львом IX вынудило Готфрида в июне 1049 года покориться императору, а после опустошительного военного похода Генриха через Фландрию заставило подчиниться и Балдуина.

Смена правления почти не коснулась канцелярии. Хотя при дворе Генриха уже и начинали играть свою роль маркграфы, графы и министриалы, опорой его власти оставались епископы, которым он неоднократно жаловал имения и права. Он, так же как и его отец, отбирал епископов почти исключительно по их политическим способностям. Генрих тоже назначал и отстранял от должности епископов и аббатов по своей собственной воле, хотя, в отличие от своего отца, отвергал симонию.

9 октября 1047 года, после всего лишь девятимесячного понтификата, скончался Климент II. Назначенный по просьбе римского посольства папа Поппон Бриксенский (Дамас II), умер через три недели правления (17 июля — 9 августа 1048 года). Тогда император назначил папой — Львом IX — своего родственника, епископа Бруно Тульского. Лев заново и на самостоятельных началах упорядочил папскую администрацию, хотя первое время она и подражала, в первую очередь по своим внешним формам, императорской канцелярии. При папе была образована коллегия кардиналов именно в том смысле слова, какое она имела позднее. Большую часть времени папа проводил в поездках: за пять лет своего понтификата он трижды побывал в Германии, шесть раз в Нижней Италии, провел двенадцать всеобщих синодов. При попытке подчинить норманнов, Лев потерпел 18 июня 1053 года тяжелое поражение при Чивитате и умер 19 апреля 1054 года.

Следующий Папа, канцлер Гебхард Эйхштеттский, 16 апреля 1055 года занял Святой престол под именем Виктора II. Император передал ему герцогство Сполето и маркграфство Фермо. В 1054 году Готфрид Лотарингский без ведома императора сочетался браком с Беатрисой, вдовой Бонифация, владетеля Тусции и Каноссы. Из-за этого его брат Фридрих лишился должности римского канцлера и вынужден был укрыться в монастыре. С восстановленным в правах князем Беневента Виктор II поддерживал дружеские отношения. В будущем ими планировалось совместное выступление против норманнов. Император Генрих, по-видимому, ради совместных действий против венгров, установил связи с византийской императрицей Феодорой, унаследовавшей в 1055 году престол Константина.

Весной 1055 года император отправился в Италию во второй раз. Вместе с папой и 120 епископами он провел собор во Флоренции, на котором папа запретил отчуждение церковного имущества и призвал некоторых епископов к ответу за симонию и нарушение целибата. Император и папа оставались вместе до конца года. В планах Генриха оставалось утверждение его власти над домом Каносса. Готфрид бежал в Германию, плененных Беатрису и ее дочь Матильду император увел с собой. Благодаря первым городским привилегиям император поддержал города в борьбе против высшей знати и тем самым привлек их на свою сторону.

Многочисленные конфискации свидетельствуют о сопротивлении и его суровому правлению, и, по-видимому, излишнему предпочтению, которое он оказывал духовенству. Епископ Гебхард Регенсбургский и герцог Вельф Каринтийский покинули императора в 1055 году и вступили в связь со смещенным баварским герцогом Конрадом. Их заговор завершился без борьбы — смертью Конрада и Вельфа, пленением Гебхарда и процессом против него и других баварских магнатов.

Генрих III скончался 5 октября 1056 года в саксонском пфальце Бодфельд.

Оба первых Салия усиливали позиции министериалов, служилой знати ради охраны своей власти от притязаний высшей аристократии. Также и города, которые развивались под защитой епископата, начинают организовывать свою собственную жизнь. Свободные бюргеры, купцы воспринимают охраняющую руку городского сеньора как бремя, как ущемление своей свободы. В Вормсе и Кельне в последующие десятилетия дело доходит до первых восстаний против епископа и архиепископа.

Опекунство над молодым королем приняла императрица Агнесса. Первостепенной задачей регентства должно было стать окончательное установление мира в Лотарингии, которое начал еще Генрих III. Были признаны притязания Готфрида на герцогство.

Со смертью Виктора II, последовавшей вскоре после его возвращения в Италию в июле 1057 года, императрица потеряла своего лучшего советника.

В 1057 году, после смерти Оттона III Швабского, она перепоручила его герцогство Рудольфу фон Рейнфельдену, самому могущественному князю юго-западной Германии. Ему же она передала и управление Бургундией. Вскоре после этого он женился на Матильде, одной из дочерей императрицы. Более серьезные последствия имел ее отказ в 1061 году от важного Баварского герцогства, остававшегося за короной с 1053 года: сюда был теперь был назначен саксонский граф Оттон Нортхеймский. В этом же году герцогство Каринтия было передано Бертольду фон Церингену. В Саксонии уже в 1059 году, после смерти Бернхарда II, согласно праву наследования трон занял его сын Ордульф. Однако Агнессе не удалось привлечь на свою сторону новых герцогов. Немецкий епископат также чуствовал себя совершенно отстраненным от имперской власти.

Когда в Венгрии против короля Андраша, правившего с немецкой поддержкой, восстал его брат Бела, то ему на помощь в 1060 году должно было прийти немецкое войско. Но поход не удался. Сам Андраш погиб в бою, его сын Шаламон вынужден был бежать в Германию.

Во главе оппозиции, которая с годами становилась все сильнее, встал архиепископ Аннон Кёльнский. Ему удалось привлечь на свою сторону архиепископа Зигфрида Майнцского. Договоренность о поддержке была у него и с Оттоном Нортхеймским и другими представителями саксонской знати. Поэтому в апреле 1062 года в Кайзерсверте Аннон отважился силой захватить и увезти на корабле по Рейну двенадцатилетнего Генриха IV, подготовив этим государственным переворотом конец регентству императрицы. Агнесса, которая еще осенью 1061 года постриглась в монахини, уехала в Италию.

После смерти Виктора II (28 июля 1057 года) кардинал Фридрих Лотарингский без согласования с немецким королевским двором был избран папой Стефаном IX. В марте 1058 года, после всего лишь восьмимесячного понтификата, Стефан скончался. Римскими знатными родами на престол св. Петра был возведен в качестве папы Бенедикта X Иоанн (Джованни), епископ Веллетри, племянник Бенедикта IX. По инициативе Гильдебранда и с согласия императрицы Агнессы реформаторы, вопреки этому, решили избрать папой епископа Жерара Флорентийского, родом из французской Бургундии. В Сиене он был возведен на папский престол под именем Николая II, вероятно, при содействии клюнийцев. Готфрид Лотарингский ввел его в Рим, где Бенедикт вскоре отказался от борьбы. В 1060 году он был низложен.

Короткий понтификат Николая II (1058–1061) стал для римской церкви во многих отношениях эпохальным, прежде всего из-за решений Латеранского синода в апреле 1059 года. Его первоочередной задачей была легализация процедуры избрания Николая II и урегулирование будущих выборов папы. Поэтому принятый синодом декрет об избрании папы определял, что право первого голоса имеют кардиналы-епископы, и только затем необходимо привлекать к избранию прочих кардиналов, в то время как остальной клир и народ Рима, как избиратели последней очереди, должны были обладать правом аккламации (одобрения). В случае невозможности проведения в Риме нефальсифицированных выборов кардиналы-епископы должны были иметь право вместе с некоторыми другими кардиналами назначать проведение выборов в другом месте. В случае, если бы в римской церкви не нашлось подходящей кандидуры, разрешалось избрать духовное лицо не из Рима. При выборе кандидата должны были проявляться «honor» и «reverentia» («почет» и «уважение»), которые подобали королю.

Вскоре после этого папство совершило поворот в своей итальянской политике. Летом 1059 года было достигнуто примирение с норманнами. Николай II принял от Ричарда присягу на верность. Роберт Гвискар принес ему в Мельфи ленную клятву и принял в ленное владение Апулию, Калабрию и Сицилию, которую еще предстояло завоевать. Оба князя должны были не только принять на себя обычные вассальные обязательства и пообещать ленную плату, но также и обязывались поддерживать любого законно избранного папу.

Папский легат, прибывший в начале 1061 года в Германию, не был принят при дворе. Еще раньше недействительными были объявлены распоряжения папы. После смерти Николая в июле 1061 года возник открытый конфликт. Римская знать отправила юному королю знаки патрицианского достоинства и просила его о назначении нового папы, но императрица Агнесса медлила с решением. Тем временем Гильдебранд при покровительстве Ричарда Капуанского настоял на избрании папой епископа Ансельма Луккского под именем Александра II (1 октября 1061 года). Лишь такое самовольное поведение реформаторов побудило королевский двор действовать. Под влиянием итальянского канцлера Виберта и ломбардского епископата в октябре в Базеле папой Гонорием II был провозглашен епископ Кадал Пармский. Это привело к схизме.

Кадал попытался из Северной Италии атаковать Рим военными силами, и весной 1062 года ему удалось завоевать часть города. Тогда вмешался Готфрид Лотарингский и предложил обоим папам сложить оружие и до принятия германскими властями окончательного решения вернуться в свои епископства. Между тем в Германии в результате государственного переворота к власти вместе с Анноном Кёльнским также пришли сочувствующие реформе силы. В конце октября Аугсбургский синод решил отправить в Италию посольство, чтобы рассмотреть спор двух пап.

Кадал собрал новое войско и в 1063 году вновь атаковал Рим, но, встретив совместное сопротивление Готфрида и норманнских князей, вынужден был вернуться в свое епископство. Проведенный на Троицу 1064 года синод в Мантуе вынес окончательное решение. Александр председательствовал на нем, в то время как Гонорий II отказался явиться. На синоде присутствовал и Аннон с частью немецких епископов и князей. После того как Александр защитился от упреков в симонии посредством очистительной клятвы, он был признан законным папой. Гонорий был отлучен от церкви. Хотя в Ломбардии он еще имел некоторых приверженцев, но вплоть до своей смерти (1072 год) уже не играл никакой роли.

В результате государственного переворота в Кайзерсверте Аннон Кёльнский стал истинным правителем империи. Вскоре, однако, он приобрел могущественного соперника в лице Адальберта Бременского, тогда как Зигфрид Майнцский не мог пока добиться решающего влияния на регентство. Адальберт Бременский (архиепископ в 1043–1072 годах) уже при Генрихе III попал в оппозицию к Биллунгам. Эта оппозиция еще более обострилась при Генрихе IV, когда Адальберту удалось прибрать к рукам почти все графства своего диоцеза и тем самым добиться положения, подобного герцогскому. Наряду с Анноном он, начиная с 1063 года, оказывал все большее влияние на управление империей. Внутри страны их правление вело к ослаблению королевской власти, так как и другие князья принимали участие в присвоении имперского достояния. Зато во внешней политике обоим регентам еще в 1063 году удалось достичь значительного успеха. Король Шаламон Венгерский, который был помолвлен с Юдит (Юдифью), сестрой германского короля, сумел в результате военного похода вернуться в Венгрию и восстановил ленную зависимость Венгрии от империи. В дальнейшем Адальберт стал единственным регентом.

Территориальная политика Адальберта, в особенности его попытка прибрать к рукам два крупных имперских монастыря Корвей и Лорш, вызвала нарастающее сопротивления светских и духовных князей империи. На рейхстаге в Трибуре в январе 1066 года было выдвинуто требование лишить Адальберта статуса советника короля. Генриху пришлось уступить. Из-за противостояния Магнуса Биллунга, сына герцога Ордульфа, Адальберт вынужден был на время даже покинуть Бремен и передать значительную часть своих завоеваний Биллунгам. В том же году против Готшалка поднялось языческое реакционное движение под предводительством князя Круто. Готшалк был разбит под Ленценом, его вдова с их сыном Генрихом бежала к своему отцу Свену Эстридсену Датскому. Основанные Адальбертом епископства, церкви и монастыри стали жертвами этого восстания. Движение распространилось даже за пределами Вендской земли. Ободритами был разграблен также Гамбург. Биллунги были не в состоянии сохранить свой суверенитет над славянами. Не имел успеха и поход, который был предпринят самим королем зимой 1068/69 года против лютичей.

Герцогство Нижняя Лотарингия перешло в 1065 году к Готфриду Бородатому. Когда в 1069 году он умер, ему унаследовал сын Готфрид Горбатый, который незадолго до смерти своего отца женился на Матильде, дочери своей мачехи Беатрисы Тусцийской (Тосканской). Однако он не продолжил политику своего рода, направленную против королевской власти, а все больше становился верным приверженцем Генриха IV. Власть в Тусции (Тоскане) перешла к маркграфине Беатрисе и ее дочери Матильде, которая вскоре расторгла брак с Готфридом.

После синода в Мантуе Александр II стал неоспоримым правителем западной церкви. Но, несмотря на поражение Кадала, положение папы в Риме и Средней Италии отнюдь не было устойчивым. Уже тогда норманны оказались не очень послушными вассалами престола св. Петра. Ричард Капуанский продвигался дальше на север и даже вторгся в Папскую область (1066 год). Поэтому Александр обратился за помощью к германскому королю. В 1067 году германским королем было принято решение отправиться в римский поход. На этот раз план был расстроен Готфридом Лотарингским, который сам выступил с войском против Ричарда и вынудил его заключить мир. После этого норманнская завоевательная политика была направлена на юг. Роберт Гвискар завоевал всю Южную Италию. В это же время его младший брат Рожер начал завоевание Сицилии, которое в 1072 году завершилось неминуемым взятием Палермо.

Понтификат Александра II характеризуется в первую очередь тем, что папство начинает расширять сферу своего влияния в Западной Европе. Возможность для этого предоставилась прежде всего в Испании, где утвердилось клюнийское монастырское движение. Существенного успеха папская политика достигла в Арагоне: в 1068 году король Санчо прибыл в Рим, чтобы передать свою страну под покровительство св. Петра. Во Франции, пока Филипп I, в 1060 году сменивший на троне своего отца Генриха I, не достиг совершенолетия, Александр неоднократно имел возможность вмешиваться во внутрицерковные вопросы. В Германии Генрих IV, заново замещая епископские должности, в основном следовал практике своего отца. Александр II был озабочен прежде всего тем, чтобы при этом соблюдался запрет на симонию. Еще при Александре II дело дошло до острого конфликта между королевским двором и курией из-за назначения архиепископа Милана.

С конца шестидесятых годов все очевиднее становились цели королевской политики в Германии. Генрих должен был попытаться восстановить территориальные основы королевской власти. Возможности для этого предоставлялись прежде всего в тюрингено-саксонском регионе, и особенно в областях к северу и к югу от Гарца, где богатые владения дома Людольфингов после его угасания отошли империи, однако корона все же их потеряла. Примерно с 1070 года король приступил к возвращению в свои руки имперских владений, а также начал брать на службу жителей этих областей, поскольку они исконно были расселены на государственной земле как королевские свободные. В качестве центров управления восстанавливались старые и строились новые укрепления-бурги. Для упрочения королевской собственности часто использовалась так называемая инквизиционная процедура, когда права короны утверждались при помощи показаний свидетелей.

Противостояние между королевским домом и саксонской знатью усиливалось еще и потому, что в качестве помощников для проведения своей политики рекуперации Генрих привлекал прежде всего швабских министериалов. Составляя гарнизоны этих бургов, они часто со всей резкостью использовали королевские права и не боялись превышения полномочий. Гослар, где временно была установлена власть имперского фогта, и расположенный рядом Гарцбург стали главными опорными пунктами королевской позиции.

В 1070 году это привело к открытому конфликту. Генрих IV выступил против Оттона Нортхеймского, чьи владения и лен на западной и южной окраинах Гарца представляли собой значительное препятствие для проведения политики короля. Обвинив Оттона в планировании покушения на короля, его вызвали на поединок. Но когда он выдвинул невыполнимые условия его проведения и не явился, то был поставлен вне закона и смещен. Герцогство Бавария было передано Вельфу IV, чья мать Кунигунда была замужем за Альбертом Аццо II, маркграфом Эсте. Оттон Нортхеймский в союзе с Магнусом Биллунгом, сыном саксонского герцога, вступил в борьбу. Но в начале 1071 года оба вынуждены были подчиниться и были заключены королем под стражу. Впрочем, через год, по ходатайству Адальберта Бременского, король помиловал Оттона. Тот, правда, должен был уступить королю часть своего имперского ленного владения, но частично получил обратно свой аллод.

После того как ранней весной 1073 года синодом был решен в пользу архиепископа Майнцского длительный спор о праве на взимание десятины в Тюрингии, недовольство охватило и Тюрингию. Когда в том же году король поднял саксов в поход против поляков, саксонские князья потребовали устранения нарушений. Наряду с Оттоном Нортхеймским руководителями все активнее выступали архиепископ Вернер Магдебургский и епископ Бурхард Хальберштадтский. Повстанческое движение охватило всю восточную Саксонию и Тюрингию. Северная и западная Саксония, напротив, вряд ли участвовали в борьбе. Положение Генриха стало особенно опасным, поскольку теперь против него выступили также три южнонемецких герцога, почувствовавшие себя обойденными новыми советниками короля.

Зимой 1073/74 года король с небольшим войском двинулся в Саксонию, но оказался недостаточно силен, чтобы позволить себе военное столкновение. Он решился на переговоры. По Герстунгенскому миру (2 февраля 1074 года) он вынужден был в полной мере признать требования саксов. Хотя имущество империи сохранялось, Генрих пообещал разрушить ненавистные бурги. Летом 1075 года он смог с имперским войском, при котором находились многие духовные и светские князья, вторгнуться в Саксонию. 9 июня под Хомбургом на р. Унструт он добился полного военного успеха, но мирные переговоры сорвались из-за поставленных им условий. Только когда осенью король отправился в Саксонию с новым ополчением, предводители саксов безоговорочно подчинились своему государю, объявив о капитуляции в Шпире. Они были заключены под стражу, их имущество отошло короне, а королевские бурги были восстановлены. К Рождеству 1075 года были подавлены последние очаги сопротивления.

21 апреля 1073 года скончался Александр II. Новым Папой стал Гильдебранд под именем Григория VII. Его целью было установление справедливого миропорядка, который он видел исключительно в «libertas ecclesiae» («свободе церкви»). В первые годы своего правления он постоянно пытался осуществить на Западе ленно-правовые притязания, правда, с переменным успехом. Так, это его требование оказалось безрезультатным относительно короля Венгрии Шаламона. Его попытка поставить Данию в ленную зависимость от Святого престола также не получила развития. Больший успех эта политика имела в Далмации и Хорватии, где в октябре 1076 года папскими легатами в ленную зависимость был торжественно приведен князь Звонимир со своей страной. Зато попытка Григория заставить Вильгельма Английского признать его сюзеренитет натолкнулась на энергичное сопротивление. Английский король выразил готовность выплатить от имени Англии традиционный «грош святого Петра», но отклонил ленно-правовое толкование папой вручение знамени в 1066 году. Во Франции папский сюзеренитет признали некоторые южнофранцузские графы. Подобные претензии, однако, Григорию никогда не удавалось успешно предъявить королю Филлипу I. В Испании Григорию также не удалось распространить сюзеренитет курии за пределы Арагона.

В течение всего 1074 года Григорий был занят планом выступления во главе западного рыцарского войска на Восток, дабы одновременно с обороной от неверных еще и добиться объединения заново церквей Запада и Востока, разделенных с 1054 года. Разногласия между папством и норманнами, которые обозначились еще во время правления Александра II, обострились в начале понтификата Григория. С Робертом Гвискаром, который за счет папы продолжал свою завоевательную политику в Центральной Италии, не было достигнуто соглашения, так что папа в 1074 году должен был решиться отлучить от церкви своего неверного вассала. Ричард Капуанский также не являлся надежным союзником. Одна только маркграфиня Матильда, которая после смерти своей матери Беатрисы (1076 год) единолично правила обширными владениями дома Каносса в Северной и Центральной Италии, стала вернейшей опорой папы.

За пасхальным синодом, который папа провел в 1074 году, должен был последовать немецкий национальный собор под руководством одного из папских легатов. Целью этого собора было осуществление в империи принятых в Риме решений об отстранении от должности симонистских священников и женатых клириков. План проведения такого национального собора, которому покровительствовал сам Генрих, натолкнулся, однако, на сопротивление нового архиепископа Лимара Бременского, который хотел воспрепятствовать подобному вмешательству курии во внутрицерковные отношения в Германии.

После того как Лимар и другие епископы несколько раз отказались от приглашения приехать в Рим, Григорий на пасхальном синоде в феврале 1075 года решил принять серьезные меры. Четыре не приехавших епископа, среди них Лимар Бременский и симонистский епископ из Бамберга Герман, были временно отстранены от должности, а советники короля вновь отлучены от церкви. Папа также обновил решения о симонии и целибате священнослужителей и объявил принципиально недопустимой, в первую очередь, королевскую инвеституру епископов, хотя этот запрет на инвеституру, вероятно, не был провозглашен повсеместно.

Лимар отправился в Рим и был там восстановлен в должности. Король смог обычным образом осуществить новое назначение на должность епископа Бамбергского. Но тут в Милане начались новые столкновения. Генрих вновь вмешался в церковные разногласия в городе. Поскольку назначенный им архиепископ Готфрид не смог удержаться, то на должность нового архиепископа он призвал другого миланского клирика, Тедальда.

Григорий в послании от 8 июля 1075 года он в резкой форме упрекнул короля в общении с опальными советниками и вмешательстве в итальянскую церковную политику, призвав того к немедленному послушанию. Он угрожал королю исключением из церковного сообщества, если тот в скором времени не покается.

Генрих принял вызов, который своим ультиматумом бросил ему Григорий. Положение папы в это время было не столь благоприятным. Его политика всюду находила сопротивление, и даже в Риме он порой чувствовал себя неуверенно. Недовольство Григорием усиливалось еще и тем, что в Вормсе появился смещенный им кардинал Гуго Кандид, который предъявил папе самые серьезные обвинения морального свойства. Под руководством Зигфрида Майнцского синод отказал