Круги на воде

[Урус-хай]

+++1000000000

вы бы проработали текст окончания главы в дыхание сумрака...

[ВИП]

вы бы проработали текст окончания главы в дыхание сумрака...

Вот именно, коллега Владислав, поправьте чуток плиз!

Изменено 2 Apr 2012 пользователем ВИП

[Инженер]

Эфес

– Смотри, смотри, кто здесь прогуливается! Зевс-Вседержитель, да это же Лисипп! Эй, Лисипп, радуйся! Какими судьбами ты здесь?

Высокий, солидного вида муж, одетый в белоснежный гиматий, украшенным черным меандром по краю, повернулся на зов.

– Ба! Кого я вижу! Апеллес! Ты что же, только сошел с корабля?

Лисипп из Сикиона, известный скульптор, неспешной походкой шествовал по пирсу, праздно разглядывая купеческие суда, а окликнувший его человек, художник, знаменитый на всю Элладу, следил за тем, как пара дюжих рабов стаскивала по сходням внушительный сундук. Узнав и приветствовав знакомца, он мигом забыл про свои дела.

– Как видишь. Но вот уж никак не мог ожидать, что первым человеком, кого я встречу в Эфесе, окажешься ты, почтенный Лисипп! Я слышал, ты на Эвбее.

– Кто мог такое выдумать? И в мыслях не было ехать на Эвбею, что я там забыл?

– Значит, ты остался с Антигоном? Признаться, я удивлен. Тебя же столько связывало с македонским двором.

– Верно, с двором Филиппа и Александра. А Парменион, Антипатр… До них мне не было дела и тогда, теперь же, когда оба они лишь тени в Аиде – и подавно.

– А знаешь, что говорят в Афинах про поход Антигона?

– Уж догадываюсь, что ничего хорошего.

– «Разбойничий набег шайки авантюристов».

– Что, до сих пор так говорят?

– До сих пор.

– Остается лишь посочувствовать Демосфену. Полагаю, ему все труднее дурить головы гражданам афинским столь неумной пропагандой. Нет, дорогой друг, Антигон вовсе не главарь шайки разбойников. Он – истинный вождь! Я несказанно благодарен богам, что мне выпал жребий жить в это славное время. Мы живем в эпоху титанов! Череда несчастливых событий пресекла нить судьбы многих славных мужей, способных вырвать Элладу из болота междоусобиц и повести к великой цели. Ификрат, Филипп, Александр мертвы, но смотри, поход продолжается! Другие люди мгновенно занимают место павших, а это значит, нет никакой случайности в успехах македонян. Случайностью было возвышение Фив при Эпаминонде, но сейчас любой из друзей покойного царя способен продолжить его дело. И продолжает. Как мне не быть в такой момент в первых рядах тех, кто несет свободу эллинам? Как не запомнить их лица, не запечатлеть на века в бронзе? Иметь возможность и пренебречь ею – кощунство. Поэтому я здесь. Что же привело тебя?

Апеллес улыбнулся.

– Ты, верно, не знал – я ведь родился в Эфесе. Много лет назад уехал в Афины, сейчас же, когда моя родина сбросила с себя оковы персидского рабства, я поспешил увидеть ее, обновленную. Признаться, я тоже хотел было ехать в войско Александра, но горестные вести с Граника, последовавшая война с Антипатром, остановили меня.

– Неужели ты расстался с Фриной? Или она все же последовала за тобой?

– Увы, Мнесарет стала слишком капризной и совершенно невыносимой. Она не пожелала путешествовать со мной. Мы расстались. Но я приехал не один, – Апеллес повернулся и поманил невысокую девушку в длинном ионийском хитоне и тонком шерстяном плаще-хлене, наброшенном на голову, скромно стоявшую поодаль.

Девушка приблизилась, бесчисленные складки хлены мягко качнулись в такт ее движению.

– Позволь представить тебе, почтенный Лисипп, приемную дочь Мнесарет, Таис.

– Таис? – поднял бровь скульптор, – я наслышан о тебе. Не только в Афинах говорят, что в танце ты способна посрамить Харит.

– Ее и называют четвертой Харитой, – улыбнулся Апеллес.

– Зачем ты повторяешь измышления досужих людей, – зарделась девушка, – завистливы боги.

– Только не Хариты, – засмеялся художник, – те, чей удел веселье и радость, не испытывают черной зависти.

– Воистину, так – подтвердил Лисипп, – полагаю, вы путешествуете вместе, как художник и его модель?

– Нет, – засмеялась Таис, – сейчас никого из художников не интересует женская красота. Все забыли о нашем существовании, возбуждены победами македонян и поглощены изображением воинов, пишут сцены сражений.

– Как, и ты тоже? – расхохотался скульптор, – поистине, ты совершенно права, Таис! Нет для художника темы сейчас важнее, чем прославление великого похода за освобождение Ионии!

– Мужчины! – возмущенно фыркнула гетера, – разве может Арес одолеть Афродиту?

– Вот отличная тема для симпосиона, – подмигнул скульптор.

Апеллес пропустил эти слова мимо ушей.

– Твоя мастерская сейчас здесь? Над чем трудишься?

Кто о чем, а хромой о костылях.

– Я замыслил поставить памятник на месте битвы при Гранике. Заказчиком выступил сам Антигон. Работа начата недавно. Но к чему пустые слова, я приглашаю вас в мою мастерскую! Организовал ее здесь три месяца назад.

– Мы, несомненно, нанесем тебе визит, дорогой друг, но сначала нам следует устроиться здесь. Ведь старый родительский дом я давно продал. Ты, случайно не знаешь, кто теперь в Эфесе является проксеном Афин?

– Апеллес, – сделал обиженное лицо Лисипп, – неужели ты думаешь, что я заставлю тебя искать государственный заезжий двор, отказав себе в удовольствии лично оказать гостеприимство? Остановитесь у меня! Моя мастерская полностью в твоем распоряжении!

– Мы не стесним тебя?

– О чем ты говоришь, конечно же нет! Эй, рабы, отнесите вещи этого почтенного господина и его спутницы в дом Гармодия, что стоит между агорой и театром. Узнаете его по двум львам, поддерживающим ворота.

– Кто такой этот Гармодий?

– Он тоже был скульптором. Статуя Филиппа в храме Артемиды, разрушенная олигархами – его работа.

– Был?

– Бедняга погиб в уличном бою, когда эфесцы восстали против Сирфака и персов. Я знавал его прежде, поэтому сын мастера, ушедший сейчас с войском Антигона, предоставил в мое распоряжение дом и мастерскую. Хороший был человек и мастер отменный. Жаль его.

Дом Гармодия располагался в восточной части города, довольно далеко от порта, но почти до самого его порога путь Лисиппа и его гостей пролегал по главной улице Эфеса, достаточно прямой и просторной для того, чтобы быстро достичь цели, не толкаясь локтями в узких лабиринтах. Когда они дошли до ворот со львами, Лисипп вновь предложил сегодня же вечером устроить симпосион.

– Не каждый день я принимаю сразу две знаменитости. Твоя слава, Таис, далеко обогнала тебя. Быть в эти дни в Эфесе и не попытаться увидеть танец четвертой Хариты – глупость, не имеющая оправданий. А если ты откажешься – по меньшей мере, совершишь святотатство!

– Не откажусь, – улыбнулась Таис, – и, может быть, там мы вернемся к упомянутой тобой теме.

– Отлично, пойду, распоряжусь насчет приготовлений, а вас прошу осмотреть мою мастерскую.

– Ты что, Лисипп, покажешь незаконченную работу? – удивленно спросил Апеллес.

– Ты, дорогой друг, мне не конкурент, так почему нет?

Апеллес покачал головой. Таис понимала причину его удивления: художники – суеверный народ. Хотя, судя по всему, бывают исключения.

Лисипп удалился, а раб-домоправитель провел Апеллеса и его спутницу во внутренний дворик, превращенный прежним хозяином в мастерскую. Афинянка, не смотря на свою известность, прежде не удостаивалась чести служить моделью для скульптора и с интересом рассматривала глиняные и восковые наброски, в основном головы и погрудные портреты мужей. На большом деревянном столе под навесом разместились двенадцати восковых фигур. Каждая в высоту чуть больше ладони. Воины в одинаковых льняных панцирях, но разнообразных шлемах, высоких фригийских и широкополых беотийских, вооруженные и безоружные, застыли в различных позах. Один из них лежал на земле, без шлема, его голову придерживал в руках, словно баюкая, высокий, но сутулящийся, коленопреклоненный человек. Рядом еще двое. Один, присев на колено, прикрывал лежащего щитом. Рука, сжимающая меч, отведена для удара. Другой, чуть в стороне, одевал шлем, украшенный длинными широкими перьями, прикрепленными по обе стороны гребня. Позади восемь конных фигур, летящих в атаку гетайров.

– Александр… – прошептала Таис.

Апеллес кивнул.

– Вот, на коленях, Гефестион. Щитом их прикрывает, судя по всему, Клит. А шлем царя одевает…

– Птолемей.

Так странно было видеть его здесь. Набросок будущей работы, восковая фигурка не отличалась многочисленностью деталей. Лицо обозначено условно, неузнаваемо, но это именно он, Птолемей Сотер, спаситель войска. Миг его торжества. Людская молва выплеснула славу за пределы Азии. Здесь он – воин в сердце битвы, решительный и отважный. Миг – и он, взлетев на коня, поведет за собой «друзей», а споткнувшаяся было Ника, обопрется о его надежное мощное плечо. Таис никогда еще не видела его таким, помнила другим и это воспоминание о горячем, вызывающем трепет прикосновении, огоньком пробежало по ее телу, опалив каждую мельчайшую его частичку.

– Тот лучше, – где-то далеко-далеко за пределами Ойкумены прозвучал голос Апеллеса.

Таис повернулась: художник стоял у другого стола, где разместился еще один макет, гораздо менее проработанный, изображавший Александра верхом на Букефале в окружении конных «друзей». Апеллес подошел к гетере.

– Лисипп прав, что забросил ту работу, она получилась бы мертворожденной, а эта заставляет сердце сжиматься, она полна движения, жизни. Воображение само дорисовывает битву, ревущую вокруг.

– В глаза бросается, – сказала афинянка, – эти три фигуры заметно отстоят от остальных.

– Лисипп отделил мертвых от живых.

– Они будут стоять на постаменте, словно разрубленном мечом, – прозвучал голос скульптора из дверей.

Таис повернулась к нему.

– Спасибо тебе, Лисипп. Я никогда прежде не видела как скульптор творит то, от чего мы потом не можем глаз оторвать.

– Ты говоришь, поистине страшные вещи, Таис. Никто не предлагал тебе послужить моделью? Неужели Афины настолько оскудели мастерами или те разучились видеть женщин?

– Не знаю, – улыбнулась афинянка, – может быть, их так напугало судилище Мнесарет? Но ведь все разрешилось благополучно. Пракситель заслужил венок первенства за то, что изобразил Афродиту обнаженной, однако, немало моих сестер по ремеслу представали прежде в образах богинь и они во всех смыслах были достойнее меня.

Лисипп прищурился.

– Не лукавь, афинянка. Боги щедро одарили тебя, но и плата за это должна соответствовать. Ты способна затмить Фрину, так не отказывайся прославлять Афродиту своей красотой, увековеченной в бронзе или мраморе. Помни – в том твое предназначение, коли уж судьбе было угодно избавить тебя от участи быков приносящей невесты!

– Я думаю, недолго ждать того, кто вызовется повторить подвиг Праксителя, – сказал Апеллес, – а я считаю создание Афродиты Книдской не иначе, как подвигом.

– Может им станет наш гостеприимец, – предположила Таис.

– Уволь, – сделал отстраняющий жест Лисипп, – мое призвание в служении Аресу, а не Урании.

Афинянка улыбнулась.

– Ты служишь одному из супругов, а Апелеес никак не может разорваться меж ними. Моей матери он все уши прожужжал о своем желании изобразить Афродиту Анадиомену, Пенорожденную, но стоило на востоке забряцать оружию, как он, бросив все дела, сорвался на войну, как в море со скалы прыгнул.

– Увы, это так, – развел руками художник, – увлекающийся я человек. Не могу сидеть на месте. Может потому мой удел – холст, что он не приковывает меня к одному городу, подобно мастерской скульптора. К тому же, я вечно стеснен в средствах, отливка статуи в человеческий рост – мне была бы не по карману. Кстати, Лисипп, а какой величины ты замыслил памятник Александру?

– Как можно больше. Это сражение захватило дух и уже несколько месяцев не дает мне покоя. Однако, ты прав, насчет средств. Я замыслил отлить мой «Граник» в коринфской меди, чтобы не тускнеющий золотистый оттенок бросался в глаза с любого расстояния. Но затраты предстоят чудовищные, ведь медь, золото и серебро требуются почти в равных долях. Вряд ли всех моих накоплений хватило бы даже на половину фигур в человеческий рост. Антигон, мой заказчик, так же не обладал свободными средствами и мог себе лишь одну статую Александра. В лучшем случае – конную. Я уже решил было отказаться от этой затеи, но совсем недавно из Сард прибыл Менелай, сын Лага и привезенные им вести вновь пробудили надежду.

– Сын Лага? – переспросила Таис.

– Значит, македоняне взяли лидийскую казну? – перебил ее Апеллес.

– Да, – несколько рассеянно ответил Лисипп, – прошу простить меня, друзья, я должен вас покинуть, располагайтесь, как у себя дома. На предстоящий вечер я пригласил македонян, начальника гарнизона и его помощников. Надеюсь, нам сообщат все последние новости о ходе войны.

Мегарон в доме покойного Гармодия не отличался большими размерами, поэтому гостей на симпосион Лисипп пригласил не слишком много. Из македонян старшим по должности в Эфесе был иларх Сополид, один из «друзей». Антигон назначил его начальником гарнизона. Людей Сополиду верховный стратег оставил немного, не было у него возможности распылять войско. Всего пятьдесят гетайров и две сотни «пеших друзей». Такая, с позволения сказать, «сила» – скорее для обеспечения общественного порядка и обозначения присутствия. В случае опасности городу, этот отряд можно в плевке утопить. Правда, Эфес оказался в глубоком тылу, а с разгромом Автофрадата, и подавно.

Кроме начальника гарнизона пришли: командир пехотинцев лохаг Аристон, трое декадархов, пятеро уважаемых граждан и молодой человек, прибывший от Птолемея с письмами и небольшим обозом, в котором, помимо прочего, ехали десять больных, отправленных наместником Сард в Пергам, на излечение в знаменитый храм Асклепия. В Эфесе молодой гетайр должен был навербовать еще наемников для усиления союзного войска, для чего имел при себе немаленькую сумму. После бескровного захвата столицы Лидии Лагид вдруг стал ощущать себя довольно самостоятельным и, располагая огромной казной, не просил подкреплений у Антигона.

Гости оделись празднично, в белые и лазоревые хитоны, украшенные по краям цветными вышитыми волнами и меандрами. Посланник Птолемея резко выделялся на их фоне, на нем была темно-синяя рубаха с длинными рукавами, фракийского кроя. За последние лет пять такая одежда вошла в моду при македонском дворе и ее носили все мужи, от покойного царя до конюха. Очередной раздражитель для эллинов, которые по длинным рукавам отличали варваров.

Гости разулись, рабы омыли им ноги, раздали лавровые венки, принесли вино, воду и мед, чаши для смешивания. Хозяин совершил возлияния Зевсу и Артемиде, покровительнице города. Первая перемена блюд, ситос, состояла из хлеба, обсыпанного маком и маринованных оливок. Беседа малознакомых людей текла вяло, но когда подали вторую перемену, опсон, отличавшийся большим разнообразием, языки, слегка подстегнутые вином, понемногу начали развязываться.

– Знатный стол, знатный! – запихивая в рот кусок жареной камбалы под соусом, прочавкал один из эфесцев.

– Да, неплох. А помните почтенные, симпосион в доме Нестора? Какие там были угощения! М-м! Не в обиду тебе, Лисипп.

– Где же ты был, уважаемый? Посоветовал бы Лисиппу обратиться к тому же повару.

– Э, нет. Мне говорили, Нестор больше никого не нанимает для устройства пирушек, а раскошелился на искусного раба-беотийца. Не слышал, чтобы беотийцев и фессалийцев кто-то смог превзойти в поварском деле.

– Да, Нестор удачно подсуетился, когда все рынки на Делосе были забиты пленными фиванцами. Купил недорого. Когда бы еще так повезло?

Лисипп помрачнел.

«Вместо того, чтобы сражаться с варварами, эллины похваляются дешевизной рабов-эллинов… О, боги, куда катится этот мир?»

– Да, изрядно Александр сбил цены на рабов, и не на каких-то тупоголовых варваров, годных лишь на самую простую и тяжелую работу, а на мастеровых. Повезло владельцам эргастериев, кто не прохлопал ушами. Еще той осенью за опытного кузнеца давали столько, сколько прежде одна рука стоила, та, что молот держит!

Гости захохотали. Лисипп, которому такие речи совсем не нравились, поспешил направить беседу в другое русло.

– Скажи, молодой Менелай, – обратился скульптор к посланнику Птолемея, поразительно похожему на того лицом, – какие ты привез новости из Сард? Что слышно о персах?

– Да нет особых новостей, почтенный Лисипп. Мой брат занят укреплением обороны, но, по правде сказать, нам ничто не угрожает. Разведчики доносят, что ближайший персидский гарнизон остался в Тарсе. Офонтопат в Галикарнасе еще, но скоро его оттуда выбьют.

– И Мемнон, по слухам, бежал в Митилену, – добавил Сополид.

– В Митилену? – удивился Апеллес, – так он же может отрезать вас от проливов и зайти в спину!

– Не сможет, кишка тонка. Если раньше мы, называя его имя, подразумевали – «Мемнон с войском», то теперь это просто «Мемнон». Сам по себе, один-одинешинек.

– Галикарнас неизбежно падет, – заявил лохаг Аристон, – и тогда вся Малая Азия наша.

– Не вся, – возразил один из эфесцев, тучный и важный купец Бакид, владелец портовых складов, нескольких кораблей и кожевенных мастерских, после свержения олигархии избранный одним из эллинотамиев, хранителей государственной казны, – вы, македоняне, ждете, что новое войско Дария придет через Киликийские ворота, но, похоже, совсем забыли про существование Царской дороги. Птолемей взял Сарды, но в этом городе она всего лишь заканчивается. А Гордий, Анкира? Если основа нового войска будет набрана великим царем в Мидии, ему гораздо проще будет пройти через Каппадокию по Царской дороге. Которую вы не сторожите и даже не собираетесь.

– Я не могу говорить о том, что собирается делать стратег, – недовольно буркнул Сополид, – не все ли равно, с какой стороны придет войско Дария? Мы знаем, что рано или поздно, нам придется снова столкнуться с персами, которые сейчас убрались за Тавр. Однако, к этому моменту, вся Малая Азия будет нашей. Хотя, даже если сражаться станут только эллины, их вполне достаточно.

– Опять эллины будут сражаться с эллинами, – огорченно покачал головой другой гость, агораном, следящий за порядком на рынках, – в войске персов все больше и больше наших соотечественников.

– Всякая рвань мне не соотечественники, – презрительно бросил Бакид.

– Во время войн цены на рабов падают, – сказал Лисипп, – богатые землевладельцы обогащаются еще больше. Малоимущие разоряются. Куда им податься? Только в наемники. А кто достаточно богат, чтобы платить им? Персы. Получается, Филипп воевал с эллинами только для того, чтобы его наследники в Азии столкнулись не с варварами, а опять же, с эллинами.

– Это так, почтенный Лисипп, – согласно кивнул Сополид, – но взгляни на Милет. Он был взят во многом благодаря тому, что тамошние эллины не стали сражаться со своими братьями.

– Братья… – протянул Бакид, – нос по ветру они держат. Была бы возможность остаться у персидской кормушки – остались бы, не раздумывая. Не верю я им. До последнего на двух стульях пытались усидеть. А мы здесь, как один, на борьбу с олигархами поднялись.

– Ты сам, уважаемый Бакид, почти как олигарх, – усмехнулся агораном, язык которого уже слегка заплетался, – деньжищ-то у тебя, ого-го. Не кричал бы Сирфак о твоем худородстве, а водил дружбу, стал бы ты, «как один» на борьбу подниматься?

– Да я свои деньжищи вот этими руками заработал! – вспыхнул купец, – весь Эфес помнит, еще мой отец самолично кожи мял…

– Миром, только миром, – привстал на ложе Лисипп, – не ссорьтесь, прошу вас.

– А вот интересно мне, – сказал Апеллес смешивая вино, – побьет Антигон персов и дальше что? Я имею в виду, он же всюду восстанавливает демократию. Сейчас, во время войны, он гегемон – ведущий. Война кончится, отдаст власть?

– Тебе что, не верится в это, дружище? – спросил скульптор.

– Не припоминаю случаев, чтобы кто-нибудь, облеченный властью, добровольно от нее отказался, – художник отпил из чаши-киафа, покатал золотистое хиосское во рту, смакуя, – получим очередного тирана.

– Тиран захватывает власть силой, – возразил Сополид, – мы же следуем за избранным вождем. Отчего бы не следовать за ним и дальше, пока в том видится польза и удача. Боги помогают Монофтальму.

– И все же его положение шатко. Опираться на сиюминутные чаяния народа – глупость, – возразил художник, – сколько лет прожил в Афинах, а так и не привык к этой тысячеголовой глупости. Если бы такие, как Демосфен, не расточали себя, убеждая капризную и бестолковую толпу, глядишь, город Паллады мог бы достичь куда больших успехов.

– Ты разделяешь убеждения Аристотеля? – спросил Лисипп, – монархия – лучшая из форм правления?

– Да. Будь жив Александр, союз ионийских полисов не выглядел бы титаном на глиняных ногах, ибо они объединились бы вокруг царя, потомка Геракла.

– Разве важно лишь происхождение объединителя?

– Я, кажется, понимаю почтенного Апеллеса, – сказал Бакид, – через пару лет начнут говорить: «Да кто такой этот Антигон? Он даже не иониец!» Циклоп напрасно делает ставку на власть народа, который и дальше будет избирать его вождем. Ему, поистине, лучше сделаться тираном.

– Вроде того, против которого ты боролся? – ехидно поинтересовался агораном.

– Тиран тирану рознь.

– Тем хуже для союза, – сказал Лисипп, – если он держится лишь на одном человеке, который, увы, смертен. А что будет после него? Опять раздрай, смута? Под которую нас всех снова пережуют персы.

– Вот и выходит, – подытожил Апеллес, – что нам просто необходим царь, верховенство которого неоспоримо и его наследники законны и признаются всеми. Как не зови Антигона – верховным стратегом, гегемоном, тираном, а все равно его власть будут постоянно ставить под сомнение. Царь нужен.

– В Македонии, почтенный Апеллес, – сказал Аристон, – это просто делается.

– Я заметил, – усмехнулся художник, – сколько царей у вас за последнее время сменилось? Царь, которого избирает войско, в наших глазах всего лишь очередной тиран. А это – разные вещи. Нет, царь нужен такой, про которого сами боги скажут – вот он, истинный.

– Где бы такого взять? – протянул кто-то из гостей, прежде не принимавший участия в беседе.

– Я против царей, – сдвинул брови Бакид, – надеюсь, Циклопу хватит ума не объявлять себя царем.

– Вот и первый смутьян, – кивнул Лисипп, – я же говорил, будут разброд и шатания.

[Вячеслав]

Прочел с удовольствием! Как видно, обычная проблема для Греции начала всплывать на свет божий, проблема единой власти над несколькими полисами?

Еще раз спасибо, коллега Инженер, за отличное произведение.

И как обычно, с нетерпением жду продолжения.

[Socrates]

Ужасно вторично (по отношению к Таис Афинской Ефремова).

[Инженер]

Ужасно вторично (по отношению к Таис Афинской Ефремова).

Интересно, что Вас навело на эту мысль? Появление в сюжете Таис с ефремовским прозвищем "Четвертая Харита"? Да, да, это плагиат. Рискую стать для любимого писателя тем, кем стал Перумов для Толкиена. Хотя на мой взгляд, тут больше подошло бы сравнение с Ольгой Чигиринской.

Или, может, скульпторы, художники?

А вообще, комментарий такой я ждал. Правда думал, что он первым делом появится на Самиздате от кого-нибудь с черным ником:

"Вторично", "жалкая графоманская подделка" и т.п.

Изменено 7 Apr 2012 пользователем Инженер

[Georg]

Ужасно вторично (по отношению к Таис Афинской Ефремова).

Не понял. Таис - историческая личность, причем неразрывно связанная с другими историческими личностями - Птолемеем Лагидом, и пр.. По вашему освещение исторической личности одним писателем кладет табу на использование данной персоналии в других произведениях???

Тем более что здесь Таис (в отличии от Ефремова) отнюдь не центральный персонаж, Зато - персонаж чрезвычайно ценный в плане создания "атмосферности" описываемой эпохи.

[Magnum]

Я тут даже отсылку к "Часу быка" увидел. А мне нравится.

[Инженер]

Я тут даже отсылку к "Часу быка" увидел. А мне нравится.

Да, есть. Это все так и задумано. И сцена знакомства Таис и Птолемея (ниже) очень похожа, хотя там и немало отличий. Я сначала вообще ее собирался переписать в том же виде, другими словами (с теми же локациями). Как бы другими глазами. Но потом решил все же сделать несколько иначе, с небольшим эффектом узнавания. Я сам очень люблю такие эффекты в книгах других авторов. Это реверанс мастеру.

-------

Эллины обожали застольные беседы, потому и смешивали вино с водой или медом, чтобы подольше оставаться трезвыми. Дар Диониса возбуждал, подстегивал речь, но ослабленный, не валил с ног слишком быстро. Заметив, что гости уже большей частью оставили трапезу и вытирают жирные руки кусками мягкого теплого хлеба, Лисипп объявил:

– Не пора ли нам выбрать симпосиарха?

Царем пира избирали человека острого ума, способного увлечь гостей игрой или состязанием в пении, риторике. Инициатива наказуема: хозяину не удалось отвертеться от этой «должности» и, по правде сказать, справедливо, ведь он здесь был единственным, кто знал всех присутствующих.

Скульптор совершил возлияние Дионису и продекламировал:

– Мил мне не тот, кто, пируя, за полною чашею речи

Только о тяжбах ведет, да о прискорбной войне;

Мил мне, кто, Муз и Киприды благие дары сочетая,

Правилом ставит себе быть веселее в пиру[27].

Рабы наполнили чаши гостей и те дружно выпили, подарив несколько капель богам. Музыканты, незаметно возникшие в мегароне, расположились у стен, ударили в тимпаны. Запели флейты. Гости оживились: в зале, перед пиршественными ложами появилась Таис. Она была одета в золотистую короткую эксомиду, открывавшую правую грудь. Черные волосы, достающие почти до пояса, заплетены в две тугих косы, совсем не в обычае гетер, укладывавших их в более сложные прически. В правой руке афинянка держала короткий меч. В левой – небольшой тонкий жезл с подвязанной к нему длинной алой лентой. Таис двигалась в такт музыки с кошачьей грацией, а лента, пребывающая в постоянном движении, обвивала гетеру по спирали, образуя своеобразный кокон, из которого время от времени выскакивало стальное жало. Девушка кружилась на носках, временами замирая на кончиках пальцев, с такой легкостью, словно не весила ничего. Полы эксомиды развевались, отчего у гостей захватывало дух.

– Пирриха, пирриха! – выкрикивали гости название этого воинственного действа, зародившегося в Спарте.

Это была не совсем пирриха, танец, который исполняют с оружием и, чаще всего, не в одиночку, но задуматься о том некогда. Неспешный вначале, темп нарастал, как приближающийся издалека раскат зевсова гнева в грозу.

Апеллес вскочил с ложа и начал хлопать в ладоши, поддерживая ритм. Его примеру последовал Менелай. Глаза молодого человека расширились в восхищении. Казалось, для него сейчас во всей Ойкумене не существует ничего, кроме танцующей четвертой Хариты.

Таис резко переломилась пополам, сталь клинка лязгнула о каменный пол, а гетера взлетела в воздух, опираясь только на меч. Лента скользнула по отточенному лезвию, взмыла вверх. Один алый лоскут остался на полу.

– Таис! Таис! – гости хлопали уже все.

Ритм все ускоряется. Шаг, поворот, шаг на носке, пируэт на кончике большого пальца – попробуйте-ка повторить мужи-воины! Прыжок, приземление. Афинянка изгибается назад, спина дугой, волосы-ночь метут по полу. Снова лязг меча. Гости в восторге, никто не сожалеет об иззубренном клинке, судьба у него такая. Шаг, прыжок, поворот.

– Таис! Таис!

Мчится по мегарону красно-золотой ветер, свистят флейты, тимпаны уже и не слышно, тонут они в ритме, что в едином порыве гости выбивают ладонь о ладонь. Шаг, прыжок, поворот. Хлопают гости, кружится в танце Таис. Кровь стучит в висках, сердце выпрыгивает из груди. Ничего вокруг уже нет, только ветер, цветная метель.

– Лети, ветер!

Афинянка, завертевшись в очередном сложном пируэте, выпустила ленту из рук и молниеносными взмахами меча рассекла ее на четыре части. Прыжок, мягкое приземление. Ни на миг не останавливаясь, Таис «перетекла» из высокой фигуры в низкую, уложила на пол клинок. «Вынырнула», вытянувшись в струну, с поднятыми вверх переплетенными руками, отогнув кисти под прямым углом, и замерла.

Гости взревели от восторга, взорвался мегарон громом рукоплесканий.

– Таис!

– Анадиомена… – прошептал художник, не в силах оторвать взор от гетеры.

Высокая грудь афинянки учащенно вздымалась. Девушка раскраснелась. Умеренно-смуглая, не бледная, как свободнорожденные эллинки, избегающие появляться на солнце неукрытыми, но и не загорелая дочерна, подобно уроженкам южных краев, Таис напоминала сейчас статую, отлитую в коринфской меди, той самой, о которой вздыхал Лисипп. Умастить кожу золотистым оливковым маслом для блеска, и не отличить.

– Слава четвертой Харите!

– Никогда подобного не видел…

– И не увидишь, она одна такая!

– Иди к нам, афинянка!

Ложе для Таис было предусмотрено. Устроившись на подушках, разгоряченная пляской сильнее, чем мужчины вином, афинянка оказалась рядом с Менелаем. Молодой человек благоговейно смотрел на гетеру, будто на расстоянии вытянутой руки от него находилась сама Урания.

– Муха залетит, – с улыбкой покосилась на него Таис.

– А? – очнулся македонянин и закрыл рот, – прости, я прежде не встречал богинь.

Гетера повернулась к нему, собираясь что-то сказать, но слова внезапно застыли на языке, глаза расширились в изумлении.

– Кто ты?

– Мое имя Менелай, я младший сын Лага, одного из князей Орестиды.

– Младший сын? Так ты брат Птолемея?

Молодой человек кивнул. С афинянки мигом слетел налет божественной недоступности. Превратившись в самую обычную восемнадцатилетнюю девчонку, она придвинулась к гетайру и с жаром спросила:

– Давно ли ты видел его? Он жив и здоров? Где он сейчас?

Эксомида сползла с плеча афинянки. Взгляд Менелая упал на обнаженную грудь Таис и он покраснел. Глаз, правда, не отвел, это было, поистине, выше человеческих сил. Слегка заикаясь, гетайр пробормотал:

– Н-недавно. Он в Сардах. Жив. Здоров.

Менелай сглотнул и, справившись с волнением, уже увереннее сказал:

– Так ты знакома с ним? Он ничего не говорил мне.

– Знакома… – чуть рассеянно произнесла Таис, глядя в сторону, – последняя весточка от него пришла в начале осени. Все кругом завертелось… В Элладе война, в Азии война. Я понимала, что письма могли затеряться в пути, но сердце не на месте.

Менелай помолчал немного, а когда вновь собирался что-то спросить, не успел рта раскрыть, как вниманием гетеры завладел Лисипп.

– Скажи, Таис, там, в порту, ты так и не ответила, что же заставило тебя пуститься в путь с Апеллесом?

Афинянка покосилась на художника, но тот смотрел будто бы сквозь нее, погруженный в свои мысли.

– Я всегда мечтала увидеть мир, другие страны, людей. Но как иначе может путешествовать женщина? Только с победоносным войском.

Лисипп кивнул.

– Да, женщине одной, тем более столь прекрасной, путешествовать, даже в компании одного-двух телохранителей, в наше время небезопасно, в этом ты совершенно права. Но и войско македонян никак не может служить тебе надежной защитой. Всякие люди там есть. Даже боги в своих храмах не защищают ищущих спасения от насилия. Разве что мстят потом святотатцам, но я бы не хотел оказаться в роли мстителя за погубленную жизнь четвертой Хариты. Или среди соратников Антигона есть кто-то…

– О, да! – поспешила ответить афинянка.

Лисипп взглянул на Менелая, тот кивнул.

– Душно стало в Афинах, – подал голос Апеллес, – выйдешь на улицу – кругом разговоры о войне. Крики «вернем» сменяются воплями «отберем», и все реже последние сопровождаются словом «назад». Победа в Фермопилах вскружила афинянам голову. Повсюду разговоры о возрождении Архе, нового Морского Союза. Город бряцает оружием…

Художник замолчал, поглаживая бороду и изучая капли вина на дне пустой чаши.

– Что-то наш избранный симпосиарх отлынивает от своих обязанностей! – громко заявил Сополид.

– Действительно! – поддержал командира Аристон, – наши кубки пусты, музыка стихла…

– Справедливо, – согласился скульптор, – эй, рабы, разлейте вино, да не ждите, пока чаши гостей вновь опустеют!

Рабы поспешили исполнить приказ, а Лисипп продолжил:

– Не устроить ли нам состязание в пении?

– Верно, пусть Таис еще и споет! – подхватил кто-то из гостей.

– Нет, – покачал головой Лисипп, – не будем излишне утомлять нашу гостью. К тому же, кто желает состязаться с Харитой? Заранее проигрышное дело.

– Правильно!

– Да, верно!

– Состязание!

– Следует установить правила, – продолжил скульптор, – ведь не следует одну меру прикладывать к песне любовной или гимну. В чем же мы станем состязаться?

– Женам пристало взывать к Афродите, – сказал Сополид, – мужам же – славить Бромия[28]!

– Или Ареса.

– Верно, предлагаю состязаться в воинских гимнах.

– Согласны!

– Рабы, освободите один стол, – скомандовал Сополид, и, когда распоряжение было выполнено, взошел на импровизированную орхестру.

– Разве мы варвары, чтобы попирать ногами место, за которым едим? – неодобрительно покачала головой, афинянка, но в этот раз на ее слова не обратили внимание.

– Чем мы хуже спартанцев? – разгоряченный вином иларх, слегка покачиваясь, сбросил с плеч хитон, – вспомним древние обычаи[29]. Жаль, шлема нет. Ладно, пусть будет венок.

Македонянин принял величественную позу. Лисипп, ваятель мужей-воинов, цокнул языком, слегка прищурившись: сложение иларха в точности повторяло канон Поликтета, создателя знаменитого «Копьеносца». Сополид раскатистым низким голосом запел:

– Скоро ль воспрянете вы? Когда ваше сердце забьется

Бранной отвагой? Ужель, о нерадивые, вам

Даже соседей не стыдно? Вы мыслите, будто под сенью

Мира живете, страна ж грозной объята войной.

Требует слава и честь, чтоб каждый за родину бился,

Бился с врагом за детей, за молодую жену.

Смерть ведь придет тогда, когда мойры прийти ей назначат.

Пусть же, поднявши копье, каждый на битву спешит,

Крепким щитом прикрывая свое многомощное сердце

В час, когда волей судьбы дело до боя дойдет.

– Наша песня! – в восторге взревели эфесцы[30].

Закончив, иларх с торжествующим выражением лица вернулся на ложе, а его место занял соперник из числа эфесцев.

– Ну, Антиф, не посрами наш город!

Гости становились все шумнее. Один из младших македонских начальников жестом поманил светловолосую флейтистку-фракиянку, одетую лишь в поясок, сплетенный из весенних первоцветов, а когда она приблизилась, задрал себе хитон до подмышек, недвусмысленно предлагая сыграть еще на одной «флейте». Его товарищи сначала посмеивались, давая советы, а потом, распаленные зрелищем, последовали его примеру, благо, флейтистка была не одна. Мегарон наполнялся стонами. Таис от такой «музыки» заскучала.

– Афинянка! – обратился к ней Бакид, которого уже изрядно штормило, – ты воплощение Урании! А воплощение Урании не может стоить меньше мины за ночь любви! Подари мне эту ночь и ту увидишь, как щедр Бакид!

– Дешево же ты оценил богиню, – процедил Апеллес.

– Дешево? В самый раз. Взгляни на этих флейтисток, они – услада очей, а берут всего два обола. Дневной заработок гребца триеры. Я же предлагаю в триста раз больше. Разве это дешево?

– Если зовешь меня богиней, почтенный Бакид, – спокойно сказала гетера, – то знай: цена богинь высока, но редко их интересуют деньги.

– Что же тебя интересует? – с вызовом бросил купец.

– Ищи и найдешь, – улыбнулась афинянка, – не все продается.

– Чушь! Чушь вдвойне в устах гетеры, все богатство которой скрыто между ног и ничем не отличается от такового у других жен.

– Коли так, зачем переплачивать? – холодно спросил Апеллес, – доставай свои два обола, вон, погляди, сколько охотниц. Устроены они так же, и прелестями не обделила их Афродита. В чем видишь ты разницу?

– В умении красиво танцевать? – хохотнул агораном, – имеет ли это значение на ложе?

Бакид набычился и что-то злобно пробурчал. Расслышал его слова только Лисипп. Он нагнулся к эфесцу и негромко произнес, покосившись на ноги афинянки:

– Как ты думаешь, какую силу в себе таит этот пальчик, который только что держал весь ее вес? И что будет с незадачливым мужем, которому удар этого пальчика придется в пах?

Таис поднялась с ложа.

– Я устала, Лисипп. Позволь мне покинуть твоих гостей.

– Зачем ты просишь меня об этом, Таис? Разве ты чем-то обязана мне?

– Разреши, я провожу тебя, – вскинулся Менелай.

Гетера хотела сказать, что в том нет необходимости, ибо она пользуется гостеприимством скульптора, и всего лишь пройдет на женскую половину дома, но, задумавшись на мгновение, кивнула головой.

Они вышли в ночную прохладу перистиля и, когда остались одни, афинянка все же созналась, что провожать ее имеет смысл всего пару десятков шагов. Менелай не смутился. Казалось, ему и этого расстояния вполне достаточно, чтобы ощутить в себе силы на прыжок до вершины Олимпа.

Таис глядела на македонянина, но видела другого человека, его брата. Воспоминания кружились перед глазами переливающимся калейдоскопом.

«Так ты из свиты македонского царевича?»

«Верно. А ты – та самая Таис, про которую говорят, будто за ночь с ней иному не хватит и таланта?»

«Граждане афинские склонны к преувеличениям».

«Так значит, это неправда, что ты самая дорогая из подруг? Меня заинтересовала твоя слава, и я нарочно искал встречи, но ожидал увидеть…»

«…Зрелую жену, подобную Фрине? Разочарован, увидев девчонку?»

«Нет, заинтригован еще больше».

«Не можешь понять, где же во мне прячется стоимость целой триеры?»

«Уже эти твои слова наводят на мысль, что ты стоишь гораздо дороже триеры».

«Вот как? И сколько же талантов я стою?»

«Всего золота мира не хватит. А оно и не нужно. Та, что зовется четвертой Харитой, не может иметь цены».

«И, тем не менее, я называю ее, беру деньги».

Птолемей смотрел внимательно, чуть наклонив голову набок, подражая своему другу, наследнику македонского престола. Афинянка ждала его ответа, заинтересованно глядя прямо в глаза. Лагид, среди всех царских друзей прослывший самым искушенным знатоком любви, сменивший на своем ложе столько женщин, что давно уже потерял им счет, не мог вымолвить ни слова. Он видел собственное отражение в темных теплых и смеющихся глазах афинянки. Дурак-дураком.

Таис улыбнулась.

«Недосуг мне с тобой в молчанку играть. Найдешь, что сказать, приходи. Мой дом возле Диомейских ворот, у подножия холма Мусейон. Там спросишь, укажут. Меня знают».

Гетера, по воле судьбы призванная к служению Урании, обученная дарить мужчинам наслаждение, духовное и плотское, она не пыталась играть в недоступную богиню, подобно многим своим знаменитейшим сестрам по ремеслу. Пусть этот покоритель женщин придет, пусть назовет свои желания (ха, как будто кто-то их не знает). Она назначит цену. Еще несколько серебряных «сов» присоединятся к своим товаркам в заветном сундучке. Птолемей получит то, что хочет, очередную победу, еще один горделивый рассказ друзьям, в ответ на вопрос: «Ну, и какова на ложе эта знаменитая афинянка?» А Таис, в очередной раз восславив Киприду, станет чуточку богаче, приобретет еще больше возможностей в мире, где все продается за деньги. Все?

А как быть с тем гнетущим равнодушием, что не желает ее оставлять в минуты, когда мозолистые руки мужчин скользят по гладкой коже? От поклонников проходу нет, и многие желают не только брать, но и дарить. Но все не то. Поделившись со своей юной жрицей властью над мужчинами, Урания не дала ей чего-то важного и после, вовсе не сыгранной, ночной страсти в объятиях очередного любовника, сердце Таис билось спокойно и размеренно, не раненое чувством. Хоть плачь.

Птолемей пришел через день, но цену не спросил. Словно забыв свою славу охотника за женскими прелестями, он просто сидел в гостях у гетеры, они пили ослабленный, не будоражащий кровь кикеон, вино, смешанное с медом, и провели вечер в беседе. А потом еще один. Птолемей был спокоен, вежлив, внимателен, улыбчив, остроумен. Казалось, только таких встреч с четвертой Харитой он ищет. Он поразил афинянку своей образованностью, тогда она еще не знала, что друг Александра учился у Аристотеля.

Пришел вечер разлуки: Александр, посол победителя при Херонее, поразивший Афины умом и прямо-таки божественным величием, столь непохожий на одноглазого, хромого, сурового и хмурого царя-воина, должен был отбыть к отцу. Птолемей следовал за ним. Ни один из мужчин афинянки не был похож на сына Лага, и Таис, в груди которой все последние дни разгоралась настоящая огненная буря, повела македонянина прочь из душного кольца стен Паллады, по Фалерской дороге в сторону моря, мимо рощ огромных платанов, к маленькой бухточке, укрытой в кольце скал. Туда, где ночь, бесстыдно подглядывая за смертной любовью мириадами неспящих глаз, приняла их в свои объятья.

---------

27 Анакреонт.

28 Бромий – «шумный», эпитет Диониса.

29 Бытует мнение, что в период архаики военные гимны и песни, прославляющие богов, исполнялись обнаженными людьми. «Гимнос» – «голый» (греч). В позднейшую эпоху эта традиция могла не соблюдаться.

30 Автор – Каллин Эфесский.

[Владислав]

БРАВО!!!!! :good: :pray: :pray:

[Тень Дуба]

Интересно, что Вас навело на эту мысль?

Чисто Ефремовское описание скульптурных композиций. Я бы сказал - смакование оных.

(И - да, ЧБ...)

Да, есть. Это все так и задумано.

Писать об этих людях на русском и делать вид, что не читал Ефремова - хммм... Зачем?

А писать на русском же для тех, кто не читал Ефремова - нафига?

В общем, если бы не упоминать и не принимать реконструкцию Ефремова - с ним бы пришлось спорить, волей-неволей. А оно надо?

Я сам очень люблю такие эффекты в книгах других авторов. Это реверанс мастеру.

Читателю реверанс тоже. Ну и - проверочка-с... Сами знаете на что.

(Из писателей - ну вот АБС многажды признавались в любви к скрытым цитатам. Из читателей - ну, скажем, я ...)

[Инженер]

Дел у Менелая в Эфесе было много, и все же он постоянно находил время за какой-нибудь надобностью появляться возле дома Лисиппа. Никто тому не удивлялся. Хозяин посмеивался. Таис вздыхала. Вовсе не желала она для брата Птолемея той участи, на которую тот себя обрекал. Жестока бывает Урания, не бесследно ее замужество, союз с незнающим жалости Аресом.

Апеллес после симпосиона впал в странную задумчивость. Загадочно смотрел в сторону Таис, иногда скользя взглядом по фигуре афинянки, а временами глядя, словно сквозь нее. Три дня так продолжалось, на четвертый художник, наконец, подошел к гетере.

– Ты знаешь, Таис, как давно меня не отпускает образ твоей матери, выходящей из моря на посейдоновых мистериях. Я пытался говорить с ней, но Мнесарет не хочет этой работы и для меня это необъяснимо. Я разучился понимать многие ее слова и поступки. Совсем отчаявшись, пытаюсь скрыться от себя здесь, за морем. Придумал занятие – рисовать победоносных воинов, освободителей Ионии. Но не мое это. Пусть мужей изображает Лисипп. Я же призван, как и ты, к служению Афродите. Я долго не мог взяться за Анадиомену, даже против воли Мнесарет. Понимал, модель не подходит. Афродиту Выныривающую, рождающуюся из пены, не стоит рисовать со зрелой женщины, пусть она до сих пор способна затмить красоту юности. Я видел твой танец не раз, но здесь, на нашем недавнем симпосионе, меня словно перуном зевсовым ударило! Ты та, кого я так давно искал. Столько времени, дурень, провел с дочерью своей возлюбленной, а разглядел лишь сейчас, – Апеллес улыбнулся, – ты будешь моей моделью, Таис?

Афинянка коснулась ладонью колючей щеки художника.

– Это величайшая честь для меня.

Наступил месяц мунихион. Скоро год, как войско Коринфского союза вторглось в Азию. Сколько всего случилось за этот год… Разум смертных слаб, чтобы осмыслить, осознать произошедшее и предстоящее.

Апеллес, которому гостеприимный Лисипп предоставил в полное распоряжение дом, принялся за работу, готовил холст, растирал и смешивал краски. Вместе с Таис они придумывали позу Анадиомены. По вечерам заглядывал Менелай, делясь последними новостями. Он набрал пять сотен наемников и должен был вскорости отбыть к своему брату. Птолемей все еще находился в Сардах и отчаянно скучал там. Никаких угроз, вызовов. Деятельная душа старшего Лагида рвалась в гущу событий. Он неоднократно предлагал Антигону прислать в Сарды кого-нибудь другого вместо себя, но Циклоп всякий раз высказывал опасения, что новый наместник не удержит в руках лидийскую знать, покорившуюся хитроумному Лагиду. Дескать: «Они тебе подчинились, приедет какой-нибудь Леоннат, признают ли его верховенство?»

Вот и вздыхал Птолемей ревниво, читая письма о ходе войны в Карии. А там дела у Одноглазого шли лучше некуда. Ада, наследница карийских династов, лишенная власти своим младшим братом Пиксодаром и нашедшая приют в горной крепости, единственной сохранившей ей верность, теперь самолично прибыла к Антигону и убедила его вернуть в ее руки Карию, в обмен на поддержку местного населения. Циклоп согласился, поставив условие, что эллинские полисы в Карии получат самоуправление и Ада воцарится лишь над варварскими городами.

Войско союзников осадило Галикарнас. Оборонявший город Офонтопат так и не пришел на помощь Мемнону в Милете и вот теперь остался один на один с врагом. Город, лежащий в северной части Косского залива, очень хорошо укреплен. Помимо внешних стен и глубокого рва, он защищен тремя внутренними цитаделями: Царской в юго-восточной оконечности, Салмакидой в юго-западной, и Акрополем у северной стены.

Галикарнас мог бы довольно долго продержаться в осаде, но Мемнон, отлично умевший мутить воду, сюда так и не прибыл, а сил и авторитета Офонтопата оказалось недостаточно, чтобы заставить горожан зубами цепляться за каждый камень крепостной стены.

Все же Антигону пришлось повозиться. Ворота сразу не открыли и он начал собирать «милетские» осадные машины, встав лагерем у западных, Миндских ворот, которые затрещали под ударами тарана.

Союзники очень быстро убедились, что Галикарнас, это не Милет. Добраться до Миндских и Миласских ворот города оказалось гораздо сложнее: в обоих случаях крепостная стена здесь образовывала нишу, глубиной в тридцать шагов. На крышу тарана с трех сторон полетели камни и бревна, полилось кипящее масло. Воинам Офонтопата удалось очень быстро проломить винею и Антигону пришлось отвести таран.

Монофтальм изменил тактику. Можно было снова собрать осадные башни, но поскольку для их подвода к стенам требовалось изрядно потрудиться на земляных работах по выравниванию предполья, ставку решили сделать на подкоп в районе северной стены. Где-то на двенадцатый день, когда он был почти закончен, и часть стены грозила обвалиться с минуты на минуту, а бойцы Пердикки стояли наготове в ожидании штурма, Миндские ворота отворились. К немалому удивлению союзников навстречу Антигону вышла делегация горожан, сообщивших, что Галикарнас восстал против персов и сдается.

Однако, радость оказалась несколько преждевременной. Офонтопат с горсткой преданных воинов затворился в Царской цитадели. Персы так же удерживали остров Арконнес, господствовавший над заливом, и Салмакиду. Правда, гарнизон последней сложил оружие на следующий день после вступления Антигона в Галикарнас. Офонтопат в плен сдаваться не собирался, ибо убедил себя, что эллины его не пощадят. Все предатели уже перебежали к противнику и с тираном остались только надежныевоины. Их, хоть и немного совсем, но для обороны небольшой по размеру и отлично укрепленной цитадели, вполне достаточно.

Через пять дней Неарх, командовавший флотом из трех десятков триер, подвел половину из них к Арконнесу и высадил на берег четыреста гоплитов. После короткого боя, союзники завладели островом.

Царская цитадель держалась, правда ее защитников уже никто не воспринимал всерьез. Македоняне потешались над персами, выкрикивали обидное, но ни ломать стены, ни лезть на них по лестницам, не собирались.

– Само отсохнет, – заявил Антигон.

Стратег, навел порядок в городе (прямо с недобитыми персами под боком) и порывался, оставив здесь сильный гарнизон, отбыть в Милет, где на середину мунихиона был созван всеионийский съезд, на котором предстояло определить, как многочисленным полисам, затащенным дерзкими македонянами в союз, существовать дальше. Некоторые из них в прошлом не слишком дружили, а иные и вовсе считались непримиримыми соперниками. Кто-то под персами жил широкой автономией, кто-то имел свободы поменьше, а были и такие, кто прямо в рабстве прозябал. Милет, к примеру, давно уже испытывал сильное влияние Афин, которые считались чуть ли не его метрополией (что находило подтверждение в преданиях). Так или иначе, но, даже во времена персидского владычества, афиняне для милетян – друзья. А вот если сейчас перед македонянином скажешь, что родом из города Паллады, будь готов его пальцы от своего горла отдирать.

Над всем этим довлеет извечная эллинская приверженность демократии и неприятие тиранов. С другой стороны, хотя в союзном войске македонян меньшинство, они вполне способны расколошматить остальных поодиночке. А если те объединяться? Что? Милет с Эфесом? Эфес и Смирна, когда-то богатая и во всем превосходившая город Артемиды, но задавленная персами? Никогда!

Совсем неочевидными представлялись Антигону решения съезда, а значит, не одному надо ехать, а подкрепить свой вес сариссами.

Убедившись, что для выкуривания персов из Царской цитадели его присутствия не требуется, оставив начальником Пердикку, Циклоп забрал большую часть армии и ушел из Галикарнаса. В Милет с представителями знатнейших лидийских семейств приехал и Птолемей, вырвавшийся, в конце концов, из своей золотой клетки.

Все это Менелай рассказал афинянке тем памятным вечером, когда Апеллес, не слишком торопившийся с подготовкой, провел, наконец, первую линию на холсте, обозначив изгиб бедер Анадиомены. Таис слушала в пол уха, лишь при упоминании Птолемея проявила интерес к разговору.

– Так значит, тебе уже не нужно ехать в Сарды?

– Почему это? Приказ никто не отменял.

– Что же там теперь делать?

– То же, что и планировалось. В Сардах собираются войска, которым предстоит выступить по Царской дороге на восток. Поход начнется через полмесяца. Мы возьмем Гордий и Анкиру.

– Снова поход. Зачем? Вы освободили эллинские города, к чему это вторжение в исконные земли варваров? Что движет Антигоном? Жажда завоеваний? Я слышала, этим был одержим Александр. Но чего вы добьетесь? К чему преумножать слезы и кровь?

– Не пойму тебя. Ты же сама хотела посмотреть мир? – удивился Менелай, – больше не хочешь?

– Я не желаю, чтобы из-за моих прихотей пролилась хотя бы слезинка, – возразила Таис.

– Так или иначе, но поход состоится. Ионии нужна безопасность, а значит, земли варваров должны отодвинуться от нее, как можно дальше.

– Дивлюсь я, как вы, македоняне печетесь о благополучии Ионии, чужой для вас земли.

Менелай помрачнел.

– Она нам не чужая, мы проливали свою кровь за нее. Кто знает, сможет ли кто-нибудь из нас вернуться на родину? Думаю, наша судьба теперь здесь.

Таис не нашлась, что ответить. Первый порыв – ехать в Милет, к Птолемею, она погасила со вздохом, но неумолимо. Апеллес начал работу и бросить его – отплатить черной неблагодарностью за все, что художник сделал для нее. Верный, надежный друг. Нет, она останется. Что ж, похоже, война подходит к концу, а значит, она все же увидит Птолемея. И скорее раньше, чем позже.

Война подходит к концу… Наивная девчонка. Никогда четвертой Харите не встать на Олимпе среди первых трех в свите Афродиты, не окинуть взглядом с небес Ойкумену. Откуда ей знать, что лазутчики приносили с востока одно донесение тревожнее другого. Царь царей собирает неисчислимые рати и совсем немного времени уже оставалось до того дня, когда им будет отдан приказ о выступлении. А еще есть Мемнон, никуда не делся. Его корабль приставал уже ко многим островам Эгеиды. Родосец встречался с афинскими послами. О чем они пытаются договориться? Мемнон и без войска – опаснейший враг.

Но пока жизнь Таис наполнялась радостью в ожидании встречи с Птолемеем. Каждый новый день светлее предыдущего. Вот и новый гонец прискакал в Эфес. Откуда? Из Милета?

– Две новости! – Менелай возбужден больше обычного, – Офонтопат пошел на прорыв морем. На десяти триерах. Неарх встретил его и пустил на корм рыбам!

– А вторая новость? – спросила афинянка.

– Союз избрал Антигона стратегом-автократором Азии!

---------

10-я глава закончена, дальше пока не написал, придется подождать. Сейчас попробую на западном фронте начать закручивать интригу.

Маленький комментарий: Апеллес в РИ рисовал Афродиту Анадиомену с гетеры Кампаспы, любовницы Александра.

Изменено 8 Apr 2012 пользователем Инженер

[etselop]

*жалобным голосом*

проды быыыы, ну хоть чуть-чуть

[Инженер]

11

Послы, подсылы и патриоты*

Иллирия. Начало лета

* Автору известно, что слово это латинское

Летящие из зенита гелиосовы стрелы, неудержимые высокими колючими кронами стройных корабельных сосен, пронзали лес насквозь, до самых корней. В низинах дубы и буки с царственной важностью принимали милость бога, неохотно делясь ею с теми, кто ниже, и оставляя подлесок в тени, но здесь, в чистом прозрачном сосновом бору, почти невозможно скрыться от ослепительного ока Всевидящего. Разве что под шатрами одиноко стоящих в рядах сосновой фаланги вековых елей.

Не постичь человеку путей Гелиоса, он добр и жесток одновременно. Вернее, даже не так. Он равнодушен. Он пробуждает всходы, наполняет жизнью колосья, но если не одарит землю дождем Громовержец, бесстрастный взгляд солнечного бога высушит ее, убьет. В своем ежедневном беге по небосводу, он никогда не умерит изливаемых сил и лишь Тучегонитель способен рассеять его мощь, направив ее на созидание или разрушение по своей воле.

Ныне на небе ни облачка. От палящего зноя, запаха смолы, перегретой хвои, голова идет кругом. Рваная тень не спасает от солнца, но все лучше, чем вообще никакой.

Жарко. Эвмен, ехавший в голове небольшого конного отряда верхом на буланой невысокой лошадке, спустил с плеч хитон и в причудливой игре света и тени временами становился похожим на кентавра. Шкура лошади лоснилась от пота и всадник ей под стать, словно маслом умащен. Жарко. Еще и мошкара докучливая повсюду.

Десять всадников двигались по двое в ряд неспешным шагом. Дорога, не слишком извилистая, то забирала круто вверх, то ныряла вниз. Эвмен подумал, что с тележным обозом идти здесь не слишком удобно, да и разъехаться встречным непросто. Видать, купцы, что по осени проезжают долиной Апса от морского побережья вглубь Иллирии и Македонии, гоняют взад-вперед караваны вьючных мулов.

«Ну, нам телеги без надобности, главное – здесь войско пройдет, не растягиваясь в нить на сотню стадий».

Впереди лес начал светлеть. За деревьями мало-помалу вырисовывалось обширное открытое пространство.

– Это Апс там виднеется? – Эвмен повернулся к проводнику, ехавшему по левую руку от кардийца.

– Да, – ответил тот.

Меньше чем через стадию путь отряду преградил крутой обрыв. Эвмен спешился и осторожно подошел к его краю. Внизу, на глубине четырехсот локтей, серебряная лента Апса слепила глаза, играя россыпью солнечных бликов. Река, текущая с востока на запад, образовывала в этом месте плавную дугу, выгибающуюся на юг. Словно кривой фракийский клинок в ножнах из выбеленного ветром известняка.

Дорога, резко поворачивая на северо-восток, сбегала вниз на пятьдесят локтей и довольно долго тянулась между небом и землей по узкой скальной ступеньке, прежде чем продолжить свой путь на дно речной долины. Вот здесь точно с телегами делать нечего. В самом узком месте четыре человека в ряд пройдут, но не больше.

Апс, и еще Эордайк к северу, образовывали природные ворота, проход из Иллирии в Македонию. Другого пути нет. Козьими тропами не провести армии. Еще предшественники царя Филиппа на троне Пеллы озаботились защитой своих владений от набегов западных варваров и возвели в узостях долин сильные крепости – кость в горле иллирийцев. Дассареты, эордеи и тавлантии, племена воинственные и без должного уважения смотрящие на чужое добро, никак не могли смириться с тем, что глаза их вместо беззащитных селений македонян видят массивную дверь с крепким засовом. Поэтому на границе никогда не остывали угли войны.

Южный проход из земель варваров в Орестиду прикрывала крепость Пелион. Когда от кинжала убийцы погиб Филипп, князь дассаретов Клит вообразил, будто сынок покойника слаб. Пару лет назад Александр укрывался от своего многогневного отца у него, Клита, в гостях и князь был прекрасно осведомлен о делах македонского двора. Под щенком трон шатается, до границ ли ему теперь? Воинственным варварам много времени на сборы не надо, набежали в силах тяжких и вышибли македонский гарнизон из крепости.

Клит не ошибся в одном – Александр действительно обратил на него свой взор в последнюю очередь. Но обратил. Когда для дассарета стали доходить слухи, один другого тревожнее о победоносном шествии македонян по землям их северных соседей, он, мудро решив перебдеть, послал гонцов к своему союзнику и зятю, князю тавлантиев Главку. Зять на зов откликнулся и с войском двинулся на помощь.

Около пяти сотен дассаретов засели в крепости, а основная часть войска, едва Александр приблизился к Пелиону, заняла покрытые лесом окрестные высоты, угрожая македонянам с тыла. Иллирийцев было много, и они атаковали первыми, но царь отразил их и смог потеснить, хотя и не нанес существенного урона.

На следующий день после первого столкновения к Пелиону подошло войско тавлантиев, и Главк запер македонян в речной долине. Князья радостно потирали руки: сопляк попался в ловушку, как желторотый птенец, но пока они медлили, выжидая, что царь, осознав свое положение, вступит в переговоры о мире, Александр совершил невозможное.

Варвары охватывали македонское войско с трех сторон. Четвертую прикрывала река. Оставив всю конницу и легковооруженных фронтом против крепости, Александр построил фалангу глубокой колонной и быстрым маршем двинулся к реке. Казалось бы, ничто не мешало варварам, сжав бока колонны раздавить ее, но на иллирийцев напало странное оцепенение. Впрочем, почему странное? Объяснялось оно просто – македоняне шли вперед столь необычным порядком, что варвары не знали, как же им противостоять этой доселе невиданной стратигеме Александра. Колонна двигалась зигзагом, попеременно прикрывая частоколом копий свой правый и левый фланги. Перестроения «пеших друзей» были столь точны и молниеносны, что дассареты так и не решились ударить. Фаланга без потерь достигла реки и переправилась. Тавлантии попытались напасть на македонян с тыла, но Александр, во главе отряда замыкающего колонну, решительной атакой отбросил их и вырвался на свободу.

Во время скоротечной схватки царь дрался в первых рядах и, оглушенный ударом палицы, едва не упал с коня. Один воин из числа «пеших друзей», отставший от своих товарищей, видел ранение Александра и, поддавшись панике, вообразил, будто царь убит. Македонянин бежал с поля боя. Сам родом из Пиэрии, он стал пробираться к себе домой. Именно этого человека злая судьба сделала роком Фив, по ее воле он, счастливо миновав заслоны варваров, смог достичь Фессалии и там рассказал о гибели царского войска. Слух распространился по Элладе со скоростью жадного пламени, пожирающего сухой камыш в ветреный день. Демосфен так страстно желал, чтобы эта новость оказалась правдой, что ни на минуту в ней не усомнился. Как и несчастные жители семивратного города, родины великого Геракла…

Князья несколько огорчились, упустив царя, но легко убедили себя в том, что победа осталась за ними, ведь царево войско бежало, да и крепость осталась в их руках. В течение следующих трех дней, пока Клит и Главк еще оставались под Пелионом, их воины совершенно расслабились и утратили бдительность. На четвертый день, ночью, Александр неожиданно вернулся. Он вновь переправился через реку и всеми своими силами обрушился на лагерь варваров. Охваченное паникой, войско князей рассеялось, а сами они спаслись бегством, причем Клит, опасаясь, что Александр последует за ним по пятам, оставил свои владения и бежал в земли зятя.

Спускаясь к реке, Эвмен отмечал взглядом знакомые места. Как они шли здесь в тот день… Даже спартанцам не повторить такое. По крайней мере, тем, что ныне небо коптят. Видел бы Филипп своего сына, не иначе, прослезился бы, как много лет назад, при укрощении Букефала… Ни в одном другом сражении не проявился столь ярко гений Александра, но кто сейчас о том вспомнит? Куда сильнее напугала варваров судьба Фив.

Когда вести о гибели царя в Азии достигли Иллирии, Клит им не поверил. Побоялся поверить. Даже когда все новые и новые лазутчики докладывали ему о смуте в Македонии, дассарет не решался вновь осадить Пелион. Лишь в начале зимы, окончательно убедившись, что могуществу грозного соседа пришел конец, а воцарившийся в Пелле Линкестиец направо и налево раздает эллинам завоевания Филиппа и больше озабочен добиванием друзей одноглазого хромца, Клит, наконец, вновь прибрал к рукам вожделенную крепость. Сейчас здесь располагалась его ставка, и именно сюда направлялся Эвмен, посол Александра Эпирского.

За два года крепость не изменилась. Да и с чего бы ей меняться, коли она на века построена? Серые стены, сложенные из дикого камня, башни с дощатыми шатрами – все, как в тот день, когда Эвмен впервые ее увидел. Правда, тогда ворота были закрыты, а сейчас распахнуты настежь. Да и, по правде сказать, чего бояться варварам? Тут теперь снова их земли.

Поднимаясь по крутому склону горы к главным воротам крепости, венчающей вершину, Эвмен поделился с проводником своим удивлением насчет беспечности варваров:

– От самой границы с Эпиром встретились нам два купеческих каравана, но ни одного стража я так и не видел. Этак можно войско под носом провести, а они и не заметят.

Проводник лишь усмехнулся.

– Чудной ты человек, посол. Смотришь вокруг себя, а словно не видишь ничего. Еще там, на верхотуре, сопровождали нас трое. И здесь уже, в долине, миновали мы стражей. Если им что-то не понравится, ты и понять ничего не успеешь, как на харонову пристань прибежишь. А говоришь, беспечные… Это ты, посол, головой по сторонам беспечно крутишь.

Что тут возразишь? Поделом. Век живи, век учись – дураком помрешь.

– Что же они нас не остановили, не спросили ничего, кто такие, куда едем?

Проводник шумно выдохнул носом и беззвучно затрясся. Смеется.

– Вчера еще спросили. На дневке. Ты, посол, на землю прилег, глаза в небо воткнул, вроде как, замечтался чего-то. Люди твои разбрелись сушняка собрать, за водой, у костра хлопотали. Я в ближние кусты шагнул, да все и обсказал, как есть.

Эвмен только головой покачал пристыжено.

– Что меня не позвал?

– А зачем? О чем им с тобой говорить? С тобой вон, князь говорить станет. А меня в этих краях каждая собака знает. Отец-то у меня хаон, мать из тавлантиев. Хаоны с тавлантиями уже два поколения не воевали, в добрососедстве живут, вот и хожу туда-сюда свободно.

– А дассареты?

– Что, дассареты?

– Ну, с ними у Эпира какие отношения?

Проводник удивленно уставился на кардийца.

– И как тебя царь послом-то назначил, такого бестолкового, ничего не знаешь о людях, к которым едешь.

– Ну почему бестолкового, – обиделся Эвмен, – я просто от тебя услышать хотел. У царей на уме одно, а у простого люда – другое.

– Зачем тебе это знать? Все равно будет, как цари решат. Скажут воевать – воевать будем. Скажут дружить – подружимся.

– Э, нет. Цари на чаяния подданных от дури плюют. Ты меня в дураки записал, а я просто городской житель. С малолетства при царском дворе, по лесу ходить тенью бесплотной, как ты, не умею. Но свое дело знаю. А дело мое – уши открытыми держать. Только, конечно, не для того, чтобы в завывания ветра вслушиваться или треск сухой ветки ловить.

Проводник прищурился.

– Что-то мнится мне, парень – ты не посол никакой, а подсыл.

Эвмен не ответил.

Идея вторжения в Македонию с северо-запада, через земли варваров принадлежала самому царю. Однако, высказав ее на военном совете, Александр столкнулся с яростным противодействием со стороны Полисперхонта. Пожилой полководец горячо доказывал, что наступать непременно нужно через его вотчину. Стоит ему, Полисперхонту, одной ногой ступить на землю Тимфеи, как тысячи его подданных немедленно присоединятся к походу, встав под знамена законного царя Неоптолема.

Выслушав пламенную тираду стратега, Эакид скептически хмыкнул. Он, единственный из присутствующих стоял, подпирая спиной стену комнаты и скрестив руки на груди. Александр раздраженно покосился на него.

– Сядь уже, брат.

– Я лучше постою. Тогда никто не упрекнет меня в том, что моя задница отяжелела и приросла к земле, – Эакид покосился на Олимпиаду.

Эвмен улыбнулся, прикрыв рот ладонью: Эакид и не думал скрывать своего неудовольствия от решения Александра вмешаться в македонские дела, из-за чего за последнее время ему пришлось выслушать от Олимпиады бесчисленное множество упреков и обвинений в равнодушии, трусости, даже в предательстве. Царицу, никогда не отличавшуюся сдержанностью, заносило так, что Александр вынужденно вставал на защиту брата, хотя и ему, разумеется, не нравилось то, что Эакид противится его решениям. Впрочем, упрекнуть брата царь ни в чем не мог, тот деятельно готовил поход, никому не давая повода заподозрить себя во вставлении палок в колеса царскому предприятию.

– Через перевалы на границе Эпира и Тимфеи непросто провести войско, – подал голос Кратер, – их легко оборонять. Не считая того, что это кратчайший путь в Македонию здесь нет других преимуществ. Мы прошли этой дорогой зимой. Немало наших навсегда осталось на тех перевалах. Замерзли, провалились в занесенные снегом трещины…

– Сейчас лето, – напомнила Олимпиада.

– Конечно, царица, – кивнул Кратер, – летом совсем другое дело. Легкая прогулка.

Олимпиада поджала губы, но ничего не сказала.

– Я пойду вокруг Лихнидского озера, – хлопнув ладонью по столу, напомнил о своем решении царь.

– Хорошо ли ты все обдумал, Александр? – спросила Олимпиада.

– Да-да, – подхватил Полисперхонт, – учел ли ты, что нам в таком случае придется договариваться с иллирийцами?

– Мы в хороших отношениях с Клитом, – ответил царь, – он давно уже не тревожит Эпир.

– Зато все время лезет в Македонию… – буркнул Полисперхонт.

– Тем не менее, сначала нужно отправить посольство, – сказал Эакид.

– Разумеется, – кивнул Александр, – кстати, брат, мы все еще не слышали твоего мнения на этот счет.

– Насчет посольства?

– Нет, скажи, что ты думаешь, о том, с какой стороны лучше идти в Македонию.

– Мое мнение о вмешательстве в македонские дела всем хорошо известно, но поскольку присутствующим так хочется подраться с Линкестийцем, выскажусь, – Эакид обвел взглядом членов царского совета и усмехнулся, – я пошел бы вокруг Лихнидского озера.

Полисперхонт скрипнул зубами, а Александр с довольным выражением лица откинулся на спинку кресла.

– Поясни, – попросила Олимпиада нахмурившись.

Царица симпатизировала князю Тимфеи и недолюбливала Кратера, поднявшегося из низов волей ненавистного ей Филиппа. В военном деле она не разбиралась, но не пропускала ни одно заседание царского совета и всегда поддерживала Полисперхонта, с тех пор, как он появился в Додоне. Она понимала, что без сторонников из числа македонян ей в Пелле не усидеть, но на кого делать ставку, как не на аристократа?

– Кратер уже все сказал, – ответил Эакид, – да, путь намного длиннее, да, надо договариваться с варварами, зато проходы в горах севернее Лихнида гораздо шире, закрыть их почти невозможно и вряд ли нас там будут ждать.

– Есть еще одна гирька на весы царского решения, – сказал Эвмен.

– Какая? – спросил Полисперхонт.

– Пойдя на север, мы первым делом нанесем удар по Линкестиде, а разгромив вотчину самозванца, лишим его опоры и путей отступления.

– Верно! – с воодушевлением подхватил Александр, – ты читаешь мысли, Эвмен! Что же, все решено, я удовлетворен.

Царь собирался распустить заседание совета, но тут из-за стола поднялся высокий седой муж, шириной плеч способный поспорить с самим Гераклом. То был Аэроп, дядька-воспитатель Эакида, самый преданный из его приближенных.

– Государь, кого же ты пошлешь послом к иллирийцам?

Царь задумался, взгляд его заскользил по лицам присутствующих и, описав полный круг, вернулся к Аэропу.

– Я помню, почтенный Аэроп, некогда тебе удалось кое в чем убедить Бардилея, когда во времена иллирийской смуты этот бывший углежог, назвавший себя князем, угрожал нашим границам.

– Было дело, – кивнул Аэроп.

– Ты умудрен опытом, варвары хорошо знают и уважают тебя. Кому, как не тебе возглавить посольство?

– Брат, – встрял Эакид, – не ты ли месяц назад приказал Аэропу разделаться с пиратами в Амбракийском заливе?

– Верно, – подтвердил царь, – но разве ты, Аэроп, присутствуешь здесь и сейчас не потому, что прибыл в Додону с отчетом об успешном выполнении задания?

– Это так, государь, – прогудел стратег, – но несколько разбойных вождей смогли улизнуть от меня и уйти на Левкаду. Они переждут и вернутся. Я как раз хотел просить тебя наделить меня полномочиями, преследовать пиратов за пределами прибрежных вод Эпира, в том числе и на Кефаллонии с Итакой.

– И на Керкире, – добавил Эакид.

– Это может не понравиться эллинам, – проскрипел Диокл, князь долопов.

– Что же, пусть грабят и дальше? – возмутился князь береговых феспротов, земли которых более других страдали от пиратских набегов.

– Аэроп, тебе так и не удалось поймать Тевтама Кривого? – спросил Диокл.

– Ублюдок скользкий, как угорь, – покачал головой стратег.

– Вот-вот, а он, между прочим, этолийский аристократ и в Калидоне любую дверь ногой открывает!

– Этолийцы в прошлом году уже разевали пасть на Аргос Амфилохийский, – прошамкал еще один старческий голос, – если бы их македоняне не потрепали у Фермопил…

Суровый Кратер невольно заулыбался. Еще бы, о его подвиге речь.

– Так больше не полезут, – уверенно сказал Эвмен.

– Ой-ли…

– Афинские триеры замечены у Кефаллонии…

– Да-да, сунемся туда, вызовем гнев Коринфского союза.

– А так мы его не вызовем? – раздраженно бросил Полисперхонт, – идя войной на Линкестийца и поддерживающих его афинян?

– Вот именно! Не время сейчас воевать с Македонией!

– Правильно! Какое нам дело до Македонии?

– Верно! Следует укреплять южную границу, дружить с иллирийцами на севере!

– Это решать царю! – в голосе Олимпиады зазвенела сталь.

– Погонимся за двумя зайцами…

Александр, хмуро посмотрел на брата. Эакид невозмутимо заявил:

– Слышал я басню о том, как волк, погнавшись за зайцем, угодил мордой в капкан, а косой, недолго думая, зашел с тыла, да и огулял серого.

– Что ты хочешь этим сказать? – раздраженно спросил Александр.

Эакид не ответил. Только он да Олимпиада могли позволить себе подобное поведение в присутствии царя, но чтобы при таком количестве свидетелей, князей, стратегов и советников… Это уж слишком.

Царь грохнул кулаком по столу.

– Аэроп, я приказываю тебе преследовать пиратов, угрожающих нашим берегам везде, где только можно. Даже в гаванях Пирея, если потребуется! К иллирийцам поедет Эвмен.

– Почему это? – удивился Полисперхонт, раскрыв рот без разрешения.

– Потому что я так решил! – повысил голос царь, – совет окончен. Миртала и ты, Эакид, останьтесь. Эвмен, тоже задержись.

Приближенные встали из-за стола, поклонились и покинули совещательные покои.

– Почему ты посылаешь кардийца? – спросила Олимпиада с неприязнью глядя на бывшего писаря.

– Он был с твоим сыном, когда тот наказал дерзких князей. Он составлял договор о вечной дружбе, подписанный Клитом и Главком. Они помнят начальника царской канцелярии. Помнят, Эвмен?

– Надеюсь, да, мой царь.

– Ну и что? Одного знакомства, да еще случившегося в неприятной для варваров ситуации, недостаточно для успешного посольства.

Александр молчал. В последнее время он приблизил Эвмена, прислушивался к его советам. Кардиец был на несколько лет младше царя, но жизненного опыта успел приобрести на троих. Из всех своих приближенных только в этом чужаке царь видел искреннюю преданность, желание принести пользу. Конечно, есть еще Эакид, но брат лишь вернейший из подданных, тогда как Эвмен… Друг? Да, именно так.

Первое время Александр воспринимал кардийца, как обычного наемника, которому все равно, кому присягать, но очень скоро понял, что тот служит не за деньги, высокое положение или иные земные блага. Нет, Эвмен, как никто другой предан его маленькому сыну, в котором он видит продолжение Филиппа, своего благодетеля. Он сохраняет верность Филиппу, его крови.

«Собаке нужен хозяин», – презрительно говорила Миртала.

Собака… Собака может стать человеку другом, да еще таким, каким никогда не станет другой человек. Всего три месяца назад появился Эвмен в Додоне и вот уже Александр не знает, кому кроме него можно поручить ответственное дело. Все окружение, молосская знать, князья младших, подчиненных племен, в одночасье сделались чужими, а все потому, что в большинстве своем испугались царского решения.

– Что же, своим подданным ты больше не доверяешь? – спросил Эакид, – разве совсем не осталось у нас мудрых мужей, хитроумных и опытных в общении с северными соседями?

– Эти «мудрые мужи» заметались. Как я могу посылать человека выторговывать проход войска, когда он только и думает о том, чтобы это войско в поход вообще и не вышло?

– Но угроза с юга тоже никуда не делась. Неужели ты не видишь, что там творится, Александр? Слухи один тревожнее другого. Афины пытаются возродить свою морскую мощь. Сначала Закинф, Кефаллония, потом Керкира. А дальше что? Где они остановятся?

– Мы, конечно столкнемся с Афинами. Когда возьмем Пеллу. Но какой смысл им тогда кусать нас за пятки? Нет, брат, они вцепятся в горло. Схватка предстоит не на юге, а там, на северо-востоке.

Эакид покачал головой.

– Ты совершаешь ошибку, Александр. Откажись от этой безумной затеи, пока не поздно.

– Как ты смеешь называть безумными решения твоего царя?! – зашипела Олимпиада.

– Остынь, Миртала, – оборвал сестру Александр и снова повернулся к Эакиду, – коли ты так печешься о южных границах, брат, организуй их оборону. Ты останешься в Эпире. Я назначу тебя регентом во время моего отсутствия.

– Александр! – возмущенно воскликнула Олимпиада.

Царь поморщился.

«Ну да, конечно, про тебя позабыли, тебя отодвинули, не уважают. Ты от крови Ахилла, такого обращения не потерпишь. И так далее и тому подобное. Как обычно. Как же мне надоела эта твоя бесконечная песня, дорогая сестра».

– Мы на пороге войны, Миртала. Править страной будет мужчина, это решено.

Царица поджала губы.

– Это решено, Миртала, – повторил Александр, – не женское дело править. Хотя наши законы, завещанные предками, не препятствуют тебе в этом, и кровь твоя ближе моему наследнику, но Эакид – мужчина и воин. Он умен, не по годам мудр, доблестен, верен.

Царь замолчал, разглядывая пламя светильника. Повисла пауза.

– Нам нужно обратиться к Отцу Лесов, – наконец нарушил молчание Эакид, – не стоит начинать столь рискованное предприятие, не узнав своей судьбы.

– И что тебе скажут томуры? Что-нибудь вроде: «Видишь, бык увенчан?» Как Филиппу?

– Не богохульствуй, Александр!

– Имевший всего один глаз, не видел очевидные вещи, – высокомерно заявила Олимпиада.

– Всякий крепок задним умом в толковании слов пифии, – покосился на нее Эакид.

– Кстати, об одноглазых… – осторожно сказал Эвмен, вклинившись в разговор царственных родственников, – есть ведь еще кое-кто, кому Линкестиец стоит поперек горла.

----------

Много проды не ждите. Стал писать медленно, все время спать хочу.

Эта глава, похоже, длинная выйдет. Много событий в ней запланировано, на всех фронтах. Пока только один эпизод написал.

[Инженер]

Клит, сын Бардилея, седеющий муж сорока пяти лет, взвешивал выгоду на весах осторожности. Эти весы ему продал Александр, сын Филиппа, взяв немалую плату княжеской гордостью. Зрелого мужа, сопливый мальчишка натыкал носом в дерьмо, как котенка. С тех пор Клит часто пользовался дорогим приобретением, не пренебрегая даже тогда, когда удача, наконец, повернулась к нему лицом.

– Значит, пропустить?

– Пропустить, – кивнул Эвмен.

Князь хмыкнул, покривился, выковыривая языком кусок мяса, застрявший в зубах, и повернулся к одному из своих ближников, истреблявшему жареную кабанью ногу.

– Что думаешь, Оролес?

– А чего тут долго думать? – прочавкал тот, – по золотому «филиппику» с каждой десятки рыл и нехай себе идут.

Князь согласно кивнул и посмотрел на Эвмена.

– Сколько хочешь войска провести?

Кардиец мгновенно подсчитал в уме – выходило пять талантов на пятнадцатитысячное войско, которое собирался выставить Александр. Не слабо, учитывая, что в эпирской казне каждая драхма на счету, а золотых филипповых статеров раз, два и обчелся. Снаряжение войска уже обошлось более чем в пятьдесят талантов.

– Не жирно будет?

– Не, – облизав пальцы, заявил дружинник, – в самый раз.

Эвмен лихорадочно искал выход из положения. Переговоры зашли в тупик после пятой осушенной чаши неразбавленного вина (начавшись после четвертой). В голове кардийца уже изрядно шумело, мысли путались. Он не царь, чтобы давать невыполнимые обещания. А что он может посулить? Вечную дружбу с Македонией?

Эвмен провел рукой по лицу, живо представив, какой ржач начнется здесь, в самом большом зале цитадели Пелиона, превращенном варварами в княжескую трапезную, попытайся он предложить эту самую дружбу. Сотня пьяных глоток грянет так, что впору беспокоиться, как бы не оглохнуть. Тут от шепота эхо гуляет, будь здоров.

Иллирийцам нужна Орестида, можно обещать ее. Все равно, что одну руку себе отрезать. Хорошо, что о цене, которую готов заплатить царь, еще не знает Полисперхонт. Отдать Орестиду – оголить спину Тимфеи, а значит, и ее тоже отдать. С другой стороны, Александр не дурак, он понимает, что с его силами взять Пеллу можно, но удержать все завоевания Филиппа нельзя. Афины непременно отберут назад колонии в Халкидике и Эдонии. Хорошо если только свои бывшие полисы, а не обе эти области целиком. Фессалийцы обязательно позарятся на Элимию и Пиэрию, а вот здесь надо зубами вцепиться. Долину Галиакмона никому нельзя отдавать. Она, вместе с перевалами Тимфеи – связующее звено между Пеллой и Эпиром. Линкестиду придется предать огню и мечу, иначе нельзя, там не найти ни одного человека, кто поддержал бы Александра и его притязания. Оттуда всегда тянулись ростки смуты ко двору Филиппа, чтобы, в конце концов, прорости самозваным царьком на троне Аргеадов.

Значит, Орестида. Жертва.

Эвмен сделал предложение. Клит задумался.

– Орестида? – князь повернулся к Оролесу, – ты слышал? Молосс предлагает Орестиду.

Тот оскалился. Не понять, доволен или смеется. Князь снова посмотрел на Эвмена.

– Послушай, кардиец, как ты думаешь, зачем мы раз за разом лезем на эту крепость, – слегка покачиваясь, Клит обвел вокруг себя рукой, – которая теперь снова наша?

– Это ключ, – негромко ответил посол.

– Во-от, – князь повел перед глазами пальцем, блестевшим от жира, – понимаешь. А когда у нас уже есть ключ от сундука, зачем твой царь предлагает нам этот сундук в дар? Мы сами возьмем. Верно, братья!

Дружинники возбужденно загалдели.

– Возьмете, – стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, сказал Эвмен, – если Линкестиец отдаст.

– Ой, напугали ежа голой жопой! – хохотнул князь, – у нас новый великий полководец завелся? Слыхали, братья? Всякого, кто носит имя Александр, следует бояться!

Новый взрыв веселья.

«А ведь сын Филиппа тебя даже из урны своей золотой пугал до полусмерти. До снега ты в нужнике просидел, а теперь хорохоришься?»

– Мне тут сорока на хвосте весть принесла, – снисходительным тоном заявил Клит, – Линкестиец со своими друзьями-афинянами завяз под Амфиполем. Который месяц там торчит?

Один из дружинников, сидевший следом за Оролесом, растопырил перед собой пальцы и напряженно хмурил брови. Эвмен живо представил себе, как от трения мыслей в черепе варвара, из ушей того вот-вот повалит дым.

– Четвертый. А может пятый.

– Или шестой, – подсказал Оролес.

– Я думаю, – сказал Клит, – это надолго. Потом Линкестийца начнут покусывать одрисы, трибаллы. А может уже взялись. Там, на севере, много развелось обиженных. Линкестийцу не до нас. А вот если в Пелле сядет Молосс, он будет в первую очередь смотреть поближе к своей отчине. Ну и на нас глаз падет. Так?

Эвмен не ответил.

«Он не хочет причастности к этому делу, видит его безнадежность. И ведь знает откуда-то, песий сын, что денег у нас нет. Хотя, чему я удивляюсь, чтобы сосед не знал, что у соседа за плетнем делается? Если уж он откуда-то знает про Амфиоль, то услышать, что за ближайшей горой происходит – только уши растопыривай. Я не могу обещать ему деньги, а что могу?»

Он знал, что может предложить. Знал, что царь согласится на такие условия, ибо еще в Додоне посол, обсуждая способы убеждения князя дассаретов, упомянул и этот. Александр промолчал, не возразил – тот случай, когда молчание красноречивее любых слов. Узнай об этом Олимпиада – сжила бы со свету кардийца, взглядом испепелила бы на месте. Потому ей знать пока незачем, а царь… Что царь? Многое может случиться за десять лет, когда всего один год весь мир с ног на уши поставил и хорошенько встряхнул. Многое может случиться, да только богам подобные обещания в устах смертных слаще нектара и амброзии – страсть, как любят олимпийцы проследить за исполнением таких вот клятв, которые произносились с приговором про себя: «А чего там загадывать за десять лет, всякое может…»

Эвмен решился.

– Захмелел я. Неразбавленное пьете, я не привык. Эллины одну часть вина с тремя частями воды смешивают, а македоняне – один к одному.

– Это Филипп их так разнежил, когда эллином стать решил – усмехнулся Клит, – я помню, еще послы Пердикки III, которого мы на копья подняли, пили, как мы, и не морщились.

– Эллины поначалу и Филиппа звали варваром. Кое-кто и до самой его смерти так именовал. А вот сына уже признали ровней себе. Вся знать македонская наприглашала отпрыскам своим в учителя и воспитатели эллинов, и одрисы в том македонянам подражают. А Эпир не считают в Афинах варварской страной, уже триста лет как.

– Ты куда клонишь? – прищурился князь.

– К тому, что если бы Филипп остался в козьей безрукавке, как бы ни бил он эллинов, а не объединить ему их, не повести рать Союза на покорение Ойкумены.

– Филиппа зарезали, – напомнил Клит.

– Я не о том.

– А о чем? Не говори загадками, кардиец.

– Дассареты могут и дальше коз пасти в горных долинах, а могут возвыситься. Добиться уважения Эллады. Встать вровень с Македонией, а там и превзойти ее.

– Что мне до их уважения? – протянул Клит не слишком решительно.

По интонациям в его голосе Эвмен понял, что о подобных вещах князь задумывался и не раз. Развивая успех, посол продолжил:

– Тебе, может, и нет дела, а потомству твоему? Неужто не хочешь для детей и внуков своих более великой судьбы, чем власть над козьим княжеством? Отец твой, могучий Бардилей, вроде дрова на уголь жег? Чего бы ему и дальше их не жечь? Так ведь нет, представилась возможность, сам себя едва не за волосы втащил на трон. И всеми окрестными князьями ты, сын его, признан. Эпиром признан. Уже успел с тавлантиями породниться. Род свой устраиваешь не один день, на многие поколения. Трон, хоть деревянный, но уже искусно резной. А чего бы дальше не пойти, позолотой его украсить. И то – не предел…

– Что ты хочешь мне предложить, посол? – князь резко перебил кардийца, пронзив его взглядом едва не насквозь.

– У твоего сына, Агрона, недавно родилась дочь.

– Так, – кивнул Клит.

– Ну, у вас товар – у нас купец.

– Так, – снова качнул головой князь.

– Ты, князь, может, и дальше Македонию грабить будешь, да вот царем ее никогда не станешь. И сын твой не станет. А вот внучка твоя сможет. И дети ее смогут.

– Моей внучке полгода, – сказал Клит.

– Царю Неоптолему – год.

– Царь в возраст войдет лет через пятнадцать. Много воды утечет.

– Женить можно и раньше.

– Ну да, – согласно кивнул князь, – когда женилка отрастет. Хотя срок не намного короче. Ты, кардиец, это сам придумал? Молосс-то знает, какими ты тут предложениями разбрасываешься?

– Он сможет лично произнести вместе с тобой слова клятвы, когда войско его пройдет мимо Пелиона на север.

Клит задумался и молчал довольно долго. Потом сказал:

– Ты очень интересный собеседник, Эвмен. Я бы хотел еще с тобой выпить. Давай вмажем разбавленного, пока ты под стол не упал. Чего-то меня потянуло сегодня на беседу. Долгую.

Эфес

– Ты уедешь сегодня?

– Да.

– Возьмешь меня с собой?

– Нет, тебе лучше остаться здесь. Я не буду сидеть на одном месте.

– Считаешь, я буду обузой?

Птолемей лежал на животе, подложив под подбородок кулак, а Таис прижималась сбоку, закинув бедро ему на поясницу. Афинянка перебирала жесткие темные волосы на затылке Лагида и ревниво поглядывала на тонкий солнечный луч, что пробившись сквозь щель между створок закрытых ставень, неспешно полз по подушке, приближаясь к лицу Птолемея. Настойчивое напоминание, что ночь, казавшаяся бесконечной, в очередной раз не смогла удержать своей власти над миром и растворилась в розовой заре. Начался новый день. День разлуки.

– Почему ты молчишь?

Птолемей не ответил. Таис вскочила и перевернула его, не сопротивляющегося, на спину. Уселась верхом, уперев ладони в грудь македонянина, выпуклостью не отличавшуюся от геракловой «мускулатуры» бронзового панциря.

– Почему ты молчишь?

Птолемей крепко зажмурился и поморщился: пока его вертели, луч солнца резанул по глазам.

– Ты не будешь в безопасности рядом со мной.

Таис скользнула вперед, намереваясь обнять, прижать его голову к своей обнаженной груди, побаюкать, как ребенка, но, задев соском щеку Птолемея, отпрянула.

– Колючий!

Птолемей поскреб подбородок.

– Стал забывать бриться. В Сардах бороду отрастил, чтобы поближе к лидийцам быть, не выделяться и ненужных мыслей в их головах не рождать, а в Милете смахнул ее к воронам. Надоела. Но бриться успел отвыкнуть.

– Чем вам бороды не угодили, македоняне?

– Так придумал Александр, чтобы противник не мог за нее схватить в бою. Для него не существовало мелочей.

– Я слышала, спартанцы зовут вас за это бабами.

– Скоро длине и витиеватости лаконской речи станут завидовать лучшие ораторы.

Таис слезла с Лагида, подошла к окну и распахнула ставни. Солнечный свет хлынул в комнату, выхватывая из объятий тьмы очертания наполнявших ее предметов, облек фигуру девушки в красное золото. Таис потянулась, приподнявшись на носках. Птолемей залюбовался подругой.

Афинянка повернулась.

– Думаешь, я стану помехой в собирании красоты?

– Не ревнуй, – покачал головой Птолемей, – я не нашел никого лучше тебя. Но я действительно не могу взять тебя с собой.

Их встреча прошла буднично, если не сказать, холодно. Менелай не известил брата о приезде афинянки и Птолемей, появившись в Эфесе, первым делом устроил себе отдых в компании флейтисток, чем изрядно остудил Таис радость встречи. Ревность для гетер – чувство дикое, невозможное. Так учат их в коринфской школе. Но возможно ли перебороть природу? Разве одним мужчинам свойственно желание единолично обладать?

Увидев афинянку, Птолемей разинул было рот от удивления, но совладал с собой мгновенно. Согнал с колен наигранно стонущую голую девицу, резким жестом отправил прочь остальных. Оделся.

– Я не знал, что ты здесь.

Он спокоен, невозмутим. Таис тоже быстро подавила мимолетную вспышку ревности. Разве она имеет право осуждать его? Или она сама не была с другими мужчинами с момента их знакомства? Была. И даже не всегда ради денег: в заветном сундучке достаточно «сов». Не супруга, не рабыня, жрица Афродиты, славящая богиню в объятиях мужей, она не связана с Птолемеем никакими обязательствами. Как и он с ней.

– Я приехала к тебе.

Он не стал задавать дурацких вопросов: «Зачем?» Он действительно был очень рад ее видеть, а каменное лицо – от забот, что легли на плечи тяжким грузом.

Прежде Лагид за такую ношу не брался. При дворе покойного царя Птолемей состоял лишь одним из соматофилаков, телохранителей Александра. Знай себе крути головой по сторонам, высматривая опасность, в бою держись рядом, а всей ежедневной рутины – устройство постов и только. Да и то, старшим был Черный Клит, а он, Птолемей, лишь одним из его помощников. Александр, конечно, выделял Лагида. Кто такой Клит? Соратник отца. А Птолемей – друг детства. Правда, не единственный, к тому же в первых рядах всегда Гефестион. Тому дел находилось больше и гораздо значительнее. Царь помнил о своих друзьях, постепенно задвигая в тень ближников отца. Как знать, какое занятие он придумал бы Птолемею, что позволило бы в полной мере раскрыться способностям Лагида, если бы не Граник.

После гибели Александра, Птолемей без оглядки, как с высокой скалы в прибой, нырнул в дела, для которых умение ловко работать мечом требовалось едва ли не в последнюю очередь. По правде сказать, после Граника он и в бою-то не был ни разу, но разве одними воинскими доблестями удержать от разбегания хрупкий союз, что стремительным рывком создал Антигон? Нет. У Монофтальма достаточно воинов. А таких, как Лагид – умных, проницательных, прозорливых, умеющих красно говорить, способных увлечь людей, зажечь их без принуждения – кот наплакал. Никто не удивился, когда стратег-автократор Азии, выступая по Царской дороге на Анкиру и Гордий, во главе союзного войска, отставил в тылу Птолемея, назначив его своим заместителем, наместником в Ионии, единой и такой разношерстной. Эта новая должность именовалась хилиархией. Прежде хилиархами звались тысячники, командиры щитоносцев, а теперь вот смысл несколько иной. Лидийцы, так и вовсе, не мудрствуя, прозвали Птолемея в привычной для них манере, шахрабом. Сатрапом, то есть, если на эллинский манер сказать.

Много дел у Лагида. Надо думать о хлебе насущном, снабжении ушедшего войска, вербовке наемников для его пополнения, строительстве флота (как без него), проведении полевых работ в срок. А еще судебные тяжбы, и ладно бы между людьми, так ведь полисы придумали друг с другом бодаться за землю и воду. Меряются, кто больше пострадал от персов. И главная головная боль – деньги. Как сделать так, чтобы имеющееся не потратить, а наоборот, преумножить. Тут, конечно, крутится Гарпал, правда за ним нужен глаз да глаз, ибо он живет по правилу: «Чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было». По правде сказать, все заботы можно свести к одним только деньгам, знай, доставай их из сундуков, да вот только если так сделать, никакой лидийской казны не хватит. Она не бездонная. Вот и приходилось хилиарху вертеться, как лодке в бурю между скал, чтобы всюду успеть, спорящих помирить, нужное добыть, мощь свою укрепить, и при этом ни обола не потратить.

Не оттого ли в тридцать четыре года он кажется старше? Да и Таис… Ей двадцать, но куда подевалась та легкая и беззаботная девчонка, перед которой открыты все двери? Есть ли еще в ее глазах та свобода, недоступная невестам, «быков приносящим»? Птолемей всматривался внимательно, угадывая ее чувства, пытаясь понять, какой она стала. Изменилась? Прежняя?

– Я не знал, что ты здесь.

– Я приехала к тебе.

– Давно?

– Больше месяца назад.

– Где ты живешь?

– В доме Лисиппа.

Бесстрастный обмен вопросами и ответами. Голоса тверды, спокойны, словно расстались только вчера. Оба чего-то ждали, изучая друг друга. Словно разум в смятении, видя знакомое лицо, тем не менее, не мог его опознать и ждал какую-то приметную деталь, которая сказала бы обоим:

«Это я».

Давно забыты флейтистки, до них никому нет дела. Мимолетное удовольствие, не стоящее памяти. Памяти важнее другое.

Три года в разлуке, для бессмертных – лишь миг, но человека ничтожная песчинка Крона-временщика способна изменить до неузнаваемости.

Таис смотрела на Птолемея. Изменился? Прежний? Афинянка видела, как разглаживается глубокая морщина меж бровей, как смягчается тяжелый взгляд, погружаясь в бездонные озера ее глаз.

На лице Птолемея вдруг появилась смущенная улыбка.

– Я очень соскучился по тебе, Таис. Прости меня. Я, кажется, лепетал сейчас какую-то чушь, вместо того, чтобы подхватить тебя на руки…

– Не ожидал, что я помчусь за тобой на край света? – улыбнулась афинянка.

– Если и ожидать от кого такое, так только от тебя… – прошептал македонянин.

Таис шагнула вперед.

Птолемей шагнул вперед.

– Я хочу поцеловать тебя.

Кто произнес эти слова? Мужчина? Или женщина?

Таис зажмурилась. Нет, это не она. Птолемей не стал просить, он мужчина, воин, хилиарх. Пусть просят другие, те, кто вымаливает близость Четвертой Хариты, суля горы золота за ночь неземного наслаждения.

Он мог бы стиснуть ее в объятьях, не произнося никаких слов.

«Я беру, потому что могу взять. Моя!»

Нет, он произнес слово. Не «моя» – другое, обозначающее желание, не обязывающие ни к чему, но подразумевающее продолжение:

«А ты?»

Сердце было готово выпрыгнуть из груди афинянки. Три года разлуки. Война. Победы. Пленницы… Еще там, в Фивах, да и здесь немало. Гаремы разбитых сатрапов, настоящие цветники, уступающие богатством лишь одному – царскому. А какие там женщины! Одна другой краше. Руку протяни, да выбирай, какую хочешь. Любой одичает от их доступности… Только таких, как Четвертая Харита, не берут силой. Берут, не спрашивая, рабынь или флейтисток, вроде тех, которых прогнал Птолемей. Больше всего Таис боялась, что он, победитель, завоеватель, забудет об этом. Но он не забыл.

Таис сделала еще один шаг навстречу.

«Твоя», – шевельнулись беззвучно губы.

Стена рухнула. Птолемей подхватил девушку на руки, словно невесомую пушинку, закружил…

Ночь все расставила по своим местам. Это была ночь памяти, они осторожно открывали друг друга заново, отдавшись во власть текущего по жилам огня, отворяющего уста для трех простых слов, уже сказанных когда-то давно, в другой жизни на, берегу звездного моря.

Они встретились буднично, даже холодно, но наутро уже и не вспомнили это глупое чувство настороженного недоверия, растворились друг в друге без следа.

Боги завистливы к радости смертных. Верно, от того, что сами не могут длить ее бесконечно.

– Ты уедешь сегодня?

– Я не могу взять тебя с собой. Я еду в Милет. Сначала – в Милет. Там меня ждет Неарх с флотом.

– Что же потом?

– Потом будет война.

– С персами?

– Не только. Созданное нами не нравится слишком многим. Острова мутит Мемнон с афинянами, персидские навархи залечивают раны, все новые силы прибывают с юго-востока, из Финикии. Антигон оставил меня здесь сторожевым псом, а хватать лиходеев за пятки сподручнее из Милета. Да и вряд ли я буду там сиднем сидеть. Пожалуй, меня ждет качающаяся палуба.

– Разве ты моряк? Есть же Неарх.

Птолемей не ответил. Встал с ложа, набросил хитон. Подошел к Таис, обнял ее за плечи, коснулся губами шеи.

– Не знаю, когда вновь увидимся. Увидимся ли… Не на веселую пирушку уезжаю.

– Я буду ждать тебя, ты – мое солнце.

Птолемей провел кончиками пальцев по распущенным волосам Таис.

– Я знаю.

Он подошел к двери, обернулся.

– Долгие проводы – лишние слезы.

– Я не буду плакать, – пообещала Таис, но глаза ее предательски блестели.

[etselop]

Просто нет слов, молча аплодирую

[Урус-хай]

:yahoo: чудесный текст!

[Инженер]

Милет

В конце весны второго года сто одиннадцатой Олимпиады[30] Антигон Одноглазый оказался в положении совсем слепого: лазутчики приносили противоречивые сведения с востока и запада. Одни говорили, что на островах про Мемнона ни слуху, ни духу, словно в Тартар провалился, как вдруг родосец объявился на Лесбосе и осадил Митилену, присоединившуюся было к Союзу. Сколько у него людей и кораблей, откуда он их взял, никто толком сказать не мог.

Афиняне помогли Линкестийцу удержаться в Пелле, а теперь осаждали Амфиполь, пытаясь отобрать его у молодого Кассандра, успевшего укрепить город и устроить в нем большие продовольственные склады. Старший сын Антипатра держался в осаде уже почти полгода и мог с легкостью просидеть за стенами еще год. До ушей Птолемея дошли слухи, будто бы царь одрисов Севт собирает войско, чтобы… тоже отобрать Амфиполь у Кассандра. Для себя. Одрисы считали земли, на которых стоит город, своими. Узнав об этом, македоняне только посмеялись – Харидем и Севт собирались делить шкуру неубитого медведя. Пусть пободаются втроем, каждый сам за себя.

Неспокойно было и в Фессалии, где Менон, «герой» Фермопил, боролся с тремя или четырьмя конкурентами за титул тага. Афины ему в этой борьбе одной рукой помогали, а другой мешали, не заинтересованные в появлении очередного тирана с амбициями Ясона Ферского или Филиппа.

Бурлила Беотия, где уцелевшие фиванцы пытались восстановить свой город, а Платеи и Орхомен, готовые рубить головы уже за одни только разговоры об этом, сеяли смуту среди членов Коринфского союза.

Раздоры в рядах врага, это хорошо, вот только враг этот в данный момент для Антигона второстепенен, есть дела и поважнее. Мемнон. Хитрый, скользкий, как угорь. У него осталось почти пятьдесят триер, спасшихся в огненной буре, устроенной Неархом. Сколько на них может быть воинов? Тысяч пять? Не больше. А скорее всего, меньше. И с таким войском он полез на Лесбос? Что-то не верится. Значит, где-то еще набрал. Где и на какие шиши? На первый вопрос ответ простой – на мысе Тенар в Пелопоннесе, где лагерь людей, продающих свои мечи тому, кто больше заплатит, существовал уже сто лет и превратился в настоящий город. Там можно было за полдня нанять целую армию, были бы деньги. Откуда у Мемнона деньги? Тоже несложно догадаться. Не бросил, выходит, царь царей своего слугу, несмотря на все его неудачи. Не отобрал титул карана Малой Азии. Продолжает снабжать деньгами и людьми. Эх, вот бы взять тот корабль, на котором едут к родосцу золотые дарики… Только где его искать? Море велико, а финикийцы, что основу персидского флота составляют, мореходы хоть куда, к берегам не жмутся.

Собственно, полная неизвестность о том, что происходит на востоке, больше всего раздражала и злила Антигона. Лишь единицы криптиев-лазутчиков пробирались за Киликийские ворота или по Царской дороге в верхние сатрапии. Возвращались немногие, да и те приносили сведения обрывочные, туманные. Азия слишком велика и слухи, проходя огромные расстояния, разбухали от небылиц, как снежный ком. Щедро делились новостями купцы, прибывающие из Сирии и Финикии, никого не приходилось тянуть клещами за язык, вот только новости эти… Мягко выражаясь, противоречивые.

Великий царь собирает большое войско в Дамаске. Великий царь в Вавилоне и у него пятьсот тысяч человек. Нет, все совсем не так, царь в Сузах, ждет, когда подойдут бактрийцы и уж тогда выступит. Дарий пересек Евфрат у Каркемиша и идет в Киликию. При нем весь его двор, жены и триста тысяч воинов. Нет, не триста, а шестьсот, царь у южных границ Армении.

Войско Дария двинется в Малую Азию в начале лета, в середине, в конце, поздней осенью, вообще с места не сойдет в этом году, завтра будет под стенами Милета.

В таких условиях решение Антигона выступить в поход на Каппадокию по Царской дороге представлялось вполне логичным. Сидеть на месте, ожидая прихода персов глупо, встретить их желательно подальше от Ионии, дабы было, куда отступать в случае, если дела пойдут плохо. Лезть в Киликию, петляя по горным тропам и перевалам Тавра? Уж лучше идти равниной, по широкой и удобной дороге, где гораздо проще провести обоз, ведь македонян, приученных обходиться без оного в войске меньшинство. А там, поближе к противнику и сманеврировать проще.

Антигон отбыл в Сарды к собирающемуся там войску, а Птолемей уехал в Эфес на несколько дней, оценить тамошние дела. Встретив здесь Таис, Лагид завис в городе дольше, чем собирался, но все же бесконечно лежать в постели с любимой женщиной он не мог. Необходимо было возвращаться в Милет и начинать активные действия против Мемнона. Конечно, от Эфеса до осажденной родосцем Митилены гораздо ближе, но флот союзников стоял на юге. Там удобнее гавани. Там сходятся сейчас основные торговые пути. Эфес – болото. Освобожденный от душащей тирании, он снова поднимется и достигнет былой славы, но не сейчас. Может все-таки взять афинянку с собой? Нет, невозможно. С ней он совсем размякнет и разленится. Его ждет война.

Флот союзников, возглавляемый Неархом, за весну увеличился до сорока триер. Захваченные у врага, пришедшие из союзных полисов, только что построенные. Не густо. Больше Антигон не мог себе позволить, ибо содержание даже такого числа кораблей ежемесячно обходилось в десять талантов.

Для войны с родосцем должно хватить, главное не дать ему соединиться с подкреплениями, которые, вполне возможно, персы постараются доставить в Эгеиду морем. Лежащие на дне бухты Лады обгорелые остовы триер Автофрадата – еще не все морские силы царя царей.

Птолемей вернулся в Милет, с головой погрузившись в подготовку флота и небольшого войска, оставленного ему Монофтальмом, к добиванию Мемнона. Лагид опасался отправлять на Лесбос одного Неарха, не верил, что тот в одиночку справится с хитрым родосцем. Кроме критянина с хилиархом остался Демарат, а все остальные опытные стратеги ушли с Антигоном. Еще с Лагидом был Гарпал, но его кандидатура на роль стратега даже не рассматривалась. Возглавить флот самолично и на неопределенное время оставить без присмотра юг? Ну, местные дела можно свалить на Гарпала. Вот только кто за ним самим присмотрит?

От необходимости принимать решение Птолемея избавил купец, прибывший с востока, и появившийся в Милете в последние дни таргелиона[31].

На рынках Делоса этого человека привечали, как Ксантиппа-киликийца и он, уважаемый купец из Тарса, пользовался здесь государственным гостеприимством. В Геллеспонтской Фригии его знали, как Фратаферна из Синопы. В Сузах он был известен под тем же именем, как партнер знаменитого, существующего не первое столетие, вавилонского торгового дома Эгиби и крупнейших трапедз[32] Афин. Заявись он на Родос – рисковал бы угодить в руки палачей, как известный пират Фраат-сириец.

Если бы некто чрезвычайно могущественный и всезнающий принялся бы распутывать этот необъятный клубок имен, то после долгих трудов нашел бы, что история их обладателя, вернее, наиболее интересная ее часть, началась лет двадцать назад. Тогда он, называвшийся тем же именем, под которым его хотели казнить родосцы, еще довольно молодым человеком сменивший с десяток занятий, большей частью незаконных, попался на глаза всесильному евнуху царя царей, Багою. В то время этот могущественный египтянин как раз начал свое восхождение к вершинам власти, подминая под себя волю Артаксеркса III и становясь фактическим правителем необъятной державы персов. Он нуждался в доверенных людях, которые могли бы стать его глазами и ушами. Фраат заинтересовал евнуха и тот, оценив способности сирийца, внедрил его под видом купца, поставщика драгоценных камней для ювелирных мастерских в окружение Артабаза, сатрапа Фригии-на-Геллеспонте.

Практически все сатрапы в своих владениях жили, как цари. Собственно, даже само их именование – «шахраб», «шах», подразумевало широчайшую самодержавную автономию при чисто формальном подчинении шахиншаху, царю царей. Скромностью запросов никто из них не отличался, богатством многие спорили с самим великим царем, а тут под рукой такой полезный человек, поставщик самоцветов, да еще с ценнейшими связями в Вавилоне, Экбатанах, Сузах. Артабаз без труда завербовал Фратаферна из Синопы, и тот сообщал ему о происходящем при дворе великого царя. Доносил то, что поручал ему доносить Багой. А иногда и то, что Багой разглашать не желал. Дважды в год Фратаферн совершал путешествие в Вавилон и тогда Багой узнавал нечто интересное о происходящем в Геллеспонтской Фригии. То, что разрешал евнуху узнать Артабаз. А иногда и то, что он не хотел бы открывать, кому бы то ни было.

Фратаферн шпионил не только за самим сатрапом, но и за его друзьями-родственниками, Мемноном и Ментором. Пикантность ситуации заключалась в том, что Ментор считал Багоя своим другом, вместе они участвовали в подавлении египетского восстания и сблизились. Более того – Багой был обязан Ментору жизнью. Евнух об этом помнил, и долг вернул: с помощью своего подсыла он «разоблачил» несуществующий заговор Артабаза, изрядно возвысившись в глазах Артаксеркса, однако от царского гнева братьев и их родственника спас, позволив бежать. Так вот, одной стрелой двух зайцев. Что, разве не добром отплатил?

Багой, эгоистичная неверная скотина, действовал исключительно в собственных интересах и рвался к власти, шагая по трупам. Если кого-то выгодно было назвать другом – называл. Благодарность, признательность – удел мягкотелых дураков.

Вскоре он обнаглел настолько, что принялся менять царей. Отравил Артаксеркса, потом убил его сына Арсеса со всей семьей, не пощадив даже маленьких детей. Багой нуждался в царе, который полностью подчинился бы его воле, позволив править из тени. Подходящего кандидата он увидел в сатрапе Армении Кодомане. Тот, хотя и происходил из боковой ветви рода Ахеменидов, о царской диадеме не помышлял, однако стараниями Багоя вскоре оказался единственным законным претендентом на престол и принял тронное имя – Добронравный, Дарайавауш, Дарий.

Евнух добился своей цели, но торжествовал недолго – Дарий Кодоман, с виду человек мягкий, слабовольный, на деле оказался не так прост, как думал египтянин. Управлять им никак не получалось. Багой попытался исправить ошибку, приготовил яд и на пиру слуга поднес царю царей чашу с отравой. Добронравный государь взял ее, отыскал глазами Багоя… Было в его взгляде что-то… острое, как нетупеющий кинжал, из тех, что куют в Дамаске. Багой похолодел. Царь улыбался. Он знал.

«Прими эту чашу в знак моего признания твоих заслуг, друг мой».

«Это великая честь», – проговорил евнух, посерев лицом и медленно выпил, не отрывая безумного взгляда от доброжелательной улыбки царя царей.

Фраат-сириец, один из багоевых псов, от смерти своего господина ничего не потерял. Он балансировал на лезвии ножа еще более ловко, чем покойный евнух. Хотя и не с таким размахом.

Через несколько лет службы Фраата «разоблачили и завербовали» сатрапы Лидии и Фригии. Сириец оказался столь ловок, что ни один из его господ не догадался о том, что он не единственный «работодатель» поставщика самоцветов. Кстати, торговля камушками – сама по себе чрезвычайно выгодна. Они всегда в цене, возить, сохраняя от всевозможных дорожных неприятностей, довольно просто. Казалось бы, зачем продолжать рискованное ремесло лазутчика? Не будет ли разумно, сколотив состояние, сойти с этого невероятно опасного пути?

Нет, невозможно. Столь ценную рыбу из сетей не выпускают. Разве что сбежать в какие-нибудь дикие края, населенные дремучими варварами.

Еще задолго до смерти Багоя дальновидный подсыл разглядел на доске петейи[33] фигурки нового игрока, оценил его ходы и понял, что дальнейшая игра цветами персов бесперспективна. Когда Артабаз, Мемнон и Ментор бежали от гнева Дария к Филиппу, Фраат, к тому времени практически влившийся в свиту опального сатрапа, последовал за ним и незаметно, под именем киликийского купца Ксантиппа (миксэллина-полукровки с изрядной долей варварской крови) вплелся в сеть, которой македонский царь постепенно опутывал соседей.

Услугами Ксантиппа-Фраата-Фратаферна, не пренебрег и Александр, а вслед за ним и Антигон. Правда сам Монофтальм о существовании искусного лазутчика даже и не подозревал.

В Милете Птолемей устроил себе резиденцию в здании Булевтерия. Спустя четыре месяца после штурма уже ничто не напоминало, что здесь шагу нельзя было ступить, не запачкавшись кровью. Давно убраны трупы, развороченные телеги и бочки, которыми персы пытались остановить антигонов девятый вал. Чисто все, умиротворенно. Как и не было осады.

– Какой-то купец просит приема, – доложил начальник стражи, – назвался Ксантиппом из Тарса.

– Пусть войдет.

Во время раскола, когда Парменион принял решение возвращаться на родину, хитроумный и дальновидный Гарпал, помогая Эвмену с погрузкой царской канцелярии в обоз, присвоил часть архива, где содержались записи о криптиях. Кардиец, глубоко подавленный случившимся, сразу пропажу не заметил, а потом всем стало не до того. Птолемей те записи внимательно прочел, и имя киликийца сразу же всплыло в памяти, вытянув за собой из ее темных глубин всю подноготную лазутчика. То, что Ксантипп позволил узнать о себе Эвмену и то, что кардиец счел нужным доверить папирусу. Самого купца Птолемей, конечно же, видел впервые.

Рост средний. Не слишком широк в кости, но и не худ. Волосы темные, аккуратно подстриженная борода. Возраст на глаз определить сложно – от тридцати до пятидесяти лет. Особых примет нет.

Птолемей сидел за рабочим столом. Купец стоял перед ним в трех шагах и не произносил ни слова. Оба оценивающе смотрели друг другу в глаза. Купец ожидал, когда заговорит большой начальник.

– Я Птолемей, сын Лага, хилиарх Малой Азии, – представился Лагид, сделал паузу и продолжил, – говори, что ты собирался сообщить мне.

– Господин беседует с недостойным Ксантиппом из славного города Тарса, что в Киликии.

– Ксантипп из Тарса… – протянул Птолемей, – а еще Фратаферн из Синопы, Фраат из Дамаска.

Лазутчик и глазом не моргнул.

– Господин видел Ксантиппа прежде?

– Нет.

– А Ксантипп видел господина.

– Где?

– При дворе Филиппа. Среди друзей молодого царевича.

Птолемей помолчал немного и спросил:

– Ты искал встречи. Я слушаю тебя.

Ксантипп молчал.

– Я жду.

– Раз господин знает столько имен, он, наверное, догадывается, какие сведения недостойный скромный купец может сообщить.

– Догадываюсь.

– Эти сведения дорогие и не для всякого уха.

Птолемей поднял бровь.

– Ты что-то дерзок, купец.

Ксантипп низко поклонился, не по-эллински, на персидский манер.

– Ксантипп лишь ничтожный слуга македонского царя и только его доверенному лицу может раскрыть свои уста.

– Царь мертв, – Птолемей, заинтригованный наглостью лазутчика, никак не мог заставить себя рассердиться, хотя другому бы уже самолично выбил половину зубов.

– Ксантипп слышал, нет, – купец все не разгибался, – царь жив и здоров. Ксантипп слышал, сейчас у Македонии даже два царя. Один, по слухам, младенец, но зато другой зрелый муж и государь вполне законный.

Птолемей вскочил из-за стола.

– Он самозванец!

– Ну, если господин так говорит…

– Ты испытываешь мое терпение.

Манера речи купца дико контрастировала с именем и вполне эллинской внешностью. Не может быть, чтобы он не понимал это. Из записей Эвмена следовало, что этот варвар говорит на десятке языков и диалектов и способен выглядеть своим для кого угодно. Нарочно так говорит, подтверждая, что никакой он не эллин? А если бы не вываливать на него знания имен, как бы он себя повел? Впрочем, все это уже бесполезные измышления.

– Ксантипп сказал – сведения дорогие, он должен взять плату. В том числе и терпением господина. Господин – не из тех, кому Ксантипп может раскрыть свои уста. Он получал приказы от других людей, но если господин хочет знать – узнает.

– Безусловно!

– О, господин сердится. Он думает, что под пыткой Ксантипп скажет все? Господин ошибается. Ксантипп получал от царя Филиппа хорошую плату. Тот, кто открывает уста под пыткой, не достоин ее.

– Скоро мы это выясним.

Он не станет пытать лазутчика. Другой на его месте, например Пердикка, уже потерял бы терпение, но только не Птолемей. Этот «купец» возбуждал любопытство хилиарха все сильнее. Достаточно, чтобы принять правила игры.

– Господин не боится, что ничтожный Ксантипп может быстро умереть и тогда никто ничего не узнает?

– Чего ты хочешь?

– Всего лишь увидеть, выгодно ли Ксантиппу начать говорить перед господином хилиархом или приберечь слова для царя Македонии?

– Царя Македонии ты не увидишь в любом случае, кого бы ты ни имел в виду.

Лазутчик кивнул.

– Да, это так. Никто не заплатит Ксантиппу.

Хилиарх снова сел за стол. Открыл стоящий сбоку сундук, выставил на стол и пододвинул к купцу небольшую шкатулку.

– Здесь десять мин. Получишь еще столько же, если сведения заинтересуют меня. А если нет – вобью эти деньги тебе в рот.

– Господин щедр. Но этого недостаточно.

– Вот как?

– Те сведения очень важны, для господина и его друзей. Они стоят шестьдесят мин. Это очень дешево. Ксантипп поиздержался на службе царя Македонии, но готов и дальше терпеть лишения.

– Талант? Ты хочешь целый талант? – Птолемей откинулся на спинку кресла, глядя лазутчику в глаза, – ну, ты и наглец. Ты сам-то понимаешь, что я с тобой сделаю, если ты разочаруешь меня?

Лазутчик снова кивнул.

– Ты получишь, тридцать мин и ни оболом больше. Если соврешь, а это я рано или поздно выясню, пеняй на себя. Говори.

Купец медлил.

– Ни оболом больше, – напомнил Птолемей.

Лазутчик пожевал губами и заговорил:

– Ксантипп очень спешил, он загонял коней и молил ветер сильнее раздувать паруса корабля. Полтора месяца назад в Вавилоне прошел совет великого царя с его военачальниками. Присутствовавшие в едином порыве обратились к царю с просьбой не поручать ведение войны с дерзкими македонянами сатрапам. Великий царь лично выступит во главе государственного ополчения. Это должно случиться в середине скирофориона. Через пятнадцать дней. Пятью днями раньше или позже. Ксантипп очень спешил.

– Сколько войск собрал Дарий?

– Люди говорят, что им нет числа, а если все же попытаться счесть, то выйдет никак не меньше шестисот тысяч человек. Люди склонны преувеличивать. В войске великого царя не более восьмидесяти тысяч воинов, но если учесть многочисленных слуг, оно гораздо больше.

Птолемей крякнул: с Антигоном всего пятнадцать тысяч бойцов, а если поскрести по всем сусекам, Союз может выставить тысяч сорок, не больше. При этом большинство ополченцев копья ни разу в руках не держали. Здесь не Эллада, где граждане, хотя бы в учениях регулярно участвуют. В Ионии под персами ничего подобного не проводилось.

– Много ли в войске царя эллинских наемников?

– Не меньше десяти тысяч. И еще столько же кардаков.

Кардаки представляли собой нововведение персов. Это были воины-азиаты, вооруженные на эллинский манер и обученные сражаться фалангой. Персидские цари давно по достоинству оценили эллинов-наемников, но те брали слишком большую плату, а многим властителям, гребущим деньги лопатой, не чужда скупость. К тому же, сколько можно зависеть от эллинов? Предстоящее столкновение с Антигоном должно было стать первым испытанием кардаков в бою.

– Каким путем Дарий двинется в Малую Азию?

– Северным. По Царской дороге.

Этого и следовало ожидать. Персы сильны конницей, им нет резона лезть в горы. Антигон никак не сможет вытащить их на удобную для себя позицию. Если он займет Киликийские ворота, Дарий просто пройдет у него за спиной, отрезав войско союзников от их городов, путей подвоза припасов, подхода подкреплений. Тогда конец всему. Но принимать бой на равнине…

– Чего они ждут?

– Египетского сатрапа Сабака и бактрийцев. Сбор назначен у города Арбелы, на Царской дороге. Сабак сейчас в Дамаске.

– Понятно. Что еще можешь сообщить?

– В Тире почти готов к выступлению большой флот, под командованием царя Адземилькара. У него сто триер и пентер. Еще тридцать триер собираются на Кипре. Ими командует наемник Аристомен.

Птолемей заскрипел зубами.

– Это все?

– Все, господин. Все, что стоит тридцати мин, – ответил лазутчик со смиренной улыбкой, пряча глаза.

Птолемей не обратил внимания на его последние слова. Пододвинул к сирийцу-киликийцу шкатулку.

– Ты свободен. Пока. Из Милета пока не уезжай, будешь при мне, некоторое время.

– Как долго, господин?

– До тех пор, пока я не удостоверюсь, что оплата, которую ты получил, справедлива. Ступай.

Ксантипп-Фраат согнулся пополам и, пятясь, удалился. Птолемей снова подумал, что для эллина подобное раболепие немыслимо. Он не видел, что лазутчик скалится как-то недобро, злорадно. Он не знал, что уже вышел из финикийского порта Триполь корабль, на котором едет к Мемнону второй его племянник, сын Ментора Тимонд. Приказ царя царей, который везет посланник своему дяде, способен спасти Союз. По крайней мере, облегчить его положение.

«Все, что стоит тридцати мин…»

«Не слишком ли он легко согласился на половину названной цены? А может специально завысил ее, ожидая, что я буду торговаться? Не исключено… Как и то, что все его слова, вполне возможно, хорошо продуманы в ставке Дария. Что бы там ни было записано в свитках Эвмена, а чужая душа – потемки. Что, если все это – хитрая игра персов и царь пойдет южной дорогой? Но с какой стати ему самого себя лишать стольких выгод, которые сулит северный путь. Единственный его недостаток – он длиннее, но стоит ли переживать о том? Зато войско пойдет не по горам и пустыням».

Нет, здесь лазутчик не соврал. А что насчет численности персов? Все прочие распространяют басни про сотни тысяч воинов, а этот наоборот, приуменьшает их число. Обманывает? Так ведь не может не понимать, что Лагид непременно обратит внимание на столь значительную разницу в показаниях. Про пятьсот тысяч-то на всех рынках сплетники кричат. Но даже если не обманул. Восемьдесят тысяч воинов. На равнине, удобной для разбега конницы, которой у союзников почти нет…

Лагид, конечно, даже не подозревал, что мог бы приобрести за те тридцать мин, которые недодал лазутчику до полного таланта.

Если боги Олимпа действительно существуют, то не иначе двое из них сейчас незримо стояли за спиной Птолемея, ведя свой тайный, непостижимый смертными спор.

«Ну и дурак», – презрительная усмешка искривила холодно-прекрасное лицо Аполлона.

«Как знать», – хитро прищурился Гермес, – «как знать…»

Человек предполагает, а боги делают по-своему. Но даже боги порой пасуют перед безумной дерзостью смертных.

---------

30 333 год до н.э. Эллинский новый год начинался в первую декаду июля, таким образом второй год 111-й Олимпиады еще не закончился.

31 Середина июня.

32 Трапедза – банк в Древней Греции. Трапедзит – меняла, банкир. Многие современные реалии банковского дела (кредиты, денежные переводы, обмен, хранение, вклады) уже существовали в описываемое время.

33 Петейя – древнегреческая настольная игра, напоминающая шашки.

[Magnum]

Латинские номера царей (Пердикки, Артаксеркса) непременно надо заменить на сочетания вроде "царь такой-то сын такого-то". И я бы убрал неологизмы вроде "завис" или "ржач". Не смотрятся они в античном романе.

[Инженер]

Номера надо убрать, меня самого они напрягают, просто я думал, что "Артаксеркс, третий с таким именем" звучит длинно, опять же каждый раз надо придумывать новую формулировку, чтобы не повторяться.

А всякие "ржачи" я вообще считал фичей, а не багой. Дело в том, что мне все время кажется: меня заносит в "академический" стиль, который сейчас мало кому интересен, вот и разбавляю намеренно. Опять же в батальных сценах материться начал понемножку, как завещал коллега Тим

Ладно, я упираться не буду. Заменю на что-нибудь не столь пацанское. Просто объяснил причину возникновения

Кстати, мне в последнем куске особенно интересно, кто-нибудь будет критиковать не слог, а матчасть? А то тут несколько еретический загиб. На первый взгляд. Я задолбался по Дройзену километры и месяцы движения войск подсчитывать

Коллеги, дайте совет, что мне с Мемноном делать. Дело в том, что в РИ в это самое время он должен заболеть и протянуть ноги. Его убийство - подыгрывание Антигону и компании. Если нет - это уже вторая развилка, а я бы хотел ограничиться одной. На вторую часть пока относительно него никаких планов нет.

Изменено 10 May 2012 пользователем Инженер

[Magnum]

кто-нибудь будет критиковать не слог, а матчасть? А то тут несколько еретический загиб. На первый взгляд. Я задолбался по Дройзену километры и месяцы движения войск подсчитывать

Количество войск более чем вменяемое - хотя я бы еще десять-пятнадцать тысяч скинул.

[Инженер]

Количество войск более чем вменяемое - хотя я бы еще десять-пятнадцать тысяч скинул.

В принципе можно, учитывая, что 42000 у Александра при Иссе, это древние историки благополучно посчитали все гарнизоны, которые он оставил на своем пути. За это дело еще одна вещь говорит: на xlegio в статье про Исс Набарзан назван титулом "хазарпатиша" - тысячник. Тысячник командовал всем правым флангом персидской армии. Не мелковато ли? Смущает, что сражение сильно уменьшается в масштабе :)

Изменено 10 May 2012 пользователем Инженер

[Вячеслав]

Автор, примите мое искренне восхищение!!!

[Инженер]

Птолемей два дня не покидал Булевтерия, почти не спал, расхаживая вокруг стола с огромной, склеенной из нескольких папирусов картой. Семьдесят тысяч воинов у Дария. Сто тридцать боевых кораблей. Это не считая Мемнона. Что делать?

Ну, для начала, взять себя в руки. Разве испугался бы Александр такого противника? Нет, он лишь порадовался бы его мощи – тем громче и ослепительнее слава победителя.

«Как жаль, что я не Александр».

Варваров много, но далеко не все они хорошие воины. Значит, нужно противопоставить им число пусть меньшее, но таких бойцов, каждый из которых в тесном строю будет стоит трех-четырех азиатов.

И где таких взять? Поставить в фалангу гоплитов-ополченцев?

Похоже, пришло время открывать сундуки. Неарх поедет на мыс Тенар. Эх, кораблей мало для перевозки наемников, придется раскошелиться еще и на них. Прямо там, в Пелопоннесе. Эллада сильна пехотой, но как быть с конницей? У варваров ее особенно много, а у Антигона всего девять сотен «друзей». Ионийцы могут выставить до тысячи «бегунов»-продромов, но этого явно недостаточно. Больше взять негде. С фессалийцами не договориться. Даже если бы удалось, их переправа в Азию займет многие месяцы. Столько времени у союзников нет. Карта не слишком точна, по ней трудно определить расстояния, но если судить по рассказу Ксенофонта об отступлении десяти тысяч эллинов-наемников из сердца Азии (где они сражались за персидский трон на стороне невезучего претендента Кира Младшего), по сообщениям купцов о путях-дорогах, можно сделать вывод, что войско персов дойдет от Вавилона до Анкиры за два месяца. В самом благоприятном для союзников случае – за три. Ксенофонт прошел этот путь почти вдвое быстрее, но Дарий не станет загонять свое войско. Ему некуда спешить. Птолемей не сомневался, что персидские военачальники достаточно неплохо осведомлены о состоянии дел в Союзе. Зачем торопиться? Пусть шаткое здание само развалится. Или, хотя бы, накренится сильнее.

Птолемей налил себе воды. К вину он не прикасался, требовалось сохранять ясность ума.

Где взять конницу, способную сдержать персов? Негде. Разве что, Монофтальм сумеет привлечь на свою сторону каппадокийцев. Птолемей слышал, что те славятся, как искусные наездники, не зря же их земля именуется «Страной прекрасных лошадей». Но даже если удастся, будут ли они верны на поле боя? Впрочем, это уж точно не забота Лагида. Ему нужно думать о другом.

Мемнон…

Родосец сидит под стенами Митилены, как заноза в заднице. Вроде столь мала, что и не видно, а болит, ноет. И попробуй, вытащи. Город он, похоже, не собирается штурмовать, ждет, когда тот сам упадет в его раскрытую ладонь, как спелое яблоко.

Сколько сил Птолемея ублюдок оттянет на себя? Если ударить, скорее всего уйдет, лови его потом по островам… Высадится в другом месте, где его не ждут, предавая огню все, до чего сможет дотянуться. Посол Митилены каждый день напоминал Лагиду, что осаду с его города следует снять немедленно. Что же это за Союз такой? Мы-де, вступая в него, надеялись, что нас будут защищать, а хилиарх сидит себе на заднице и левую пятку правой чешет!

Птолемей не исключал, что у родосца повсюду глаза и уши и стоит кораблям союзников выйти на север, как противнику тотчас станет об этом известно. Даже ближние острова далеко не все присоединились к Антигону. Например, родина Мемнона извечно сама по себе, в выжидательной позе. А флот у Родоса ого-го какой… Может так и останется в стороне, а вдруг решит поучаствовать? Только в чем? В разгроме македонян, от которых взять-то нечего? Или в дележе сокровищ персидского царства?

Попробовать договориться с родосцами? В любом случае надо, но сейчас, скорее всего, они еще не определились, против кого им выгоднее дружить.

Что делать?

Взгляд Птолемея раз за разом притягивала одна и та же область на карте. Восточная оконечность Тавра, Аманские горы, Киликия Равнинная, Киликия Суровая. Горные дороги, перевалы. Вот бы где встретить Дария! Здесь коннице персов не развернуться, а македоняне, закаленные в иллирийских войнах, на перевалах могли бы дать мощный отпор. Но даже без слов лазутчиков ясно, что великий царь этой дорогой не пойдет. А что бы могло заставить его изменить решение?

Думай, Птолемей, думай.

И он придумал. Да такое, что сам испугался собственной наглости.

– Если часть гребцов заменить гоплитами, то мы сможем в один присест тысяч пять перевезти.

– С пятью тысячами ты хочешь захватить Тарс? – недоверчиво покачал головой Гарпал.

– Нас там никто не ждет, – уверенно заявил Птолемей, – с налету возьмем.

– Тебе же потребуется весь наш флот, – неуверенно сказал Неарх.

– Именно.

– А как же Мемнон?

– Никак. Пусть делает, что хочет.

– Как это, что хочет? – недоуменно спросили все присутствующие на совете.

– А вот так. Он думает, я буду за ним гоняться. А я не буду. Пока он не получил подкрепления, а он их не получил, иначе давно уже взял бы Митилену, его сил хватит лишь на то, чтобы гадить нам на ближних островах. Да и пусть себе их забирает. Мы все равно потом отнимем назад. Ополченцев брать не станем, пусть сторожат берег от родосца. Я предлагаю на время вообще забыть на нем, как будто его нет, и не было никогда. Сейчас нам нужно разбить Дария.

– Как ты его разобьешь? – спросил Демарат.

– Вдребезги, – улыбнулся Птолемей.

– Я серьезно.

– Я тоже. Дарий подойдет к Анкире. Если Антигон примет сражение, Арсам, сатрап Киликии, может ударить ему в спину, пройдя перевалы. Как будто нам одного Дария мало. А если мы ворвемся во владения сатрапа и наделаем там шороху, да такого, что на всю Азию будет слышно, глядишь, царь царей спустит на нас часть своих псов. А при большой удаче вообще сам придет. Только надо пораньше успеть пошуметь, Азия, как все говорят, огромна, вести долго будут идти.

– Голуби долетят быстро, – возразил Неарх.

– Это безумие, – покачал головой Гарпал.

– Ага, – согласился Птолемей, – ты можешь предложить что-то другое?

Казначей поджал губы.

Демарат поскреб подбородок, задумчиво разглядывая карту.

– Далековато. Пять тысяч стадий[34].

– На одних веслах можно дойти за четыре дня, если грести круглые сутки безостановочно, работая только двумя рядами гребцов, сменяя их и не приставая к берегу.

– Люди выдохнутся, а впереди бой.

– Пять дней, – согласился Птолемей, – край, шесть.

– А если шторм? – спросил Неарх.

– Боги за нас, – уверенно заявил Лагид, словно всего полчаса назад с Посейдоном договорился.

– Ты сумасшедший, – резюмировал Гарпал.

Птолемей не стал это оспаривать. Он действительно, выглядел, как умалишенный: глаза блестят, кривая ухмылка с лица не сходит.

– Боги свидетели, не слышал прежде о подобной наглости, – покачал головой Демарат, но неожиданно заявил, – а ведь может получиться! Именно потому, что совершенно безумная идея! Если действовать быстро…

– Да! – подхватил Птолемей, – не откладывая ни на один день. Начать подготовку немедленно. На триеры посадить лучших воинов и вперед. А Мемнон… да гори он синим пламенем!

– Что скажет Антигон? – не сдавался Гарпал, почуявший, что все трое стратегов сорвутся в этот дикий поход, а заправлять здесь всем оставят его. И с Мемноном разбираться тоже…

– Об этом не беспокойтесь, все беру на себя, – заверил товарищей Лагид.

– А ты ничего не упустил? – спросил Неарх.

– Что именно?

– Видишь, вон тут островок один под боком нарисован небольшой. Кипр. А на нем, по словам твоего подсыла, у персов флот почти равный нашему. Да и Адземилькару из Тира идти совсем недалеко.

– Их надо бить по частям, – уверенно заявил Птолемей, – главное, действовать быстро и нагло.

Быстро и нагло… Как Александр, когда он выводил фалангу невиданным маневром, вырываясь из иллирийского кольца, когда он шел из-под Пелиона к Фивам, добравшись за десять дней.

– Я думал об угрозе с Кипра, – продолжил Лагид, – расспрашивал своего подсыла, купцов, что там и как. Там, на острове, у каждого камня свой царь, вернее, царёк, но кто сидит в Саламине, на восточном побережье, тот и правит Кипром. Аристомен собирает свои триеры в гавани этого города. Он думает, что оттуда держит в кулаке весь остров. А правители Сол, как мне говорили, считают, что Саламин слишком сильно прогнулся перед царем царей. Им в такой позе стоять надоело. На этом мы и сыграем, так же, как здесь, в Ионии. Ведь получилось у нас? А сначала тоже все сомневались, кричали: «безумие». Ты, Неарх, возьмешь один корабль и пойдешь в Солы Кипрские. Делай там, что хочешь, ври, деньгами тряси, золотые горы обещай, хоть мужеложством занимайся, но добейся того, чтобы они выступили против Саламина. И вот тогда мы по частям их всех и умоем.

Стратеги молчали, обсасывая брошенную Лагидом кость. Поставить все на один рывок, победить или умереть. А может, ну его к воронам? Чудовищный риск. И что тогда? Отсрочить неминуемую развязку на несколько месяцев?

За окном солнышко светит, легкий бриз приятно холодит разгоряченную кожу, небо чистое-чистое, как глаза новорожденного ребенка. А на душе черные тучи. Схватить кусок сумели, теперь бы его удержать, а потом еще и переварить. Не каждая чайка, выхватившая из воды рыбину, сможет ее съесть: слишком много подле нее конкуренток криком исходят и норовят добычу отнять.

– Надо бить сейчас, – сказал, наконец, Демарат, – промедлим, подарим победу врагу. Все успеют подготовиться. А когда помирать, сейчас или через полгода… Нить давно спрядена и жребии наши взвешены.

Не сомневался Лагид в предводителе наемников. Эти люди не выбирают своими вождями нерешительных и авантюризма им, кормящимся с кончика копья, не занимать.

– Надо бить, – подался вперед Неарх.

И этот храбрость свою, повязанную с толикой сумасшествия, давно доказал.

– Твоему родителю, Лагид, следовало назвать тебя Автоликом[35], – пробормотал Гарпал, глядевший куда-то в пустоту, сквозь своих товарищей.

– Да ну, вся Македония бы над ним потешалась, – хохотнул Неарх.

– О чем вы? – спросил Демарат.

– Лаг – заяц, на их языке, – пояснил критянин.

– А-а… – протянул эвбеец, – Волк, сын Зайца, это сильно.

– Ну, хватит скалиться, – осадил веселье Птолемей, – Гарпал, большинство голосов… Подготовку начать немедленно, отбирать лучших воинов. Займешься, Демарат. Неарх – корабли, Гарпал – припасы. Через пять дней выступаем.

Казначей только покачал головой.

– Ох, не любят боги дураков…

– Боги любят дерзких…

– …обрекать на мучительные страдания, – закончил казначей.

Когда советники расходились, Птолемей вышел из комнаты первым. Неарх придержал Демарата за локоть в дверях и шепнул:

– Про отца Птолемея разное говорят.

– Что именно?

– Будто бы не Лаг вовсе его отец, а сам Филипп. Царь свою любовницу, гетеру Арсиною, за князя Лага выдал непраздной. Наградил, как говорят, князя за верность. Тот рода захудалого, рад был такой чести.

– Даже так? – удивился эвбеец, – Птолемей, выходит, единокровный брат…

– Всякое болтают, – буркнул за их спинами Гарпал.

Демарат многозначительно посмотрел вслед уходящему хилиарху, но ничего не сказал.

…Были сборы недолги, от Хиоса до Халки корабли выступали в поход…

А спустя два дня после отбытия флота Птолемея, в Театральной гавани появилось судно, с которого на берег сошел эпирский посол. Кратер.

---------

34 Около 900 километров.

35 Автолик – «Одинокий волк» (греч.), сын бога Гермеса, выдающийся вор и кулачный боец, «хитрейший из эллинов», дед Одиссея.

[Урус-хай]

:good: :good: :good: :good: