Круги на воде

[Инженер]

О, косяк. Спасибо, не заметил.

[Инженер]

* * *

– Один к одному? Уволь, Эсхин, как не противно тебе всюду подражать этим северным варварам? Мы здесь одни, кто оценит это раболепие? Сначала вино в равных долях с водой, потом прикажешь нацепить длиннорукавные рубахи, а дальше что? Штаны надеть велишь?

– Ну что ты, уважаемый Эвбул, – с усмешкой пробасил высокий мощный муж, расслабленно возлежавший перед резным столиком с закусками, – штаны, это по-скифски.

– По-скифски?! – ужаснулся Эвбул, немолодой лысоватый толстяк, поглаживавший ухоженную бороду пальцами, на каждом из которых красовалось по дорогому перстню, – ни за что! Я растянусь на полу, едва пригубив неразбавленное пойло.

– Оставь его, Эсхин! – хохотнул один из гостей, – он нам еще нужен.

– Пожалуй, да, – согласился Эсхин, бывший актер, а ныне известный каждому оратор и лидер всех афинян, кто противился войне с македонянами, – но что за слова слетают с твоих уст, Эвбул? Уж не ослышался ли я? Ты называешь наших уважаемых друзей «варварами»?

– Это тебе они друзья, – буркнул толстяк, – одни убытки от них. То все дружно кричат: «Давай встанем за Филиппа! Нет войне с Филиппом! Война – разорение казны!» То вдруг оказывается, что необходимо ввариться в общее для всех эллинов дело, щедро поддержав его монетой. Да ладно бы просто поддержав! Нет, ведь нужно, как всегда и везде лезть первыми! Коринф за счет государства поставляет пятьсот щитов, а мы поставим тысячу. Зачем? Зачем вечно за счет государства? Или граждане афинские обнищали настолько, что гоплитское снаряжение приобрести не могут? Так им надо тогда, не в Азию идти, а побираться. Все в бочки, к Диогену!

– Но согласись, изящно получилось, – перебил Эвбула юноша в белоснежном некрашеном хитоне, – Демосфен столько сил угрохал, чтобы уговорил всех пустить часть средств казны на военные расходы. Он-то войну с Македонией предполагал, а вовсе не то, что в итоге вышло!

В отличие от остальных симпосиастов, молодой человек не лежал, а сидел на краю ложа, занятого стройной темноволосой девушкой в золотистом хитоне. Говоря речь, он не смотрел на толстяка, целиком посвятив себя прелестнице соседке, запястье которой покоилось в его ладони.

Эвбул, хранитель государственной казны, не первый год избиравшийся на эту должность, лишь тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Каким боком не повернись, всюду война. Не будет войны с македонянами – будет за македонян. Куда катится Эллада? Сколько трудов впустую...

– О, да! – раздался сильный и распевный насмешливый женский голос, – снова война, едва мужчина в дом успеет возвратиться, опять за щит берется, да и был таков! Любовники – и те, как будто вымерли!

Продекламировала эти аристофановы строки женщина, уже немолодая, но никак не старуха. Более того – узнавший ее возраст, непременно уронил бы наземь челюсть, ибо не дал бы ей и сорока. Между тем, Мнесарет, Золотой рыбке, перевалило за пятьдесят, а слава ее, гремевшая по всей Элладе, придя еще в юном возрасте, с годами лишь разрасталась, как снежный ком, множась сплетнями и небылицами, кои на все лады горазды сочинять бесчисленные поклонники и, куда уж без них, завистники с недоброжелателями. Фигура Мнесарет и до сего времени сохранила стройность, не отвергая взгляд ни худобой, ни обрюзглостью и лишь немногим уступала юным девушкам, таким, как загорелая не по афинской моде красавица, присутствовавшая на симпосионе. Хоть и жирок присутствовал под кожей, но в меру, столько, сколько надо, и там, где следует, ибо не дело женщине быть плоской, как доска. Гладкая кожа отливала золотистым, именно она дала Мнесарет прозвище. Вернее, даже два, но первое из них – Золотая рыбка – употребляли немногие. Гораздо известнее второе. Таким женщину могут наградить лишь женщины, чья зависть к чужому совершенству, выплескиваясь через край, превращается в презрительную кличку – Фрина. Жаба. И лишь поистине выдающаяся способна носить ее с высоко поднятой головой, превратив в имя.

Фрина. Знаменитая гетера, любовница Праксителя, она стала для него воплощением пенорожденной Афродиты, и мастер первым решился изобразить богиню обнаженной, за что едва не поплатилась модель, обвиненная в кощунстве и святотатстве. Это случилось совсем недавно, шесть лет назад. В суде Фрину защищал оратор Гиперид, сторонник Демосфена и, исчерпав перед судьями, горящими желанием растоптать безбожницу, все доводы и аргументы, он просто сорвал с нее одежду. И судьи ахнули... Столь совершенное тело не могло содержать несовершенную душу.

Гетера, в изящные руки которой деньги попадали с такой же легкостью, что и покидали их, слыла безмерно легкомысленной. Близость к Гипериду не являлась в ее глазах достаточным основанием, чтобы отказаться от посещения симпосиона его политических врагов, куда она явилась не одна, а с дочерью давно умершей подруги. Много лет назад Фрина устроила ее, рано осиротевшую, в то единственное место, где юная девушка, оставшаяся без средств к существованию и защиты, не пропадет, а получит возможность самостоятельно обустроить свою жизнь в мире безраздельной власти мужчин. То место, которое когда-то покинула сама Фрина – коринфскую школу гетер. Теперь они часто появлялись вместе, словно мать и дочь.

– Уж кто бы о любовниках тут плакался! – прогудел Эсхин, растянув рот до ушей – ты, Фрина, мужской лаской обделенная? Да у тебя, бесстыдница, мужчин перебывало больше, чем ушло на персов. Когда мы о войне беседуем, пусть бабы помолчат!

Гости рассмеялись.

– Ах так? – притворно рассердилась Фрина, – смотри, Эсхин, дождетесь, вспомним Лисистрату! Ты со мной, Таис?

Юная подруга Фрины улыбнулась и подхватила:

– Да если надо, хоть сейчас готова я продать браслеты и… напиться допьяна!

– Вот так, Эсхин. Коль ничего от нас не нужно вам...

Бывший актер соскочил с ложа и, приняв театральную позу, включился в игру:

– Что говоришь – не нужно? Нужно до смерти! Ах, глупая! Зачем ты это делаешь? Послушавшись подруг, меня ты мучаешь, да и себя изводишь.

– Мне и дела нет! – отмахнулась Фрина.

– Нет дела до того, что вышивание твое растащат куры?

– Пропадай оно!

– И Афродита от тебя давно уже не видит угожденья, – Эсхин подвигал тазом вперед-назад, – возвратись домой!

– Не возвращусь, пока вы не помиритесь, и воевать не кончите.

– Так, может быть, мы сделаем и это.

– Ну, может быть, и мы к вам возвратимся. А сейчас нельзя...[4]

Обеденные ложа тряслись и скрипели, гости держались за животы, хрипели и булькали. Эсхин, отсмеявшись, рухнул всем весом на ложе так, что оно едва под ним не развалилось. Даже Эвбул не удержал на лице мрачного трагического выражения и скалил зубы. В это время один из рабов подскочил к нему и зашептал на ухо, показывая рукой на дверь. Хозяин перестал смеяться, лицо его вытянулось. Он что-то негромко сказал рабу и тот исчез.

– Что случилось, – спросил его один из гостей.

– Демад, – медленно ответил казначей.

– Что, Демад? – не понял Эсхин.

– Демад здесь. Вернулся.

Никто еще не успел переварить эту новость, как сам Демад появился на пороге обеденного зала. Гости оторопело уставились на него.

– Александр убит, – без предисловий и приветствий заявил прибывший.

– Что? – переспросил Эсхин, перестав улыбаться.

– Александр мертв! – рявкнул Демад, – я не достаточно ясно выразился?

– Не может быть!

– Ага, я примчался сюда, за тысячу стадий, только чтобы разыграть вам тут комедию: «Александр опять умер, на этот раз уже совсем?»

– Невероятно! Как это случилось? – гости заговорили все разом.

– Он пал в бою.

– Ты видел тело? – озабоченно уточнил Эсхин, – вдруг, как в Иллирии...

– Эсхин, молния не бьет в одно и то же место дважды. Македоняне все черны от горя.

– Проклятье! Только все наладилось...

– Что же теперь будет?..

– А войско наше? Разгромлено? Каковы потери?

Вопросы сыпались со всех сторон. Демад сбивчиво рассказывал, что македоняне и союзники одержали победу, заплатив за нее лишь жизнью царя, но поход будет прекращен.

Фрина поднялась с ложа, повела плечами и расстроенно вздохнула.

– Похоже, тут сейчас начнется «Семеро против Фив», а не «Лисистрата». Пойдем, Таис.

– Нет, подожди! – воскликнула девушка, жадно вслушивавшаяся в каждое слово вестника.

– Что тебе эта война?

Таис лишь мотнула головой и, пытаясь перекричать мужской шум, обратилась к вестнику:

– Скажи, Демад, а друзья царя? Что с ними?

Оратор повернулся к ней и не слишком дружелюбно спросил:

– Тебя, красивая, интересуют все вместе или каждый по отдельности?

– Меня интересует друг царя по имени Птолемей.

Фрина удивленно приподняла бровь. Демад хмыкнул.

– Может и называли каких-то птолемеев в числе убитых, я не помню. У македонян совсем слаба фантазия на имена. Всех этих птолемеев, филиппов, александров у них в каждой дюжине – двенадцать.

Таис отошла в сторону и присела на ложе. На нее уже никто не обращал внимания, даже тот молодой человек, что настойчиво стремился первым завоевать ее благосклонность.

Фрина обняла девушку за плечи.

– Тот Птолемей, что год назад приезжал в Афины с посольством Александра?

Таис кивнула. Щеки ее предательски блестели.

– Он так тебе... запомнился? Ну, будет убиваться, ведь еще ничего не известно. Все будет хорошо, родная. Пойдем отсюда, сейчас эти козлы вцепятся друг другу в бороды, выясняя, кто из них больше сложил в свои сундуки «филиппиков» и кого следует вытолкнуть первым на съеденье Демосфену.

Женщины покинули злосчастный симпосион. Вместе с ними Эвбул отпустил и флейтисток с виночерпиями. Демад, вконец измученный вопросами, налил себе вина и выпил, не разбавляя. Он стал уже не нужен: гости достигли состояния, нередкого в Народном собрании Афин, когда все говорят одновременно, и никто никого не слушает. Эсхин некоторое время молчал, мрачно переводя взгляд с одного спорщика на другого, потом не выдержал и во всю немалую мощь своего раскатистого баса гаркнул:

– А ну, тишины! Тише!

Вздрогнули даже рабы на кухне в отдаленной части дома.

– …вот и я говорю, надо сначала… – не заткнувшийся вовремя оратор съежился под взглядом Эсхина и пролепетал, – назад… отобрать…

– Чего назад отбирать собрались? Шкуру неубитого медведя уже делите?

– Так убитого же...

Гневная молния из глаз и спорщик совершенно втянул голову в плечи. Эсхину совсем не нравилось, что столь важное совещание придется проводить в присутствии слишком большого количества лиц, с которыми хорошо пить и тискать флейтисток, но никак не обсуждать вопросы деликатнейшего характера, от которых, возможно, жизнь зависит. Однако, деваться некуда, он хорошо знал своих сограждан: если сейчас кого-то отпустить, то их языки развяжутся в шаге от порога эвбулова дома и Демосфен начнет действовать прежде, чем они смогут что-то решить.

Гости молчали, пожирая глазами оратора, который мерил шагами зал, заложив руки за спину. Наконец, он остановился спиной ко всем и, чуть повернув голову, произнес:

– Однажды пастух со скуки стал кричать, что на отару напали волки. Прибежали люди с дубьем, а он посмеялся над ними. На следующий день он решил пошутить снова и опять народ сбежался спасать овец. Рассердились люди и тем дрекольем, что на серых заготовили, побили пастуха. Никто не поверит Демосфену, у всех поджилки трясутся при мысли о судьбе Фив.

– Узнают все равно, – раздраженно бросил Демад.

– Узнают, – согласился Эсхин, – но не сразу. И долго будут сомневаться, не верить. Очень долго. Уже когда десять гонцов прибудет, да хоть сто! Неужели не понимаешь ты, какой это страх? Целый город, один из могущественнейших в Элладе, продан в рабство. Стены разрушены до основания, а земля посыпана солью! Ксеркс жег Афины, люди спаслись, укрылись на Саламине, полтораста лет прошло, а до сих пор, как вспомнят, так вздрогнут. А тут год назад! Фивы – не какая-то там Амфисса! До основания! И в рабство всех! Как бы нашего пастуха дрекольем не побили.

Демад не ответил, мысленно взвешивая каждое слово Эсхина.

– Ты, Эсхин, притчу намеренно до конца не рассказал? – раздался голос со стороны входа.

Гости повернулись: в дверях стоял немолодой мужчина, одетый очень скромно.

– Радуйся, Фокион, – буркнул оратор, проигнорировав вопрос.

– Что потом было, знаешь? – продолжил пожилой стратег, – пришли волки и зарезали всех овец. Тщетно звал пастух на помощь, только злились люди, что глупцу не смогли вколотить ума и опять он за старое...

– Плохо ты своих сограждан знаешь, Фокион, – возразил Эсхин, – афиняне живут сиюминутными желаниями и страхами. Каждый умен сам по себе, а все вместе – глупая толпа, не способная думать о будущем.

– Допустим, Демосфену сразу не поверят. На его месте я бы поостерегся надевать праздничный гиматий, как раз по упомянутой тобой причине. Но ведь скрыть столь важное событие невозможно. Сколько времени ты намерен выиграть и, самое главное, что собираешься делать, получив это преимущество?

– Отправлю посла к Антипатру. Нет, не отправлю, поеду сам.

– Когда ты уедешь, Демосфен добьется твоего осуждения, ты будешь, по меньшей мере, изгнан. И о чем ты станешь говорить с Антипатром?

Эсхин не ответил.

– Демосфену могут поверить сразу, – сказал Эвбул, – люди рассудят, что, поверив ложным слухам один раз, он больше не совершит этой ошибки.

– Я слышал ваши речи, многие из вас уже кричат: «Вернуть, отнять!» – предвосхищая завтрашние слова Демосфена. Еще вчера вы стояли за македонского царя, – выражение лица Фокиона оставалось бесстрастно, но Демад всей коже почувствовал идущую от стратега волну холодного презрения, – а сейчас поджали хвосты и ползете на брюхе к новому хозяину. Уж если здесь сейчас пошли такие разговоры, что мы услышим завтра, когда соберемся на Пниксе? Не вижу ничего, что стоило бы обсуждать в такой компании, напрасно я пришел сюда. Говорил год назад и скажу снова: македонское войско уменьшилось всего на одного человека.

Фокион повернулся, собираясь уходить.

– А ты, значит, не поддерживал царя? – поинтересовался Эсхин.

– Я не брал его золото, – спокойно ответил Фокион, – и поддерживал его, потому-что он единственный, кто мог объединить Элладу.

– Думаешь, охлос вспомнит об этом? – злобно прошипел Демад, – год назад, когда Александр потребовал выдачи Демосфена, Гиперида и прочих, не ты ли заявил, что эти люди должны продемонстрировать свою любовь к Родине и ради нее отдаться в руки врага добровольно? Теперь они сполна вернут тебе должок.

– Не рановато ли ты отделил себя от охлоса? – спросил Фокион и, не дожидаясь ответа, вышел.

Эсхин мрачно смотрел ему в след. Гости молчали.

– Не следует пытаться скрывать правду, – повторил Демад, – ее все равно узнают, и нам не поздоровится вдвойне.

Казначей согласно кивнул.

– Хорошо, – процедил Эсхин, – но мы так и не решили, что делать. Какую выбрать стратегию защиты?

– Защиты? Я надеялся услышать от тебя хоть одну ценную мысль на этот счет, но вижу, что лишь потерял уйму времени, – поднялся Демад, – я уезжаю к Антипатру, как изначально собирался. Чего и всем советую. Здесь толпа растерзает нас.

– Нет, – покачал головой Эсхин, – я остаюсь. Демосфен добьется немедленного объявления войны, а Фокион прав – македонская армия не стала слабее. Изрядная часть наших войск еще не вернулась. Мы лишь напросимся на вторую Херонею. Войну надо предотвратить, охладить пыл Демосфена.

– Не поздновато ли ты возомнил себя спасителем отечества? – злорадно поинтересовался Демад.

Эсхин, как будто не услышал, мыслями уже далеко отсюда, он разговаривал сам с собой.

– На Пниксе я припомню кое-кому персидское золото. И надо собрать съезд в Коринфе. Главное, выдержать первую схватку.

-----------

[4] Большая часть диалога – цитата из комедии Аристофана «Лисистрата».

[Инженер]

* * *

– Граждане афинские! Вслушайтесь в его слова! Что он говорит вам? Он говорит: «Если Александр мертв сегодня, то останется мертвым и завтра, и послезавтра, стало быть, мы можем держать совет спокойно, ничего не опасаясь». Ничего не опасаясь! Только что он убеждал вас, граждане афинские, будто македоняне, потеряв царя, лишились всего одного воина и теперь говорит: «Не опасайтесь!»

Нарядно одетый, худой, болезненного вида человек с лавровым венком на голове, изящной, годами отточенной жестикуляцией, как гоплит в первом ряду фаланги, разил своих противников, занявших противоположный от него угол высокого помоста, установленного в высшей точке холма Пникс. Фокион, неизменно мрачный, скрывающий руки под плащом, и Эсхин, красный, как вареный рак, раздувающий ноздри подобно бешеному быку, угрюмо смотрели на Демосфена, не в силах противостоять буре, которую тот вызвал у своих ног. Человеческое море внизу бесновалось, граждане повскакивали со своих скамей, потрясали кулаками, орали все разом, брызжа слюной. Перекричать эту тысячеголосую какофонию под силу лишь двоим, но один из них молчал, другой же, выждав многозначительную паузу, улавливая мельчайшие изменения настроения толпы, продолжил наступление:

– Чего же ждать нам? Чтобы Антипатр, успел прийти в себя и выступил с войском? Только немедленный удар спасет Афины!

– Немедленный удар?! – крышку котла эсхинова терпения сорвало и унесло прочь, – какими силами? Войска Коринфского союза все еще в Азии! Парменион захватил корабли! Ты перенесешь воинов на крыльях, Демосфен?!

В Афинах сплетни распространяются со скоростью лесного пожара: если двое о чем-то знают утром, к вечеру узнает весь город. В виду отсутствия бежавшего Демада, носителем новостей, как и опасался беглец, оказался триерарх Полидект, особо сделавший упор на то, что «Саламинии» едва удалось вырваться из стальной хватки Пармениона.

Эсхин славился, как мастер экспромтов, но брал свое зачастую лишь мощью голоса и выразительностью поз. Красотой и изяществом его речь не отличалась. Убеждения и нападки, обещания и угрозы, пафос и острая простота, антитезы, повторы слов, непередаваемый ритм и плавность речи – никто в Элладе из живых не владел искусством управления толпой лучше Демосфена. Игра на противоречиях – его стихия.

– Семь тысяч воинов выставил Коринфский союз. Союз, а не Афины! Фокида, Арголида, Этолия, Беотия, все полисы! А сколько там афинян? Один таксис, тысяча гоплитов! Неужто мы не соберем в десять, в двадцать раз большее войско, когда отечество в опасности?!

– В опасности? – вмешался Фокион, – в какой? Ты так много кричишь об угрозе, Демосфен, что не даешь никому вздохнуть и задуматься – а есть ли, вообще, опасность? Разве клятвы уже нарушены? Нет, граждане афинские! Вот перед вами клятвопреступник, ввергающий вас в очередную войну! Бессмысленную, ибо никто не угрожает Афинам. Теперь у Македонии полно своих забот, им еще долго будет не до нас. Взбунтуемся – они как раз ради такого случая сплотятся!

– Вдумайтесь в эти слова, граждане! – Демосфен даже выше ростом стал на вид, вонзив свой обличающий перст в пространство, разделяющее его и Фокиона, – «взбунтуемся!» Разве мы рабы македонян, чтобы бунтовать? Нет, мы свободны и не бунт наш гнев, но справедливое возмездие! За попранную свободу Эллады, за Херонею, за Фивы!

– Вспомните судьбу Фив! – взмахнул рукой на северо-запад, в сторону разрушенного города Эсхин, – такую участь вы хотите для себя?!

– Но ведь Александр мертв! – донесся отчетливый возглас из передних рядов гудящей, как потревоженный пчелиный рой толпы, – чего теперь бояться?

– А разве Антипатр растерял свое военное искусство?

– А разве Антипатр славен победами? – немедленно парировал Демосфен, – где и когда он одержал их? Что, бил фракийцев, иллирийцев? Так лишь ленивый их не бил! Филипп – вот кто был страшен. Парменион опасен, но первый мертв, второй – лишь воин, бесхитростный слуга покойного царя! Антипатр – правитель, но не стратег! Нам ли бояться Антипатра?

– Год назад ты кричал: «Нам ли бояться Александра!» – уколол Эсхин, – а после чуть не в ноги пал Демаду!

– Так значит, мы дальше будем всех бояться, афиняне? – ловко перехватил знамя Демосфен и, состроив презрительную мину, бросил, – и верно, зачем сражаться гражданам, когда всегда найдутся люди, кто прикроет нас щитами...

– Наемники? – не дал ему закончить Эсхин, – и где ты возьмешь деньги для уплаты им? Опять опустошишь казну? Или поделишься персидским золотом, что прячешь в сундуках под полом?

– Ты подкупил моих рабов? – расхохотался Демосфен, – иль сам безлунной ночью с отмычкой влез в мой дом?

По толпе прокатилась волна веселья, а Демосфен ни на мгновение не ослаблял хватки.

– Да если даже было бы оно, то золото, в чем мне укор? Что у одного врага взял деньги, супротив другого? Так среди опытных бойцов такое почитается искусством, бить врагом врага! Взгляните на меня, афиняне, разве я разодет в золото? Разве я сорю деньгами направо и налево? На мне тот самый хитон, что одевал я на смерть Филиппа.

– Никто не сомневается в тебе, Демосфен! – крикнули из толпы, – скажи что делать?

– Взгляните на этих господ, именующих себя «сторонниками мира», – оратор встал на самый край помоста и выбросил правую руку в сторону оппонентов, растопырив пальцы, – вот стоит Фокион, которого вы зовете «Честным». Он честен, но умен ли? Он видел в Филиппе объединителя Эллады. Кто же из македонян станет объединять Элладу сейчас? Вы знаете такого? Я – нет! Царский род кичился эллинским происхождением, а остальные кто? Варвары! Варвары объединят Элладу?

– Нет! – качнулась толпа.

– Имеют ли смысл теперь призывы Фокиона?

– Нет!

Демосфен сжал руку в кулак.

– А вот Эсхин, он призывает к страху: «Вспомните судьбу Фив». Так будем ли мы жить в вечном страхе? Нас победили не македоняне, а один человек – Филипп! Его нет более! Разве Александр победил нас в бою? Нет! Вы поддались страху, что Эсхин вложил вам в уши. И Ксеркс был грозен, но разве испугались наши деды персов? Так будем же достойны предков, раз и навсегда избавившись от македонского ярма! Что делать, говорите вы? Я скажу, что делать! Вернуть себе потерянные города! Сейчас мы можем пойти еще дальше и совершенно загнать македонян в те норы, откуда они вылезли! Мы легко выставим в поле не меньше тридцати тысяч воинов! За нами встанут многие. Пошлем посольство в Спарту. Спартанцы единственные, кто не пошли за Македонянином. Забудем о прежних распрях, ради общего дела. Пошлем послов на острова, в Ионию, да разве у нас самих нет больше кораблей? Те семь тысяч гоплитов еще ударят македонянам в спину!

Толпа неистовствовала, каждая фраза Демосфена тяжелым тараном расшатывала стену нерешительности и вот уже виднелись трещины, вот и брешь. Гиперид, во время всей баталии стоявший за спиной Демосфена, вышел вперед и, подняв обе руки вверх, призывая к практически недостижимой тишине, прокричал:

– Голосование! Кто за предложение Эсхина и Фокиона?

Два десятка осторожных.

– Кто за предложение Демосфена?

Тысячи рук взметнулись вверх, и экклесия взревела раненым гекатонхейром.

– Война! – воскликнул Демосфен.

– Война! – выдохнули ему в ответ Афины.

[Роберт]

Блестяще, просто блестяще.

[Владислав]

Инженер, велик!

[etselop]

Выпьем автор,

Где же прода?

[Инженер]

4

Теплые Врата. Начало осени

Человек может бесконечно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь и как работает другой человек. Эта, старая, как мир, поговорка оправдывалась полностью. Ну, почти полностью: текущей воды поблизости не оказалось, но зато в наличии имелся горящий огонь и работающий человек, за которыми Андроклид следил попеременно.

Тысяча костров, с веселым треском вгрызаясь во тьму, бодро истребляла запасенные вязанки маквиса. В округе на десять стадий не осталось сухой веточки, как саранча прошлась. В не вырубленной еще каким-то чудом буковой роще, свалили весь сухостой. Не хватило, пришлось рубить живые деревья. Они, сырые, горели плохо. А завтра что жечь будем? Об этом никто не задумывался, о другом мысли. Завтра-то, конечно, наступит, а вот потом…

– Андроклид, ты за кашей-то смотришь? – окликнул Неандр.

– А? Что? – встрепенулся декадарх, возвращаясь к действительности.

– Каша, говорю, пригорает! Не чуешь что-ли?

Нынче его, командира, очередь кашеварить. Хоть он и начальник, да невелика птица, чтобы от общих обязанностей устраняться. Есть еще, конечно, слуга, что каждой декаде положен, но он ускакал по соседям, излишки лука на сало сменять и где-то застрял, видать со знакомцами языком чешет, затрещины давно не получал.

Андроклид помешал кашу, снял котел с огня. Воины с ложками расположились вокруг. Все, кроме Медона – тот копошился в своих вещах, сначала долго подгонял новый шейный ремень к щиту, сейчас вздыхал, пытаясь соединить бронзовой втулкой половинки сариссы, слишком свободно входившие внутрь. Медон встал на ноги, стараясь никого не задеть, перехватил сариссу обеими руками в трети, ближней к тяжелому бронзовому подтоку, так, как будет держать ее в строю, тряхнул. Часть древка, та, что с наконечником, сразу же отвалилась. Соединительная втулка тоже улетела во тьму. Медон снова печально вздохнул и пополз вокруг костра на поиски.

– Остынет, – покосился на него Андроклид.

– Сейчас, – отмахнулся Медон.

– Семеро одного не ждут, – с набитым ртом проговорил один из воинов.

– А пятнадцать, тем более, – добавил другой.

Когда Филипп стал царем, в каждом поперечном ряду фаланги стояли десять воинов, называвшихся «декадой». Незадолго до Херонеи царь довел их число до шестнадцати, на эллинский манер, но именование наименьшего отряда педзетайров, «пеших друзей», таковым и осталось.

Медону повезло, втулка нашлась быстро, и теперь он опять сидел на карачках, пытаясь сообразить, как усилить ненадежное соединение.

– Веревкой обмотай поверх, – посоветовали товарищи.

– Не, лучше веревку распустить и волокнами деревяшку замотать, да в таком виде в трубку и сунуть.

– Жрать уже садись! – рассердился декадарх.

Медон послушался. Каша стремительно убывала.

– Состену, бездельнику, оставьте, скулить же будет.

Едва были произнесены эти слова, приспичило заорать стреноженному ослу, который до этого мирно покачивал головой в дрёме, натрудившись за день перевозкой восьми палаток, упакованных в тяжелые кожаные чехлы, жерновов для ручной мельницы, котла и кое-какой другой поклажи, что воины декады не тащили на себе.

– Эй! – крикнули от соседнего костра, – заткните свою скотину! Разбудил, зараза…

Андроклид цыкнул на осла, да разве проймешь отца упрямства. Пока не наорался, не замолчал.

Неандр облизал ложку, похлопал себя по пузу и заявил:

– Все, спать. Завтра, может, начнется, надо свежую голову иметь.

– Вряд-ли, – не согласился Андроклид.

Неандр спорить не стал, опустился на четвереньки и заполз в одну из низких, рассчитанных на двух человек, палаток, кольцом расставленных вкруг костра. Одни последовали его примеру, другие вызвались помочь Медону в его мучениях. Появился Состен. На дюжину луковиц никто не позарился. Декадарх выбранил слугу за долгое отсутствие, заставил быстро проглотить оставленный ужин и вместе с котлом прогнал к ручью, где вся армия набирала воду. Состен убежал во тьму, Андроклид десяти раз не вздохнул, как оттуда донесся грохот покатившегося по каменистой земле котла, чья-то ругань и звук звонкой оплеухи.

К декадарху подсел Филодем с деревянной чуркой в руках и большим ножом. Чурка отдаленно напоминала человеческую фигурку. Андроклид отстраненно наблюдал, как Филодем осторожно вырезает подобие лица. Получалось плохо, нож для такой работы великоват. Конечно, опытный резчик и топором бы управился, но куда до него Филодему, большие мозолистые руки которого не привыкли к тонкой работе.

– Карану отдай, – посоветовал Андроклид, – он лучше сделает.

– Сам хочу, – отмахнулся Филодем.

Декадарх понимающе кивнул.

– Сколько ей уже?

– Третий год пошел. Такая егоза… – Филодем улыбнулся, мечтательно глядя на огонь.

Андроклид почувствовал легкий укол зависти. У него не было ни жены, ни детей. Вообще никого из родных. Ему еще и пяти лет не исполнилось, как отца зимой порвали волки. Он смог отбиться, порубил серых топором, да самому изрядно досталось. Раны загноились. Так и сгорел. Через четыре года умерла мать. Тоже зимой. Простудилась, слегла и больше встала. Осиротевшего мальчишку поднял на ноги старший брат. Как смог. Едва сводя концы с концами, они протянули несколько лет, а потом брат вступил в царское войско. Филипп хорошо платил опоре своего трона, жить стало полегче.

Достигнув семнадцати лет, Андроклид пошел по стопам брата. Филипп много воевал, а Андроклид вышел и умом и силой. Сейчас ему двадцать четыре, а он уже декадарх и мужи в подчинении, не мальчишки. Слушаются. И уважают.

Брат погиб под Херонеей. Андроклид остался совсем один. Дома его ничто не держало, по правде сказать, у него и дома-то давно не было. Он надеялся уйти с Александром, на родине любой камень бередил душу, но царь не взял в поход таксисы Эмафии, Внутренней Македонии. Они, наиболее преданные Аргеадам, остались дома, а за море ушли менее надежные таксисы окраинных областей. Оставлять их за спиной слишком рискованно, что и подтвердилось недавними событиями. Воины Эмафии никогда не подняли бы оружие против своих братьев. Покойный Ламах напрасно выкликал сына под Амфиполем, тот служил в гипаспистах и с отцом на поле боя встретиться не мог.

Декадарх растянулся на земле, заложив руки за голову. Алмазная россыпь, невидимыми гвоздями прибитая к бесконечно далекой небесной сфере, мерцала убаюкивающе. Веки наливались свинцом, Андроклид не пытался сопротивляться.

– Скатку подстели, – не поднимая головы от своей работы, посоветовал Филодем.

– Да встану сейчас, в палатку пойду.

– Смотри, уснешь, спину застудишь.

Андроклид не ответил. К костру кто-то подошел, присел рядом, задев декадарха полой плаща. Знакомый голос спросил:

– Ну, как тут у вас?

Андроклид открыл глаза и привстал на локте: нехорошо лежать в присутствии начальства.

– Как обычно, без происшествий.

Танай, лохаг, начальник над шестнадцатью декадами, поковырял костер обугленной веткой.

– Рука-то как, Андроклид?

– Нормально, как на кошке все зажило.

– Готовы?

– Думаешь, скоро? – спросил Филодем.

– Все к тому.

– Далековато от Врат встали, – заявил Филодем, – могут выйти, а мы не помешаем.

– Да ну кто же в здравом уме выйдет, – выказал уверенность Андроклид, – если полезут – дураки. Сами полезем, значит и у наших ума нету. Кто первый начнет, тот и проиграл. Я думаю, мы тут долго простоим.

– Можно ведь и по козьей тропе в тыл выйти, – сказал Танай.

– Нет, – покачал головой декадарх, – такие вещи только раз проходят. Я думаю, эту тропу пуще глаза берегут. Наверняка там народу толпится не меньше чем в самих Вратах.

– Слыхали, – переменил тему лохаг, – над нами Антипатр Кратера поставил.

– Да ну? – удивился Андроклид, – с чего бы это?

– Всех начальников меняет. Эмафийцам ставит командирами «персов», а «персам» – наших.

«Персами» с легкой руки антипатрова сына Кассандра теперь именовались все македоняне, потоптавшиеся на пороге Азии.

– Зачем? – поднял голову Филодем.

– Для большей устойчивости, судя по всему, – предположил Андроклид, – я не удивлюсь, если он не только командиров, а вообще всех перемешает.

– Нет, я бы на такое не пошел, – протянул лохаг, – вот я всех своих знаю и уверен, что те шестнадцать, что в первом ряду пойдут, коленями не дрогнут, а если чужих в середину поставить – это же слабое звено!

– Быстро мы на «своих» и «чужих» поделились, – буркнул Филодем.

Повисла пауза. Танай посидел еще немного, поднялся, плотно завернувшись в плащ.

– Ладно, пойду я.

– Погоди, Танай, – задержал его Андроклид, – как думаешь, кто там против нас, кроме афинян с этолийцами? Подошли спартанцы?

– Не знаю, эти наособицу всегда. Вряд ли они там договорятся. Меня больше Леосфен беспокоит.

– Леосфен?

– Не слышал? Он союзниками сейчас командует вместо Антигона. Про того что-то ни слуху, ни духу, может и в живых уже нет.

– И что Леосфен?

– Говорят, эллины отплыли из Азии. Антипатр Кассандра отправил удерживать Амфиполь, если они назад по Фракии пойдут. Только я думаю, что они в другом месте высадятся. Если бы через Фракию – уже слышно было бы, а так, как сквозь землю провалились. Наш флот под началом Амфотера в море вышел, ищет.

Танай сделал шаг во тьму, снова остановился и сказал, чуть повернув голову:

– Бой будет, Андроклид, слева от меня встанешь.

– Что так?

– Видел тебя при Амфиполе. Думаю, скоро уже и крайним сможешь быть. Посмотреть хочу, потянет тебя вправо или нет.

Лох Таная, самый устойчивый в таксисе Эмафии, уже не первую кампанию располагался в фаланге крайним правым, а лохаг, соответственно, занимал самую почетную и опасную позицию, в переднем углу, задавая темп движения монолита.

– А Менедема тянет?

Танай задумался, но молчал не слишком долго.

– Тянет. Вроде и лет немало и опыт преогромный. Пальцами одной руки, Андроклид, можно пересчитать тех, кто на правом краю фаланги без щита товарища может угол сохранять. Всяк норовит правее взять, из-под удара выйти. Тех, кто весь строй локтем удерживает, воспитывать надо, Андроклид. Сами они из ничего не возникают и в палестре их не вырастишь, только в бою.

Лохаг удалился, но декадарху весь сон уже, как ветром сдуло. Он подбросил в догорающий костер еще охапку хвороста и устроился поудобнее возле радостно оживающего пламени. Верно, истину говорят люди, наблюдать за пляской прометеева подарка человек мог бы вечно. Если б дали ему боги ту вечность.

[Крысолов]

Прода!!!

[Инженер]

* * *

Александр мертв!

Ураган пронесся по Элладе, валя деревья, срывая крыши, но не смог превзойти по силе смятение, порожденное вестью о смерти царя в умах людей по обе стороны незримой черты, до срока прикрытой невесомыми клятвами, а теперь багровеющей на глазах, наливающейся кровью и яростью.

Из каждого полиса, поклонившегося македонянам, нахлестывая коней, мчались на Истм, в Коринф, депутации. Новый всеэллинский съезд собирался в куда большей спешке, чем два предыдущих. Послы пребывали в неуверенности, задавая друг другу один и тот же вопрос: «Что делать?»

«Я скажу, что делать!» – возвестил город Паллады устами Демосфена.

Заскрипели снасти, вспенили водную гладь весла триер и понеслись буревестники на острова Эгеиды, в Ионию.

«Где деньги?» – вопрошал Эсхин.

Полмесяца не прошло, появились у Демосфена и деньги и гоплиты и полководцы. Персидская эскадра под командованием флотоводца Фарнабаза подошла к берегам Аттики у Марафона и на берег сошли полторы тысячи наемников во главе со стратегом Харидемом, известнейшим ненавистником македонян, вынужденным бежать от Александра к персам. Теперь он вернулся, одолеваемый жаждой мести, да не с пустыми руками, а с воинами и тридцатью талантами персидского золота, задатка Дария Афинам на войну с Македонией. Афинам – не Демосфену, и город взял это золото.

Сто афинских триер могли выйти в море на схватку с македонским флотом. Пятьдесят из них немедленно отправились к Геллеспонту, забрать войска Коринфского союза, которых после бегства македонских начальников возглавил известный предводитель наемников Леосфен.

Первыми, кто преодолел страх перед тенью македонского царя, стали этолийцы. Они выставили пять тысяч гоплитов. К ним присоединились фокейцы и жители Локриды, в числе невеликом, но обладающие достоянием, способным уравновесить ничтожное войско с сильнейшим. Фермопилы, Теплые Врата, однажды, много лет назад, ставшие вратами огня для бесчисленных ратей Ксеркса, вновь наполнялись войсками. Наемники Харидема спешили к ним, как и авангард афинян, двадцать тысяч которых сняли щиты со стен своих домов и проверили остроту наконечников копий.

Немалое удивление у делегатов съезда вызвало появление в Коринфе Агесилая, брата спартанского царя Агиса. Все были уверены, что спартанцы, по своему обыкновению, останутся в стороне от общеэллинских проблем, однако Агесилай, получив слово, коротко заявил, что Спарта присоединит свое войско к новому Коринфскому союзу, который уже назвали Третьим.

– Эти-то куда полезли?.. – от новостей, одна печальнее другой, у Антипатра болела голова, – сидели бы в своей дыре, да поплевывали на всех высокомерно, как всегда…

– Наверное, Агис захотел славы Леонида – хмыкнул Эвмен, разбиравший письма и сообщения лазутчиков.

– Леонид занял Фермопилы, опередив всех союзников, – раздраженно буркнул регент, – а эти приперлись последними. Сколько их там? Опять, небось, триста гиппеев?

– Полторы тысячи, – рассеянно пробормотал начальник канцелярии, пытавшийся в этот момент разобрать смятую надпись на восковой табличке.

– И только?

– Да, – Эвмен поднял глаза на регента и показал ему дощечку с сообщением лазутчика, – верховным стратегом большинством голосов избран Харидем, кандидатура Агесилая отклонена.

– Чего и следовало ожидать. Погоди, так там не Агис?

– Нет, судя по всему, спартанцами командует его брат, а самого царя здесь нет.

– Ничего, – процедил регент, – доберемся. До всех доберемся…

В последнее время Антипатр стал раздражителен, зол, и следа не осталось от спокойного, уравновешенного и мудрого правителя, которому цари с легким сердцем оставляли государственную печать, отправляясь на войны. Часть казны разворована дружками ведьминого сыночка, которые еще и утянули за собой немалую часть войска. Далеко не худшую, причем. Они уже объявлены вне закона, все до одного, но сейчас их не достать. Сама ведьма принялась оспаривать любое решение регента, всюду ей мерещится ущемление прав царя. Он напомнил ей, что царю еще неплохо бы родиться и потом дожить до шестнадцати лет. Эти слова, прозвучали, как угроза, хотя Антипатр, славящийся невозмутимостью, редко выходящий из себя, и в мыслях ничего подобного не держал. Олимпиада, которой всюду мерещились заговоры, словно вернулась к реальности, осознав, что в Македонии у нее нет ни одного сторонника. Гадюка уползла в Эпир. Сразу дышать стало легче, однако ненадолго: она и оттуда пыталась царствовать, заваливая регента письмами и вмешиваясь во все дела.

Окажись отношения с царицей единственной препоной на пути наведения железного порядка в пошатнувшемся государственном здании, Антипатр возблагодарил бы всех богов, угождая Олимпиаде во всем с сыновней почтительностью, даром, что старше ее почти на двадцать лет. Если бы только это… Войска пришлось распылить, усилив приграничные гарнизоны. На окраинах вновь зашевелились соседи. Били-били, не добили. Иллирийцы, казалось хорошо поученные год назад, вновь замечены неподалеку от горной филипповой крепости Пелион, торчавшей у них на границе, как кость в горле. До открытого нападения дело пока не дошло, но в намерениях битых князей, жаждущих реванша, сомневаться не приходилось. На востоке дела еще хуже: царь одрисов Севт, послушно приславший своих воинов Антипатру под Амфиполь согласно союзному договору, после битвы, как видно раскинул мозгами и осознал, что колосс стоит некрепко, а «падающего – подтолкни». Одрисы уже открыто выступили против Македонии, отрезав от Антипатра его стратега Зопириона с частью армии, расквартированной в Византие. Севт грозил начать осаду Амфиполя, расположенного в его землях, но пока тянул время, выясняя отношения с Афинами, которые так же претендовали на этот город, свою бывшую колонию. Конечно, раздоры в стане противника только на руку, но донесения лазутчиков, которые читал регенту Эвмен, наводили на мысли, что те, весьма вероятно, в этот раз договорятся. Пусть ненадолго – Македонии хватит. Волки могут передраться, но зарезанному барану будет уже все равно.

Антипатр поморщился: мысль про барана была особенна неприятна, сразу вспомнилось предсказание дельфийской пифии Филиппу:

«Видишь, бык увенчан, конец близок, жертвоприноситель готов».

Никому и в голову тогда не пришло, что увенчанный жертвенный бык – вовсе не Персия.

– Что еще?

Эвмен посмотрел на Демада, вальяжно развалившегося в складном кресле. Афинянин умудрился сбежать с десятью талантами золота, полученного ранее от царей за верную службу. Хоть и не довелось ему воспользоваться этими деньгами для укрепления собственного благосостояния, но выгоду он все равно с них поимел. Благодаря золоту, возвращенному изначальному владельцу, Демад оказался при дворе регента более чем желанным гостем, потому и вел себя так, словно находился у себя дома.

– Против Демада выдвинуто три обвинения, он лишен права произносить речи перед народом…

Афинян презрительно хмыкнул.

– …и приговорен к штрафу в двадцать талантов.

– Это еще за что? – не стирая с лица саркастической улыбки, поинтересовался беглый оратор.

– Здесь не сказано. Но раз штраф, а не более суровое наказание, наверно из-за того, что ты уважаемый, не предоставил в Совет Пятисот отчет о своей миссии.

– «Более суровое»… А двадцать талантов – не суровое. И как-будто они горели желанием услышать тот отчет, лицемеры.

– Наверное, все же менее суровое, чем Эсхину.

– А что с ним?

– Приговорен к изгнанию.

– Вот, как раз он легко отделался, – хохотнул Демад, – а Фокион что?

– Ничего.

– Совсем?

– Совсем.

– Везучий старикан, – сморщил нос афинянин.

Антипатр мрачно переводил взгляд с одного на другого, облокотившись на походный стол и обхватив виски ладонями и не говоря ни слова. Эвмен раскрыл очередную табличку.

– Письмо от Кассандра.

– Почему сразу не сказал?! – взвился регент, – тебе что, все эти афинские судилища важнее?

– Это письмо ничем не отличается от его же предыдущего. Твой сын просит подкреплений.

– Подкреплений?! – рявкнул Антипатр, – ему десяти тысяч мало? С фракийцами, сопляк, справится не может?!

– Ходят слухи, что к Севту бежал Филота с остатками сохранивших ему верность.

– И что? Три человека прибежало – Севт невероятно усилился? Где я возьму подкрепления? И чем сам воевать буду? У меня тут двадцать восемь тысяч человек, а там, – регент ткнул пальцем на юг, – за Вратами сидят сорок тысяч эллинов. Если не больше!

– Так что ответить? – спросил Эвмен.

– Не задавай дурацких вопросов, кардиец.

– Так и напишу, – согласно кивнул начальник канцелярии.

Антипатр скрипнул зубами.

«Совсем распоясались, собаки. Филипп бы с тебя за дерзость шкуру впустил, а сынок ведьмы еще чего повеселее изобрел».

Грозовая туча антипатрова настроения наливалась тьмой день ото дня все больше. Регент никогда не был склонен к припадкам неконтролируемого гнева, свойственного его последнему повелителю, но в последнее время с тревогой замечал за собой рост непреодолимого желания кого-нибудь убить. Лично. Окружающие Антипатра стратеги, конечно, замечали столь катастрофические изменения его характера, но в собственном поведении не могли или не хотели ничего менять. Как желтая листва в горах облетает, не в силах противостоять неумолимо наступающей осени, так и при дворе без следа таяло прежде нерушимое ощущение всеобщей сплоченности, незыблемости военного и государственного здания, что два десятилетия кропотливо создавал Филипп. Казалось, все здесь ждут чего-то, заранее прикидывая пути отступления. Не верят в то, что Антипатр – сила, что он – надолго.

Распахнулся полог и в палатку вошел Линкестиец. В руке кубок, и вроде даже не пустой. Ну, это уж совсем через край.

– Ты чего здесь делаешь? – напустился на зятя регент, – я куда тебя посылал?

– Они больше не лезут, – ответил Линкестиец и нагло отпил из кубка, – две атаки отбили, они убрались. Сунулись одними пельтастами, я их отогнал. Потерь нет.

– Четвертый день такая беготня, – подал голос Демад, – почему ты не ударишь, Антипатр?

Регент посмотрел на него, как на философствующего таракана.

– Куда ударить? В Фермопилы? Ты совсем рехнулся? Даже, если бы у меня было численное превосходство, а не у них, только законченный идиот станет штурмовать Врата в лоб!

– Но есть же тропка…

– А они, думаешь, про нее не знают?

Линкестиец присел на свободный стул.

– Однако, не лезут. Не хотят отдавать удобную позицию.

– Они ждут, – сказал Эвмен, – у нас за спиной Фессалия. Они ждут ее выступления.

– Там в каждом городе наш гарнизон, – возразил Линкестиец.

В палатку заглянул телохранитель, стоявший на страже у входа.

– Чего тебе? – спросил Эвмен.

– Гонец из Пеллы!

– Пусть войдет, – распорядился Антипатр.

Вошел посыльный и протянул регенту письмо. Антипатр раскрыл его, пробежал глазами строки, посмотрел на Эвмена, на своего зятя и сказал, безо всякого выражения:

– Родился новый царь македонский.

– Что? – вскочил кардиец.

Его примеру последовали остальные.

– Родился новый царь македонский! – повысил голос регент, сверкнув глазами на зятя, – всех начальников, до лоха включительно, собрать перед шатром!

Линкестиец выскочил наружу, как ошпаренный. Антипатр протянул Эвмену табличку и медленно, проговаривая каждую букву, словно смакуя, произнес:

– Царь Филипп, третий с таким именем…

Кардиец, бегло ознакомившись с письмом, недоуменно поднял глаза.

– Не Филипп – Неоптолем. Александр назвал его в честь своего отца.

– Мне плевать, как будет его звать молосс! – рявкнул регент, – а для Македонии он – царь Филипп III!

Эвмен не стал спорить, рассуждая вслух:

– Двенадцать дней. Мальчик родился в Эпире, в Додоне, но гонец не знал, где стоит войско, поэтому сначала поскакал в Пеллу.

– Чего ты там бубнишь, кардиец? – бросил регент, – пойдем, выйдем, душно здесь, не место, чтобы царя провозглашать.

Снаружи стремительно сгущались сумерки, но с собранием тянуть не стали. Галдеж экклесии показался Демаду не более чем симпосионом весьма скромного разгула, по сравнению с ликованием македонского войска. По случаю, невыразимой никакими словами, радости, давно ожидаемой с настороженной опаской, Антипатр велел раздать воинам вино и всю ночь лагерь у Гераклеи Малидской, что в семидесяти стадиях от Фермопильского прохода, напоминал оргию дионисовой свиты. Сам регент поднял несколько кубков, впервые за годы, изменив своей знаменитой трезвости, над которой всегда беззлобно подтрунивал друг Филипп.

А на рассвете к шатру Антипатра подлетел разведчик, подняв на дыбы взмыленного жеребца. Он не удержался на его скользкой от пота спине, не прикрытой даже попоной, и кубарем покатился наземь, едва не сломав себе шею. Сонные стражи, бранясь, помогли ему встать на ноги, и он прокричал, срывая голос:

– Спартанцы вышли из Фермопил!

[Урус-хай]

Великолепно!

[Инженер]

* * *

Войско союзников совсем немного не дотягивало до сорока тысяч человек, числа, названного Антипатру его лазутчиками. Основной лагерь располагался у отвесной скалы в подножии горы Каллидромон, между Скиллийским фонтаном, горячим источником, посвященным Персефоне, и холмом, локтей тридцать в высоту, на вершине которого лежала мраморная плита с надписью:

«Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, что их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли».

Последний рубеж трехсот спартанцев. Здесь они приняли смерть от персидских стрел, не сложив оружие перед царем царей. Об эллинах, отступивших из Врат, после того, как персы по тайной тропе проникли им в тыл, предпочитают не вспоминать. По правде сказать, и не за что, однако в их число незаслуженно попали семь сотен феспийцев, до конца разделивших судьбу доблестных воинов Леонида. Но даже им – ни памятных плит, ни песенной славы. Спартанский подвиг. Кому есть дело до феспийцев, кроме них самих? А между тем их отряд снова здесь, как и многие прочие: афиняне, коринфяне, этолийцы, аргосцы, фокейцы, локры. Такой пестроты эмблем на щитах, собранных в одном месте, Эллада не видела очень давно. Сейчас их в десять раз больше, чем тогда во время нашествия тысячи языков и малую долю снова составляют спартанцы. Даже некоторые совсем захудалые полисы прислали воинов больше, чем Спарта, однако Красные плащи держались так, словно они македонян уже разбили, причем в одиночестве.

Спартанцы расчесывали бороды, завивали длинные волосы, упражнялись с оружием, и совсем не общались с союзниками, которые недоумевали, что вообще сюда привело самовлюбленных гордецов.

– Как с персами воевать, так их это не касается, а тут к разделу пирога локтями норовят протолкаться, – неприязненно говорили афиняне.

Прибыв в Фермопилы не первым, Агесилай, тем не менее, далеко вырвался вперед в деле призывов к решительному выступлению на Антипатра. Его горячо поддерживал представитель аркадцев, которых пришло к Вратам всего двести человек, он даже предложил выбрать Агесилая верховным стратегом.

«Кому как не спартанцу командовать, воину из воинов?»

Афиняне и этолийцы, составлявшие становой хребет союзной армии, в восторг от подобного не пришли. Со времен фиванца Эпамидонда одной спартанской репутации маловато для того, чтобы доверять войско первому встречному, все заслуги которого лишь в том, что он родился в городе без стен.

Демосфен предложил кандидатуру Харидема. Худой узкоплечий оратор, белая ворона в совете стратегов, нацепив гоплитские доспехи, в которых он промаршировал сюда вместе с афинской армией, выглядел донельзя нелепо, вызывая смешки даже у своих сограждан, однако дара убеждения у него никто не отнял, и предводителя наемников провозгласили главнокомандующим почти единогласно.

Агесилай презрительно поджал губы, скрестил руки на груди и в дальнейших обсуждениях плана боевых действий участия не принимал, свысока взирая на суету глупцов, отдавших предпочтение какому-то наемнику.

Противники стояли на месте, друг против друга, уже несколько дней, и за все это время перед Вратами произошло около десятка мимолетных стычек. И те и другие понимали, что если битве суждено состояться, то случится она не в узком проходе, однако большинство эллинов никак не могло решиться выйти из Врат. Численность македонян доподлинно не была известна, сообщения разведчиков не отличались достоверностью, но что удалось определить абсолютно точно, так это существенное превосходство Антипатра в коннице. Эллины верхом воевали плохо, однако уже не раз убедились, что подобным недостатком не обладают их враги. После того, как при Херонее гетайры во главе с Александром переломили ход сражения, к кое-кому пришло запоздалое осознание того, что некоторые вещи в традиционном воинском искусстве безнадежно устарели.

Регент привел к Фермопилам почти пять тысяч тяжеловооруженных всадников. Половину составляли фессалийцы, которых Антипатр вынудил предоставить конные отряды. Новый набор в македонское войско никого в Фессалии не обрадовал, ибо еще не вернулись домой ушедшие с Александром. О них мало что было известно и это обстоятельство добавляло в положение обоих противников острую интригу: за кого встанет Фессалия?

«За кого?» – спрашивали Демосфена вожди эллинов, ожидая, что родитель нынешней войны должен это, безусловно, знать.

«Фессалийский вопрос» превратился в камень преткновения, не выпускающий союзные войска из Фермопил.

Море пока что оставалось за Афинами, македонский флот вблизи от Малийского залива не появлялся и союзники без каких-либо проблем снабжались всем необходимым. Для двух триер крупный двадцативесельный акат, появившийся на выходе из Эвбейского пролива, не представлял никакой опасности, поэтому его пропустили без досмотра. Дозорные удовлетворились заявлением кормчего аката, издали прокричавшего, что судно идет с Хиоса и везет в стан союзников посольство.

Слова кормчего не были ложью, но и правдой являлись лишь отчасти. Акат действительно принадлежал Хиосу, но вез он вовсе не послов острова, а доверенного человека царя Агиса, который еще весной, одновременно с выступлением Александра в Азию тайно отбыл в Ионию. Цель путешествия была известна лишь членам герусии и его брату.

Сойдя на берег, посланник прошел в спартанскую часть лагеря, приветствовал гоплитов, стоявших на страже, и попросил, чтобы его провели к Агесилаю. Что и было немедленно исполнено.

– Радуйся, полемарх.

– Павсаний? – стратег, совсем не удивившийся вошедшему, поднялся навстречу и, сцепив с ним предплечья, коротко приказал, – говори.

Многословие не в обычае лакедемонян, посланник не стал растекаться мыслью по дереву, сразу перейдя к делу.

– Я опережаю Леосфена на один день. Он высадится в Магнесии и идет маршем через Фтиотиду. Мирокл по наущению Харидема убедил его не заходить в Малидский залив. Леосфен идет к Ламии и освободит ее от македонян. Одна из триер Мирокла должна будет появиться здесь. Это послужит сигналом к всеобщему выступлению.

Агесилай хмыкнул.

– Едва Антипатр обнаружит Леосфена в Ламии, он немедленно снимется и уйдет. Эти идиоты думают, что сожмут его в кулаке. Да, сожмут, только угря не удержать. Он скользкий, знаешь ли.

Павсаний согласно кивнул.

– Где сейчас мой брат? – спросил полемарх, – с Леосфеном?

– Нет. Мы разделились, нужно было оценить обстановку.

Месяц назад царь Агис прибыл в азиатский лагерь союзников, опередив флот афинского наварха Мирокла. Все стороны довольно быстро договорились о совместных действиях и решили, что выгоднее всего высадится в Фессалии. Фессалийская конница Александра отделилась от союзников и, переправившись через Геллеспонт в его самом узком месте на свежепостроенных плоскодонных паромах и собранных с миру по нитке судах, двинулась на родину берегом. Это не слишком огорчило Леосфена, поскольку кораблей для перевозки огромного количества лошадей у него все равно не было. Одно дело преодолеть десять стадий в ясную ровную погоду и совсем другое – везти конницу за море на значительное расстояние.

Цель союзников, единая, как они друг друга горячо убеждали, под внимательным взглядом начинала слегка двоиться, словно при глазной болезни. Агис отбыл в Фессалию раньше Леосфена и уже полмесяца с малым отрядом осматривался на месте, тайно встречаясь с фессалийскими правителями, тагами. Царь лично наблюдал, как войско Антипатра прошло на юг, видел – оно не слишком велико. Афинянин Мирокл похвалялся ему, что союзники соберут не менее пятидесяти тысяч человек. С такой силой Антипатр сражаться не будет, отступит, укрепится в какой-нибудь надежной крепости, и вся война сведется к ее осаде. Скорее всего, союзники все равно одолеют, но Спарта рассчитывала на несколько иной результат.

– Что предлагает мой брат?

– Ты должен сам занять Ламию. Опередить Леосфена.

– И что это даст? – удивился Агесилай.

– Антипатр постарается сразу выбить тебя оттуда или вообще не допустить даже твоего приближения к городу. Оба этих варианта нас устраивают. Он ввяжется в бой.

Агесилай почесал бороду.

Городу воинов нужна победа в поле. Желательно без участия афинян. Необходима демонстрация военной мощи Спарты. Но македоняне сильны и дело отсвечивает неопределенным исходом, поэтому геронты не хотят рисковать гражданами Спарты, число которых от поколения к поколению уменьшается, ради туманной перспективы вновь вырвать у Афин знамя первенства в Элладе. Поэтому один из царей спартанских лично занимается разведкой и переговорами с союзниками, хоть это и несвойственное царям занятие. Поэтому другой царь не возглавил войско, остался дома, а полемарху дали всего полторы тысячи гоплитов. После катастроф при Левктрах и Мантинее Спарта собирается таскать каштаны из огня чужими руками. Но обстоятельства складываются так, что вытащить македонян на бой можно только на живца. И этим живцом предстоит стать Красным плащам. Задача усложняется тем, что Агесилаю предстояло не просто героийски умереть. В столь славном для сынов Лакедемона месте он сделал бы это, не задумываясь, но требуется нечто большее – победить. Так, чтобы ни у кого не осталось сомнения – победой все обязаны Спарте.

– Это танец на лезвии ножа, – сказал Агесилай, – а если нас не поддержат? Мое влияние здесь ничтожно, надо было Агиса сюда посылать, а на его место меня. Или тебя. Харидем уже дал всем понять, что первым ход не сделает. Антипатр прижмет нас к морю и уничтожит.

Павсаний задумался. Харидем ненавидел македонян лютой ненавистью. Нынешний план сформировался окончательно, как раз тогда, когда Агису стало известно, что в стратеги прочат Харидема. Выдвижение кандидатуры Агесилая предполагало, что союзники лишь горячее захотят стратегом бывшего наемника, однако его нынешняя осторожность не объяснима и может погубить все дело.

– А мы не будем скрывать наших намерений, – сказал, наконец, Павсаний, – когда на рассвете выступим из Фермопил, пусть это увидят все.

– И что? – недоуменно спросил полемарх.

– А когда отдалимся на десяток стадий, кто-то расскажет весь наш план Демосфену. Этот в военном деле ничего не понимает, зато взбаламутит всех. Ты знаешь здесь кого-нибудь, кому можно довериться?

– Эвтин, стратег аркадцев, голосовал за меня. Думаю, для такого дела подойдет. Если заплатить.

– Отлично. Деньги найдутся.

– Допустим, они выйдут, – предположил Агесилай, – но в их рядах и духа нет сплоченности. Если Антипатр их потеснит – побегут.

– Куда? Обратно в Фермопилы? И много их таким способом сбежит?

– А если сдадутся?

– Да пусть македоняне их даже перебьют всех до единого, нам только на руку.

– То есть, они все – лишь мясо и мой брат рассчитывает только на наши с Леосфеном силы? Маловато.

– Хватит, Агесилай, главное связать Антипатра боем, не дать ему уйти. Неужели ты пытаешься оспорить приказ царя?

– Нет, – гордо выпрямился полемарх, – приказ священен. На рассвете Врата вновь увидят бой спартанцев.

[Инженер]

* * *

Бодрый посвист флейт раскрашивался в настоящий марш ритмичным топаньем тысяч ног. Шесть тысяч педзетайров, ударная сила македонского войска, шагали в ногу, колонной по четыре человека в ряд, поднимая клубы пыли. Слабому утреннему бризу, пришедшему со стороны Малидского залива, едва хватало сил немного относить пылевую завесу к югу. Солнцу еще очень далеко до зенита, но оно вовсю грозится устроить к полудню настоящее пекло, жарче, чем в гефестовой кузне, даром, что на дворе уже не лето. Воины, промаршировавшие в полном облачении тридцать стадий, успели вспотеть, пыль оседала на разгоряченной коже, почти не охлаждаемой едва ощутимым ветерком, лезла в рот, нос, глаза, которые, ко всему прочему, еще и слезились от пота у тех, кто не догадался повязать на лоб льняную ленту. Держать сариссу вертикально само по себе непросто, а нужно еще споро идти, да и щит на левом плече не способствует подвижности.

Марша, подобного этому, в полной боевой готовности, с собранными сариссами, Андроклид не мог припомнить со времен, когда только-только встал в ряды фаланги. Да и тогда подобные броски были лишь учебными. Никогда еще войско боевым строем не шло на такое значительное расстояние. Пятьдесят стадий до Фермопил. Уж насколько Андроклид опытен, а древко его сариссы постоянно ударяется где-то наверху о соседние. Не маршируют с двенадцатилоктевыми копьями в собранном виде, непривычно это, да и держать их совсем рядом с подтоком довольно тяжело. Воины пыхтят, ругаются вполголоса, думая, что не слышит Танай, идущий первым. Ага, сейчас. Все-то он слышит, и ему, как и всем, неудобно, однако идет себе, невозмутим и собран. Так же, как и Кратер.

Новый командир таксиса Эмафии, шедшего в колонне первым, в бою будет стоять вместе со всеми, занимая место димойрита, командира полуряда, восьмого по счету от переднего края. Он должен находиться в самой гуще боя, но не в первых рядах, дабы в случае его гибели, фаланга не осталась без управления. Сейчас, на марше, он одним из немногих шел налегке – привилегия военачальника, которому нужно не просто топать к месту боя, но еще и руководить всей это огромной массой людей. Щит и сариссу ему нес слуга.

К голове колонны подлетел всадник, прискакавший с севера.

– Ну что? – прокричал таксиарх, выйдя из строя.

– Поравнялись! – прокричал разведчик, – они уже переправились через Асоп и продолжают идти вдоль берега залива! Наши подходят к реке!

– Не встали на берегу?

– Спартанцы?

– Да!

– Нет, продолжают движение! Где Антипатр?

– Скачи вперед, он там!

«Значит, действительно идут на Ламию, как и предсказывал Эвмен».

Кратер окинул взглядом колонну, растянувшуюся более чем на восемь стадий. Дорога не слишком широкая, четверо в ряд помещаются с трудом, но сузить ряды, увеличив тем самым длину, неразумно. Если впереди бой, то перестраивать фалангу с марша потребуется очень быстро. Таксиарх чувствовал, что маневр спартанцев неминуемо приведет к сражению, не бросят же их остальные. Или Красные плащи проявили инициативу, ни с кем не сговорившись? Вполне в их духе. Но тогда они просто перестанут существовать.

Хвост многоногого колючего зверя все еще не виден, а голова уже удалилась на порядочное расстояние.

– Шире шаг! – скомандовал таксиарх и, придерживая рукой перевязь с мечом, побежал догонять.

Рано утром, едва была получена весть о выступлении спартанцев, регент спешно собрал военный совет. Различные варианты действий в случае выхода союзников из Фермопил обсуждались не единожды, но нынешняя ситуация оказалась весьма необычна: по сообщениям разведки, Красные плащи шли в одиночестве.

– Что это может значить? – обратился Антипатр к стратегам.

Те дружно заскребли затылки, и только Эвмен не слишком замедлил с ответом:

– Готов прозакладывать что угодно – они идут на Ламию.

Антипатр, подумав, согласно кивнул.

– Да. Эвмен, немедленно гонца в гарнизон Ламии. Предупредить. А спартанцев надо перехватить.

Кардиец вышел из шатра и отдал несколько коротких распоряжений.

– Пехота не успеет, – сказал Кратер.

– Ударить гетайрами? – поинтересовался Линкестиец.

– Нет, – возразил регент, – атаковать конницей спартанский монолит – самоубийство. Аристион, задержи их, пусть идут в постоянном беспокойстве, это их замедлит. Аттал, твои агриане бегом быстро поспеют за пеонами, поможешь им. Исполняйте!

Названные стратеги покинули шатер. Князь фракийцев-пеонов Аристион командовал легкой конницей, состоявшей из воинов его племени, вооруженных дротиками. В войске регента пеонов насчитывалось чуть меньше тысячи. Фракийцев-агриан, сражавшиеся пешими в рассыпном строю, числилось вдвое больше.

– Все остальные выступают немедленно, – приказал Антипатр.

– На спартанцев? – уточнил Мелеагр.

– А если это уловка? – засомневался Кратер, – мы подставим бок остальным эллинам, и они выйдут из Фермопил.

– Да, это весьма вероятно, – согласился Эвмен, который как раз в этот момент вернулся в шатер.

Линкескиец покосился на начальника канцелярии и усмехнулся.

«Стратег… Писцам своими командуй».

Антипатр, однако, к кардийцу прислушался. За последние два месяца он, прежде мало имевший дел с Эвменом, убедился в том, что Филипп, приблизив этого молодого человека, не прогадал. Он, Филипп, вообще видел много дальше других. Как бы он поступил сейчас? Эллины явно задумали какую-то хитрость и «правильный» бой, грудь на грудь, принимать не жаждут. Если им удастся захватить Ламию, Антипатру придется уйти на север, оставив Фтиотиду, а там и до потери Фессалии недалеко.

Захватить Ламию… Стены этого города не слишком высоки, но спартанцы явно не готовы к штурму, времени на строительство лестниц у них нет. Однако они наверняка попытаются проникнуть в город по реке Ахелой, что протекает прямо через него. Тут им помешать сложно – в гарнизоне трех сотен бойцов не наберется, да и те не слишком надежны. Допустим, македоняне запрутся в высоком и хорошо укрепленном акрополе Ламии, но и в этом случае они не смогут успешно досаждать спартанцам. А те, вдобавок, овладеют портом Фалара и добро пожаловать Леосфен! Нет, Ламию нельзя отдавать.

Но все же, вдруг это действительно уловка, направленная на то, чтобы выманить его, Антипатра, на бой в невыгодных условиях? Харидем нанесет удар на марше, фаланга в колонне встретит врага в неудобной позиции…

– Гелланик, ты поведешь своих гипаспистов к устью Асопа. Выступай немедленно, иди быстро. Нужно перехватить спартанцев прежде, чем они переправятся. Тебя поддержат Аттал и Аристион.

Высокий муж, хилиарх, начальник тысячи щитоносцев, ростом превосходивший всех присутствующих на совете, молча кивнул и вышел из шатра. Менон, гиппарх фессалийцев, посмотрел ему в след и сказал:

– Это спартанцы, Антипатр. Стоит ли искушать судьбу, посылая против них равные силы?

– Спартанцы… Нынешнее поколение – бледная тень погибших при Мантинее отцов.

– Разве они отринули законы Ликурга и уподобились изнеженным афинянам? – не сдавался фессалиец.

– Менон прав, – вставил Кратер, – это не тот случай, когда имеет смысл устраивать честное состязание. Их надо растоптать числом.

– Разделение войска слишком рискованно, – встревоженно вставил Эвмен, – нас могут разбить по частям.

Антипатр медлил, на скулах его играли желваки: и без слов кардийца он понимал, что не в его ситуации разумно разделять армию. Она и так вдвое меньше эллинской.

– Время дорого, – торопил гиппарх.

– Хорошо, – принял решение регент и повернулся ко второму хилиарху щитоносцев, – Тимандр, отправляйся с Геллаником, он старший. Менон, ты перейдешь Асоп западнее и ударишь по Агесилаю, когда гипасписты вступят в бой, и он покажет тебе спину.

Гиппарх кивнул.

– Тимандр, мы прикроем вас от Харидема. Помни, времени у вас с Геллаником мало, спартанцев нужно бить очень быстро. Все остальные выступают к Вратам!

[Инженер]

– Идут, – Харидем оторвал ухо от земли, обтер его, поправил массивное золотое кольцо в мочке и отряхнул от пыли плащ, – топот такой, словно Посейдон совсем рядом землю качает.

Демосфен не ответил. На его лице театральной маской застыло донельзя странное выражение, которое верховный стратег, усмехнувшись в угольно-черную бороду, объяснил для себя нетвердостью коленей оратора.

Ликург, один из афинских вождей, предводитель филы Леонтиды, давний приятель и сторонник Демосфена, лысоватый муж лет сорока пяти, невозмутимо подвязывал наплечники льняного панциря к нагрудному кольцу. Рядом замер в ожидании слуга. В его руках щит и копье, на голове гривастый шлем, он сейчас отдаст их хозяину, едва ли не единственному, кто вот только что приступил к облачению в доспехи, когда Харидем отдал приказ остановиться. Демосфен мрачно смотрел на филарха и никак не мог объяснить себе его поведения. «Серьезные дела не терпят суеты», – часто повторял Ликург. Разумно, конечно, но делать все в последний момент… Что это, как не беспечная глупость? Или пустая бравада? Пускание пыли в глаза впечатлительным эфебам: «Вот образец хладнокровия!»

А пыли в глаза совсем скоро достанет вдоволь. Вот она, клубиться над холмами, поднимаемая тысячами конских копыт и человеческих ног.

Идут.

Харидем отвернулся от созерцания бурого облака, разглядывая перестраивающуюся из двух колонн афинскую фалангу.

– Может все же сильнее растянуть линию? – спросил Ликург, – я думаю, восьми рядов вполне достаточно.

– Нет, – возразил Харидем, – если у него действительно нет и двадцати тысяч, н не будет пытаться состязаться с нами в охвате, а соберет все силы в кулак.

– Мне не нравится твоя идея, Харидем, – сделал недовольное лицо Ликург, – отдать инициативу противнику… План очень рискован. Я надеялся, что за ночь, хорошо подумав, ты изменишь свое мнение.

– Я не склонен менять решения в последний момент, – раздраженно бросил Харидем, – Антипатр будет атаковать. Если бы он не решился на это, до сих пор сидел бы у Гераклеи или вообще, давно уже отправился восвояси. Пусть нападает, меня не покидает чувство, что проиграет тот, кто начнет.

Афиняне заняли престижное правое крыло, этолийцы – левое. Союзники, что привели малые отряды, менее тысячи гоплитов каждый, расположились в центре, ближе к левому крылу, которое почти упиралось в круто уходящие вверх склоны Каллидромона. Самая оконечность эллинского строя оказалась сродни утесу: она насчитывала двадцать четыре шеренги. Харидем, не сильно рассчитывавший на мощь этолийцев в атаке, сделал ставку на устойчивую неподвижность левого крыла. На склонах засели две тысячи пельтастов.

Харидема небезосновательно беспокоила македонская тяжелая конница. Противопоставить ей что-то равноценное он не мог, обладая всего пятью сотнями продромов, легковооруженных всадников. В лоб фалангу гетайры атаковать вряд ли станут, за левый фланг так же можно не опасаться: какой дурак пошлет конницу на склоны горы. А вот правый… Ликург предлагал удлинить строй, тогда союзники могли бы упереться в море, но войско, вытянутое на двенадцать стадий, станет совершенно неуправляемо. К тому же, стоит македонянам сформировать узкий по фронту, но мощный многорядный кулак, подобный тому, что обеспечил гениальному фиванцу Эпамидонду победу над спартанцами почти тридцать лет назад… Нет, Харидем на такое не пойдет. Но тогда фланг афинян не будет защищен и Антипатр непременно ударит туда. Если бы не граничащее с предательством самовольство спартанцев, верховный стратег поставил бы здесь, на самом почетном месте, именно гоплитов Агесилая. Но теперь… Как поступить?

Антипатр успешно отлавливал большинство афинских лазутчиков и стратег союзников лишь вчера, благодаря помощи местных жителей-локров, узнал, сколько костров жгут македоняне. Харидем достаточно опытен, чтобы не доверять подобным сведениям, согласно которым выходило, что войско Антипатра соизмеримо с союзническим. Это могло быть правдой, но не исключало уловки. Однако, переоценить противника лучше, чем недооценить. Стратег осторожничал, вспоминая, как при Херонее тяжело сложилась схватка равных противников. Херонея… Как Филипп победил при Херонее? А если попробовать повторить нечто подобное, но подготовить македонянам сюрприз?

Когда на военном совете Харидем изложил свой план, на него замахали руками. Особенно сопротивлялся Демосфен, который при Херонее сражался в рядах фаланги, как простой гоплит.

«Это безумие! Ты забыл мощь удара македонской конницы? Ее не остановить так, как ты предлагаешь!»

«Очень большой риск», – вторил Демосфену Ликург.

«Глупцы!», – раздражался Харидем, – это единственная возможность заставить их играть по нашим правилам. Вот горы, вот море, как вы предлагаете поступить? Покажите мне другой способ!»

«Монолит», – упрямо твердил свое Ликург.

«Они разрежут твой монолит, как нож масло!»

Стратеги колебались, а Харидем убеждал, убеждал, срываясь на крик, страстно жестикулируя, сейчас он смог бы переубедить Демосфена даже на Пниксе перед многотысячной толпой. И с ним, наконец, согласились.

На гребне длинного низкого отрога, отстоящего к западу от войска союзников примерно на четыре стадии, засверкала яркая звездочка. Следом за ней из-под земли, как ростки драконовых зубов, пробившихся взглянуть на слепящий блеск спешащей к зениту гелиосовой колесницы, возникали плохо пока различимые человеческие фигуры. И у каждой в руках маленькое солнце.

– Они здесь, – сказал Ликург и усмехнулся, – наверное, всю ночь щиты начищали.

Харидем повернулся к филарху.

– Помни, вся моя надежда на тебя.

Ликург покачал головой.

– Ох, не нравится мне твоя затея, Харидем. Не нравится.

– Помни, Ликург!

Филарх пристально посмотрел в глаза стратегу, тот вцепился в его взгляд, как утопающий за протянутую руку.

– Все сделаю, Харидем.

Ликург принял из рук слуги шлем и надел. Откинул из-за шейного отворота панциря край гребня, свисавшего сзади конским хвостом.

– Зевс нам поможет!

Харидем кивнул и повернулся к воинам, которые уже заканчивали построение.

– Братья! Этот день будут помнить века и воспоют в песнях, а вас всех, поименно, уровняют с героями седой древности! Отправим варваров в Аид! Паллада!

– Паллада! – взревели гоплиты.

– Некоторые не способны учиться даже на своих ошибках, – Антипатр, восседая на рослом гнедом жеребце, нервно раздувавшем ноздри и бившем копытом, осматривал из-под ладони строй союзников.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Линкестиец.

Регент вытянул руку вперед.

– Смотри, как встали. Левее. Видишь эмблемы на щитах?

Линкестиец прищурился, напрягая зрение.

– Нет, не могу разобрать.

– Молодежь… – усмехнулся регент, – сова на щитах. Афинская фаланга.

С возрастом Антипатр стал гораздо лучше видеть вдаль, к сожалению, в ущерб ближнему зрению.

– И что? – спросил Линкестиец.

Регент досадливо поморщился: зять не отличался наблюдательностью и быстротой ума. Хотя, последнее утверждение можно и оспорить, если вспомнить с какой резвостью он пал в ноги тезке, самым первым наименовав того царем. После казни своих братьев-заговорщиков.

– Асандр, ты видишь? – Антипатр повернулся к брату покойного Пармениона, – что думаешь?

Тот покривил губы, поскреб заросший седой щетиной подбородок, проследил взглядом строй союзников до Каллидромона и заявил:

– Надо бить туда.

Антипатр согласно кивнул и обернулся к прочим стратегам, конными и пешими расположившимся чуть позади.

– А вы что скажете?

– Там брешь, – не слишком уверенно сказал Кратер, всматривавшийся вдаль, приложив обе ладони к козырьку высокого фригийского шлема, – между афинянами и фокейцами.

– Им что, чести нет, со всеми монолит составить? – предположил Мелеагр

Афиняне сильно загнули свое правое крыло вперед. Между ними и остальными союзниками действительно прослеживалось пространство, вроде бы никем не заполненное. Там мелькали отдельные человеческие фигуры, но это могла быть россыпь пельтастов.

– Думаю, они надеются таким способом избежать охвата фланга, – сказал Кратер, – не знают, что у нас сил для этого не достанет.

– Надо бить туда, – Антипатр подтвердил уверенность Асандра.

– Вдруг ловушка? – осторожно поинтересовался Эвмен.

– Какая? – спросил регент, – думаешь, если мы туда вклинимся гетайрами, они смогут сжать нам бока? При Херонее у них не получилось.

Регент не участвовал в битве, подчинившей Элладу Филиппу, но, разумеется, был наслышан и не раз, во всех подробностях из первых уст. Тогда Филипп выманил афинян притворным отступлением своего фланга и, когда те в азарте оторвались от союзников, в образовавшуюся брешь, в бок фиванского «Священного отряда», теснившего македонян, ударил Александр. Конница переломила ход сражения. Было ли прежде такое на земле Эллады? Дайте-ка припомнить… Вроде нет. Именно тогда и родилась кавалерия – ударная сила войска, а не просто его вспомогательная часть.

– Однако не следует явно демонстрировать намерения, – состорожничал Асандр, – расстояние большое, успеют сомкнуться.

– Вот поэтому ты и поведешь один таксис прямо на них. Создашь видимость атаки.

– Маловато, – возразил Асандр.

– С тобой пойдут гипасписты Адмета, они же поддержат конницу, когда та оторвется от фаланги.

Послав две тысячи щитоносцев против спартанцев, Антипатр оставил при себе еще одну тысячу, ибо эти воины отлично выучены прикрывать тыл атакующей тяжелой кавалерии и развивать наступление во все стороны. Их вооружение легче гоплитского, отсутствовали панцири и поножи, но щиты применялись значительно большего размера, нежели те, что использовались «пешими друзьями».

– Александр! – регент позвал зятя, – пустишь коней шагом за Асандром. Когда он сойдется с афинянами на полстадии, перейдешь в галоп и атакуешь из-за его спины, ударишь в эту брешь, заходя в тыл фокейцам. Все понял?

– Сделаю, – коротко ответил Линкестиец.

– Мелеагр, встанешь в центре и растянешь строй до восьми шеренг. Кратер – на правом фланге в шестнадцать шеренг. Всем все ясно?

Стратеги дружно кивнули.

– Ускорить развертывание. Нечего тянуть кота за хвост, – Антипатр, щурясь, посмотрел на солнце, – скоро полдень, а там и Гелиос за нас встанет.

Военачальники отправились к своим отрядам. Фаланга торопливо перестраивалась из походной колонны.

Вот нет клепсидры под рукой, да, собственно, и зачем она, когда солнце на небе? Опытный глаз по тени скажет, что и получаса не прошло, как ряды щитов союзников вздрогнули, и строй гоплитов качнулся вперед. Шумно опустились сариссы первых рядов македонской фаланги, задние слегка наклонились, создавая какую-никакую защиту от стрел. Зафыркали кони, понукаемые пятками всадников. Битва при Фермопилах началась.

[Инженер]

* * *

Тяжелый свинцовый шар угодил прямо в вершину лямбды, украшавшей щит, тот загудел, привычно задрожал, но его край его, поддерживаемый плечом, не шелохнулся. Пущенный не слишком умелой рукой дротик на излете скользнул по украшенной чеканкой бронзе, защищающей выставленную вперед ногу.

– Агесилай! Долго мы будем так стоять? Теряем время!

– Прекратить разговоры! – рявкнул полемарх.

На нетерпеливого воина зацыкали. Несмотря на непрекращающийся лязг, гудение, свист и вопли дикарей-фракийцев, Агесилай явственно различил донесшийся слева зубовный скрип: Павсания тоже не радовало текущее положение вещей. Варварам, налетевшим конными, не удалось застать спартанцев врасплох и те под градом дротиков не понесли никаких потерь, мгновенно перестроившись их походной колонны, что шла на северо-запад по берегу Малидского залива у самой кромки воды. Фракийцы, не желая вступать в непосредственное соприкосновение, попытались окружить противника, и монолит вынужден был изогнуться дугой, концами упираясь в морской прибой. Внутри, под защитой щитов укрылись легковооруженные илоты, которых Агесилай пока не ввел в бой, что и вызывало недовольство некоторых недальновидных горячих голов. Впрочем, железная дисциплина держала большую часть ртов на замке. Руки и ноги выполняли привычную работу, а головы, тренированные не хуже тела, не позволяли сердцам частить. Этим воинам не нужны призывы к спокойствию, устойчивости строя. Однако, продвижение прекратилось и с этим действительно пора что-то делать.

Фракийцев очень много. Часть пеших подвезли конные, еще несколько сотен человек появились чуть позже. Они уже убедились, что нанести хоть какой-то урон спартанцам весьма проблематично и лишь кружили подле монолита, не переставая визгливо вопить на своем тарабарском языке, время от времени проверяя своими дротиками бдительность противника.

Так бесконечно продолжаться не может, Агесилай понимал, что совсем скоро на сцене могут появиться новые действующие лица и в сюжете представления наметится поворот.

Фракийцы начали наглеть. Спокойно стоят в пятидесяти шагах, ржут над чем-то. Один, задрав хитон, потряс своим выдающимся волосатым хозяйством. Богами не обижен. Пример оказался заразителен. Пора наказывать.

– Токсотам приготовиться!

Илоты-лучники протолкались между рядами гоплитов к первой шеренге, наложили стрелы на тетивы.

– На колено!

Стена щитов стремительно опустилась, немногие фракийцы успели среагировать, метнув дротики и свинцовые снаряды, но, тем не менее, первая кровь со спартанской стороны пролилась.

– Бей!

Осиный рой танатовых слуг собрал жатву. Фракийцы, бросились врассыпную, спеша прикрыться легкими, плетенными из лозы щитами.

– Вперед! – Агесилай вскочил и бросился в атаку.

Не отставая ни на шаг, ни на полшага не вырываясь из строя, гоплиты поддержали рывок своего предводителя. Очень немногие в Элладе способны вот так атаковать бегом. Были бы кольца на остриях копий, Одиссей легко сумел бы послать сквозь них стрелу, как и всегда, не уступив в искусстве лучника самому Аполлону.

– Бей!

Рука привычно отводит копье для удара. Выпад! Фракиец, обливаясь кровью валится наземь. Рубиновая капля, срывается с наконечника в бездну, но он еще не напоен, он только вошел во вкус и серп черного даймона смерти срезает новые колосья.

Спартанцы безмолвно шли вперед, спокойно работая, как косари в поле. Фракийцы визжали, брызжа слюной, как прибой, разбиваясь о скалы, и откатываясь прочь, до новой волны. В дело пошли длинные ромфайи, двухлоктевые узкие клинки, с соразмерной рукоятью, но они легки и не могут разрубить бронзовую кромку массивного гоплитского щита, тем более пробить его. Они почти бесполезны сейчас. Способные одним ударом лишить человека ноги, они вязли в холщовых подвесах, спускающихся со щитов для прикрытия ног гоплитов. А копья спартанцев не оставляли ни единого шанса тем немногим храбрецам, что пытались вплотную подобраться к несокрушимой стене.

Варвары обратились в бегство, но преследовать их спартанцы не могли, подвижность пельтастов несравнима. На крыльях фаланги вновь завертелись конные кольца, полетели стрелы и дротики.

Бесполезный рывок, движение невозможно. Хотя, нет, кое-какой результат есть – варвары в ближний бой больше не полезут, а гоняться за ними, все равно, что бить комаров дубиной.

– Да сколько же у них может быть дротиков? – прорычал Павсаний.

Очень своевременный вопрос и фракийцы не слишком задержались с ответом.

– Отходят! – прокатилось по рядам.

– Отходят, – выдохнул полемарх и прокричал, – лохагам доложить о потерях!

Убиты восемнадцать спартанцев, примерно столько же илотов. Число раненых превосходит невосполнимые потери вдвое. Фракийцев на поле боя осталось лежать гораздо больше. Иной полис подобное количество покойников при достигнутом результате, несомненно, порадовало бы, но не Спарту, все войско которой ныне насчитывает четыре тысячи человек. В таких условиях потери неприемлемы вообще, поэтому Спарта и норовит в течение жизни нынешнего поколения воевать чужими руками. У государства воинов сейчас одна забота: рожать, рожать, еще и еще, больше мальчиков, больше гоплитов. Если раньше, во времена Леонида бездетная семья – позор, то ныне – преступление. Еще совсем недавно гибель мальчиков в процессе растянутой на годы закалки воспринималась, как обыденность, то сейчас подобные случаи заканчиваются расследованиями. Спартанец обязан быть воином, спартанская женщина должна ходить с пузом. И не приведи Арес, родиться девочка, девять месяцев впустую…

Глядя на отходящих фракийцев Павсаний поинтересовался:

– Интересно, это все? Эта толпа дикарей – все, что Антипатр решил выставить против нас?

– Надеюсь, нет, – сказал Агесилай, – продолжить движение!

Гоплиты повернулись направо и, не ломая строй, побежали вперед, легко, словно и не было марша с самого рассвета, словно и не был кровавой схватки. Легкораненые не отставали от остальных. Пару тяжелых илоты несли с собой на импровизированных носилках из копий и щитов. Убитых бросили, приказ царя священен и он еще не выполнен. Цель – Ламия.

Фракийцы никуда н делись, они сопровождали бегущих спартанцев на некотором отдалении, но Агесилай почти перестал о них думать – это не угроза. Но неужели Антипатр не клюнул всерьез? Ограничился застрельщиками? Если так, захват Ламии ничего не даст, чтобы там не думали Павсаний с Агисом. Весь план полетит к воронам.

Ноги бегут, исполняя царский приказ, а голова думает:

«Не убежать бы ненароком от противника».

Полемарх не знал, где сейчас Леосфен и успеет ли он прийти, если Антипатр все же явится в силах более внушительных, чем толпа варваров. Он не знал, что делает Харидем. Он вообще не имел никакого представления о том, что происходит на пятьдесят стадий вокруг. Он просто бежал, исполняя приказ и надеялся, что боги услышат и кости лягут «Афродитой», хотя и нет к тому никаких, по здравому рассуждению, оснований. Столько случайностей на войне, командир фаланги часто не ведает, что происходит на ее левом конце, а тут Агис пытается свести в один ковер столь непохожие нити, подумав за себя, за Харидема, за Антипатра… Ну возьмет Агесилай эту Ламию и что? Леосфен явится на следующий день, потом окажется, что Харидем все это время ковырял в носу, даже не думая вылезать из Врат, а македоняне, без сомнения, заполонившие своими разъездами всю округу, в отличие от полуслепых союзников, заметив намечающиеся клещи, спокойно отойдут. К чему вся эта безумно сложная мышиная возня?

Полемарх не жаловал игру в кости, сторонился ее, а потому не знал, что искуснейшие из игроков не полагаются на случай, порождение предвечного Хаоса.

– Македоняне на гряде! – пронеслось по рядам, по эномотиям, от хвоста в голову.

Агесилай вышел из колонны, опустив щит, уже не опасаясь случайной стрелы от фракийцев, что все еще маячили неподалеку. В пяти-шести стадиях позади спартанской колонны, на гребне цепи невысоких холмов, тянущихся бесконечной змеей вдоль морского берега, заблестели щиты. Не фракийские плетеные пельты.

Боги услышали. Кости легли «Афродитой».

[Инженер]

Выгоревшая за лето бурая сухая трава колко хрустела под ногами, злобно пытаясь укусить за пятки топчущих её воинов. Педзетайры шли в бой босыми[5], но грубая кожа у них на подошвах, уже в детстве не уступая подметкам сандалий, позволяла успешно игнорировать неудобства.

Массивные нащечники почти полностью прятали лицо, оставляя открытыми лишь глаза и нос. Шлем Андроклида похож на древние коринфские. С десяти шагов еще отличишь, благодаря бросающемуся в глаза козырьку вместо стрелки-поносья, но дальше отойдешь и уже не разобрать, есть ли разница. Начищенная бронза сверкала на солнце. Она не столь нагрета, как матовая, выкрашенная в синий цвет поверхность шлема Таная, но тот сильнее открыт и лохаг, чье лицо обдувает разгулявшийся к полудню ветер, испытывал неудобств гораздо меньше, чем декадарх, идущий приставным шагом, ссутулившись, как и все в македонской фаланге. Воины движутся левым боком вперед, иначе нельзя, ведь сариссу можно удержать лишь двумя руками, щитом при этом управлять невозможно, тот висит на шейном ремне, поддерживается локтем. Голова каждого бойца повернута налево, нащечники андроклидова шлема, выступавшие далеко вперед и вниз, для защиты горла, упирались в наплечник, затрудняя декадарху обзор.

– Да-а-нос, да-а-нос, – монотонно тянули воины, – смерть, смерть.

Таксис Кратера хищно скалился[6] девятью десятками зубов на длинных древках, растянутых на половину стадии. Это если только первый ряд считать. А учесть все, что смотрят прямо в грудь наступающим навстречу этолийцам – любая акула лопнет от зависти.

– Кратер! – прокричал Танай, не отрывая взгляда от противника, – они нам в бок ударят! Ты видишь?

Лохаг шел угловым, и щит товарища не прикрывал его от пельтастов, что маячили правее края македонской фаланги среди зарослей низкорослых маквисов на полого уходящих вверх склонах горы. Да этолийцы и без них довольно тревожно для македонян растянули свой строй. Если еще учесть, что шеренг там вроде бы угадывается поболее…

– Вижу, – спокойно ответил таксиарх и, повернув голову направо, высмотрев в послежней шеренге урага, замыкающего декады, в которой шел сам, приказал, – всех «помощников» из тыла на правое крыло.

«Помощники», слуги, что полагались по одному каждой декаде, обычно занимались выносом раненных, но иногда и участвовали непосредственно в бою, для чего им выдавались пращи и короткие мечи. Легковооруженные бегом заняли предписанную позицию, их всего сотня.

Неандр, димойрит, начальник полуряда, шедший в той же, шеренге, что и таксиарх, с сариссой, поднятой почти вертикально, негромко произнес:

– Не сдюжат, маловато их.

Если уж димойрит из глубины строя разглядел явное превосходство противника в пельтастах, то Кратеру сие и объяснять без надобности.

– Верно говоришь, – согласился таксиарх, – надо бы у Мелеагра позаимствовать, ему фланги прикрывать без надобности.

Кратер подозвал гипарета[7], державшегося неподалеку, вне строя, и коротко изложил ему задачу.

– Только, парень, быстрее беги, скоро тут жарко будет.

Совсем скоро. Фаланги сблизились уже на пятьдесят шагов.

Если бы Танай или Андроклид могли сейчас взглянуть налево, то увидели бы извилистый частокол копий, растянувшийся на две с половиной стадии. Три таксиса, из которых крайний левый лично возглавлял Антипатр, двигались небольшим уступом, однако, против обыкновения вперед немного забирало именно крыло регента: Танай, не отрывавший глаз от этолийских пельтастов, не торопился в атаку без прикрытия и ориентировавшиеся на него полторы тысячи воинов шли медленнее своих соседей.

– Может выставиться вправо, пока не поздно? – крикнул лохаг, – как Мелеагр, в восемь рядов?

– Приказ регента! – возразил Кратер, – да и поздно уже. Начнем суетиться, с разбега сомнут.

До вражеской фаланги тридцать шагов. Этолийцы не спешили атаковать с разбега, как любят спартанцы, шли неспешно, ободряя себя ритмичным речитативом.

Все ближе и ближе. Андроклид видел их светящиеся веселой злостью глаза. Передние держат четырехлоктевые кизиловые копья на уровне пояса, бойцы второго ряда уже подняли их над плечами товарищей, чтобы колоть сверху вниз. Но прежде чем бить, еще надо избежать македонских сарисс.

Все мысли прочь, лицо спокойно, шаг размерен. Сковать их страхом, пусть глаза мечутся, колени дрожат.

Вот сейчас… Все ближе. Еще немного. Еще…

– Алалалай! – закричал лохаг прославление Аресу.

– Алалалай, Аргеады! – подхватил Андроклид, а следом за ним и все.

– Эниалий[8]! – взревели в ответ этолийцы, принимая на свои большие щиты наконечники македонских сарисс, отражая их вверх, заученным движением. Они не наемники, граждане, но плох гражданин эллинского полиса, если никогда не стоял в учебном строю, не работал копьем и щитом.

Две грозовых тучи столкнулись посреди ясного, ослепительно голубого неба, извергнув молнию. Раскаты грома, нарастая, побежали вдоль частокола копий, с треском ломающихся о щиты. Рев тысяч глоток, в первые мгновения слитный и разборчивый, стремительно превратился в какофонию, что затихая в одном конце поля, немедленно взрывалась с новой силой в другом, чтобы, отразившись от взбегающих полукружьем амфитеатра склонов Каллидромона, вернуться к истоку.

– Н-н-н-а-а-а-а! – Андроклид энергично качнул сариссой вперед, шагнул, качнул снова, чувствуя, как наконечник подбрасывает вверх.

Вражеский гоплит упал, но сразил его не декадарх, а Медон, стоявший во втором ряду, чуть-чуть правее. На место павшего немедленно заступил его товарищ. Этолийцы отчаянно проталкивались сквозь лес македонских копий, добиваясь успеха лишь ценой большой крови. Не спасали массивные аргивские щиты и поножи: македоняне просто сбивали гоплитов с ног, монотонно толкая сариссы вперед. Каждый педзетайр превратился в подобие тарана. Никакой слаженности, ритма, под который враг мог бы подстроиться, вписаться в его рисунок. Сариссы бьют хаотично, но в этом и кроется сила фаланги.

Еще пара шагов и македоняне остановились. Ближний бой – гибель. Стоит врагу подобраться вплотную, как реки крови польются уже на другой стороне.

Строй этолийцев начал загибаться, охватывая фалангу македонян. Чтобы воспрепятствовать удару в бок, Танай и вся его декада вынуждены были развернуть свои копья вправо. Лохаг отодвинулся на два шага назад, останься он на месте, открыл бы свой левый бок под удар.

– Андроклид, держишь угол!

– Понял!

Неандр, чья сарисса подпирала голубой небосвод, молниеносно сориентировался и без приказа лохага велел своему полуряду опустить копья на правую сторону, чуть выставившись вбок. Для вражеских пельтастов, которые, набегая с воплями, собирались обрушиться на задние ряды правого края фаланги, это стало неприятным сюрпризом. Получился удар растопыренными пальцами и волна легковооруженных схлынула, огрызаясь дротиками. Вслед им полетели свинцовые снаряды «помощников» и бездоспешные пельтасты не просто отошли, но обратились в бегство, неся большие потери.

Этолийских гоплитов это не остановило, они продолжали давить на фланг македонян, который постепенно сминался, растягиваясь в клин. Уже Медону и стоявшим за ним бойцам приходилось все сильнее отклоняться вправо, только Андроклид, оставшийся в одиночестве на вершине тупого угла, в который превращался правый край фаланги, еще недавно геометрически идеальный, продолжал ритмичными толчками сариссы сдерживать напор врага.

Повсюду треск, лязг, хрип, рев. Перед глазами мельтешат оскаленные, брызжущие слюной, перекошенные бородатые лица. Один из гоплитов, протолкался-таки почти вплотную к Андроклиду, взмахнул копьем, но ударить не успел: стальная змея ужалила его прямо в рот, декадарху опять помог кто-то из задних.

Откуда-то слева по рядам этолийцев пошла волна воодушевления. Декадарх не видел, что там происходит, но необъяснимо ощутил нарастающий жар в той стороне. Противник прорвался на расстояние удара и длинные копья македонян стали проигрывать более подходящему для ближнего бою оружию эллинов. Большие глубокие гоплоны прикрывали этолийцев гораздо надежнее малых и легких, почти плоских щитов-асписов. Недаром в Пелопоннесскую войну эллины почти полностью отказались от доспехов – щит казался более надежным средством сохранения жизни в схватке фаланг, да и он несравнимо дешевле панциря. Неопытные воины, занимающие задние ряды, и сейчас идут в бой, одетые лишь в эксомиды, хитоны, что застегиваются только на левом плече. Щит и простой колоколовидный шлем-пилос, столь любимый спартанцами – вот все снаряжение этих бойцов. Однако после Мантинеи все армии вновь стали обряжать первые ряды в панцири и по большей части дорогие кованые, изображающие мускулатуру мощного атлета.

Так был облачен и первый из этолийцев, кто смог, наконец, пробиться к Андроклиду, счастливо избежав македонских копий. Эллин ударил копьем сверху вниз, наконечник скользнул по щиту декадарха и ушел в сторону, едва не пропоров бедро. Ответить Андроклид не мог, сарисса слишком длинна. Бросить? Эллин замахнулся снова. Не успевший принять решения декадарх (по правде сказать, его голова сейчас совершенно свободна от каких-либо мыслей, а «думали» за хозяина тренированные мышцы), качнул копьем слева направо, не пытаясь уклониться от удара. Древко, безвредно для здоровья, врезалось в прикрытую шлемом голову гоплита, и тот промахнулся.

Декадарх ощутил, что тяжесть в руках уменьшилась, и массивный подток сариссы перевешивает назад. Это могло означать только одно. Македонянин перевернул обломок копья острым подтоком вперед, приняв удар противника в центр щита, и сделал выпад. В остановившихся глазах гоплита застыло изумление, он рухнул на колени и, через пару ударов останавливающегося сердца, завалился вперед.

– Медон! – рявкнул Андроклид, – сарисса!

Медон сердито зарычал, он был очень занят и сильно удалился вправо. За спиной декадарха давно образовалась каша, и ближайшим сменщиком оказался воин вовсе не его декады.

– Назад! – крикнули почти в самое ухо.

Андроклид нанес еще один удар обломком и попятился. Его место тут же занял другой боец. Декадарх шумно вздохнул, переводя дух.

------------

5 В македонской армии обувь в бою носили только гипасписты.

6 Возможно, слово «сарисса» происходит от древнемакедонского «сайро» – «скалиться».

7 Гипарет – адъютант.

8 Эниалий – одно из прозвищ бога войны Ареса.

[Инженер]

Таксис Кратера, медленно сминаясь под напором, казалось, незамечающих потерь этолийцев, тем не менее, и шага назад не сделал. Совсем иначе обстояли дела на левом фланге македонян.

Афиняне, возбужденные пламенными речами Харидема с Демосфеном, прямо-таки лучились уверенностью, что способны горы своротить. Они продвигались вперед медленно, периодически выкрикивая хором энергичные боевые кличи. Асандр наступал очень бодро, и топтание противника на месте, его не настораживало, а скорее всего это им даже и не замечалось. За лесом поднятых вверх сарисс Харидем не мог видеть едущих шагом гетайров и македоняне, не наблюдая попыток противника перестроиться, уверились в том, что их план удается. Гипасписты закрывали пространство между фалангами Антипатра и Асандра, отчего македонский строй выглядел вполне монолитным. Лохаги афинян заволновались:

– Харидем, похоже, они не купились!

Стратег даже ухом не повел.

– Харидем, ты слышишь?

Вот же мухи назойливые.

– Сохранять спокойствие! – рыкнул стратег.

Афиняне шли прямо, македоняне согнувшись. Флейтисты с обеих сторон играли марши, вплетавшиеся яркой нитью в тысячеголосый хор, рычание, свист и топот двух многоногих гигантских зверей, надвигавшихся друг на друга. Они до смерти пугали маленького удода, сидевшего в уютном гнезде, скрытом под аркой выбеленных солнцем и ветром ребер скелета собаки, давным-давно нашедшей последнее пристанище в пожухлой траве посреди поля. Удод полтора месяца назад научился летать, и уже один раз, ловко маневрируя в полете, смог спастись от ястреба, но теперь, скованный страхом, не мог двинуться с места. Его рыжий хохол нервно вздрагивал.

«Уп-уп-уп, чи-и-ир!» – кричал от ужаса маленький удод, отгоняя страшных чудовищ, но те продолжали приближаться с двух сторон, крича, рыча и грохоча.

Удод, наконец, решился и бросился бежать. Несся он очень проворно, но чудовища и не думали удаляться. Тогда, совершенно отчаявшись, он прибег к последнему средству и распластался на земле, раскинув в стороны пестрые крылья и задрав вверх слегка изогнутый клюв.

– Ах ты, зараза! – споткнулся один из педзетайров.

– Чего ты? – не отрывая взгляда от приближающегося врага, спросил другой.

– Наступил на что-то, а оно вскочило…

Удод заметался под ногами воинов и, наконец, сообразил взлететь, забив широкими крыльями.

– Гляди, гляди! Удод!

– Это сам Терей! Боги за нас, вперед македоняне!

Воины воодушевились: всякий в Македонии знал, что увидеть удода перед сражением – к победе, ведь в эту птицу когда-то был превращен фракийский царь Терей, полубог, сын Ареса. Явление отпрыска Эниалия на поле, что совсем скоро умоется кровью, могло означать только одно: боги спустились к смертным и незримо присутствуют где-то поблизости, как в героические седые времена противостояния ахейцев и троянцев.

Фокейцы сильно выдвинулись вперед, обогнав своих правофланговых союзников, которые продолжали ползти крайне медленно, не выравнивая своего строя, все также загибавшегося к северу. Пространство между эллинскими фалангами еще больше увеличилось.

Самое время.

– Алалалай!

Неожиданно для эллинов, в македонском строю появился увеличивающийся просвет. Гипасписты бегом смещались вправо, отрываясь от фаланги Асандра, и из образовавшихся ворот вырвалась конная лава. Она не была хаотичной: сторонний наблюдатель, если бы ему достало выдержки и хладнокровия спокойно оценить этот неудержимый, несущий смерть вал, отметил бы, что македонская тяжелая конница выстроена вытянутым ромбом. Такое построение неслучайно, оно значительно облегчает маневрирование на поле боя, а в задачу Линкестийца, гнавшего своего рыжего жеребца на острие атаки, как раз входило резкое изменение направления удара после прорыва вражеской линии.

Две тысячи широкогрудых фессалийских лошадей разгоняющимся галопом летели вперед. Гетайры приникли к конским шеям. Атака началась, когда фаланги сблизились на совсем малое расстояние, но пространства для разбега «друзьям» хватило, тем более, что неслись они не на копья врага, а в пустое пространство – настоящий подарок предоставленный глупцом Харидемом Антипатру.

– Алалалай!

Линкестийцу казалось, что он не сидит на тряской широкой спине рыжего «фессалийца», укрытой двумя попонами, а парит над ней. Он, горец из Верхней Македонии, не столь привычен к верховой езде с малых лет, как уроженцы равнин, но чувство единения с конем сбивало с ног легче неразбавленного вина. Оно, доселе неизведанное, впервые пришло к нему в этой атаке, скоротечной, как удар молнии, и тянущейся уже целую вечность. Жеребец подчинялся узде, коленям и пяткам всадника столь послушно и просто, что Александр совершенно уверился, что лишь одной своей мыслью подчинил скакуна.

Александр… Защитник мужей. Ведь это его имя, почему же так редко оно слетает с чужих уст? Единственный выживший сын князя Аэропа хорошо знал, что поминая его в приватной беседе, надеясь, что он не слышит, люди избегают звать его Александром, используя прозванье, данное по имени родины. А почему? В знатных семьях Македонии и Эпира полно Александров, почему же только его избегают называть по имени? Не из-за близости ли к покойнику, чей прах в золотой урне скрыт от людских глаз в темном сыром склепе?

Не хотят лишний раз бередить рану. С ним, сыном Филиппа, убийцей его братьев, жестоким безжалостным тираном, всего год правления которого наполнил целые озера слез, они связывали все свои надежды. Надежды на славу.

«Как он опрокинул фиванцев при Херонее? Вы видели?»

Видели. И тогда и позже, когда вереницы стройных обнаженных девушек жались друг к другу, сгорая от страха и стыда под пожирающими их глазами озверевших победителей. Видели, невыразимый человеческой речью, ужас детей, разлучаемых с родителями. Видели бессильную злобу избитых мужчин, не спасших, не защитивших и теперь не имеющих даже возможности наложить на себя руки…

Кто они, эти фиванцы, ему, македонянину, линкестийцу? Но они станут безмолвными свидетелями возмездия, даже если боги никому из них не позволят дожить до этого дня. Он запомнил их лица, поставив в один ряд со своими братьями. Он отомстит, рано или поздно. Так он думал…

На все воля богов, но что же теперь? Нерастраченная ненависть требует выхода, но все, кому следует мстить, уже лишь бесплотные тени. И не он отправил их в небытие. Что же делать?

Разрушить их славу.

«Как он опрокинул фиванцев?»

Об этом помнят. Об этом говорят с горечью, хороня канувшие в Лету надежды, но помнят, ибо даже минувшую славу не забывают, она – то, что поддерживает огонь людских сердец в дни беспросветного отчаяния.

Как разрушить славу? Превзойти, принизить, стереть из памяти, заменив другой, свежей, горячей и светящейся, как раскаленный клинок только что откованного меча, еще не закаленный погружением в масло.

«Как он опрокинул фиванцев?»

Он, Александр опрокинет фокейцев и афинян. Его, Александра, имя будет звучать годами на пирах мужей, восхищенно цокающих языками при воспоминании о былых днях молодости и этой стремительной атаки. Его атаки, Александра, не Македонянина, но Линкестийца!

– Алалалай!

Гетайры ворвались в брешь между союзническими фалангами и, забирая вправо, обрушились правым углом своего ромба на край фокейского строя, разя копьями сверху вниз, топча конями бездоспешных гоплитов в задних рядах фаланги, ошеломленной, словно ударом молота по голове. Александр, развивая успех, рвался дальше во вражеский тыл. Ромб, не задерживаясь, не сбиваясь в кулак, что способен сворачивать не челюсти, но целые армии, вытягивался в длинную тонкую дугу, отрывающуюся от спешащих следом щитоносцев, которые тоже вломились в брешь, схватившись в рукопашную с гоплитами обеих фаланг.

Фокейцы дрогнули, афиняне заколебались, в то время, как Асандр еще даже не подошел на расстояние удара. Антипатр наступал быстрее, и вся длинная линия македонской тяжелой пехоты уже столкнулась с союзниками. Тех вдвое больше, но центр почти расстроен, эллины угодили в клещи, повторялась Херонея.

– Пора! – коротко приказал Ликург.

– Паллада! – грянуло за спиной Линкестийца, но тот был слишком занят: забыв обо всем на свете, он с упоением давил разбегающихся перед ним гоплитов.

Сначала никто не понял, что произошло. Гипасписты, дравшиеся с афинскими гоплитами, не сразу разобрали, что в сражение включилась новая сила. Щитоносцы словно в зеркало уперлись: новый враг был под стать им, столь же подвижен и быстр. Но это только на первый взгляд, а вот на второй…

Филипп создал корпус щитоносцев, как среднюю пехоту, не имеющую панцирей, вооруженную недлинными копьями и гоплитскими щитами. В сражениях гипасписты поддерживали конницу, связывая ее с неповоротливой фалангой, и прекрасно зарекомендовали себя. Но средняя пехота не была единоличным изобретением македонского царя, придумал ее, немного ранее, афинянин Ификрат. Он пошел гораздо дальше Филиппа, отобрав у воинов тяжелый и слишком большой гоплитский щит. В войнах прошлого именно от него, в первую очередь, норовил избавиться бегущий с поля боя. Не случайно спартанки, провожая мужчин на войну говорили: «С ним или на нем». Ификрат не стал облегчать гоплитов, как Филипп. Ификрат утяжелил пельтастов. Они оставили себе плетеный щит, получили копье и шлем, а вместо поножей высокие сапоги, которые, как и саму новую пехоту, по всей Элладе прозвали «ификратидами».

Изобретение оказалось невероятно удачным, дошло до того, что афиняне некоторые сражения стали выигрывать одними ификратидами, без фаланги.

И вот эта сила, ведомая Ликургом, обрушилась на гипаспистов и потерявших пробивную мощь гетайров. В спину растянувшимся в нитку всадникам. Одного эффекта неожиданности оказалось достаточно для того, чтобы македоняне дрогнули, а численное превосходство эллинов, уже вроде бы превозмогаемое, всей своей неподъемной массой обрушилось на плечи покачнувшегося гиганта.

Гипасписты бросились бежать. Мимо, спешащей в драку, македонской фаланги.

– Что это?! – удивление Асандра было неподдельным, – стоять, собаки!

Но бегущих не остановить. В голове каждого бойца асандрова таксиса в эти мгновения промелькнула одна и та же страшная мысль:

«Поражение!»

А враг, словно гераклову силу получил!

– Паллада!

– Все, как один!

Пользуясь минутным оцепенением македонян, афиняне прорвались вплотную, и не в одном-двух местах, а почти по всему фронту. Их слитный удар ошеломил педзетайров. Первые ряды «пеших друзей» словно ураганом смело. Лучших воинов. Асандр, занимавший, несмотря на возраст, место димойрита, внезапно оказался в непосредственной близости от украшенных совой Афины щитов.

Расстроенная фаланга не в состоянии сопротивляться долго, противостояние монолитов – всегда состязание нервов. Многие сражения в прошлом были проиграны еще до столкновения, наступающих друг на друга, шеренг, и вся кровь лилась во время избиения бегущих. Так случилось и теперь. Потери педзетайров еще не велики, не смертельны, но от боевого духа не осталось и следа, они уже не воины, они стадо ищущих спасения баранов.

– Стоять! Сохранять строй! – в отчаянии кричал Асандр, беспорядочно размахивая обломком сариссы, почти ничего не видя перед собой. Немногие, еще державшиеся рядом, падали, один за другим или бросая оружие, показывали врагу спину. Таксиарх прошел множество боев и прекрасно понимал, что это все, смерть, но в такие мгновения лишь одна мысль раненной птицей бьется в голове каждого воина, кто не опуская оружие, сражается до конца. За торжествующе-сосредоточенными лицами врагов Асандр уже отчетливо видел ладью Харона, и душа молила лишь об одном: создать на той последней пристани, как можно большее столпотворение, утянуть за собой еще хоть парочку этих… И тогда, в недолгие мгновения, отпущенные до момента, когда губы коснуться вод Леты, душа возликует от радости.

Что-то ударило Асандра в лицо, и солнце померкло, сгорев в краткой вспышке боли, голову сдавил глухой колпак мертвой тишины, и необоримая сила толкнула пожилого воина в объятия пустоты, где не было ни Харона, ни Леты. А что было? Никто о том не расскажет.

Асандр рухнул навзничь, раскинув руки. В стекленеющих глазах таксиарха, залитых кровью, отражалось бесконечное небо и там, в недостижимой его высоте, пел жаворонок…

[Urubana]

Очень интересно))))) Проду!!!))))))

[Инженер]

Гипасписты умело сражались в рассыпном строю, но против спартанского монолита сами построились фалангой. В последние десятилетия сомкнутый строй по достоинству оценили многие варвары. Фракийцы и иллирийцы, даже не имея тяжелого вооружения, все реже действовали на поле боя аморфной толпой.

Гелланик и Тимандр, догнав спартанцев, выстроили своих людей в восемь шеренг. Македонян было больше, и они значительно превосходили длиной фронта спартанскую фалангу. Лакедемонян это не беспокоило. На лицах презрительные усмешки, всем известное спартанское высокомерие, подкрепленное многовековой репутацией непобедимых воинов.

Не таких уж непобедимых, как дважды доказал Эпаминонд. А Филипп, в молодости живший почетным заложником в Фивах, на горе эллинов оказался способнейшим учеником великого полководца. В корпус гипаспистов отбирали отборных воинов, самых рослых, сильных и, что немаловажно, сообразительных. Сам Гелланик, человек незнатный, выдвинувшийся из низов, превосходил ростом и шириной плеч любого стратега македонян, и не только. Сейчас, на правом краю фаланги жесткая черная щетка гребня его шлема возвышалась над всеми на полголовы. Да и сам шлем, выкрашенный в пурпур, с золотой продольной полосой, с перьями цапли по бокам, очень заметен, бросается в глаза. Такие носили воины агемы, от которых осталось… По пальцам счесть можно…

Спартанцы запели пеан, и двинулись вперед. Воплощенное презрение к смерти: только две первых шеренги имели панцири, остальные – лишь щит, простой конический шлем и копье. Все остальные эллины, не сговариваясь, ответили бы, что это все от спартанской бедности. На эксомиды мол денег не хватит, совсем голыми в бой пойдут, а всем станут рассказывать, что де «пращуры им так заповедали».

– Иди твердо, копьем коли, щитом бей! – затянул Гелланик.

– Ха-ай, щитом бей! – подхватили воины.

Флейтисты высвистывали все убыстряющийся ритм, гипасписты шагали в ногу, нисколько не уступая выучкой «пешим друзьям». Собственно, подавляющее большинство начинало службу в фаланге, в корпус щитоносцев переводились отличившиеся в горных войнах с иллирийцами, где нечасто македонянам удавалось вести «правильный» бой.

Спускаясь с гряды, чуть подзадержался Тимандр и теперь поспешал, ликвидируя разрыв в стене щитов.

Спартанцы идут, на шеренгу сбоку глянешь – один человек. Глаза над кромками щитов, как у каменных некрашеных статуй, словно бельма без зрачков, спокойно-неживые.

Тимандр оглянулся на своих: как они, не дрожат ли колени?

Линия гипаспистов чуть извилиста, но движется ровно. На скулах ближайшего к командиру воина играли желваки, у следующего за ним капля пота блестит на бритой щеке. Да, сразу после быстрого марша в бой, но и спартанцы тоже не свежие.

Песня флейт и слитный топот тяжелых сандалий-эндромид, не люди идут навстречу, а древние спарты, проросшие из драконовых зубов.

«Ну уж нет. Бивали эти зубы-переростки и не раз. И мы побьем».

Но мысль не покидает:

«Стоит ли искушать судьбу, посылая против них равные силы?»

– Тимандр!

– Кто меня зовет?

Подбежал гипарет Гелланика.

– Не торопись, вместе ударим! С агрианами!

Гипарет тычет рукой куда-то вперед и левее. Тимандру плохо видно, но вот, кажется, различил: по гребню бежит человек. Там, поодаль, сбились в кучу фракийцы. Растратив стрелы и дротики, они не решаются атаковать монолит.

А ведь неплохая идея. У спартанцев на флангах илоты, надо бы их снести.

– Тише шаг! Делай, как я!

Замедлились. Крылья фаланги щитоносцев далеко охватывают спартанские шеренги, это хорошо, намнем бока вепрю.

Но Гелланик придерживается другой точки зрения:

– Тимандр! – прокатилась волна по рядам справа, – синасписм! Сомкнуться в кулак!

Синасписм – это строй, еще более тесный, чем тот, которым обычно идет в атаку фаланга. Четные ряды входят в промежутки между воинами нечетных, отчего монолит становится еще плотнее, а его глубина меньше. Шагать в таком тяжело, используют синасписм для обороны. А что, следует обороняться? Не верит Гелланик, что сдюжим? Однако вспомнил Тимандр и желваки на скулах воинов и скрип зубовный. Лучше перебдеть…

– Синасписм!

Это вам не строй «пеших друзей» с их двенадцатилоктевыми оглоблями ворочать – сомкнулись вмиг, поучитесь-ка, «драконьи зубы».

Те и ухом не ведут, еще и скалятся. Ага, противник меняет построение, значит, заметался, значит дрогнул. Вот уже мы его сейчас приложим!

Ну, кто там самый шустрый?

И как по заказу клич с правого угла лаконского монолита:

– Кто из вас храбрец?! Кто сразит врага?

– Я!!!

Вот и все понятно с вами, спартанцы. Смертные вы, титан себя накручивать не станет.

А раз смертные…

Монолит рванулся вперед, бегом. Встретим, обнимем. Ну, македоняне?!

– Алалалай!

И дальше уже ничего человеческого в этом надрывном реве сшибающихся волн.

Столкнулись!

И пошла работа…

Принять удар на щит, отбросив вверх, поднырнуть в длинном выпаде в ноги и сразу бросок вперед, щит в щит, толкнуть, сбить с ног. Стоит, зараза. Второй ряд колет сверху вниз, прямо в рычащие рожи, и нащечников-то у них нет, только попади! Ага, попадешь тут, не для того их там с пяти лет гоняют, чтобы они стояли столбом рот разинув.

Спартанцы страсть, как любят потолкаться. Только они по всей Элладе предпочитают такую свалку, где и копьем не взмахнуть. Не бьются фаланги «продавливанием», хаос получается, передним не повернуться, и все преимущества монолита вмиг улетучиваются. Очень долго учиться надо такому боя, а какой полис себе может позволить столько времени выделить на подготовку гоплитов, обычных граждан, призванных на краткую службу? Даже богатые Афины не могут. А у спартанцев этот хаос управляемый, они ему с малолетства учатся, ибо ничем иным в жизни и не занимаются.

Но гипасписты не ополченцы, раз в год собираемые полисом на учения. Филипп создал постоянную армию и подготовкой она спартанцам уступать не желала. Значит, толкаться будем? Ну, давай!

Македонян больше, построились они плотнее, вперед, Красные плащи, сдвиньте глыбу. Животы не надорвите. А глыба-то не лежит на месте, сама прет.

Агесилай, вне себя от изумления, сделал шаг назад. На периферии зрения пошло какое-то движение. Полемарх скосил глаза направо, а там…

– Кандаон!

У этих варваров половина имен эллинские, а все равно в атаке не Ареса поминают, а своего бога. Имя чужое, но сам бог вполне подходящий. В смысле, своим завсегда поможет.

Агриане, потрясая длинными ромфайями, врубились в ряды илотов, как волки в собачью свору. И у тех и у других клыки и когти имеются и облик схож, да вот что-то псы заскулили, хвосты поджали…

– О дисе, Кандаоне!

– Павсаний, прикрой!

Полемарх повернулся вправо и отточенным движением вогнал копье в незащищенный живот набегавшего фракийца. Наконечник вышел из спины на две длины ладони.

– А-а-а, улке мука! – фракиец и не думал умирать.

Полемарх легко отбил длинный слабоизогнутый вперед клинок, и хотел выдернуть копье из тела мертвого фракийца, но «покойник», бешено вращая глазами, вцепился в древко и, надеваясь на него, подтягивался к Агесилаю. В его рыке уже не осталось ничего людского.

– Да умри же ты! – Агесилай потерял хладнокровие, ударив фракийца по лицу краем щита.

Взгляд того сразу погас и он обмяк, но полемарх, открывшись на мгновение для напиравшего с фронта македонянина, вдруг ощутил острую боль в боку.

– Эх… – взмахнув тяжелым гоплоном, как дискобол, полемарх отбросил врага.

Край щита переломил кизиловое древко копья, торчавшего в пояснице, как раз в стыке между половинками кованного мускульного панциря. Огненный цветок распустился перед глазами. Полемарх отшатнулся, спасаясь от его обжигающих лепестков.

– Павсаний… – Агесилай осекся.

Царский советник лежал лицом вниз. Враги усилили натиск. Перед глазами все плыло, рана горела. Полемарх взмахнул голой рукой, не видя, что копья в ней нет, оно осталось в теле злого фракийца. Он уже не чувствовал, ни рук, ни ног, вообще ничего…

Вражеский воин сделал шаг вперед, толкнул полемарха щитом и, переступив через его труп, ударил копьем следующего спартанца.

Красные плащи, так и не ставшие сверхчеловеками за годы аскезы, самоистязания и воинских упражнений, попали в клещи и гибли один за другим. Что же, все зря?

Не зря. Перемалываемые в сжимающихся тисках, спартанцы дрались так, словно само право на существование их города отстаивалось в этом бою. Им некуда отступать, за спиной море, врагов очень много и они теснят. Неся потери. Большие потери.

– Ну же! – кричал Гелланик, работая копьем, – осталось немного! Навались!

Навалились.

– Дайте им еще! – рычал Тимандр.

Дали еще.

– Агесилай! Агесилай мертв!

Все, сейчас побегут.

Как бы не так!

– Эниалий! Тебе эта жертва!

Копья давно почти все переломаны, пляшут клинки.

– Ах ты тварь! – Тимандр швырнул в лицо спартанцу обломок своего меча, схватил его за щит, рванул на себя и боднул гребнем шлема прямо в лицо. А в следующее мгновение правое плечо обожгло льдом.

Стратег отшатнулся, укрылся за щитом, отразив пару ударов, нырнул вниз, подхватив первое, что в руку попалось, обломок копья, и, не обращая внимания на рану, вновь утонул в схватке.

Спартанцы умирали, но не сдавались, таща за собой в Аид десятки македонян, но те, ослепнув от ярости, не видели потерь и бились отчаянно, наказав сами себе непременно укрыть землю ковром из красных плащей.

Правая рука онемела, Тимандр почти не чувствовал ее и вынужден был отойти с первой линии. Он выбрался на небольшой бугор, позволивший ему осмотреть поле боя, и первым увидел конную лаву, переваливающую через холмы.

Менон. Явился наконец-то, бездельник, к самому концу. Не слишком торопился, мы пёхом быстрее управились. А скажет потом, что именно он решил все дело. Тимандр поморщился, зажимая рану. Щит он опустил и прислонил к ноге.

Пора заканчивать. Стратег набрал в легкие побольше воздуха и заорал:

– Гелланик! Явились фессалийцы! Давай отойдем, пусть закончат! – перевел дух и уже гораздо тише добавил, – хватит губить воинов зазря, нужно просто стоптать лаконских собак копытами.

Гелланик услышал, по рядам гипаспистов прокатилась команда отхода. Щитоносцы отхлынули, у спартанцев уже не осталось сил, подобно бойцовым псам, вцепиться зубами, и в смерти не отпуская врага.

– Ну, сдохните, твари, – процедил стратег.

Фессалийцы летели клином. А может своим любимым ромбом, отсюда не разобрать. Вот только как-то странно… Зачем взяли так круто вправо? Куда они?

– Куда ты прешь, придурок?!

От первого жеребца Тимандр увернулся, но в следующий миг что-то со страшной силой толкнуло стратега в спину и вышибло из него жизнь.

Конница врезалась в ряды гипаспистов, как тяжелый таран.

– Менон, предатель… – процедил Гелланик.

Он понял все и бросился в свою последнюю атаку, намереваясь подороже продать жизнь.

А над кровавым полем плыл в полуденном мареве торжествующий клич:

– Фессалия!

-----------

Маленький комментарий, который, в принципе, немного спойлерный, но ничего страшного в том не вижу, а интригу подстегнет

Фессалиец Менон, только что предавший македонян, является в РИ родным дедом Пирра по матери, а его дочь, Фтия, к описываемому моменту, замуж за Эакида, папу Пирра, еще не вышла. Так что...

[Урус-хай]

:good:

[Инженер]

* * *

Наибольшего успеха на поле у западного устья Врат достигли Антипатр и Мелеагр. Перед ними стояли слабейшие отряды союзников: фокейцы, локры, аркадцы.

Регент, как издревле заведено у македонской знати, не отсиживался позади войск на высоком холме, взирая на битву, а самолично шел в бой и ничего, что стукнуло уже шестьдесят три года, навыков не убыло, как раз наоборот. Вот сила в руках уже не та, но педзетайрам вовсе не она нужна в первую очередь, а холодная голова[9]. Мышцы же и на смертном одре будут помнить, как нужно колоть сариссой.

Кратер на правом фланге стоял, как скала, и даже мало-помалу начал теснить этолийцев. Мелеагр выдвинулся вперед на дюжину шагов и, не желая обнажать свой правый фланг, заворачивал всю линию посолонь, попутно разрезая фалангу союзников в стыке локров и фокейцев. Последним доставалось особенно: спереди их со страшной силой теснил Антипатр, почти оторвавшийся от остальных своих войск, а в тыл прорвались гетайры и учинили там настоящую резню. Фокейцы балансировали на зыбкой грани между, еще беспокойством и уже паникой, строй их трещал по швам, глаза воинов метались, отчего продвижение македонян превращалось в легкую прогулку.

Атаку Ликурга Антипатр со своего места видеть не мог, но улавливая чутким ухом, тончайшие нотки перемен в, казалось, хаотичной какофонии, звучавшей над полем боя, он заподозрил, что на левом фланге происходит что-то неладное.

Спустя короткое время торжествующие вопли раздались за спиной пятящихся фокейцев, и по их рядам прокатилось:

– Вперед, вперед! Навались!

Действительно, навалились. Регент, хоть и не в первой шеренге стоял, почти сразу ощутил возросшее давление. Откуда силы взялись? Полководец в строю, конечно, способствует повышению боевого духа, но требуется срочно прояснить обстановку.

Антипатр покинул строй, в сопровождении телохранителей, ему подвели коня.

Эвмен с тремя десятками продромов-разведчиков, последним македонским резервом, держался позади фаланги. При нем вестовые, гипареты, сигнальщики, а так же слуги стратегов. Небоеспособный люд. Штабные крысы. Кардиец, восседавший, посреди всей этой пестроты, на серой кобыле, облаченный в мускульный панцирь и беотийский шлем с широкими, согнутыми в складки полями, с мечом на перевязи, выглядел довольно странно, особенно, если не забывать о его должности.

Начальник канцелярии был мрачен и тем самым подстегнул худшие опасения Антипатра.

– Ну что? – еще издали крикнул регент, понукая коня пятками.

– Не знаю, – процедил кардиец, – гетайры напылили, ничего не разобрать. Послал разведчика. Вот, жду. Что-то там нехорошее творится. Хоть сам поезжай.

Антипатр хмыкнул, но обстановка к шуткам не располагала и он не стал развивать тему «штабного в разведке».

– У Кратера что?

– Там все неплохо, стоит Кратер, хотя против него, судя по всему, силы тяжкие. А Мелеагр так прямо и давит в центре.

– То я и сам вижу, побольше тебя, локтем его таксиса касался, можешь не рассказывать мне.

Эвмен не ответил, прикрывая глаза от солнца ладонью, щурясь, в том числе и от пыли, что плотной занавесью разделила сражающихся, он пытался разобрать в мелькании размытых теней, хоть что-нибудь. Расшифровать, кажущееся беспорядочным движение.

– Смотрите! – один из воинов указал рукой куда-то назад.

Все оглянулись: два всадника мчались со стороны западной оконечности Малидского залива. Подлетели, осадили коней. Один, не удержавшись, рухнул на землю: на спине колотая рана.

– Откуда вы, – почернел лицом Антипатр, уже догадываясь, каким будет ответ.

– Мы разбиты, выдохнул второй гонец, фракиец, бледный, как мел, – фессалийцы… Менон… предал…

Антипатр глухо зарычал.

– А Гелланик?

– Убит… Войско рассеяно…

Они еще не успели толком осознать эту страшную весть, как из серо-бурого, нежелающего оседать облака, появился разведчик. Он мчался, приникнув к шее коня, и отчаянно стегал его плетью.

– Афиняне!..

Вроде не своими ногами бежал, а воздух ртом хватает, как рыба на берегу.

– Что? – нетерпеливо рявкнул Антипатр.

– Афиняне… прорвались…

– Где? – коротко спросил Эвмен, опередив регента, – как это случилось?

Разведчик покачал головой, сглотнул.

– Не… Не знаю… Наши бе… бегут…

– Вот песьи дети! – процедил Антипатр. Не понятно, кого имел в виду, – «бегуны», за мной!

– Куда ты?

– Разберусь на месте. Остановлю!

– Опасно! Позволь мне!

– Ты – здесь! – отрезал регент и исчез в пыли. Тридцать продромов последовали за ним.

Эвмен остался один. Как часто случается в подобных ситуациях, чувство времени отказало ему. Сколько его утекло, как песок сквозь пальцы, прежде чем обстановка стала проясняться? Любитель точности во всем, не только в составляемых текстах, кардиец имел наметанный глаз и легко мог свериться по солнцу, но сейчас он забыл обо всем, страстно желая лишь одного: пусть эта проклятая пыль уже опустится. А та сопротивлялась: утренний бриз сошел на-нет, сдавшись на милость победителя – полуденного безветренного зноя.

Творилось что-то очень плохое, фаланга в центре пятилась назад. Эллины ввели в бой новые силы? Это уже очевидно, но в каком месте и как много? Правый фланг просматривается лучше, хотя и там напылили тысячи ног. А с левым совсем все плохо.

Так сколько же времени прошло? Пес его разберет. Грохот битвы на левом фланге докатился уже до того самого места, откуда таксис Асандра двинулся в атаку. Давят афиняне, мы отступаем.

Нет, прав разведчик, не отступаем – хуже. Эвмен различил, наконец, бегущих, побросавших оружие людей. Уж точно не афиняне, те бы в другую сторону бежали. За спасающимися мчались всадники-продромы. Чужие.

Боги, где Антипатр?! Ведь в самое пекло бросился старик!

Нужно срочно спасать ситуацию. Как? Быстро, вот как, без разговоров и душевных метаний.

Сжав зубы, кардиец ударил пятками коня и помчался к, медленно пятящимся, педзетайрам.

– Развернуть строй противосолонь! – Эвмен скакал вдоль тыла фаланги, – развернуть строй!

Его не слышали, может, не понимали, а может (скорее всего) – не желали подчиняться приказу, отданному не понятно кем.

Кардиец спрыгнул с коня, выхватил меч и бросился прямо в гущу сражения, проталкиваясь между рядами воинов, раздраженно огрызавшихся и бранивших писаря на чем свет стоит. Эвмен пробился почти на самый передний край, где шла жестокая сеча, и заорал в ухо одному из лохагов:

– Слева обходят, развернуть строй противосолонь и отойти на стадию!

– Чей приказ! – не отрывая взгляда от напиравших фокейцев, крикнул лохаг.

– Антипатра! Он возглавляет отход наших! Теснят наших афиняне!

Кардиец импровизировал, прежде ему никогда не приходилось руководить сражением, да и вообще, командовать воинами, но сейчас в его голове складывалась отчетливая картина битвы, что не смог увидеть, домыслил по косвенным признакам. Нужно организованно отходить на юго-запад, держа фронт против прорвавшихся афинян. Левый фланг, похоже, не спасти. А там регент… Но не о нем сейчас думал Эвмен, а о войске, большую часть которого еще можно вытащить из этой бойни.

– Выполняй! – проорал он в ухо лохагу, – я к Мелеагру!

Однако добраться до Мелеагра кардиец так и не смог: тот сильно оторвался от своих, азартно преследуя побежавших аркадцев и локров, и открыл брешь, в которую незамедлительно хлынули недобитые фокейцы и еще какие-то воины. Афиняне? Как они тут? Откуда?

Ификратиды Ликурга, стремительно перемещаясь по полю боя, казалось, были уже всюду. Они отсекли таксис Мелеагра от остальных и уже окружали его.

Кардиец бежал по тылам, которые стремительно растворялись в бурлящей кровавой пене. Его заметили. Худощавый воин метнул дротик, Эвмен увернулся. Афинянин бросился к нему, потрясая копьем. Кардиец легко уклонился от смертоносного жала, перехватил древко рукой. Выпад, противник закрылся пельтой от меча, но клинок-обманщик, не желая встречаться с лозой, на противоходе подсек воину сухожилия в коленном сгибе. Эвмен толкнул раненного ладонью в грудь, проскользнул в пируэте, уходя от копий еще двух проворных вчерашних рыбаков или гончаров. Короткие точные взмахи клинка и рыбу в Афинах придется ловить кому-то другому. Горшки лепить – тоже. Впрочем, здесь недостачи не будет, вон сколько их… Видели бы сейчас царского писаря эти надменные князья, только вчера сменившие овчинные безрукавки македонских пастухов на расшитые хитоны. Писарь, да. Папирусомаратель. А вот Филипп бы не удивился, опознав в ловком и умелом панкратиасте своего главного канцеляриста. Он, Филип, многое знал, о своих людях. Может, даже больше, чем они сами. Это ведь он первым вручил писарю панцирь и шлем, перед походом на Элладу. Все тогда смеялись…

Эвмен замешкался. Мелеагр окружен, куда бежать? Вперед, к Кратеру? Или назад? Кратер имеет больше шансов прорваться, но отход следует начинать прямо сейчас, промедление смерти подобно.

Эвмен оглянулся: за спиной никакого строя, свалка, повсюду мелькают плетеные щиты.

Кратер. Предупредить Кратера. Сражение проиграно.

Эвмен бросился бежать.

Андроклид вновь шел в первом ряду, подхватив сариссу из рук павшего товарища. Он, конечно, понятия не имел, что твориться вокруг, но нутром чуял – в сражении наступил перелом. И явно не в пользу союзников: строй этолийцев трещал по швам, прогибаясь под напором македонской фаланги. Продвижение вперед заметно усилилось. Ряды этолийцев смешались, гоплиты и пельтасты, все вместе, а воины Кратера сохранили порядок и теперь их глаза горели, предвкушая восторг резни показавшего спину врага. Ну, еще не показал, но скоро уже. Совсем скоро…

«Пешие друзья» рвались вперед, но их командир сохранял трезвость, не позволял себе без памяти погрузиться в танец смерти. Он не видел, что твориться на левом краю своего монолита, но чувство, более надежное, чем зрение, подсказывало ему:

«Не торопись!»

– А ну пыл умерить! Кто вырвется вперед, накажу! Ровнее строй!

– Сейчас, сейчас драпанут, – в возбуждении приговаривал Неандр, работавший слева от таксиарха, – навались, ребята!

– Сохранять спокойствие! – скосил глаза на торопыгу Кратер.

Неандр заткнулся, но губы все равно шевелились:

«Сейчас, вот сейчас…»

Ну и случилось.

– А-а-а!

– На, жри!

– Бегут!

– Ар-ре-е-ес!

– Б-е-е-е-е-г-у-у-у-у-т!

– Стоять! – взревел Кратер, как сто быков, – сохранять строй!

Неандр дернулся было вперед, но таксиарх, повернувшись и перехватив сариссу одной рукой, отвесил неслуху оплеуху.

– Шкуру спущу!

Подействовало, горячие головы малость охолонули.

– Кратер! Кратер! Пустите меня, да пустите же! Ну, раздайтесь!

– Кто там орет? – повернулся таксиарх, – Эвмен? Зачем ты тут? Что случилось? Ты в крови?!

– Не моя, – кардиец запыхался, – нужно отходить!

– Отходить? Но почему? Эллины показали спину, смотри!

– Это неважно! Мы разбиты! Ты слышишь, разбиты!

– А ну успокойся, – рявкнул стратег, – не части! Объясни толком!

– Нет времени, ты единственный сохранил порядок. Мелеагр окружен, и таксис Антипатра, похоже. Асандр бежит. С тыла подходят фессалийцы.

– Как это могло… – начал Танай.

– Подожди! – резко прервал его таксиарх, – а регент? Что с Антипатром?

– Я не знаю, – устало опустил руки Эвмен, – нужно уходить, Кратер, сражение проиграно. Мы разбиты. Наголову. Гелланик погиб. Линкестиец, похоже, угодил прямиком в засаду.

– Проклятье! – прорычал Кратер, – проклятье!

– Если повернемся спиной, догонят, – покачал головой Танай.

– Нужно уходить бегом, – твердил свое Эвмен.

– Ударят в спину.

– Значит нужно оставить заслон… – уверенно сказал Танай.

– …из смертников, – закончил за него Кратер.

Повисла пауза. Недолгая. Танай, выпрямившись во весь рост, шагнул вперед.

– Я останусь! – он посмотрел вокруг, – кто со мной?

– Я с тобой, Танай, – шагнул вперед Андроклид.

– И я, – поспешил за другом Неандр.

– Нет, – отрезал лохаг, – если остается декадарх, уходит димойрит. И наоборот. Ты уходишь, Неандр.

– Но…

– Никаких «но», – негромко, но так, что у всех мурашки по спине пробежали, сказал Кратер, – оставим один лох, составной. Из разных отрядов. Только добровольцы. Те, у кого есть сыновья. А сами пойдем быстро. Очень быстро. Нужно сохранить армию, то, что осталось. Спасти Македонию! Эти шакалы теперь накинутся…

– У Андроклида нет сыновей! – голос Неандра дрогнул.

– Успокойся, брат, – Андроклид положил руку ему на плечо, – так надо. Я ведь гол, как сокол, а у тебя семья. Так нужно.

– Один лох, – задумчиво проговорил Эвмен, – почти триста.

– А как иначе, кардиец, – сверкнул зубами в улыбке Танай, – это же Фермопилы!

Линкестиец стоял на коленях, уткнувшись носом в землю. Руки связаны за спиной, ремнями стянуты у локтей. Ноги свободны, ну и что с того? Не убежишь… Некуда бежать.

Союзники ликовали, шум стоял нисколько не меньше, чем в битве.

Чья-то нога ткнулась в бок.

– Вставай.

Линкестиец не без труда поднялся на ноги. Он не был ранен, но помят изрядно.

– Не бей его, Харидем.

Два человека. В доспехах, без шлемов. Один худой, высоколобый, чуть лысоватый. Светлые кустистые усы и борода скрывают рот. Другой покрепче, кудрявый, чернобородый, загорелый, как эфиоп, золотая серьга в правом ухе.

– Ну что, Линкестиец, не узнаешь меня? – спросил чернобородый.

Александр медленно покачал головой, чуть наклонился в сторону и сплюнул кровь.

– А я тебя помню. Видел при дворе Филиппа, когда с ним еще можно было разговаривать. Только ты тогда совсем сопляк был.

– Повежливее, Харидем, – поморщился худой.

– С какой стати?

– Ты забыл, о чем мы договорились?

– Ну, дай мне насладиться моментом! Ведь ни одного больше пса из верхушки не осталось! А тут целый князь Линкестиды!

– Уважаю твое желание отомстить, но лучше направь гнев на других. Например, на Антипатра.

– Еще бы нашли его…

– Харидем?! – раздался чей-то крик, – стратег?

– Здесь! – обернулся чернобородый.

К ним спешил какой-то воин с небольшим кожаным мешком в руках.

– Нашли!

Харидем принял мешок, осторожно заглянул внутрь, словно опасаясь увидеть гадюку. Расплылся в злорадной ухмылке.

– Легок на помине! Вот такого тебя я люблю! – он сунул руку внутрь и вытащил… – смотри, Линкестиец. Смотрите все!

Александра передернуло. Харидем держал за жидкие волосы голову его тестя.

– Какое варварство, – поморщился худой, – что, нельзя было иначе?

– Не-ет! – прошипел стратег, слизнул кровь с бледной холодной щеки своего врага.

Худой даже чуть отошел в сторону, скривившись от отвращения.

– Убери, прошу тебя.

– Ладно, – послушался стратег, сунул голову в мешок и протянул воину, – отнеси в мой шатер и охраняй, как свою.

Худой повернулся к Линкестийцу.

– Боишься? Не бойся. Для тебя время страхов прошло, Александр из Линкестиды, царь македонский!

----------

9 Это действительно так. В конце похода Александра самое боеспособное подразделение его армии, «Серебряные щиты», состояло из ветеранов, многим из которых было шестьдесят лет.

----------

На этом 4-я глава наконец-то закончена. Уфф...

У меня в ворде она занимает 56 страниц из 102-х. Из них больше половины - мочилово.

Очень устал ее писать.

В следующй главе будем посмотреть, что поделывают Антигон с Птолемеем.

Но пока я возьму паузу, нужно разгрузить мозг. Тут требуется хорошо все продумать.

Займусь "Фракийцем".

Изменено 20 Feb 2012 пользователем Инженер

[Владислав]

Инженер Велик!!! :pray:

[Инженер]

Как вы так быстро читаете? Мне ни за что не прочитать восемь вордовских страниц за четыре минуты :)

[Владислав]

Как вы так быстро читаете?

Привычка, выработанная со школы (таки не зря учился)

восемь вордовских страниц

А каким кеглем?

У меня вышло 4

[Инженер]

А каким кеглем? У меня вышло 4

Я просто ставлю формат страницы, как у стандартного худлитного книжного листа. Шрифт Antigua 10 pt.

Так лучше ориентироваться, на книжку похоже :)

[Владислав]

Я просто ставлю формат страницы, как у стандартного худлитного книжного листа.

А5 короче