Круги на воде

[Magnum]

Считаете, что так писать некорректно?

Да нет, все нормально и правильно (и пусть подольше проживет, она мне как историческая личность симпатична).

Просто в другом месте, с другим персонажем строчка могла получиться совсем ударная. Типа "он запомнил это на всю оставшуюся жизнь. Он умер через три минуты" или что-то в этом роде.

[Инженер]

и пусть подольше проживет

Коллега, иногда ваши пожелания исполнять так легко, а иногда так сложно...

Я когда только задумывал писать сию графомань, рассчитывал, что мой любимый исторический персонаж из данной эпохи проживет гораздо дольше, чем в РИ. Так теперь не уверен. Он прямо напрашивается, чтобы автор его прикончил. Причем в стиле Мартина. Очень жестоко и неожиданно. Мне даже страшно, что я такой садист. Вон, девочку убил.

[Инженер]

Мыс Тенар

Всякий знает, что полуостров Пелопоннес напоминает Посейдонов трезубец. В южной своей части он вонзается в море тремя огромными выступами, средний из которых оканчивается мысом, носящим имя Тенар.

Место это довольно мрачное. Путешественникам здесь показывают пещеру, ведущую прямиком в Аид. Именно из нее в стародавние времена Геракл вывел трехглавого пса Кербера. Время от времени находится дурень, желающий проверить правдивость этих рассказов, но со времен великого героя больше никто этим путем в подземное царство не проник. А если и проник, то назад уж не вышел. Тех же, ущербных умом, кто уверял, будто куда-то они там пролезли и что-то видели, многократно ославили, как лжецов, ввиду отсутствия доказательств.

Со времен Геракла прошло немало времени, и ненаселенный прежде угол теперь отличался многолюдством. Здесь стоял храм Посейдона Асфалея, служивший убежищем беглым спартанским илотам. В близлежащих удобных гаванях, Ахиллее и Псамате, во множестве останавливались купеческие корабли, огибающие Пелопоннес. А еще тут располагался постоянный лагерь наемников.

Он существовал уже более ста лет, превратившись в настоящий город, подобных которому в Элладе (да и не только в ней) не было. Каменных строений тут было немного, вместо однообразных домиков лагерь пестрил шатрами всевозможных расцветок, от скромных полотняных, выбеленных на солнце, до богатых, выкрашенных в кричащие цвета. Поселение постоянно меняло форму, то увеличивалось, то уменьшалось.

Каждый год в конце зимы лагерь разбухал неимоверно, наполнялся народом, кормившимся с кончика копья. Наемники всех мастей прибывали на Тенар в ожидании нанимателей. Те не заставляли себя ждать. Тут бывали стратеги, тираны и даже цари, не говоря уж об их многочисленных поверенных. Тут можно было за полдня купить целую армию. Были бы деньги.

Вся эта пестрая орава, скучавшая в ожидании отправки на какую-нибудь войну, постоянно хотела жрать, поэтому на Тенаре располагался еще и один из самых многочисленных в округе рынков. Сюда ежедневно гнали скот, ежечасно сгружали с кораблей хлеб и прочие припасы. Большинство каменных строений на мысе были питейными заведениями, а так же домами утех.

К лету Тенар пустел, но к зиме те наемники, которым некуда было больше податься, вновь подтягивались в свое привычное обиталище, если, конечно, им удавалось пережить летнюю кампанию и не застрять где-нибудь на чужбине. Бывало, наниматели начинали сговариваться с наиболее авторитетными вождями уже с осени, чтобы по весне получить полностью сформированные отряды.

Вот и сейчас на Тенаре торг был в разгаре. Едва ли не половина нынешних обитателей лагеря минувшим летом участвовала в Эвбейской войне. Причем здесь собрались наемники, сражавшиеся за каждую из сторон. Еще вчера они стояли друг против друга, а теперь вместе напивались и бурно обсуждали перипетии кампании.

– Чтоб я еще хоть раз пошел за этим говнюком Леосфеном! Такая удача придурку привалила! Руку протяни, да бери поганцев тепленькими! Так нет же, все просрал…

– Это ты о какой удаче толкуешь, Архилох?

– Ну как же, неужто не слышали? Нам под Эгеей поганцы наподдали было, а потом чего-то сдулись. Слух прошел, будто завалили Леонната. Представляете, в спину! И ладно бы он бежал, так нет, наоборот! Не иначе, как свои прикончили. Видать, разосрались чего-то между собой. Такая удача! Тут бы Леосфену поднажать, а он принялся сопли жевать.

– А ты-то чего причитаешь, Архилох? Пусть афиняне убиваются.

– Так ведь я там все добро потерял, когда поганцы наш лагерь взяли! Все, что нажито потом и кровью, Пердикке досталось! Ублюдок у нас за спиной с кораблей высадился.

– Ну а если бы Леосфен поднажал, как бы это спасло твое добро от Пердикки? – возразили рассудительные.

Архилох только рукой махнул. Он себе уже придумал виноватого и разубедить его было невозможно.

– А я вот, братья, тоже думаю, что к афинянам не стоит наниматься, – подал голос другой наемник, – но не по той причине, за которую толкует Архилох.

– А по какой?

– Вы слыхали, Демосфен недавно орал, что, мол, наемникам надо платить не больше двух оболов в день, как гребцам. Дескать, денег в казне мало.

– Да он совсем из ума выжил!

– Погодите-погодите. Ликург обещает по четыре, как в прошлом году.

– А вдруг обманет? Если у них и вправду казна отощала.

– К воронам такую плату! Пусть граждане афинские сами воюют. Глядишь, порастрясут жирок!

– Лучше пойдем к Агису, он положил пять.

– Агис обещает платить после дела, когда народу поубавится. Я думаю, у него сейчас денег вообще нет, на добычу рассчитывает.

– Верно, нельзя спартанцам доверять, они о чести давно позабыли!

– А тот, из Кирены[110], что позавчера приехал, предлагает семь оболов.

[110] Кирена – древнегреческий город в Африке. Располагался на территории современной Ливии восточнее Бенгази. Основан греками-переселенцами с острова Тера (Санторин). Богатая и плодородная (в древности) область вокруг Кирены называлась Киренаикой.

– Врешь!

– Не вру!

– Я тоже что-то такое слышал. Он, кстати, не из Кирены, а из Египта.

– Варвар, что ли?

– Да нет, эллин вроде. Критянин.

– Критяне же подались к Агису.

– А этот, стало быть, не подался.

Среди наемников нашлось несколько осведомленных, которые подтвердили, что да, следующей весной в Кирене ожидается серьезная буча, и набираются для этого люди. Платить обещают очень щедро. Вроде как заправляют там египтяне, а у них золота навалом.

По лагерю ходили спартанцы. Злые, как собаки. Если встревали в разговор о киренских делах, то немедленно начинали плеваться и браниться. Не мудрено – именно в Кирене застрял их царь Агис.

Спартанец несколько лет просидел на Крите, и его участие в вялотекущей войне с Афинами было едва заметно. Известное дело – спартанцы кичатся своей доблестью, но в последние годы, как дойдет до драки, любят отсидеться в стороне и подождать, пока враги и союзники друг друга поубивают. Это, по их мнению, вовсе не трусость. Из-за такой стратегии фессалиец Менон вдрызг разругался с Агисом и их союз распался. На радость афинянам.

Тем временем за морем, в Киренаике разгорелась междоусобица. Там издавна противоборствовали две партии – демократы и олигархи. Среди простолюдинов, поддерживавших демократов, большинство было потомками выходцев с острова Тера. Олигархи сохраняли связи со свергнутым сто лет назад царским родом Баттиатов, который впитал в себя кровь критян – второй волны переселенцев. Позиции критян всегда были сильны в Кирене.

В последние годы потомки Баттиатов начали было опять прибирать власть к рукам, но пару лет назад демократы взяли верх и изгнали их. Те бежали на Крит, где обратились за помощью к Агису. Спартанец согласился вмешаться, пересек море с шестью тысячами наемников, разгромил демократов и разорил Кирену. Жителей запугал и вынудил их выплатить значительные отступные, после чего выступил против четырех других городов Киренаики, которые все вместе образовывали союз-пентаполию, пятиградие.

Но дальше дела его шли не столь хорошо, как хотелось бы. Агис увяз. Ему требовались подкрепления. Он прислал на Тенар своих людей – спартанца Фиброна и критянина Мнасикла. Те занялись вербовкой, но неожиданно столкнулись с проблемой. Мало кто горел желанием идти к ним. Основную массу наемников перекупил некий египтянин, совершивший рискованное путешествие по осеннему штормовому морю.

Фиброн бесился, догадываясь, что это может значить. Ходили слухи, что киренцы обратились за помощью к фараону Неферкару. Изгнанники олигархи зачесали затылки и крепко задумались, не пора ли ехать в Карфаген, с которым некогда был заключен договор о военной помощи.

Приезжий, то ли египтянин, то ли эллин, пес его разберет, взбаламутил наемников неслыханно щедрыми посулами. Их вожаки выстроились к нему в очередь, договариваясь, к какому сроку по весне собрать людей. Тщетно Фиброн обвинял египтянина во лжи, его никто не слушал. Как раз спартанцам давно уже никто не верил.

Впрочем, отправиться в Кирену горели желанием далеко не все.

Кратер сидел у своей палатки и задумчиво ворошил остывающие угли костра. Он не удостоил вниманием всеобщее возбуждение и к рассуждениям о перспективах хорошего заработка и легкой добычи прислушивался лениво, без алчного огонька в глазах. Он приехал на Тенар вовсе не в поисках работы.

Месяца через два минет тринадцать лет с того дня, когда он, взгромоздив себе на спину раненого в ногу Филоту, дотопал до Сингидуна[111], города народа скордисков.

[111] Современный Белград.

Македоняне были чужаками в этой стране, принадлежавшей гордым и воинственным варварам, которые похвалялись, будто бояться лишь того, что небо может упасть на землю. Едва ли можно было рассчитывать на помощь, но все же боги, как видно, сочли, что довольно с Кратера и Филоты лишений. И, наконец, явили милость.

Ее звали Ледне. Ей было двадцать три года, и она жила с престарелым свекром на отдаленном хуторе. Скордиски не имели городов, привычных эллинам, а Сингидун, по сути, был крепостью, вокруг которой на несколько дней пути раскинулись большие и малые поселения. Их жители в случае опасности укрывались за каменными стенами, венчающими высокий холм.

Муж Ледне сложил голову в бою с иллирийцами-ардиеями, когда ей не исполнилось еще и двадцати. Детей они родить не успели. Девушка была нездешней, покойный муж взял ее за себя из племени тектосагов, живших к северо-западу от скордисков. Вернуться к родителям она не могла, они уже умерли. Были, конечно, еще родственники, но Ледне не пожелала бросить немощного свекра, который после смерти сына тоже остался совсем один.

Так они и жили вдвоем. Старик, пока был здоров, занимался бортничеством. Земли они не возделывали, не было сил. Держали кое-какую скотину.

Ледне помогла Кратеру и Филоте перезимовать, залечила рану сына Пармениона. Македоняне отблагодарили хозяйку, подновили старый покосившийся дом, помогали по хозяйству. Вообще-то, Ледне давно уже сама делала всю мужскую работу, даже охотилась, но от помощи не отказалась.

Общались они на языке фракийцев. Скордиски, осевшие в этих землях несколько десятилетий назад, соседствовали с племенем дарданов, и не просто изучили их язык, но переняли уже и кое-какие обычаи. Кратер почти не говорил по-фракийски, знал лишь несколько слов, но Филота, более года служивший Севту, неплохо овладел речью одрисов. Язык дарданов отличался от нее незначительно.

Прошла зима и македоняне, некогда относившиеся друг к другу с неприязнью, но по нужде ставшие товарищами, снова принялись думать, как им быть дальше. Кратер напомнил Филоте о том, что тот хотел направиться на восток, к эллинским колониям на берегу Понта, но сын Пармениона туда уже не рвался. Он прижился у варваров, вместе с Ледне побывал в соседних крупных поселениях, завел знакомства. Девушка ему приглянулась. Он таких прежде не встречал – высокая, с него ростом, стройная, белокожая. Волосы светлые, глаза голубые. Утонул в них Филота. Решил остаться. Служба наемником у понтийских эллинов его больше не привлекала.

Они расстались. Едва сошел снег, Кратер ушел. Он решил пробираться не на восток, а на юго-запад. Вышел к реке Дрилон и двинулся вниз по течению, добрался до моря.

Недалеко от устья Дрилона стоял крупный эллинский город Эпидамн[112]. Город сей, основанный совместно выходцами с Керкиры и Коринфа, был постоянно раздираем борьбой сторонников этих двух партий. С одного такого конфликта в прошлом началась в Элладе большая война, которую позже назвали Пелопоннесской. В округе жили иллирийские племена, относившиеся к эллинам не слишком дружелюбно. Море кишело пиратами. Благодаря близости богатой Италии и удобству изобильного гаванями и мелкими островками иллирийского берега, число разбойных никогда не уменьшалось. Купцам, торговавшим с Керкирой, Эпиром, Сицилией и Италией, постоянно требовались воины для защиты. Кратер стал одним из таких наемников.

[112] Эпидамн – современный албанский город Дуррес. Когда римляне захватили Эпидамн, его название показалось им звучащим зловеще (damnum (лат.) – поражение, потеря) и они переименовали его в Диррахий.

Он осел в Эпидамне, женился. Родилось двое детей. Македонянин почти не вспоминал о родине. Там его никто не ждал, и возвращаться не хотелось. Так и не признал он Линкестийца своим царем.

За десять лет Кратер неплохо поднялся. Состоял первым телохранителем главы крупнейшего в Эпидамне купеческого дома, командовал многочисленной стражей, охранявшей торговые корабли. Многочисленной… Да уж, велико войско. После таксиса фаланги-то. Боги, словно не с ним это было. Память, словно чужая…

Со своим нанимателем Кратер неоднократно ходил в Италию. Как-то в одном из постоялых дворов Тарента он услышал имя Эвмена. Кардийца упомянули, как видного и авторитетного вождя наемников, сражавшихся за тарентское серебро с италийскими варварами. Кратеру сразу захотелось встретиться с ним. Они сдружились за то недолгое время, что оба провели на службе у Александра Молосского. Однако найти Эвмена в Италии не удалось. Как оказалось, он покинул ее вместе со своими людьми.

Что-то вдруг надломилось в душе македонянина. Он потерял покой и сон. Перед глазами постоянно маячило призрачное лицо Молосса.

"Спаси моего сына".

Эти слова Александр произнес, обращаясь к Эвмену, но он, Кратер, стоял рядом и подтвердил свою верность умирающему царю.

"Я не отступлю".

Что же, получается, он забыл свою клятву? Линкестиец по-прежнему на троне Македонии. Подлый изменник Эакид убил малыша Неоптолема и не понес наказания. Да, сейчас он потерял царство, но можно ли это считать справедливой карой за то злодеяние?

И Кратер, благополучно выбросив из памяти клятву, живет себе размеренной жизнью. А что делает Эвмен? Ведь он тоже клялся отдать жизнь за сына Александра.

Мальчик, конечно, погиб, об этом все говорили. Никто не видел его живым после переворота в Эпире. Стоит ли теперь рвать жилы?

Но все же что-то не позволяло Кратеру успокоиться, выбросить эту мысль из головы и жить себе дальше. В душе угнездилась навязчивая идея.

"Надо найти Эвмена".

Зачем? Он сам себе не мог объяснить. Наверное, просто поговорить со старым другом. Разве этого мало?

Но стоит ли из-за этого бросать все и мчаться за тридевять земель?

Он задвинул все неудобные вопросы подальше и стал расспрашивать о кардийце. Кто-то сказал ему, что Эвмен, не иначе, подался на Тенар. Ну а куда еще ехать наемнику в преддверии войны?

Кратер сорвался с места и отправился в Пелопоннес.

Эвмена на Тенаре не было. Никто о нем не слышал. Кратер сидел в печали. Чем думал, когда сюда несся? Оставил в Амбракии корабль своего нанимателя, спихнул на помощника. Никто его за такое самовольство не похвалит. Ну не дурак ли?

– Дурак ты, македонянин, – подсел к кострищу рябой аргосец, с которым Кратер вчера уговорил пару кувшинов местной бормотухи, – шел бы с нами. Семь оболов в день! Когда такое было? Помню, лет пятнадцать назад или около того, когда ваш царь Александр собирался в поход на персов, он обещал платить драхму[113]. И то все считали это неслыханной щедростью.

[113] Одна драхма – шесть оболов.

– Нет, мне это неинтересно.

– Ну и зря. Пожрать ничего не осталось?

Кратер мотнул головой. Аргосец вздохнул.

– Да-а… Как бы ноги не протянуть до этих семи оболов. Чего-то еще даже не зима, а я совсем уже поиздержался. Кстати, ты спрашивал про некоего Эвмена из Кардии. А Диона Репейника знаешь?

– Нет.

– Этот Репейник вчера толковал, будто какой-то Эвмен, который воевал в Италии под началом Агафокла – правильный муж и тот, кто пойдет за ним, в обиде не останется.

Кратер встрепенулся.

– Что ж ты сразу не сказал?!

– Да вылетело из башки чего-то…

– Где найти этого Репейника?

– Хрен знает, где он тут. Вчера, помню, видел, как он вминал в стол какую-то бедрастую "У Геракла".

Заведение, над входом которого был изображен здоровенный голый мужик, опирающийся на палицу и призывно поднимающий другой рукой кубок, считалось на Тенаре самым старым из ныне существующих и потому самым уважаемым. Чаще всего именно здесь происходили переговоры главарей наемников с нанимателями. Потому сей постоялый двор назывался не ксеной, как везде в Элладе, а лесхой, ибо так спартанцы именовали свои помещения для собраний.

Вид лесха имела не слишком представительный. За почти столетие вросла в землю, из-за чего сразу от двери ступени вели вниз. Было тут всегда сыро, темно, стены в копоти. Как гостиница она давно не использовалась, жить тут, среди клопов и тараканов, отказывались даже самые бедные наемники. В палатке как-то здоровее. На Тенаре даже проезжающие мимо зажиточные купцы и наниматели воинов останавливались на ночлег в шатрах. В лесхе "У Геракла" и других подобных кабаках, можно было поесть, выпить и уединиться в одной из бывших гостевых комнат с женщиной. Некоторые, впрочем, обслуживали посетителей прямо в общем зале.

Бывало, важные персоны, заходя сюда, кривили губы и воротили носы, но договоры все равно заключались именно здесь. Почему? Хрен его знает. Традиция…

Кратеру повезло. Дион все еще торчал в лесхе. Македонянину сразу указали на него. Репейник храпел, уткнувшись носом в изрисованную разными непристойностями столешницу. Левая рука его свисала вниз. За кончик согнутого указательного пальца каким-то чудом держался кувшин. Донышком он касался пола, но именно касался, а не стоял.

– Это тебя называют Репейником? – Кратер подсел за стол Диона.

Тот и ухом не повел. Македонянин усмехнулся и толкнул этолийца в плечо. По полу что-то покатилось и забулькало. Не иначе, соскользнула ручка кувшина с пальца. Дион с трудом разлепил веки и мутным взором уставился на Кратера.

– Это тебя называют Репейником? – повторил вопрос македонянин.

– Мня, – невнятно буркнул этолиец, – чо надо?

– Ты знаешь Эвмена из Кардии? – не стал ходить вокруг да около Кратер.

– Да не ори ты… – поморщился Дион.

– Головка болит? – участливо поинтересовался Кратер.

– Болит…

Дион, кривясь и охая, потянулся, сунул руку под стол и что-то там почесал. Потом подобрал с пола кувшин, качнул его, заглянул внутрь.

– Зараза…

Кратер усмехнулся.

– Эй, хозяин! Принеси вина. Хорошего давай.

– Я заплачу, – погрозил пальцем Дион.

– У тебя деньги-то есть? – скептически хмыкнул Кратер.

– У моих людей есть.

– А где твои люди?

– А где мои люди? – озадачился Дион, и огляделся по сторонам.

Приводить в чувство его пришлось долго. В конце концов, взгляд Репейника прояснился.

– Ты кто такой?

Кратер вкратце рассказал свою историю. Дион нахмурился.

– Так ты присягал Молоссу и его сыну? Не врешь?

– Не вру, но если хочешь доказательств, то свидетелей не сыскать. Кроме Эвмена. Если это действительно тот самый Эвмен, которого я ищу.

– А зачем он тебе?

Кратер усмехнулся.

– Считай – он для меня все одно, что давно потерянный родственник.

Дион долго молчал, пристально разглядывая македонянина.

– Значит, твое имя Кратер… Тот самый, что стоял против этолийцев при Фермопилах?

– Да.

– Крепко вы нам тогда наподдали, – с уважением заявил Репейник.

– Нам?

– Я этолиец и тоже там сражался. Не знал?

Кратер покачал головой.

– Но я не в обиде, – сверкнул зубами Дион, – печень от ваших сарисс сберег и ладно. Дело прошлое. Давай выпьем, македонянин!

– Может не стоит? – засомневался Кратер.

– Да? – Дион потер переносицу, – наверное, ты прав.

– Так ты знаешь, где искать Эвмена?

– Знаю, – медленно произнес Дион, – а ты, македонянин, еще помнишь о своей клятве?

– Помню, – раздраженно ответил Кратер, – да толку с того? Кому клялся, все уже в Аиде.

– Не все. Твой царь жив.

– Что? – Кратер подался вперед.

– Неоптолем жив. Он в Иллирии. С Эвменом. И, полагаю, клятва твоя в силе, македонянин.

Кратер долго молчал. Потом выдавил из себя.

– Если это правда…

– Правда.

– Тогда я тем более обязан их найти.

– Найдешь, – кивнул Дион, – если последуешь за мной. Я тут, видишь ли, по делу. По нашему общему делу.

В середине лета Репейник поехал в Этолию, к своим соотечественникам.

Этолию в те годы населял свободолюбивый народ, до того дерзкий, что соседние эллины считали его разбойным, а некоторые этолийские племена и вовсе причисляли к варварам. Не без оснований. Люди эти были воинственны и наглы. С охоткой регулярно набегали на соседей. Не очень любили воевать строем, уважали умелых единоборцев и предпочитали тактику – "выскочил из кустов, ударил, отбежал". Не признавали знатности, а начальников себе выбирали исключительно из соображений их воинской удачливости. Все потому, что богатством их край не отличался.

Еще сто лет назад три племени, аподоты, офионы и эвританы, объединились в союз, а сейчас он охватывал уже всю Этолию. Управляло союзом собрание всех мужей, способных носить оружие, созываемое два раза в год, весной и осенью.

Как раз к осеннему сбору и приехал Дион, причем заранее, чтобы успеть переговорить с нужными людьми. Он изложил соотечественникам предложение Эвмена – по весне вторгнуться в Акарнанию. Кардиец предполагал, что те пять тысяч акарнанцев, на щитах которых сидит в Эпире Алкета, немедленно отправятся защищать свою родину. Тогда и вернется в Додону законный царь Неоптолем, коего, конечно, поддержат молоссы.

Этолийцы зачесали затылки. Предложение не соответствовало их замыслам. Акарнанию они недавно "отдали" на откуп афинянам, а те за это помогли этолийцам выбить спартанцев из Локриды Озольской. Именно ее Союз намеревался продолжить грабить будущей весной.

Тем не менее, Диону не отказали. Обещали подумать. До весны.

Может и сходим за Ахелой[114]".

[114] Ахелой – река, по которой пролегала граница Этолии и Акарнании.

Репейник истолковал такой ответ в соответствии со своей натурой – чересчур оптимистично. И послал Эвмену гонца с тайным посланием, в котором, в своей восторженной манере, сообщал, что "дело практически решенное". После чего поехал на Тенар, вербовать новых наемников, ибо о помощи Эвмену в самом Эпире речи на переговорах с этолийцами не шло.

На Тенаре он столкнулся с тем же, что и спартанец Фиброн – семь оболов за Кирену, провались она в Тартар… Впрочем, он никогда не унывал. Мало ли, вдруг что изменится. Ехать назад в Иллирию Репейник пока не собирался. Рассчитывал перезимовать на родине, в Калидоне, а вернуться к Эвмену уже весной, когда соотечественники примут решение.

Для Кратера его рассказ стал сродни удару дубиной по голове. Он сидел, совершенно окаменев. Неоптолем жив! Мысли в голове неслись галопом, цепляясь друг за друга и валясь в кучу. А жена, а дети?

Он приложился к новому кувшину, принесенному трактирщиком, и высосал его едва не досуха. Помотал головой. Неоптолем жив. Внук Филиппа. Вот тебе и повидал старого друга.

Македонянин посмотрел на Диона и спросил.

– Слушай, а Андроклид, Гиппий, Неандр, они тоже с вами?

– Двоих не знаю, – ответил Репейник, – а Андроклид все эти годы состоял при вашем царевиче дядькой. Там, у иллирийцев, в Кодрионе. Он его и воспитывал. Мы-то с Эвменом по Италии гуляли.

Кратер хлопнул ладонью по столу.

– Еду с тобой!

Дион прищурился.

– Э, уважаемый, ты не торопись. Я ведь так быстро назад не собирался.

– Тогда еду один! В Кодрион, говоришь? Чай не к Понту.

– Ну, смотри. Ладно, – Дион поднялся, – пойду я к своим, а ты мозгуй.

Он объяснил, где его можно найти и, слегка покачиваясь, удалился.

Кратер остался. Выпил еще.

Отворилась дверь и в лесху вошли несколько человек, одетых небедно. Македонянин бросил взгляд в их сторону и вдруг обмер.

– Да разорви меня Кербер… Неарх!

Один из вошедших повернулся к нему.

– Неарх, это ты?

– Кратер?

Македонянин вскочил, как ошпаренный, и бросился к остолбеневшему критянину. Люди Неарха от неожиданности схватились за мечи.

– Стойте! – приказал критянин, – Кратер!

Они обнялись.

– Какими судьбами ты тут? – воскликнул македонянин.

– Да вот, занесло, – сказал Неарх, – вербую наемников.

– Э, брат, тут ты, пожалуй, в пролете. Какой-то хрен всех сманил заоблачными посулами.

– Я знаю, – улыбнулся Неарх, – я и есть тот самый хрен.

– Ты?! А говорили, египтянин…

– Не совсем ошиблись. Я действительно приехал из Египта.

– Ты? Из Египта? Чего там забыл?

– Там теперь обитаю.

– Что же, фараону служишь? Это ему наемники потребны?

– И да, и нет, – уклончиво ответил критянин, – это длинная история.

– Ты торопишься?

– Пожалуй, нет.

Они сели за стол. Неарх отпустил своих людей. В его руках блеснуло золото. У хозяина загорелись глаза, и вскоре стол был заставлен разнообразной снедью. Разговор предстоял долгий.

– …так я оказался в руках Антигона, – рассказывал Неарх, – Птолемею удалось уйти.

– В Египет?

– Да.

– И как он теперь?

Неарх усмехнулся.

– Как… Не сразу пришел в себя. Что потеряно, то уже не вернешь. А потеряно… Да все почти. Но это же Лагид, ты его знаешь. Он не будет сидеть на заднице и причитать. Своего не упустит.

Кратер вздохнул.

– Да. Думаю, если бы не он, мы не разделились бы после Граника. Многое могло бы тогда пойти иначе…

– Может быть, – кивнул Неарх и отпил из своей чаши.

Они помолчали.

– Значит ты для Птолемея набираешь наемников в Кирену? – спросил Кратер.

– Ну, в общем, да. Киренцы обратились за помощью к Неферкару. Против Агиса. Но фараон сейчас занят на востоке. Там тоже кое-что затевается.

– Слышал.

– Ну вот. А мы с Агисом уже бодались. Почему бы не повторить? Неферкар снабдил нас деньгами. Воинов дал. Немного, правда. Вот, набираю еще.

– Ты не досказал про Антигона. Он что, отпустил тебя?

– Отпустил. Сначала долго склонял на свою сторону. Я не соглашался. Знаю, Пердикка и Леоннат предлагали ему меня прикончить, но наш Циклоп проявил благородство. Вернее, даже не он. Деметрий его уговорил. Парню претит бесчестье. Он у нас – второй Александр. Короче, меня отпустили, и я вернулся к Лагиду.

– А ты знаешь, что Леоннат погиб?

– Знаю. Ходят слухи, что его свои же и убили. Если это правда, то готов поставить талант – тут не обошлось без козней Пердикки. Я, когда сидел в темнице в Сардах, поочередно пообщался с обоими и сообразил, что они на ножах. Ирония судьбы. Леонната ударили в спину. Как и он нас при Каликадне. Если бы они с Офеллом не разгромили нашу засаду, еще не известно, чья бы взяла.

Неарх похрустел луковицей, поморщился.

– Ты-то как все эти годы?

Кратер рассказал о себе, умолчав о цели своего приезда на Тенар. Не стал он ничего говорить Неарху и про Неоптолема.

– С купцами, значит, ездишь? Слушай, Кратер, это ведь не для твоего плеча плащ. Идем с нами? Лагид сделает тебя стратегом. Как раньше, при Александре.

Кратер долго молчал, потом медленно покачал головой.

– Нет, Неарх. Рад бы, да не могу.

Критянин отметил, что глаза у бывшего таксиарха мечутся, но истолковал по-своему.

– Семья якорем держит? Понимаю. Меня самого дома, там, в Навкратисе, ждет кареглазая. Знатного рода. Предки ее из Себеннита, в родстве с Нектанебами. Так что я теперь дальний родич фараона.

– Ты? – удивился Кратер, – в таком случае Птолемей ему, что, и вовсе брат?

– В определенном смысле, – кивнул Неарх.

– Высоко, я смотрю, вы залезли, – покачал головой Кратер.

– Да я бы не сказал, – возразил Неарх, – мы нахлебники. Понимаешь? Приползли на карачках с голой поджаренной задницей. Хороши, союзнички. Нам в этом почете и уважении тошно. Вырваться хотим. Ты вот, нашел, где якорь бросить, а мы еще нет. Помнишь, Филипп Александру как-то сказал: "Ищи, сын, царство по себе. Македония для тебя слишком мала?" Это ведь и про нас тоже сказано было. Потому мы тогда и не вернулись с вами.

– Ты хоть и критянин, Неарх, но родился в Амфиполе. Неужели на родину не тянет?

– Нет, – не задумываясь, ответил Неарх, – не тянет.

Кратер долго молчал. Отвернул лицо в сторону и смотрел в пустоту. Потом негромко произнес:

– Я тоже долго не хотел возвращаться. А теперь хочу.

[Magnum]

Кирена - это хорошо, про нее практически никто не писал.

[Telcontar]

Почти оффтоп.

Недавно прошелся и проехался по Ликии и Киликии до самого Корика. Потому возник один мелочный вопрос автору по давней главе:

О Коракесионе пишется, что "Развалины крепости располагаются в 12 километрах от современной Аланьи", в то время как в самой Аланьи уверяют, что нынешняя её огромная крепость на скале в центре города - это и есть Коракесион. Где он находился на самом деле в эпоху Александра?

Вообще же, ужаснувшись качеством путеводителей, хочу составить популярные статьи об античной истории нынешних туристических аттракционов. С картами и моделями городов. Где бы взять информацию?

[Инженер]

О Коракесионе пишется, что "Развалины крепости располагаются в 12 километрах от современной Аланьи", в то время как в самой Аланьи уверяют, что нынешняя её огромная крепость на скале в центре города - это и есть Коракесион.

Сам там не был. В каком-то путеводителе прочитал. Исправлю, не вопрос.

[Инженер]

Македония

Зима в этом году наступила рано. Уже в конце пианепсиона, а по-македонски апеллая[115], в горах лег снег. И не тонкое покрывало, которое за пару часов способны стереть с лица земли слабеющие лучи осеннего солнца, а плотный пушистый ковер. Замерзли лужи, под ногами потрескивал лед. Тонкие полупрозрачные пластинки наросли у кромки воды по берегам Лудия[116].

[115] Начало ноября.

[116] Озеро и питающая его одноименная река. На берегу озера стояла Пелла, древняя столица Македонии.

Мужчина в самом расцвете сил и юная девушка, лет четырнадцати на вид, неспешно прогуливались вдоль берега озера, кутаясь в теплые шерстяные плащи.

Девушка что-то негромко рассказывала своему спутнику. Мужчина молчал. Он шел в полушаге позади девушки, и все время смотрел на нее, но как-то рассеянно, отстраненно. Казалось, мысли его витали где-то далеко.

Девушка вдруг оборвала свой рассказ на полуслове. Остановилась, повернулась к мужчине. Их взгляды встретились.

– Отец, прошу тебя, не отсылай меня.

Мужчина вздохнул, поднял глаза, посмотрев поверх ее головы на противоположный берег.

– Нет, Эвридика, это решено.

– Но почему?

– Я должен уехать в Гераклею. Надолго. Возможно, до весны. В Линкестиде неспокойно, я должен быть там.

– Ты уезжал и раньше, а я ждала тебя здесь. Почему теперь отсылаешь меня?

– Через год ты все равно покинешь меня. Станешь женой и уедешь далеко-далеко отсюда, к своему мужу за море.

– Но это будет только через год, – шмыгнула носом девушка.

Александр, царь Македонии, шагнул вперед, обнял дочь за плечи и мягко притянул к себе.

– Ну-ну, давай без слез. Ты ведь уже давно знаешь, что так будет.

– Через год, – всхлипнув, упрямо повторила девушка.

– Без меня в Пелле будет неспокойно, я не могу тебя оставить.

– Неспокойно?

Он не рассказывал ей всего, что стало ему известно за последнее время. Не говорил, что спит теперь с мечом под подушкой, что завел специального раба, который пробует пищу.

Александр подозревал, что среди его приближенных посеяны семена предательства, которые уже дали всходы. Афиняне не простили ему того, что он не стал плясать под их флейту, как ручной медведь на цепи. Недавно прибывший в Пеллу человек Антигона, Тевтам, подтвердил опасения царя.

Кассандр продался. Тевтам не предоставил «железных» доказательств, но Александру хватило и одного упоминания о связи сына Антипатра с афинянами. Он поверил сразу. Чуяло сердце, не случайно Кассандра обхаживали братья Фаностратиды...

Хуже всего было то, что Александр ничего не мог поделать с этим знанием. Он слишком давно выпустил поводья из рук. Кассандр в Амфиполе, он – гиппарх Фракии, окружен преданными ему лично людьми, старыми соратниками Филиппа и Антипатра, ветеранами, пережившими смуту. Они не позволят царю сместить и арестовать Кассандра. Если Александр попытается сделать это, страну ждет немедленный раскол. Очередной смуты она не переживет.

Конечно, за Александром Линкестида, но здесь, в Нижней Македонии линкестийцев не любят.

Ежедневно встречаясь взглядом с некоторыми приближенными, Александр видел в них невысказанный вопрос: «А не засиделся ли ты в Пелле, Линкестиец?» Несколько самых знатных семейств спят и видят, как бы померяться силами друг с другом в борьбе за трон, над которым давно уже не горит солнце Аргеадов.

Еще лет пять-шесть назад они о таком не помышляли. Линкестиец тогда вошел в силу, приобрел могучих союзников. Но в последнее время как-то все плохо идет. Даже не идет уже, а катится под откос...

Менон именует зятя трусом. Плюется при упоминании одного только имени Александра. А все потому, что прошлым летом царь Македонии оказал своему тестю в военной помощи.

Менон, которому не давали покоя лавры Ясона Ферского, подбивал клинья под Дельфийскую амфиктионию, намереваясь занять в ней главенствующее положение. У Ясона в свое время почти получилось, а у Филиппа Македонского вышло безо всяких «почти». Менон чувствовал силу в своих руках, но продолжалось это недолго. Полоса удач закончилась. Сначала фессалийцы с треском проиграли Пифийские игры. Никто из атлетов Менона не взял венка, а неудачники не могли и мечтать о том, чтобы возглавлять Союз хранителей дельфийской святыни. Потом Менон рассорился со спартанцами. Тогда он, от огорчения потеряв всякую осторожность, решил действовать нахрапом, и попытался прибрать к рукам крепость Ламию в Малиде, в тех самых краях, где он когда-то обрел власть и влияние, ударив Антипатра в спину.

Менон думал, что афиняне слишком заняты на Эвбее, и не смогут ему помешать. Однако те смогли. Чрезмерно осторожный зять и вовсе без ножа зарезал – не стал участвовать в авантюре и афинянин Ликург немало навалял фессалийцу на берегу Малидского залива. Тот убрался в Феры, зализывать раны, а зятя едва не проклял.

Незадолго до драки, закончившейся столь печально для него, таг Фессалии слал гонцов к азиатским македонянам, резавшимся с афинянами неподалеку. Но и те ему помогать не стали. Пердикка намекнул послам, что разговаривать с предателем ему не о чем. Ишь, какой гордец. Предали его. Будто сам в ту пору рвал хитон на груди и, сверкая голой задницей, рвался на помощь Антипатру, постоять за отечество...

А вот Линкестийца азиатские македоняне признали, дружат с ним. Потому и стал своеволен?

Действительно, союзный договор с Антигоном и предстоящая свадьба Деметрия и Эвридики, назначенная на будущую осень, изрядно облегчили Линкестийцу тяжелый царский венец. Когда фракиец Севт, с которым у Македонии были стабильно напряженные отношения, осознал, что ему могут наподдать с востока, то умерил свой пыл в деле оспаривания окрестностей Амфиполя. Вот только это, как теперь выходит, больше пошло на пользу Кассандру, чем Александру.

Помимо заботы о сдерживании честолюбивых устремления сына Антипатра, у Линкестийца изрядно болела душа о своей малой родине. На севере сгущались тучи. К северо-западу от Македонии уже пятьдесят лет тлели угли пограничной войны, которую вели скордиски с иллирийскими племенами ардиеев и автариатов. В последние два-три года там полыхнуло с новой силой. Дарданы, агриане, пеоны и трибаллы тоже стали гораздо чаще, чем обычно, подвергаться набегам рослых светловолосых усачей с левого берега великой реки.

Этой осенью в земли дарданов вторгся особенно крупный отряд северян. В Пеллу прискакал гонец с вестью о том, что дарданов теснят. Князь Спарадок попросил у македонян помощи. Больше ему не к кому было обратиться. Князь пеонов Патраос пребывал со Спарадоком в ссоре и лишь порадовался его беде. А князь агриан Реметалк просто отмахнулся.

– Скордиски набежали? К нам не сунутся. А если полезут, то сперва с трибаллами схватятся.

Трибаллы жили к северу от агриан и считались едва ли не самыми дикими из фракийцев. При этом они словно щитом прикрывали своих южных соседей от воинственных племен, обитавших на левобережье Истра. Ранее оттуда совершали набеги скифы-сигинны, а полвека назад их место заняли скордиски. Пришельцы враждовали не только с иллирийцами на западе, но и с трибаллами у них почти не прекращалась пограничная война.

Царские советники утверждали, что фракийцы преувеличивают опасность. Александр «друзей» выслушал, но поступил по-своему. Он решил отправиться на родину, в Гераклею Линкестийскую, чтобы осмотреться на месте и усилить северный рубеж царства. Сколько он там пробудет, царь не знал. При дворе объявил, что до весны. Он понимал, что оставляет Пеллу в непростой момент и очень рискует, но и не мог игнорировать северную угрозу. В последние несколько лет до Македонии доходили тревожные слухи, что число варваров, живущих на левом берегу Истра, неуклонно возрастает. Если они хлынут на юг, первой на их пути встанет и подвергнется разорению именно Линкестида.

Надо ехать. Но кто знает, что у Кассандра на уме? Не начнет ли дурить? Александр постарался обезопасить тыл. Увеличил жалование воинам, поручил верным людям приглядывать за некоторыми князьями, в надежности которых не был уверен.

Всех интересовало, кого он назначит наместником. Выбор царя многих удивил. Александр вызвал в Пеллу Полиперхонта, который уже несколько лет не появлялся при дворе.

Почему его? Ведь старик некогда с оружием в руках выступал против Линкестийца, да и после поражения эпирских авантюристов долго не хотел присягать на верность новому царю. В конце концов, склонил голову, получив гарантии, что его оставят в покое. И вдруг – наместник.

Царь не слишком хорошо умел подбирать себе соратников. «Друзья» были, несколько тысяч. Друзей не было. Слишком нагло и независимо вели себя в Нижней Македонии линкестийцы. Все местные, от самых родовитых гетайров до беднейших козопасов относились к ним в лучшем случае настороженно, а некоторых открыто ненавидели. Но и на своих соотечественников Александр не мог опереться. Каждый царь из рода Аргеадов был в кругу македонской знати первым среди равных, но все же главным и определяющим здесь было слово – «первым». А высокомерные горцы всегда считали, что гораздо более значимо – «среди равных». Забрался на трон, пристрой с краю всех родичей. При этом никто из них ничего царю не должен, но царь им всем обязан по крышку погребальной урны. Соратники...

Знатный и опытный Полиперхонт, тихо живущий в своей Тимфее, не замеченный в связах с внешними врагами и внутренними завистниками, представлялся более предпочтительным кандидатом на роль наместника, чем линкестийцы.

Эвридику Александр решил передать под руку отца ее будущего мужа. Месяц назад в Пеллу приезжали Деметрий и Тевтам. Состоялось первое знакомство сына Антигона с будущим тестем. Александр остался доволен юношей. Оценил его и на пиру и на охоте и в воинских упражнениях. Отметил по его речам, что тот весьма здраво рассуждает об управлении государством, несмотря на свой юный возраст. Истинно – будущий царь. Хорошо иметь такого в родственниках.

Деметрий, недолго погостив, уехал к отцу, а его дядька-наставник задержался в Пелле. Он сразу же по приезду шепнул царю на ухо о затевающемся заговоре и теперь Александр намеревался поручить Тевтаму охрану своей дочери.

Эвридика мягко высвободилась из отцовских объятий, присела на корточки, подобрала плоский камешек-гальку и запустила блином по поверхности воды.

Александр машинально, как в детстве, проведенном на берегу Лихнидского озера, сосчитал всплески. По лениво переливающемуся мутному зеркалу неспешно растекались во все стороны ровные круги.

Царь обернулся, взглянул на громаду холма за спиной. Его вершину, немного сползая на склон, обращенный к зимнему закату, венчала цитадель Факос. За крепостными зубцами виднелась красная черепичная крыша царского дворца. Вся остальная Пелла раскинулась у подножия холма, спрятавшись в кольце внешних стен.

Столица Македонии хорошо укреплена. Стоит высоко, с одной стороны озеро, с других – топкие болота, непроходимые ни зимой, ни летом. Поди, возьми.

Александр знал, что города можно брать и без войска. Хорошо затвердил в памяти поговорку Филиппа про осла, груженного золотом.

Небо хмурилось. Свинцовая туча нависала прямо над царским дворцом, грозя снегопадом. Весной бы такая непременно разразилась грозой.

Наверное, гроза будет, но не сейчас. Если Кассандр и осмелится на что-то, то лишь совместно с Афинами. А те зимой не начнут. Они сейчас дух переводят после эвбейской заварухи, в которой сложило голову немало граждан, а уж наемников, забежавших на Харонову пристань, и вовсе никто не считал.

Сейчас надо просто отогнать варваров, а к весне можно будет рассчитывать на помощь будущего свата.

– Пойдем дочь, холодно здесь, – сказал Александр и зашагал прочь от берега.

Эвридику Александр вручил заботам Тевтама без опаски. Пожилой воин внушал доверие, его все знали и уважали. Тевтам принес царю клятву, что с головы его дочери не упадет и волос. Теперь Эвридика поедет в Лампсак. Не в Сарды, где устроил свою столицу Антигон. Пока она лишь невеста, свадьба будет осенью. В Лампсаке ее будет опекать Пердикка. Кое-кто из придворных шептался, что, дескать, царь сделал свою дочь заложницей. Александр пропускал такие пересуды мимо ушей, не пытался опровергать.

Он выступил в Гераклею, взяв с собой двести гетайров и хилиархию щитоносцев.

Городом управлял его дальний родич, линкестиец Геромен, носивший то же имя, что и один из покойных ныне братьев Александра. Кроме него в Гераклее царь встретился с двумя высокородными фракийцами. Один из них, Аристон, брат князя пеонов Патраоса, в это самое время гостил у Геромена. Вторым оказался князь дарданов Спарадок, собственной персоной. Он прибыл в Гераклею только что, буквально за полдня до царя. Его сопровождала сотня конных пилеатов-дружинников.

Увидев Александра, Спарадок просветлел лицом.

– Я безмерно рад, царь, что ты внял моей просьбе и привел войско! Дела наши совсем плохи.

– Что так? – спросил Александр.

– Ублюдки оказались очень сильны, – вздохнул Спарадок, – мы встретили их в низовьях Марга[117], но потерпели поражение.

[117] Марг – древнее название реки Великая Морава, правого притока Дуная.

– Сколько их?

– Сейчас сотен пять.

– И что, вы не смогли с ними справиться? – заломил бровь присутствовавший при разговоре Аристон, – совсем в баб обратились?

Брат князя Патраоса совсем не походил на варвара – одевался на македонский манер, прекрасно говорил не только по-македонски, но и по-эллински, и даже вполне был способен поддерживать на симпосионе беседу на философские темы. Пятнадцать лет назад Аристон, во главе тысячи пеонов-всадников, принял было участие в бесславном походе сына Филиппа в Азию, но после Граника возвратился на родину. В македонские междоусобицы пеоны не лезли, но от южного соседа не затворялись. Напротив, изо всех сил старались эллинизироваться, в чем немало преуспели. Уже и Нотиса, своего главного бога, именовали Дионисом. Знать с обеих сторон старалась поддерживать хорошие отношения между собой. А вот к своим родичам-дарданам пеоны относились с нескрываемым презрением. Эллинскую поговорку «немыт, как дардан» употребляли даже чаще, чем сами эллины.

Дарданы всегда отвечали тем же, потому высокомерные слова Аристона мгновенно вывели Спарадока из себя.

– Их было больше! – взвился князь, – намного больше! К тому же не обошлось без предательства!

– Предательства? – переспросил Александр.

– Да, – мрачно подтвердил пожилой, богато одетый воин, прибывший со Спарадоком, – один из тарабостов[118], Бебрус, сын Кетрипора, взбаламутил несколько родов, подговорил их отделиться. Дураки решили отсидеться по родным болотам. Дескать, северяне в трясину не сунутся.

– Отсиделись? – спросил Александр, догадываясь, какой будет ответ.

[118] Тарабост – представитель фракийской знати, аналог древнерусского боярина.

Воин молча покачал головой.

– Но северяне, побив нас, тоже разделились, – сказал Спарадок, – скордиски пожгли, пограбили, да и отвалили себе восвояси, а несколько сотен чужаков двинулись вдоль Марга на юг. У нас уже не осталось сил остановить их.

– Если скордиски ушли, то кто же остался? – удивился Александр.

– Какие-то родичи их. Именуют себя тектосагами. Видать, новое племя. Я прежде не слышал о таких. По облику неотличимы от скордисков, но мои лазутчики донесли, что между ними, хотя они и пошли в набег вместе, нет согласия.

– А почему они разделились, удалось узнать? – спросил царь.

– Скордиски удовлетворились добычей, – ответил Спарадок.

– А эти тектосаги, нет?

– Выходит так. Тут, царь, странность есть.

– Какая?

– Тектосаги идут на юг, словно точно знают, куда и зачем. Миновали несколько наших «гнезд», не слишком богатых воинами. Вроде, легкая добыча, а не позарились.

– Может, просто не знали о них? По чужой земле идут.

– Э нет, – покачал головой Спарадок, – не верю, что не знали. Нескольких наших принудили в провожатые.

– Может, проводники их специально от селений уводят?

– Может и так... – вздохнул пожилой воин, – да только мы думаем, что кто-то их в Македонию ведет.

Александр прищурился. Эти слова могли быть уловкой. Возможно, никакой угрозы Македонии нет, но дарданы обеспокоены, что македоняне им не помогут. Потому запросто могут сочинить удобную басню, дабы вынудить Александра вмешаться. Какое ему дело до того, что одни варвары режут других? С дарданами у македонских царей отношения хуже, чем с их соседями. Это знать агриан и пеонов в свое время была изрядно обласкана Филиппом и его сыном (после того, как эти племена потерпели поражение от македонян и покорились). Дарданов великий македонянин так не привечал.

– Если бы проводники уводили пришельцев от наших «гнезд», те довольно скоро раскусили бы обман, – сказал Спарадок.

– Может быть, это уже произошло?

Спарадок покачал головой.

– Не думаю. Тектосаги достигли того места, где Марг поворачивает с запада на север.

– Граница земель пеонов, – напомнил пожилой воин.

– Я знаю, – ответил Александр, – и что?

– Проводникам бы свернуть на восток, навести лису в курятник Патраоса, благо у нас с ним дружбы нет.

Аристон при этих словах фыркнул.

– И шкуру бы свою сохранили и свои «гнезда» от разорения уберегли, – закончил Спарадок.

– Но пришельцы туда не пошли? – догадался царь.

– Не пошли.

– Я же говорю, – сказал пожилой воин, – идут в Македонию.

– Кто-то им рассказал, что здесь можно сильнее поживиться, чем в наших краях, – добавил Спарадок.

– Когда это было? Я имею в виду, когда пришельцы достигли поворота Марга?

– Три дня назад. Мы спешили, как могли. Думаю, они тут появятся еще через два-три дня. Идут медленнее.

Александр нахмурился. Долго молчал, обдумывая слова фракийцев. Все это запросто могло оказаться ловушкой. Но с другой стороны, вид у дарданов был... Как побитые собаки они выглядели. Видать, действительно, досталось им, и теперь, взывая о помощи, за соломинку хватаются. Может и не врут.

– Если появятся через пару дней, значит, они уже переправились через Аксий, – прикинул Аристон.

Царь посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Может все же послать гонца к Патраосу? – спросил Геромен, – за помощью?

– Пять сотен? – усмехнулся Аристон, – не смеши людей, Геромен.

– Ты уверен, что твои люди сочли пришельцев верно? – спросил Александр Спарадока.

Дарданы переглянулись. Князь поджал губы и кивнул. С каким-то едва уловимым напряжением.

– А у вас людей сколько осталось?

– Ну... – протянул Спарадок, – по хорошему-то, почти всех, кто есть, к тебе привел.

– Чего-о? – протянул Аристон, – это одна сотня воинов от всего многолюдного племени дарданов осталась?

– Так-то, конечно, можно и больше наскрести... – почесал бороду пожилой, – да вряд ли получится скоро. А враг на пороге уже.

«Ишь ты, как мы о чужом пороге печемся», – хотел сказать Александр, но промолчал.

– По норам разбежались, – презрительно бросил Аристон.

Александр посмотрел на него с неодобрением и скрипнул зубами.

«Вот сучьи дети. Надеются чужими руками от врага отбиться. Но, если их выгнать взашей, все одно с пришельцами придется скрестить мечи, а у дарданов достанет ума от обиды примкнуть к этим самым... тектосагам».

– Хорошо, я помогу вам, – сказал царь.

Следовало поспешать, и сборы были недолги. Много лет назад Филипп отучил своих воинов пользоваться обозом и это еще не забылось. Утром следующего дня Александр выступил на север. К нему присоединились триста дарданов (все же про сотню Спарадок загнул, у него поболее воинов осталось) и полсотни пеонов – свита Аристона. Последний, всем своим видом намекая на то, что считает дарданов трусами, вызвался идти в авангарде.

Погода портилась. Меж голых черных ветвей сбросивших листья деревьев пропархивали снежные мухи. Их число неуклонно возрастало и вскоре воинам пришлось прикрывать лица полами плащей от самой настоящей метели. Несмотря на то, что здесь, во Фракии снег не был диковиной, подобное буйство Борея случалось раз в десять лет. Если не в двадцать. Соприкасаясь с черной, еще не выстывшей землей, снег поначалу быстро таял, но низко висящая туча не иссякала, и мало помалу, начали образовываться мокрые вязкие сугробы, в которых быстро коченели ноги. Сапоги-эндромиды македонян явно не для такой погоды предназначались[119].

[119] Эндромиды – высокие сапоги, их кожаные голенища крепились к подошве и закрывали ногу сзади, а спереди стягивались сложной шнуровкой, оставляя пальцы открытыми.

Войско ползло вдоль реки Эригон на север. В сотне стадий от Гераклеи река круто повернула на запад. Вместе с руслом ушел в сторону и большак, соединяющий Пеллу с Эпидамном. К северу от него ответвлялась довольно узкая дорога и войско, ступив на нее, вынужденно растянулось в длинную тонкую нить. Другой дороги в ту часть страны дарданов, через которую протекал Марг, не существовало. Очевидно, варвары должны были идти по ней же.

Снег валил, не переставая. Воины бранились и вздыхали о привале, но отдохнуть не пришлось. Из ушедшего далеко вперед авангарда прискакал гонец.

– Царь, Аристон встретил варваров!

– Далеко?

– Стадий пятнадцать! Конные разведчики. Увидев нас, сразу дали деру.

– Приготовиться к бою! – скомандовал Александр.

Гипаспистам на это не требовалось много времени. Льняные панцири они, предвидя возможную встречу с врагом, надели загодя. Собственно, панцири и были-то далеко не у всех. Раньше щитоносцы их вообще не использовали. Воины поменяли шерстяные береты на бронзовые шлемы. Будь на их месте педзетайры, «пешие друзья», им пришлось бы еще спешно соединять втулками состоящие из двух частей здоровенные сариссы, но гипасписты сражались более короткими копьями. Расчехлили щиты.

– Вперед!

Колонна двинулась дальше. Теперь все озирались по сторонам, опасаясь засады.

Впереди просветлело, войско выползло на вырубку, которую местные расчищали уже год, готовя под пашню. Здесь еще хватало пней. Летом и осенью земля курилась дымами костров, но сейчас поле завалено снегом.

Аристон ждал Александра.

– Здесь они, – хищно оскалился фракиец.

– Разведчики? – спросил царь.

– Да нет, похоже там все.

В подтверждение его слов с опушки леса на противоположном от македонян краю поля грянул раскатистый рев, извергнутый не одной сотней человеческих глоток и сдобренный вороньим карканьем. Над черной кромкой леса взвились потревоженные птицы.

– Построиться, – спокойно распорядился царь.

Щитоносцы быстро, но без суеты, заученно, образовали фалангу в четыре шеренги. В полевых сражениях македонские гипасписты чаще всего бегом сопровождали атакующую конницу гетайров. Их название и звучало-то первоначально – «щитоносцы гетайров», но со временем его сократили. Гипаспистам не часто приходилось сражаться в сомкнутом строю, что, однако, не означало, будто они этого не умеют. Умели, да еще как. В их ряды отбирались самые опытные воины.

Александр с «друзьями» встал на правом фланге, а левый заняли Аристон и Спарадок.

– Не спешите, – сказал им царь, – может, сначала поговорим.

– Не будут они говорить, – ответил князь дарданов.

Он снял из-за спины кожаные ножны с ромфайей, сдернул их с узкого двухлоктевого клинка, снабженного рукоятью в треть длины лезвия.

Снежная туча медленно отползала на юг, метель ослабела и видимость улучшилась. Шум нарастал. Из-за деревьев на противоположном краю поля, появились первые люди, едва заметные сквозь метель. Они кричали, потрясали копьями и длинными овальными щитами. Их становилось все больше. Под устрашающий хриплый рев труб варвары выходили из леса.

Александр, приложив ладонь козырьком к глазам, рассматривал их. Внешне варвары не отличались от скордисков, с которыми царь уже был знаком. Пришельцы выкрикивали нечто ритмичное, в чем угадывалась боевая песня. Некоторые подпрыгивали, другие ударяли копьями о щиты.

Толпа двинулась вперед. Александр уже мог разглядеть лица. Большинство варваров не имели бород и носили длинные висячие усы. Многие были одеты в пестрые штаны и рубахи кричащих цветов, некоторые разделись до пояса, а кое-кто и вовсе, наплевав на холод, нагишом ступал по снегу. Именно эти, голые, орали громче всех. На шеях у них блестели золотые ожерелья, на руках браслеты.

Впереди всех шагом ехали четыре двуконных колесницы, необычного вида. Передней стенки у них не было. На площадках колесниц стояли воины в конических шлемах с нащечниками, их рубахи тускло поблескивали, словно были сделаны из металла. Царь насчитал не более двух десятков воинов в доспехах, а всего варваров было не меньше полутора тысяч.

«Вот тебе и пять сотен... Спарадок, скотина, только уцелей у меня...»

Впрочем, Александр не слишком обеспокоился, численно силы практически равны, а в своих людях он не сомневался. Его гипасписты – не новобранцы.

Пришельцы ускорили шаг, их вой становился все громче. Они перешли на бег. Понятно, переговоров не будет.

Атаковать конницей пехоту, пока она не рассеяна, опасно. Но вражеских всадников, против которых можно было бы повести гетайров, царь не видел. Если не считать колесниц, все варвары пешие.

Конница, принимающая удар, стоя на месте, обречена на поражение. Надо атаковать. Но в этом случае царь оторвется от щитоносцев, которые в «правильном» бою, как раз и должны прикрывать этот разрыв. Теперь же они «работали» фалангой. Что ж, им тоже придется атаковать по-спартански, практически бегом.

– Вперед! – приказал царь, – сигнал Спарадоку!

Взревели македонские трубы, их звук утонул в какофонии варварских.

Гетайры сорвались с места, гипасписты последовали за ними, так же практически с места переходя на бег. Не очень-то тут побегаешь, пни и недогоревшие коряги кругом. Впрочем, они мешали и варварам.

Александр никак не мог взять хороший разгон. Кони спотыкались. Царь заметил, что колесницы варваров остановились, толпа обтекала их.

Совсем близко. Сто шагов.

Слуги щитоносцев (по одному на каждый десяток), играющие роль легковооруженных псилов, выскочили вперед, раскручивая пращи. Свинцовые снаряды полетели в набегающую толпу. Несколько человек упали. Царь видел, как у одного из них голова раскололась, словно спелая тыква, забрызгав ошметками соседей. Варвары не замедлились, лишь зарычали еще громче.

Пятьдесят шагов.

– Алалалай! – грянули македоняне.

Клин гетайров обрушился на правое крыло (с точки зрения македонян) варваров.

– Н-на!

Александр сделал выпад, наконечник копья скользнул по кромке щита первого голого варвара и ударил того в щеку. Воин упал. Конь грудью сшиб еще одного, а царь, не мешкая, нанес следующий удар. Его телохранители не отставали. В первые же мгновения после столкновения македонский плуг пропахал в толпе варваров глубокую кровавую борозду.

Через несколько секунд начал нарастать шум битвы слева – гипасписты сшиблись с врагом.

Александр, не мудрствуя, действовал по примеру своего покойного тезки-предшественника – прорывал фланг варваров, чтобы выйти им в тыл и ударить со спины по центру. Он успел сделать дюжину выпадов копьем, прежде чем оно сломалось, после чего перевернул обломок и всадил острый подток в очередную оскаленную, брызжущую слюной рожу. Выхватил меч.

– Сдохни!

Варвары орали нечто нечленораздельное. Число их не уменьшалось. Даже голые оказались довольно живучи, благодаря своим большим щитам, почти полностью прикрывающим тело. В грудь царского коня вонзилось копье, он захрапел, взвился на дыбы, едва не сбросив Александра.

– Царь, держи! – крикнул один из телохранителей, быстро спешившись и подав поводья своего коня Александру.

Пересев с раненого буланого на серого «фессалийца», царь продолжил рваться вперед, но силу своего удара гетайры растеряли. Многие «друзья» лишились лошадей и дрались с рослыми варварами пешими. Те поднатужились и отсекли гетайров от фаланги. Что происходило в центре и на левом фланге Александр не видел, он едва успевал отражать удары, сыплющиеся со всех сторон. Он был ранен уже дважды. Варварское копье поддело железные пластинки на льняном панцире. Левый бок окрасился кровью. Кончик чужого меча рассек правое бедро. Будь клинок подлиннее, царь лишился бы ноги. Мечей у варваров было не очень много, видать, ими обладали только самые знатные, а длиной они не превосходили македонские[120].

[120] Кельтские мечи начали удлиняться к концу III века до н.э. Средняя длина образцов, извлеченных из швейцарского озера Ла-Тен и датированных началом III века до н.э. – 66 см.

Нет, рассечь толпу не удастся. Варвары устояли.

– Назад! – закричал царь, – прорываемся назад! К фаланге!

Он поворотил коня. Оглянулся назад, отбивая клинком наконечники копий. Сзади раздался торжествующий рев. Краем глаза царь увидел стремительно приближающихся всадников. Их было много, несколько десятков.

«Засада!»

Конница варваров, никем прежде не обнаруженная, вступила в бой только тогда, когда клин гетайров увяз и попытался отступить. Словно знали, что именно на этом крыле царь Македонии попытается опрокинуть вражескую пехоту. Или случайность? Нет времени рассуждать.

Глаза Александра расширились от удивления – варварские всадники прикрывались щитами. Никто в эллинском мире так не сражался, даже фракийцы с иллирийцами. А эти умудрялись держать и щит, и копье, и поводья. Трехрукие, что ли?

Удара конных варваров «друзья» не выдержали. Жалобно ржали израненные кони. Под ногами хрипели и стонали умирающие. Воины бились в тесноте, некоторые, лишившись оружия, дрались руками, зубами рвали чужую плоть.

Александр не видел, что щитоносцы тоже пятятся, а левый фланг полностью разгромлен. Дарданы бросились врассыпную. Их князь корчился на земле, судорожно вцепившись в древко копья, пронзившее живот. Аристона взяли живым и вязали, он вырывался, но был быстро успокоен ударом дубины по голове и обмяк.

– Отходим! – раздался крик в рядах гипаспистов.

– Отступаем, всех перебьют!

«Это конец», – подумал царь.

Он потерял много крови и быстро слабел. Клинок одного из тектосагов перерубил царю правую ключицу. Рука безвольно повисла. Царь перекинул меч в левую и даже смог отбить еще один выпад, после чего страшный удар сзади по шлему поверг его на землю. Потемнело в глазах.

Мир на мгновение рухнул в омут мертвой тишины, когда же сознание вернулось вместе с болью, царь осознал, что стоит на коленях, опираясь левой ладонью о землю.

Вокруг торжествующе выли варвары, потрясали щитами и оружием. Какой-то особенно прыткий крутил своим хозяйством, способным посрамить Приапа, прямо перед лицом царя.

«Да чтоб он у тебя отмерз и отвалился...»

– Ну, здравствуй, Александр, – сказал кто-то на чистейшем македонском языке.

Царь вздрогнул, с усилием поднял голову. Перед ним стоял воин в необычной рубахе из мелких железных колечек. Плечи варвара покрывал темно-синий плащ, а голову венчал железный шлем с бронзовым изображением ворона на макушке. Ворон чуть опустил расправленные крылья. Воин был усат, как и все, но темноволос, и ростом уступал большинству из варваров. Лицо его показалось царю смутно знакомым.

– Ты... кто?

– Не узнаешь? – оскалился варвар, – отыгрался я, Линкестиец, за Амфиполь. Вернул должок.

Александр поморщился.

– Фи... Филота?

– Узнал! – еще сильнее заулыбался черноусый.

К ним подошел еще один знатный варвар, на голову выше Филоты. В руках он держал шлем с трезубцем на макушке, каждый зуб которого был украшен длинным и широким ярко-красным пером.

Филота обратился к нему, произнеся несколько не непонятном языке, потом вновь повернулся к Александру.

– Я сказал ему, что он пленил самого царя Македонии. Большая удача! Мой побратим и не рассчитывал на такую!

– Так это ты... привел варваров... ублюдок? На родную землю привел... тварь...

– На родную? – хищно оскалился Филота, – нет, Линкестиец. Нет у меня родины.

Он сплюнул на залитый кровью снег.

– Ты привел варваров... – прошептал Александр, – ты, сын Пармениона... Грабить... В голове не укладывается...

– Не грабить, – усмехнулся Филота, – мы сюда пришли пощупать ваше козлячье подбрюшье. Сейчас до Гераклеи сходим. Уверен, моему побратиму понравится, а то он моим рассказам не верил.

– Вам не победить Македонию. Убьешь меня, найдется другой, который в порошок вас разотрет...

– А вот это вряд ли, – хмыкнул Филота, – там, за Истром, моих новых братьев – как листьев на деревьях. Им очень понравится на юге. Мы еще вернемся сюда.

Александр дернулся, скривился от боли. Глаза его метались, взгляд шарил по земле в поисках чего-нибудь, что могло бы быть оружием. Жизнь уже не спасти, но хотя бы утянуть за собой на пристань эту тварь...

– Не ожидал я, что ты, сучий выблядок, на трон сядешь. Думал, антипатрово семя правит. Фракийцы рассказали, что Антипатр сдох, ненадолго отца моего пережил, скотина. Видать, есть справедливость на свете. А тебя надо было еще тогда прикончить, когда Александр вырезал твоих родичей.

– Чего ждешь? – процедил царь.

Филота вытянул из ножен меч.

– И то верно, чего зря языком чесать.

Александр, не отрывая взора, следил за взмывающим в темное небо клинком. До самого конца...

[Magnum]

Помянем.

Помню, Воронкова с ним тоже сурово обошлась - я его даже пожалел.

[Инженер]

Воронкова с ним тоже сурово обошлась - я его даже пожалел.

Еще бы не пожалеть, Рафик неуиноватый.

[Magnum]

В Греции найдена могила эпохи Александра Македонского

Последнее обновление: вторник, 12 августа 2014 г., 16:08 GMT 20:08 MCK

Премьер-министр Греции Антонис Самарас заявил, что археологи обнаружили ранее неизвестное захоронение эпохи Александра Великого.

Близ деревни Амфиполис на севере страны найдена земляная стена протяженностью почти в 500 метров, которая окружает захоронение.

Согласно первоначальным предположениям археологов, могила на холме Каста принадлежит важной персоне, жившей в последней четверти IV века до нашей эры.

По словам руководителя раскопок Катерины Перистери, захоронение, очевидно, было сделано уже после смерти Александра Македонского.

Ранее в ученых кругах высказывалось мнение, что на холме Каста, расположенном в 600 км к северу от Афин, может находиться могила некоего известного деятеля древней Македонии.

Периметр погребального комплекса сделан из мрамора, привезенного с расположенного неподалеку острова Тасос.

Существует предположение, что его строил знаменитый архитектор Динократ, бывший другом Александра Великого.

Амфиполис, построенный на берегах реки Стримон, являлся важным городом Македонского царства в эпоху правления Александра Македонского.

Персидская вдова Александра, Роксана, и их сын Александр были сосланы в Амфиполис, а в 311 году до нашей эры убиты македонским царем Кассандром.

Не исключено, что найденное захоронение принадлежит кому-то из членов семьи Александра Македонского.

Что скажете, на отдельную главу потянет?

[Инженер]

Что скажете, на отдельную главу потянет?

Вряд ли. У нас как бы АИ. Хотя, до финала из персонажей мало кто доживет, так что такую могилку можно много кому присмотреть.

Спасибо за информацию.

Проды пока нет. В августе вообще не писалось, работы было через край.

А тут еще предстоят эпические переделки. Если ко мне на СИ заглядываете, то видели, наверное, что там в комментах происходит. До меня, наконец-то, профессионал добрался.

[moscow_guest]

А где Ваш СИ, коллега?

[Инженер]

А где Ваш СИ, коллега?

http://samlib.ru/t/toktaew_e_i/

[Инженер]

11

Шаг из тени

Афины

Зимой экклесия всегда более многолюдна, нежели летом. Земледельцы не работают в полях, рыбаки не выходят в море, торговля течёт вяло. А за исполнение гражданского долга полагается плата. Два обола, как гребцу триеры. Все хлеб для Мелентия, дела которого шли совсем скверно. Особенно он всегда радовался избранию в гелиэю, суд присяжных, в который по жребию входили шесть тысяч мужей. Для многих из них судебная служба была едва ли не единственным источником дохода.

Одноногий вазописец всегда приходил заранее. Боялся не попасть ко времени начала собрания, из-за чего мог остаться без платы. Опоздавших граждан, юношей, не достигших двадцати лет, а так же тех, кто подвергся атимии[125], на собрание не пускали.

[125] Атимия – бесславие, одно из тяжелейших наказаний в Афинах, состоявшее в лишении гражданских прав, публичном бесчестии и презрении.

Экклесия собиралась сорок раз в год. На каждом заседании была своя повестка – дела религиозные и общественные, выборы, прием послов, обвинения государственных преступников.

В тот день керуксы[126] созвали внеочередное собрание для обсуждения иностранных дел и Мелентий, прослышав о том поздновато, едва не опоздал. Галопом прискакал, опираясь на костыль и плечо раба. Успел в последний момент. Теперь, во весь голос собачась с согражданами и бесцеремонно расталкивая их костылем, пробирался ближе к помосту ораторов, ибо с годами стал туговат на ухо.

[126] Керукс – глашатай.

– Чего встал столбом, дубина? А ну посторонись, дай дорогу увечному, пролившему кровь за Отечество! Эй, а ты чего локти растопырил, село-лопата?

– Заткните уже старого пердуна! – взмолился чей-то голос, – не слышно ничего!

В это время несколько сот глоток разразились хохотом.

– Чего? Чего там? – закричал Мелентий.

– Иди к воронам, старый хрен! Из-за твоих причитаний не слышал!

– Что там сказали? – не сдавался вазописец.

Наконец, нашёлся сердобольный человек, который объяснил:

– Демосфен сказал, что Линкестида, по всему видать, не лучшее место для царей, носящих имя Александр. Уже второй протянул там ноги.

– Чего в том смешного? – недоуменно спросил Мелентий, – Демосфен дважды хоронил Александра, и оба раза это заканчивалось войной.

– Ну, второй-то раз удачно, – хмыкнул кто-то за спиной одноногого.

– Ты хоть знаешь, что случилось-то? – спросили справа.

– Заткнись, – зашикали слева.

Старик и не думал замолкать.

– Чего тут знать-то? Война будет. Вы гляньте на Фокиона. Стоит чернее тучи. То знак верный. Когда Фокион недоволен, а Демосфен веселится, значит надают нам, граждане афинские, македоняне по шапке.

– Какие македоняне? Ты рехнулся, старый? Нету уже тех македонян. Линкестийца, говорят, какие-то варвары на башку укоротили.

– Это мы им надаем! – заявил рябой детина, пришедший на Пникс в кожаном фартуке со следами крови, как видно, мясник, – Фокион и в прошлый раз праздновал труса, правильно, что не послушали его!

На вид детине было слегка за тридцать, а потому в помянутый "прошлый раз" он в лучшем случае был эфебом и ни тогдашние страсти на Пниксе не слышал, ни в битве в Тёплых Вратах не участвовал. Мелентий окинул его взглядом, полным презрения.

– Прикусил бы ты язык, парень. Всем бы быть такими "трусами", как Фокион.

Мясник в ответ лишь фыркнул.

– Они там сейчас передерутся за трон! – задорно крикнул чей-то молодой голос, – Демосфен предлагает поддержать Кассандра.

Это имя прозвучало на Пниксе впервые, удивив многих. Соблюдая секретность, "партия войны" не торопилась делиться с собранием своими замыслами. Даже Фокион, который, хотя почти не вылезал из своего огорода, все равно был прекрасно осведомлен о состоянии внутренних и внешних дел, посмотрел на Демосфена с недоумением. Кассандр? Причем тут Кассандр?

То, что Демосфен и Гиперид столь живо подталкивали Афины в поддержку гиппарха Фракии, не могло не наводить на мысль: смерть Линкестийца ими давно ожидалась. А может, они ее и подстроили. Как все случилось на самом деле, знали немногие.

– Ох, не к добру это... – пробормотал Мелентий.

Фокион Честный стоял на помосте за спиной Демосфена, спрятав по своему обыкновению руки под тёплый шерстяной плащ. Он был мрачен. Только что пытался призвать сограждан к спокойствию и благоразумию. Ведь это не враг умер, а союзник, благодаря которому Македония перестала представлять угрозу. Фокион напомнил, как Демосфен много лет назад увещевал всех, будто Александр Линкестиец – лучший царь для Македонии. И какими словами Демосфен бросается теперь?

"Наконец-то Психопомп пинками прогнал в Аид эту продажную и подлую душонку!"

Дескать, и царёк-то был – ни рыба, ни мясо.

– Смотрите, граждане афинские, – говорил Фокион, – как этот человек легко отрекается от своих слов!

Вперед вышел Гиперид и с улыбкой принялся вещать, что старик Фокион живет исключительно прошлым, не видит дня сегодняшнего. Не пора ли уже на покой многократному стратегу, без сомнения самому уважаемому сыну Отечества, но несущему на плечах тяжкий груз прожитых лет, которые согнут любого?

Фокион стоял прямо, как юноша. Он не стал прерывать Гиперида и ничего не сказал в свою защиту.

– Что Фокион предлагает? – спрашивал Гиперид, – да ничего! Пустословит без цели. Призывает уважать покойника. Дескать, достойным был. Знаем мы его достоинства. Напомнить вам, граждане?

Гиперид в красках живописал, каким никудышным человеком и правителем был Линкестиец. Как многого ожидали от него Афины (не Гиперид с Демосфеном – именно Афины) и сколь большим было разочарование. Мерзавец уверял в дружбе, а сам тайком сговаривался с врагами Афин. Быстро позабыл подлец, кто возвел его на трон.

Слово снова взял Демосфен. Только что фактически обвиненный старым стратегом в политической слепоте, он просто сделал вид, что ничего подобного сказано не было. Когда-то он доказывал экклесии, как полезен будет Афинам Линкестиец, теперь же произнес ту же самую речь в отношении другого человека. Всего-то имя поменял.

Граждане афинские прожевали ее, не подавившись.

Кассандр – вот, лучший царь для Македонии! Он друг братьев Фаностратидов, а найдется ли хоть один человек, кто станет утверждать, будто Гимерий, сын Фанострата не истинный патриот своего полиса?

Кассандр в родстве с покойным Линкестийцем. А поскольку царской крови Аргеадов больше ни в ком из ныне живущих нет (про дочерей Филиппа Демосфен благоразумно умолчал), то претендовать на трон Пеллы может и он. Родовитость позволяет. Разумеется, найдутся те, кто воспротивится ему, такие всегда находятся. Стало быть, Афинам следует помочь Кассандру надеть царский венец, чтобы получить преданного союзника.

– Помочь? – пробурчал Мелентий, – говорю же вам, война будет.

– Да и пусть война! – заявил молодой голос, – что с того? Разве мы не били уже македонян?

Мелентий отыскал взглядом крикуна. Отметил, что тому на вид лет двадцать, только-только в экклесию допустили. Стало быть, в дни битья македонян сей "воин" еще держался за мамкин подол. А был ли минувшим летом на Эвбее? По задору видать, не был. Очередной "стратег на ложе".

Мнение юнца, однако, разделяли многие. Увидев это, Фокион попросил слова.

– Афиняне, вы снова хотите воевать?

– Какая война, Фокион, о чём ты? – крикнули из толпы.

– Да, да, какая еще война? Пусть македоняне грызут друг другу глотки, а мы посмотрим со стороны!

– Пусть будет Кассандр, мне так наплевать!

– Ты что, забыл, как он нашим наподдал под Амфиполем? – вспомнил кто-то, – мой сосед там сложил голову.

– Вот речь благоразумного мужа, – подхватил Мелентий.

– То дело прошлое. Кусалась злая собака, а куском поманили, так завиляла хвостом. Вон, Демосфен говорит, что он теперь наш, ручной совсем. Куда поводок потянем, туда и пойдет.

– Афиняне, вы забыли про Антигона! – нарушил молчание старый стратег.

– А что Антигон? – крикнул юнец, стоявший рядом с Мелентием.

Одноногий с усмешкой покосился на него, и сплюнул себе под ноги. Он готов был поклясться, что знает, каковы будут следующие слова Фокиона. Не ошибся.

– Разве царь Антигон допустит, чтобы трон Пеллы занял кто-то другой? Разве мало с Монофтальмом македонян, которые считают его лучшим царём, чем те, кто мог бы сейчас претендовать на трон?

Экклесия немного притихла. Было видно, что люди задумались над словами старика. Демосфен поджал губы.

На помост взбежал Леосфен, стоявший доселе внизу.

– Граждане! Стоит ли нам бояться Антигона? Наоборот, это он нас боится! Делает вид, что на Эвбее сидят не его люди. Просто наемники, всякий сброд!

Среди афинян было немало народу, кто кормился с кончика копья. Некоторые имена афинских наемных воинов и стратегов гремели на всю Ойкумену. Слова Леосфена, который и сам не раз брался за это ремесло, звучали оскорбительно, но он, имевший склонность к пафосным речам, уже не мог остановиться. Леосфена понесло.

– Циклоп понимает, что если открыто выступит против нас, ему несдобровать! Потому делает вид, что он тут не причем! Ха, кого обмануть пытался дурень? Давно уже известно, что этим отребьем командовал Леоннат. И, кстати, сложил там голову!

Гиперид и Демосфен встретились взглядами. Смерть Леонната в их планы не входила. Сегодня бы он был одним из главных претендентов на трон. Леосфен, конечно, об этом знал (вместе же сговаривались), и сейчас просто спасал ситуацию, пытаясь хоть как-то обратить смерть Леонната в пользу "партии войны".

Из толпы крикнули:

– А что же ты, Леосфен, только сейчас об этом говоришь?

На вопрошающего зашикали:

– Да всем давно уже известно. С лета слухи о том ходят.

– Слухи – одно. А тут он всему народу объявил. Если такая подлость Циклопа вскрылась, почему мы до сих пор сопли жуем? Давно надо было войну объявить!

– Да-да, верно!

Гиперид недовольно поморщился и скрипнул зубами. Придурок Леосфен еле отбился от "всякого сброда", а теперь докричится до того, что действительно придется объявлять Антигону войну. Иначе сторонники Фокиона вновь взбаламутят народ, задав вопрос, почему Гиперид и Демосфен столь бойки на словах и нерешительны на деле? Чем, кстати, окажут медвежью услугу своему вождю.

Впрочем, нынешнее настроение народа было вполне на руку "партии войны". Не слишком памятливые афиняне, с восторгом внимая песне Леосфена о своей военной мощи, выбросили из головы летние затруднения. Будто вместе с Леоннатом к Харону отправилось еще несколько тысяч македонян. Уверенность в том, что "теперь уж точно надаем этим полуварварам по шапке" отразилась в нарастающем возбуждении толпы.

В планы Гиперида и Демосфена война не входила. Уж они-то не обманывались в отношении того, что кому навалял на Эвбее. Но к счастью для них, граждане афинские вспомнили о разногласиях в стане своих противников. Агис с Меноном поссорились. Без приложения усилий удалось врага ослабить. На это Гиперид собирался делать упор и впредь. Он опять вышел вперед и произнес короткую убедительную речь о том, что вполне возможно обойтись без войны. Отправить к Кассандру послов, обещать помощь (лучше всего не военную). Только бы ему не пришло в голову подчиниться Антигону. А при удаче они точно загрызут друг друга. Афиняне даже щитов не расчехлят.

Экклесии такое предложение понравилось еще больше.

– В очередной раз вас обводят вокруг пальца, олухи, – буркнул Мелентий.

Старик снова сплюнул и принялся проталкиваться к выходу. За спиной его собрание решало, кого назначить послами, какую помощь обещать и что с Кассандра за это стребовать. Афиняне уже словно наяву видели, как сын Антипатра отдает им половину Халкидики (а лучше всю) за одно только их дружеское расположение.

Мелентий брел домой, бранясь вполголоса:

– Бараны. Вас уже на жертвенник тащат, а вы все грозитесь кого-то забодать. Размечтались, как непобедимые афинские лохи топчут македонян. Дурни беспамятные. Тьфу...

Его уже никто не слушал. Афиняне предвкушали охоту на кабана, не зная о том, что кое-кто другой в это самое время уже снимал с него шкуру.

Кодрион, Иллирия

В постель кардийца Кинана залезла уверенно и явно собиралась задержаться здесь надолго. Он быстро понял, зачем нужен ей. Вовсе не для любовных утех. Сперва осторожными намеками, а потом и безо всякого стеснения, она раз за разом заводила разговор о том, какой прекрасной парой могли бы стать Адея и Неоптолем.

– Ведь ты свободен от своей клятвы.

Да, он свободен, Динентила мертва. Других дочерей у Агрона нет. Поначалу Эвмен пришел в отчаяние, ибо без помощи иллирийцев возведение Неоптолема на отеческий трон представлялось ему неосуществимым, а князь, после того, как возможность породниться с эпирским царём превратилась в нечто совсем эфемерное, охладел к идее войны с Алкетой и Эакидом. Прочь со своего двора мальчика и его опекунов не прогнал, но стал относиться к ним, как к засидевшимся гостям. То есть чтил законы гостеприимства с затаенным раздражением.

Эвмен избегал встреч с Агроном. Сам он давно уже догадался, что произошло с Динентилой. Репейник еще не вернулся из Пелопоннеса и не мог подтвердить, что письмо, найденное на утопленнике, составлено кем-то другим. Однако Эвмену проницательности было не занимать, и он сразу заподозрил, что за смертью дочери Агрона стоит Кинана. Ищи, кому выгодно. Когда Кинана, сладко потягиваясь на ложе и прижимаясь к кардийцу всей кожей, горевшей огнем от вовсе не сыгранной страсти, начала рассуждать об устройстве будущего детей, подозрения превратились в уверенность.

Много лет вынашиваемые планы в одночасье нарушены, но Эвмен не стал делать резких телодвижений, не стал бросаться громкими обвинениями, которые могли бы сжечь все мосты за спиной. Укоряя себя за мимолетную потерю бдительности, он спрятал свои чувства подальше. А прятать было что: как-никак, интриганка свела в Аид одного из его людей. Решил выждать и посмотреть, что будет дальше.

Кинана не хочет упускать Неоптолема, которого присмотрела себе в зятья. Для этого устранила препятствие в виде дочери Агрона и предприняла попытку убедить Эвмена в том, что в Эпире у него ничего не получится, попросту сил не хватит. Первое ей удалось, со вторым не все так радужно, кардиец раскусил ее игру. Он мог припереть ее к стенке и заставить сказать, что же на самом деле сообщал в том письме Репейник.

Поначалу Эвмен так и собирался поступить, но быстро передумал. Ему не давала покоя одна мысль. Зачем Кинана все это делает? Мечтает с помощью Эвмена свергнуть Линкестийца и сделаться царицей-матерью, второй Олимпиадой? Похоже на то. Однако того, что в Неоптолеме и Адее течёт кровь царей, кровь Филиппа, по нынешним временам все же может оказаться недостаточно. Слишком долго царствует Линкестиец. Захотят ли македоняне устроить новую междоусобицу ради безвестного мальчишки? Просто явиться в Пеллу и предъявить свои права не получится. За Неоптолемом должна быть сила, а где ее взять? Ради похода на Эпир приходилось по крупицам собирать союзников и наемников.

Кстати, о наемниках. Эвмен привел из Италии семьсот человек. Но он с самого начала понимал, что прокормить всю эту ораву во время зимнего безделья не сможет. Потому распустил отряд. Заработанного за западе авторитета хватило на то, чтобы заключить с наемниками устный договор. Он обещал хороший заработок в весеннем походе, а они обязались вернуться, не наниматься к другим вождям. Средств кардийца, нажитых на войне с италийскими варварами, хватало на содержание лишь небольшой дружины и с ним осталось всего около пятидесяти наиболее преданных ему воинов. С таким "войском", конечно, нечего и думать об Эпире, а уж тем более, о Македонии.

И что теперь делать? Сидение в Кодрионе день ото дня становилось все более бессмысленным. Пока Эвмен ломал голову над тем, как быть дальеш, Кинана без утайки рассказывала ему о состоянии дел в Пелле. Какие сейчас там взаимоотношения между "друзьями"[127] и царём. Кто о чём думает и чего желает. Рассказала, конечно же, и о Кассандре. Обхаживая ее, сын Антипатра пару раз проговорился о том, что считает себя достойным большего, нежели должность гиппарха Фракии. И, якобы, есть у него "влиятельные друзья, которые разделяют его убеждения".

[127] Ранее в тексте "друзьями" именовались лишь гетайры, представители знатных македонских родов, служившие в тяжёлой коннице. Однако правильнее их было бы назвать "товарищами" или "соратниками". "Друзьями", "филами" именовались придворные, хотя возможно, этот термин был более распространён при Антигонидах.

– Что за друзья? – интересовался Эвмен.

– Не знаю. В Пелле к нему по-разному относятся. Некоторые уважают за оборону Амфиполя. Другие говорят, что это заслуга не его, а Амфотера и Гегелоха. Полиперхонт его считает выскочкой. Говорит, что до своего воистину выдающегося отца Кассандру, как до Олимпа на карачках.

Кинана была вынуждена признаться, что вообще-то Александр Линкестиец в качестве царя большую часть македонской знати устраивает.

– Большую часть? – переспросил Эвмен.

– Кого не устраивал, уехали к Антигону. Или просто сидят по своим поместьям и не высовываются, подобно Полиперхонту.

Эвмен, наконец, решил задать прямой вопрос:

– И чьей же поддержкой ты планировала заручиться, чтобы увидеть свою дочь супругой царя?

Кинана долго смотрела на него, не говоря ни слова. Он устал ждать. Усмехнулся.

– Я не македонянин, если ты забыла. И среди моих людей нет македонян.

– Неоптолем – внук Филиппа.

– Этого недостаточно, – покачал головой кардиец, – тот, кто заявит об этом, должен иметь большой авторитет. Мне просто не поверят. Женщину вообще не станут слушать. Кто поддержит нас?

– Полиперхонт, – не раздумывая сказала Кинана, – он все еще верен отцу. Линкестиец согнул его, но не сломал.

– Полиперхонт...

На это Эвмен ничего не возразил, задумался. Думал он не один день, все больше склоняясь к тому, что надо ехать в Тимфею и лично встретиться со стариком. Но прежде, чем собрался в дорогу, в Кодрион явился Кратер.

В тот момент, когда сияющий Андроклид с радостным "заходи, тут все свои", втолкнул его в каморку Эвмена, последний потерял дар речи от изумления.

– Дупло захлопни, ворона залетит! – смеялся Андроклид, – это не тень сбежала из Аида! Вполне себе живой, из плоти и крови. И даже весьма упитан!

– Раздобрел от сытой жизни, – с улыбкой кивнул Кратер.

– Ты как... здесь... – выдавил из себя Эвмен.

– На Тенаре встретил твоего приятеля. Он и сказал, где тебя искать.

– Ты видел Диона?

– Ну, если этого этолийца зовут Дионом, то да. Мне его представили, как Репейника.

– Да, это он, – пробормотал Эвмен, рассеянно скользя взглядом по лицу и фигуре Кратера.

Минувшие пятнадцать лет не прошли для бывшего таксиарха бесследно, но это был он, все тот же Кратер, геройски сражавшийся у Фермопил и клявшийся до последнего вздоха служить маленькому Неоптолему.

– Как он там? – вырвалось у Эвмена, но он сразу же опомнился, – боги, что я несу... Как ты все эти годы?

– Думаю, это будет долгий рассказ, – ответил за Кратера Андроклид и качнул в руке кувшин, который принес с собой.

В кувшине булькнуло.

– Само собой, – ответил Кратер, – и не только мой.

Он миновал городские ворота без каких-либо затруднений, поскольку прямо возле них столкнулся нос к носу с Андроклидом, возвращавшимся с несколькими своими подопечными (Неоптолема в тот раз среди них не было) из своего лесного лагеря. Солнце уже клонилось к закату, но хромой наставник молодых воинов и Эвмен не подарили Кратеру ни минуты отдыха. Они проговорили до глубокой ночи и лишь когда у захмелевшего Картера начал заплетаться язык, оставили его в покое. Весь следующий день от отсыпался, а когда отдохнул, Эвмен, не колеблясь, посвятил его в суть своих планов и затруднений. Очень немногим людям он мог доверять безоговорочно, но Кратер определенно был из их числа, это Эвмен понял сразу же. Сам факт путешествия бывшего таксиарха за тридевять земель подтверждал это надежнее любых клятв.

Кратер высказал одобрение идее встречи с Полиперхонтом и даже предложил себя на роль переговорщика. Эвмен, подумав, согласился. Он отдавал себе отчет, что Полиперхонт, скорее всего, с Кратером будет более откровенен. Но прежде, чем они придумали, в каком ключе беседовать со стариком, в планы Эвмена вновь ворвались внешние обстоятельства.

Случилось так, что весть о гибели Александра достигла Кодриона раньше, чем о том узнал Кассандр, сидевший в Амфиполе. У Кинаны в столице еще оставались верные люди. Дочь Филиппа моментально увидела тот самый шанс, которого так давно ждала. И, конечно, немедленно рассказала о случившемся кардийцу.

Заговорщики собрались все вместе, включая Андроклида и Неоптолема, которому, наконец-то рассказали о сути происходящего.

– Я всегда обращался к тебе, как к царю Эпира, – сказал ошарашенному юноше Андроклид, – но, похоже, нить твоей судьбы свилась в другую сторону.

– Вот сейчас медлить нельзя! – хватил кулаком по столу Кратер, – я немедленно еду в Тимфею!

– В Пеллу, – поправила Кинана, – Полиперхонт в Пелле. Линкестиец назначил его наместником и передал государственную печать.

– Что изрядно облегчает нам задачу, – кивнул Кратер.

– Но есть одна сложность, – задумчиво проговорил Эвмен.

– Какая?

– У нас нет войска. Мы явимся к старику с голыми руками.

– Мы явимся с законным царём.

– Как знать, кого он посчитает законным, – покачал головой Эвмен, – у него сейчас вся власть, войско, уважение войска, что очень важно. И взрослый сын, о чём тоже следует помнить. Кто знает, что у него на уме.

– Я знаю! – отрезал Кратер, – и меня оскорбляют твои подозрения. Мы все произносили клятву. Я не верю, что он преступит через нее. Возможно, он сейчас подумывает о царском венце, но когда узнает, что кровь Филиппа не умерла, то, я уверен, немедленно поддержит нас. Полиперхонт сейчас в том же положении, что и Антипатр много лет назад. А Кассандр возможно захочет сыграть в Пармениона.

– Скверные это игры, – бросил Андроклид, – не надо бы их повторять.

– Это уж как боги присудят, – сказал Эвмен, – ладно, убедили, я согласен. Нечего тянуть. Езжай Кратер. Завтра же. Эх, если бы мои люди были под рукой... Все, а не эта жалкая горстка...

– Наемники, – с отчетливо улавливаемыми нотками презрения протянул Кратер, – не переживай. Обойдемся без них. Мы со стариком поднимем фалангу. Зуб даю, не выгорит у Кассандра.

На том и порешили. На рассвете Кратер уехал в Пеллу. Взял двух лошадей. Одну из них, помимо разнообразной поклажи, нагрузили еще и клеткой с голубями.

Эвмен собрал своих воинов и объявил им о том, что собирается предпринять. И был неприятно удивлён реакцией кое-кого из "дружинников".

– Мальчишку царём Македонии? – скривился Антиф-фокеец.

– Да. Тебя что-то смущает?

– Да все! – вспыхнул Антиф, – все меня смущает! Ты что же, паршивец этакий, зовешь меня на службу к этим поганым козотрахам? Которые топтали моих соотечественников на Крокусовом поле[128]? Чтобы я служил внуку одноглазого ублюдка, из-за которого вынужден скитаться на чужбине? Да не бывать этому никогда!

[128] Битва на Крокусовом поле (353 г. до н.э.) – крупнейшее сражение Третьей Священной войны (356-346 гг. до н.э.), которую союз городов Фокиды вёл против Дельфийской амфиктионии за контроль над общегреческой святыней. На стороне амфиктионов в войну вмешался Филипп II. Благодаря ему была одержана победа над фокейцами, а двадцать два их города разрушено.

– Да что с тобой случилось, Антиф? – процедил помрачневший Эвмен, – против того, чтобы помогать внуку Филиппа получить эпирский престол ты не возражал!

– Эпирский престол! А не македонский!

– А много ли здесь различий!

Антиф задохнулся от гнева.

– Разуй глаза, Эвмен! Неужели не видишь, что это не одно и то же?

– Не вижу, – покачал головой кардиец.

– Ты давал клятву отцу этого мальчика, что он станет царём Эпира!

– Я клялся, что он станет царём! – повысил голос Эвмен, – а царём Эпира или Македонии, так ли уж важно?

– Важно! Для меня – важно! – упрямо ответил Антиф, – иди ты к воронам со своей Македонией. Тут мне с тобой не по пути.

– Одумайся, Антиф!

– Отвали, кардиец, – отмахнулся фокеец и пошел прочь со двора крепости, где собрались наемники Эвмена.

Эвмен, сжав зубы, растерянно смотрел ему вслед, не в силах подобрать слова, которые могли бы его задержать. Они столько лет сражались вместе, ели из одного котелка и вдруг такое...

Антиф попытался сманить за собой еще несколько человек, но его никто не поддержал. Фокеец уехал один.

А через несколько дней прилетел голубь от Кратера. На лапке его была укреплена легкая трубка, сделанная из стержня гусиного пера. В трубке обнаружился маленький кусочек папируса, на котором было написано:

"Старик с нами. Не медлите".

[Socrates]

А где Ваш СИ, коллега?

http://samlib.ru/t/toktaew_e_i/

Прочитал, Ваши произведения, коллега Инженер. Весьма достойно написано.

[Magnum]

"стратег на ложе".

Забыл, как ложе по-гречески, на языке вертится... или это латинская версия была? :sorry:

[moscow_guest]

Забыл, как ложе по-гречески, на языке вертится... или это латинская версия была?

На современном - "???b???" или "?????".

Изменено 7 Oct 2014 пользователем moscow_guest

[Инженер]

Забыл, как ложе по-гречески

на древнем:

постель - ???????, ???????????, ????, ?????, ?????, ??????, ???????, ?????

застольное ложе - ?????????, ?????a

брачное - ???a???????

Судя по количеству синонимов, греки очень любили полежать. Это, кстати, далеко не все, мне просто перечислять надоело. А уж всяких там "разделять ложе" и вовсе немеряно.

[moscow_guest]

Забыл, как ложе по-гречески

на древнем:

постель - ???????, ???????????, ????, ?????, ?????, ??????, ???????, ?????

застольное ложе - ?????????, ?????a

брачное - ???a???????

Судя по количеству синонимов, греки очень любили полежать. Это, кстати, далеко не все, мне просто перечислять надоело. А уж всяких там "разделять ложе" и вовсе немеряно.

Кстати, а "триклиний" - это, выходит, комната на три кровати? :)

[Magnum]

Сто-стоп, полиглоты!

Был какой-то термин, который проник в русские тексты, все эти романы про спартаков и александров еще во времена Воронковой и Ефремова. Вот его я и пытался вспомнить...

[Крысолов]

Какая-то политически незрелая глава

[Antonius Block]

http://lenta.ru/news/2014/11/13/tomb_discovered/

В Греции на месте древнего города Амфиполиса обнаружили гробницу, в которой, возможно, захоронили любовника Александра Македонского — Гефестиона.