Социалистические Штаты Америки

[Сергей Орешин]

Его Величество император Всероссийский и прочая, прочая, прочая находился в состоянии глубочайшей задумчивости. И было отчего. Суровая действительность оказалась куда серьезней. Император отложил книгу. «Эх, хорошо написано, - вздохнул он. Да только почти все – ерунда.». А чего хотел? Сам же стал этих альтисториков прикармливать. Из Министерства просвещения денег выделили. Народу же нужно читать что-то возвышенно-патриотическое. Нет, не то, что бы совсем плохо было. Империя выиграла войну, войну кровавую и жестокую. Крест стоял над Святой Софией, в Эрзеруме и Трапезунде развевался трехцветный флаг. Галиция со Львовом и Краковым тоже стала русской. Русские оккупационные войска стояли в Вене и Будапеште, Праге и Берлине. Вместе союзными войсками, конечно же.

Но какой ценой! Император зажмурил глаза. Вставали кровавые события минувших лет. Прорыв на Балканы, штурм Софии и освобождение Белграда, кровавые бои за Будапешт. А сколько пало под Кенигсбергом и Эльбингом! Цвет нации, лучшие русские люди. Про штурм Стам..тьфу, черт, Константинополя и думать было страшно. Такой кровавой мясорубки не было и в Вердене. Император посмотрел в окно Зимнего дворца. Ярко светило солнце, его лучи попадали на стол, обтянутый зеленым сукном и на перевернутую книгу. «А хорошо пишут!- задумался царь. – Очень хорошо, бодро. Истинные патриоты! Вот только» Николай зашагал по кабинету. Взгляд остановился на портрете отца. Эх, отец. отец, вроде все сделал, и даже больше, чем мог! Но какой ценой.

А потом была эта война…. Нет, император взмахнул рукой, отгоняя невидимое воспоминание. И почему он дал себя увлечь этой химерой! ПОЧЕМУ? Неужели не видел, что силы на исходе, что дорог каждый батальон, что страна истекает кровью. Одной победы было мало? Еще землиц подавай? Ну почему пошел у этих британцев на поводу. зачем отправил экспедиционный корпус и флот.

«Но кто знал? – Николай сжал виски. – Но кто знал. Такого не могло быть, такого просто не могло быть!» Они не должны были продержаться дольше 2 месяцев. Так, по крайней мере, говорили ему послы союзников. «Восстановим справедливость! Накажем бунтовщиков!» И захапаем что плохо лежит. Да, именно так. Император налил воды из графина и выпил. Но сердце билось так же учащенно. «Как он будет слушать ЭТО? «. «Да ладно, - говорил внутренний голос. – Отец же слушал Марсельезу – не переломился» Но то был отец, и то была Марсельеза. А ЭТО. НЕЕЕЕТ!

Но он будет слушать, он будет слушать все. Император сел. Голова слегка кружилась. Голод 1921-22 годов. Страшные картины, жуткие! Разруха. Хорошо читать книги верноподданных монархистов, но надо же возвращаться к реальности. А это было трудно. Очень трудно. Россия, слабейшая из великих держав, вышла из войны с донельзя обескровленной экономикой и вконец убитыми финансами. Думали, что обойдемся сами. Не обошлось. Придется с этими гадами ручкаться. С этими сволочами.

Император устало посмотрел на часы. Пусть будет, что будет! Он должен подписать этот договор, должен во что бы то ни стало. Иного пути нет. И войска он выведет. Как миленький. «И ЗАЧЕМ МЫ ПРОДАЛИ АЛЯСКУ?» Чтобы потом в 1919 пытаться отбить? И ведь сначала все шло гладко! Они ведь и, правда, близки были к гибели.

Не рассчитали силы! Зарвались и получили! И войска он выведет! «Но почему ОНИ так быстро восстановили свою мощь, почему?». Ответ пришел почти сразу. А чего ты хотел? Это же и до войны была самая передовая держава. 44% всего промышленного производства. Великолепное сельское хозяйство! Это тебе не лапотная Расея. И они продиктуют ему условия мира. Продиктуют, он не уйдет от этого. И гимн этот паскудный выслушает. Господи, дай мне терпение ИОВА!

Дверь открылась. Сейчас! Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Голос дворецкого донесся словно из далекого мира:

- Президент СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ ШТАТОВ АМЕРИКИ, председатель Всеамериканского Центрально Исполнительного Комитета Чарльз Рутенберг!

«Хорошо, что не сказал, «товарищ»» - подумал император, натягивая улыбку и поднимаясь навстречу гостю.

Дворцовый плотник Иван Огурцов сидел в своей каморке и дожевывал хлеб с луком. Наверху играла какая-то музыка. Нет «Боже, Царя храни», он сразу узнал. А вот это. Музыка звала ввысь, рвалась грозно и торжественно. Иван Огурцов, конечно, не знал английского и не мог разобрать слов «Интернационала», но сама музыка отозвалась в каждой клеточке его тела.

[Сергей Орешин]

Украшенная красными флагами и транспарантами столица Социалистических Штатов Америки Филадельфия встречала председателя Рутенберга. Стоял погожий осенний день 1925 года. Событие и вправду было знаменательным. Последняя из великих держав, Российская Империя, столь упорно сопротивлявшаяся дипломатическому признанию государства диктатуры пролетариата, наконец пошла на попятную. В Зимнем дворце был подписан договор исторической важности. Согласно ему Россия не просто признавала новое государство, но и выводило свои войска с территории Аляски и Северных Алеутских островов. А, кроме того, и все газеты взахлеб писали об этом, российский император Михаил Суровый (надо заметить, герой многочисленных карикатур, рисовавшихся заместителем председателя Исполкома Коминтерна товарищем Бухариным) вынужден был стоя (это особенно подчеркивалось) выслушивать Интернационал.

Поэтому еще за 2 дня до возвращения делегации партийная конференция под председательством товарища Уильяма Хейвуда приняла решение организовать массовую демонстрацию трудящихся.

Демонстрация, к которой спешно готовились все: и партийные, и советские, и профсоюзные организации, и, конечно же, Филадельфийский райком партии, и впрямь поражала. С самого раннего утра улицы и площади столицы оказались покрыты толпами народа. С окраин народ валил в центр, на Площадь Революции. Красные знамена, транспаранты с золотом писаными лозунгами, портреты вождей революции (и уже скончавшихся, и живых) колыхались – и конца им было не видно. По меньшей мере, миллион человек собралось в городе. Событие и впрямь было знаковое. Победа! Дипломатический прорыв закончен! С нами вновь все вынуждены считаться. Ощущение радости вызвано было также тем, что именно Россия выступила инициатором заключения договора. Нет, конечно, и колониалистская Англия, и буржуазная Франция, и даже поверженная (но лелеющая надежду на реванш) Германия были великими державами, и их признание много стоило. Но все понимали, что эти плутократы так или иначе признают новое государство рабочих и фермеров. Для них же главное выгода и деньги – а идеология – дело десятое.

Россия – совсем другое дело. Это была страна (пожалуй, последняя на европейском континенте) где идеология была не пустым звуком. Несмотря на видимость «демократизма» - Думу, политические партии и тому подобную ерунду, Россия оставалась самодержавной монархией. «Православие, Самодержавие. Народность» - этот реакционный лозунг никто не отменял. Напротив, после победы России в Империалистической войне, он приобрел еще большую силу. И все знали (даже совсем малограмотные негры-батраки), что русский царизм всегда позиционировал себя как непримиримый враг любой революции. И теперь он, этот страшный змей, склонился перед Революцией и ее великим Гимном. Было что праздновать!

Генри Брайан шел в колонне от Наркомата Обороны. В руках он нес красный флаг. Это был человек лет 30, но выглядел он старше. В волосах было много серебряных прядей, лоб был в морщинах, скулы заострились, а левую щеку пересекал глубокий шрам. И только глаза, серо-стальные, горели неукротимым пламенем, выдавая недюжинную волю и отвагу. Казалось, что он сейчас, по зову партии, ринется в бой. Колонна миновала Площадь Героев (некоторые буржуазные писаки упорно именовали ее площадью вождей). По обе стороны от большого фонтана размещались гигантские памятники вождям мирового пролетариата, высеченные из гранита. Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Карл Либкнехт, Август Бебель, Владимир Ленин стояли по одну сторону. По другую размещались такие же величественные статуи Даниэля Де Леона, Юджина Дебса, Иосифа Вейдемейера и Джона Рида. В центре, чуть поодаль от фонтана, взмылась ввысь Стела Павших..

Колонны одновременно вышли к Площади революции. В центре стоял Мавзолей Джона Рида – вождя «международного пролетариата» и лидера Великой Американской Социалистической Революции. Небольшой пятачок, огороженный цепями: именно здесь и был предательски убит товарищ Рид, убит во время выступления перед рабочим активом штата 27 октября 1920 года, убит кровавыми наймитами буржуазии. На трибуне стояли вожди. Чарльз Рутенберг стоял в центре, справа от него располагался),нри стоял как раз в первых рядах, и мог все хорошо видеть) заместитель председателя ВЦИК Уильям Хейвуд (его мелкобуржуазная молва называла преемником Председателя), слева стоял председатель Совета Народных Комиссаров Джеймс Лавстоун. Также на трибуне можно было увидеть Генерального Секретаря ЦК КП США Джеймса Кэннона, председателя профсоюзов Уильяма Фостера, Эрл Браудер, Бен Гитлоу. Заметны были также и лидеры Интернационала: Лев Троцкий, Николай Бухарин, Бела Кун, Эрнст Тельман, Отто Куусинен и другие – всех и не разглядишь.

Увидев Рутенберга, толпа заскандировала: «Да здравствует Революция! Да здравствует Джон Рид! Да здравствует Чарльз Рутенберг! Да здравствует Коминтерн!» Рев сотен тысяч глоток потряс окрестности.

Генри Брайан кричал вместе со всеми. На минуту промелькнуло воспоминание. Новенький, недавно спущенный со стапелей крейсер «Луизиана» бесшумно идет по Потомаку. Видны огни Капитолия и Белого Дома. А сам город словно вымер. Крейсер останавливается, все пушки нацеливаются на Капитолий. Там сидят марионетки, охвостье правительста Лафоллета и этих «социал-предателей» Виктора Бергера и Майкла Лондона. Десять выстрелов, один за другим, один за другим. Части Красной Гвардии начинают штурм. Это был его первый бой. Он, тогда еще молодой парень сражался в отряде пенсильванских металлистов. Бой был коротким. Лафоллет куда-то смылся еще до штурма, остальные сдались после непродолжительного сопротивления. Именно в эту ночь Джон Рид и провозгласил Американскую Советскую Социалистическую республику. Генри смутно помнил, кто же вошел в состав коалиции. Левые социалисты Дебса и «рабочие социалисты» де Леона вошли в Совнарком, во ВЦИКе оказалась часть прогрессистов и гринбекеров..

- Товарищи! – голос Рутенберга зазвучал над толпой. – Товарищи! Нами подписан договор с Россией. Царская Россия вынуждена признать нашу молодую Республику. Русские в месячный срок обязались вывести свои войска с Аляски! Товарищи! Мы долго шли к этому! И теперь мы победили! Нас признали все ведущие державы Европы!

Да, они победили! Перед глазами у Генри встала еще одна картина. Сентябрь 18 года. Молодая республика в кольце фронтов. Юг охвачен мятежом, в Новой Англии и на Севере анличане, вторгнувшиеся из Канады, на Тихоокеанском побережье русские и японцы. Сент-Луис. Ворота на Восток, ключ к Миссисипи. На город накатываются войска «звездно-полосатых» (так называли сторонников старого порядка). Если город падет – это конец, враг прорвется в промышленные районы Востока. Тогда конец всему. «Сент-Луис удержать во что бы то ни стало!» - таков приказ товарища Рида. Он, уже командир взвода в полку имени Ленина, лежит за пулеметом. Вражеская пехота наступает, идет вперед, не считаясь с потерями. Он строчит из пулемета и ничего не видит, только поле и – противника. Если он прорвется – это конец. Черные точки валятся в траву, но продолжают ползти.

- Генри, черт, слева! – он слышит крик второго номера.

«Звездная» конница, рассыпавшись, идет клином, охватывая их фланг. На автомате он поворачивает пулемет и посылает длинные очереди по врагу. Где-то в подсознании он понимает, что они обречены: сейчас враг сметет потрепанные рабочие батальоны и ворвется в город. Внезапно тень мелькнула над их головами. Бронепоезд «Чикагский пролетарий» стремительно пронесся вперед, поливая наступавшего врага пулеметным огнем и добавляя залпы из всех видов орудий. Мятежники, ошеломленные и подавленные, потеряв сотни убитыми и ранеными, откатываются, бросая трупы своих на поле боя.

Сейчас это уже история, - подумал Брайан,- дети в школе учат историю героической обороны Сент-Луиса, проглатывают машинально страницы учебника, запоминая основные даты и имена. Его имени там не было, но он знал: для него это была не история. Это была жизнь, и он, Генри Брайан, был на переднем крае обороны и не допустил прорыва врага через Миссисипи.

- Товарищи! – голос Рутенберга загремел поверх голов. – Товарищи! Сегодня я могу сказать Вам: мы выполнили завет нашего дорого вождя и учителя товарища Джона Рида! Мы отстояли завоевания революции! Мы укрепили нашу Республику! Ура, товарищи!

-Ура! – и вновь рев пронесся, казалось, по всему городу. так что заложило уши.. Генри вновь перенесся на миг в прошлое. Октябрь 1919. Решающие бои. Войска генерала Першинга осадили Вашингтон. Этот город уже не был столичным, но стратегическое значение его было велико. «Все на защиту Вашингтона!» - этот призыв Компартии облетел всю Республику. Генри Брайан командир роты вновь был на переднем крае. Переломным был день 29 октября. Силы сторон были на исходе, чаша весов колебалась в разные стороны. Бойцы лежали в окопах.. Вдруг раздалась песня, ее нельзя было спутать ничем. «Марш смерти». Два полка Ку-Клукс-Клана поднялись в решающую атаку на позиции революционных войск. Это были фанатики. Но и в Интернациональном полку имени Ленина служили тоже фанатики. Полк поднялся в ответ, когда противник подошел метров на сто к окопам. Этот бой до сих пор являлся Брайану в кошмарных снах. Нет, то была не рукопашная, то была резня, самая натуральная бойня. После этого боя, он 24-летний мужчина стал наполовину седым. Но какое это имело значение? Враг был тогда разбит и начал отступление, отступление, завершившиеся уже в Майами.

На глаза Генри Брайана навернулись слезы. Это были и слезы горечи по погибшим товарищам, и слеы радости, потому что дело, за которое они, бойцы Революционной Красной армии отдали свои жизни, живет и побеждает!

[Сергей Орешин]

Голова…. Боль, раскалывающая и всепоглощающая.. Казалось, боль проникла во все клеточки его тела. Сознание медленно возвращалось. Мир постепенно приобретал ясные очертания. Человек понимал, что лежит. Но где? Попробовал пошевелиться – все тело пронзила боль. Голова болела не переставая, перед глазами плясали огненные светлячки. Человек сделал несколько глубоких вдохов. Так, как он здесь оказался?

Его звали Сергей Дмитриевич Ковров – это он помнил. 1970 года рождения – странно, что вспомнил. Прошлое вдруг встало перед глазами. Обычное, как и у всех советских ребятишек, детство, пионеры – лагеря- костры. Университет, журналистский факультет. Перестройка. Году к 90 жизнь стала необычайно трудной. Вроде ввели карточки. А что дальше? Человек напряженно вспоминал. Эмиграция, Нью-Йорк. Так, хорошо. Почему эмигрировал, к кому? В голове встал образ мужчины, точно! Его двоюродный дядя, сумевший еще лет 5 назад перебраться за океан и устроившийся в местную газету. Что было дальше, Сергей почти не помнил. Вроде он шел за городом, река Гудзон петляла, а полная луна ярко освещала дорогу и бросала отсвет на реку.

Блин, что дальше? Какое число? Какой год? Стоп, год вроде 92-й. точно, 1992. Месяц… Боль немного утихла. Февраль, да, человек был в этом уверен в этом. Но как он здесь оказался, Сергей не помнил. Стоп, а где это, здесь? Слегка покрутив головой, молодой человек пришел к выводу, что находится в больнице. Да, так и есть. «Господи, что же со мной произошло?» - с тревогой подумал он. «Как я здесь очутился? Вроде шел… Зачем шел? куда шел?» Этого человек вспомнить не мог. Попытался напрячься – и застонал.

Вдруг над ним склонилась молодая чернокожая медсестра.

- Вам плохо, товарищ?

«Черт, у меня на лбу, что ли написано, что я из Союза». Боль ушла. Сергей приподнялся.

- Да нет, все ОК, - проговорил он. Приглядевшись, он подумал, что медсестре, видимо, не больше 20 лет. Как к ней обратиться?

- Извините. Где я?

- 3-я городская больница, Рутенберг-Сити, - ответила медсестра.

- Извините, но как я сюда попал? И что это за город такой, Рутен.. как его там?

_ Рутенберг-Сити, - удивленно ответила медсестра.

«Черт, что за город? – Мысли путались в голове. Нет здесь такого города». Сергей неплохо изучил географию штата Нью-Йорк, и знал, что такого города просто нет.

- Товарищ…

- Товарищ? Почему товарищ? – задал пациент вопрос. Нет, она не иронизировала – понял Сергей –ТАК произносить это слово могли только в Союзе.

- Все нормально? – медсестра с беспокойством взглянула на молодого человека. – Врача?

- Подождите, - Сергей остановил ее жестом. – Пожалуйста, извините, но.

Сергей набрал воздуха в легкие:

- Несколько дней назад я был в Нью-Йорке. Я шел…

И тут удивилась медсестра.

- В Нью- Йорке? Но почему Вы так странно называете его. Ничего не понимаю ..Подождите, я сейчас…

Она стремительно вышла из палаты. Молодой человек в недоумении посмотрел вокруг. И только сейчас понял: на окнах были ЖЕЛЕЗНЫЕ РЕШЕТКИ. «Господи, где я? Я сплю, брежу? Нет, не сплю! Но где я?»

И вдруг…. Холодный пот потек по спине Сергея. В окне, напротив больницы, на площади стоял памятник Ленину. ТАКИЕ памятники могли изготовлять только в одном государстве: в почившим Советском Союзе. Вскрикнув, Сергей упал в обморок.

Старик сидел у камина и допивал стакан кефира. Камин горел ярко, согревая комнату. За окном, напротив, валил снег. Снежные хлопья падали и падали. Тучи заволокли небо. Да, в тот день все было точно так же.

Старик, казался древним, как сама вечность. Даже еще древнее. Лысая голова, лицо, испещренное морщинами и похожее на печеное яблоко, сухие руки, скрюченные ревматизмом пальцы. «Да, 97 лет – срок не малый. Кто думал, что доживу до такого? Кто думал?» И только серо-стальные глаза остались от прошлого. Их блеск выдавал Генри Брайана. Старый ветеран сделал еще один глоток и откинулся в кресле-качалке. Старик закрыл глаза.

Сегодня был юбилей. 4 марта 1920 года Революционная Красная Армия взяла Новый Орлеан – столицу Верховного Правителя Джона Першинга. Воспоминания нагрянули как снежный ком. После страшного поражения под Вашингтоном армия «звездно-полосатых», рассеченная на две части, отходила по двум направлениям. Одна часть отступала на полуостров Флорида, большая же шла к новому Орлеану – туда, где стоял союзнический флот. Генерал Першинг приказал, во что бы то ни стало оборонять Миссисипи и Луизиану. Луизиана… Край гордых плантаторов-аристократов. Главная база контрреволюции. Меч, направленный в сердце Республики. И новый Орлеан со звезднополосатым флагом.

Интернациональный полк имени Ленина под командованием Генри Брайана 1 марта начал штурм города. В то время когда главные силы наносили удар в лоб, Железная Пенсильванская дивизия атаковала со стороны побережья. Бойцы тащили на себе пулеметы, лошади выбивались из сил, и люди, впрягшись, вытягивали орудия. Всю ночь шли они. Потом Генри не раз приезжал туда – и так и не мог понять. Как смогли они преодолеть это. А ведь прошли и не бросили ни одного орудия, ни одного пулемета. Только утром першинговцы обнаружили наступающих и открыли ураганный артиллерийский огонь.

Генри шел первым. Он не смотрел назад. Он знал, что должен дойти. Дойти во что бы то ни стало. Корабли союзников начали обстрел. Но было поздно. Революционные войска ворвались в город. На улицах закипела яростная схватка. Но «полосатые» уже понимали, что дело их бито. Першинг, его штаб, батальоны Ку-Клукс-Клана, Национальная Гвардия отходили к порту и грузились на корабли союзников. Насильственно мобилизованные негры-батраки, долго не думая, поднимали на штыки офицеров и братались с красноармейцами. Дольше всех держались курсанты из Вест-Пойнта. Засев в губернаторском дворце, они отбивались до ночи – пока все не были перебиты.

4 марта над новым Орлеаном взвился красный флаг. Генри Брайан стоял и смотрел в морскую даль. Корабли Антанты уходили вдаль, за горизонт…

Извините, ну никак не смог отказаться от попаданческого сюжета...

[Сергей Орешин]

Сергей Ковров открыл глаза. Из коридора доносились чьи-то голоса.

- Ну, как он? – голос принадлежал, видимо, мужчине средних лет.

- Физическое состояние не внушает опасений. Что касается психологического – ну не знаю. В любом случае, можете пообщаться с ним 15 минут, не больше.

- Хорошо, - отозвался второй голос.

Сергей сел на кровати. «Странно, где это я?». Боли не было. Сознание прояснилось. Теперь он хорошо мог вспомнить события последних дней. В Нью-Йорке, получив с помощью дядюшки гражданство и устроившись в дядину газетенку, он был командирован… Стоп, куда? Вот этого он не знал. Помнил только, что шел по тропинке вдоль Гудзона, освещаемого полной луной – и все. Дальше как отрубило. Сергей силился припомнить, что же с ним произошло – и не мог. Ладно, оставим. «Но где я? Куда попал? Рутенберг-Сити… Памятник Ленину. Товарищи. Черт!». «Спокойно, - сказал он себе. – Давай мыслить логически. Кто такой этот Рутенберг? Ясен пень, какой-то важный дядька, раз его именем город назвали. Но кто?» Сергей напряг память. Рузвельта он помнил, даже знал, что вроде было два таких президента. Так, кто еще? Вашингтон, Линкольн, Грант. Это история. Никсон, Картер, Рейган, Буш – это сейчас, при его жизни. «Да кто этот Рутнберг? Ну нет в этом штате такого города!!!»

Додумать ему не дали. Дверь отворилась. В палату вошли двое. Один высокий, широкоплечий, с гривой темных волос, в плаще, на вид лет 35. Второй – постарше, в очках, с проседью, в строгом костюме и с дипломатом в руке. Сергей не знал, кто они, но чутьем понял: «Гебешники». ГБ – оно и в Африке ГБ.

- Здравствуйте, товарищ, - начал мужчина постарше. Видимо, он был за главного. – Как самочувствие?

- Да вроде нормально, - ответил Сергей. – А где я?

- Что Вы помните? – задал в свою очередь вопрос незнакомец.

- Извините…

- Джон, называйте меня Джон, - отозвался он. – Это Пол, - указал он на спутника.

- Я арестован. Что со мной? Где я? Что это за город? Послушайте, я не нелегал. У меня гражданство. Я гражданин США. «ЮЭСЭЙ!!!» - вскрикнул пациент.

- США, очень хорошо. А поподробней?

- Да что подробней! Господа..

- Господа? – молодой вскинул брови от удивления

Сергей понял, что сболтнул лишнее. К горлу подкатила тошнота. Голова закружилась.

- Спокойно, спокойно, - Джон положил ему руку на плечо. – Не волнуйтесь. Сейчас я все расскажу. Вы находитесь в 3-й городской больнице грода Рутенберг- Сити.

- А Нью- Йорк, - только и выговорил Сергей.

- А что Нью-Йорк, - удивился пожилой. – Его же в 1925 переименовали. В честь товарища Чарльза Рутенберга.

Двое посмотрели на него как на безумца. Мысли в голове Сергея роились в лихорадочном темпе. «Так, выходит, что этого Рутенберга прекрасно знают не только в Америке, но и в мире.. Хотя точно ли это Америка?» И тут Сергей решил пойти ва-банк. Собравшись с духом, он спросил:

- А что это за страна?

Двое переглянулись. Нет, они действительно были изумлены.

- Социалистические Штаты Америки, - промолвил молодой. – А Вы про что думаете?

Сергей не ответил. Надо идти до конца.

- Кто сейчас Президент?

Двое вновь переглянулись.

- Товарищ Гэс Холл, - ответил пожилой. – А вице-президент товарищ Анджела Дэвис.

- А Буш, Джордж Буш? – Сергей сказал это очень тихо, язык ему не повиновался.

- Вы имеете в виду первого секретаря Техасского обкома партии? – начал было пожилой, но вдруг осекся.

Сергей, вскрикнув, упал в обморок. Опять….

Старик сидел в кресле-качалке у окна.. Снегопад прекратился. Сейчас улицы и тропинки были покрыты пушистым, белым снегом. Старик смотрел на снег. Белое безмолвие. Тишина. Только тикают часы (не любил он эту новомодную электронику), да потрескивают дровишки в камине. На плече у старика сидел ворон. Ворон был стар, ему стукнуло лет 200. Он казался еще древнее старика. И только глаза человека и ворона остались такими же, какими были всегда. Ворон сидел тихо.

Старик смотрел на портрет. На фотографии был изображен молодой 20-летний лейтенант. Его сын, старший сын. Навсегда лейтенант. Навсегда 20-летний. Уильям…. Он никогда не забудет этот день. 7 мая 1944. Высадка в северной Шотландии.

«Товарищ генерал, Ваш сын убит». «Гибель одного солдата не повлияет на исход боя!» Как он потом казнил себя за эти слова…

Старик закрыл глаза. Воспоминания. Они никуда не отпускали. 5 ноября 1920 года. Революционная армия изготовилась к штурму «Линии Вильсона». Они должны взять Флориду во что бы то ни стало! Товарищ Джон Рид, сраженный коварными английскими шпионами, завещал им это.

Флорида… Неприступный полуостров… Последний оплот контрреволюции на Востоке. В феврале этот орешек они не разгрызли. Молодой «звездный генерал» Гарри Трумэн удержался на этих позициях. Более того, в мае контрреволюционные войска начали последний бросок. Выйдя из Флориды, мятежники дошли до Атланты. Под угрозой был Ричмонд. И этот разгром… «Чудо под Мехико» - так кажется, окрестила его буржуазная пресса.

Ослабленные, истощенные многомесячными боями, части Революционной Красной армии не смогли взять столицу Мексики. И эти чертовы латиносы… Старик сжал кулаки. «Нет, эти мексиканцы всегда были порядочными говнюками!» Они же несли им свободу, освобождение от гнета помещиков и капиталистов, а что получили в ответ от «братского мексиканского народа»? Да, переоценили тогда свои силы. И огребли по полной. По Даласскому миру уступили им и Техас, и Нью-Мексику, и Аризону.. Хорошо, что в Калифорнии тогда русские с японцами стояли, а то и ее пришлось бы отдавать

- А что делать было? – старик обратился к ворону. – Что, Джонни? Першинг дошел до Ричмонда….

Ворон, кивнул клювом, словно соглашаясь.

- Да, старина, правильно понимаешь, - отозвался Генри Брайан.

А потом штурм. «Красным полкам за капканом – капкан!» - так вроде горланили Ку-клукс-клановцы. Ничего парни, покормите рыбок!

Старик усмехнулся. Но тогда было не до смеха. Железная Пенсильванская Дивизия атаковала лоб в лоб Испанский вал. Пулеметы «полосатых» строчили не переставая, орудия гремели без передышки. Скользя в крови, оглохшие, засыпанные землей солдаты поднимались в атаку. Солнца не было видно. Вообще не было ничего видно. Три раза водил он свой полк в атаку. И бой, кровавый, страшный. Першинговцы бились отчаянно, но их смяли. На валу подняли простреленное, все в дырах красное знамя с запекшейся на нем кровью.

И тогда на их позиции пошли танки. Двадцать стальных чудовищ, изрыгая огонь и дым шли на их позиции, готовые смять и растоптать любое на своем пути.

- Орудия на прямую наводку! – Он кричал и не слышал своего голоса. _ Бронебойный! Заряжай!

И они устояли! Железная Пенсильванская дивизия потеряла тогда 90% личного состава. Но ВЫСТОЯЛА! И Флорида была взята. Генри помнил, как они вступали в Майами. 17 ноября 1920 года. Шутки, радость, смех. Они победили! Выжили, дошли. Враг разбит! Першинг с остатками своей банды эвакуирован в Англию! И слезы по погибшим товарищам. И расстрелы. Целую неделю они расстреливали Ку-клукс-клановцев, офицерье, буржуев, не успевших спастись. Подыхайте, гады! Это вам за наших товарищей! Это за Сент-Луис! Это за Новый Орлеан! Это за Мехико!

- Да, жестоко, - старик повернулся к ворону. – А какая революция делается в белых перчатках??!!

[Сергей Орешин]

- Ну и что, Патрик?

- Да пока не густо, товарищ Брайан.

Двое мужчин сидели в офисе Всеамериканского Бюро Расследований на улице Коминтерна в Джон-Рид-Сити (бывшая Филадельфия). Одним из собеседников был наш старый знакомый, представившийся Сергею Джоном – 45-летний мужчина в очках и строгом костюме. Напротив него, в кожаном кресле за массивным столом из карельской березы (подарок русских коллег, ха!) сидел сам начальник Бюро, Джон Брайан. Ему было 62 года, но никто не давал ему больше 50. Это был высокий, крепкий мужчина, с массивной шеей, длинными, мускулистыми руками, волевым подбородком и перебитым носом (да, дела давно забытых дней!). И только глаза у него были отцовские – серо-стального цвета, решительные и безжалостные. Джон был одет в джинсы и рубашку – он никогда не терпел официоза, и, в конце концов, партийное начальство смирилось. Тем более что профессионалом он был классным. Бюро почти не знало при нем провалов и распутывало самые темные дела.

- Так, Патрик, давай по порядку, - Брайан выпустил дым из сигары в потолок.

- Товарищ генерал..

- Слушай, сколько можно. Двадцать лет вместе!

- ОК, Джон. С чего начать?

- С самого начала. Мне уже звонили из Политбюро. Там тоже начинают проявлять заинтересованность.

- Хорошо. Тогда слушай. Этого гаврика нашли в двух милях от Рутенберг-Сити, на берегу Гудзона. Нашли двое пионеров. Ну, сам знаешь, какая молодежь нынче пошла. Сидели, значит, целовались..

- Неважно, пусть этим комсомол занимается, - отмахнулся Брайан.

- Так вот, целуются и слышат стон. Человек стонет невдалеке. Ну, они подбежали и нашли его.

- Что он им сказал?

- Ничего. Врачи диагностировали шок. У него множество переломов было. Наши ребята прочесали местность. Короче, рухнул он с соседнего обрыва, не устоял на месте, и полетел. Чудом жив остался!

- Обрыв, говоришь.. Хм, а как он там оказался?

- А вот это, Джон загадка номер раз. Мы все перерыли по десять раз. На обрыве он был, не удержался, упал. Все… как, откуда пришел –неясно. Вообще следов нет!

- Ладно. Дальше, - Джон делал какие-то пометки в блокноте.

- Дальше загадка номер два. Он русский… и гражданин… Соединенных Штатов Америки

- Знаю, видел его паспорт. И что думаешь, Патрик?

- Это хрень, Джон! Такого не может быть. Либо это шутка, либо мы все дерьмо! Ну кто, какая разведка будет своему нелегалу выписывать паспорт государства, не существующего более 70 ЛЕТ!

- Ладно, поехали дальше.

- А дальше загадка номер три. Такого человека нет

- То есть как это, нет? – не понял Брайан.

- А так. Мы все пробили. И через Коминтерн, и через разведку, и через официальные каналы. Такого человека нет и не было!

- Не было в России или вообще?

- Вообще! Мы неделю копали. Ты знаешь наших парней – надо будет, разроют всех любовников твоей прабабушки со всем потомством! Но такого человека НЕ БЫЛО НИКОГДА!

- И…

- И загадка номер чытере. Он не понимает ни хрена, - Патрик, не смотря на возраст, был очень горяч.

- Рутенбер-Сити упорно именует Нью-Йорком. Более того, вообще не имеет никакого понятия о товарище Рутенберге. Про Гэса Холла слышал, но почему-то решил, что Президент – Джордж Буш.

- Так, - Джон оживился. – Техасом запахло.

- Расслабься, старик. Мы все проверили. Чуть ли не в постель ко всему обкому жучков понатыкали. И знать там про него ничего не знают.

- Так, мы кажется в дерьме, - подытожил Джон. – На разведчика он не тянет, все психушки вы прошерстили.

- И врачи говорят, что у него шок. Так что поосторожней бы надо.

- Сам знаю! – воскликнул Джон. – Через 3 дня Президент встречается с этим…как его… Ладно, не важно. И выборы на носу.

- Может все-таки русские монархисты мутят?- предположил Патрик.

- Разберемся. Ладно, впрягаюсь в это дело сам. На уикенде подумаю.

- К отцу поедешь?

- Ты же знаешь, батя совсем старый стал. – Каждую неделю к нему езжу.

- Ну, до понедельника!

Старик, опираясь на палку, неспешно шел по двору. Ворон сидел у него на плече. В руках у старика была массивная трость, на голове – широкополая шляпа. Старик шел медленно, смотря по сторонам. Как красив мир! И почему он раньше это не замечал? Вечно не хватало времени!

Старик гулял каждый день, проходил не менее километра – надо держать себя хоть в какой-то форме, а то окончательно развалиной станешь. Со стороны моря дул легкий бриз. Сосны в национальном парке Акадия клонились под натиском снега. Старик жил здесь круглый год – так ему велели врачи. Штат Мэн ему нравился. И погода хорошая, и думать никто не мешает. А Акадия – просто прелесть! Здесь можно было провести всю жизнь! Если бы не воспоминания… Прошлое не отпускало. Он свыкся с этим.

…. Бронепоезд «Чикагский пролетарий» шел медленно, с потухшими огнями. Бойцы прильнули к окнам. Луны не было. Звезды заволокло пеленой. Холод. Жуткий холод. Он проникал в каждую щель, забирался под одежду и вгрызался в тело. Командир Железной Пенсильванской Бригады (вернее, остатков, лишь наспех заполненных) Генри Брайан сидит над картой Канзаса. Война! Третья Гражданская! Январь 21.

Тогда ее называли (с легкой руки какого-то журналиста из партии Дебса) Канзасской Вандеей. Теперь, подумал старик, школьник знают ее под именем «Канзасского антисоветского мятежа». Всего полстранички в учебнике! Полстранички! А этот ад и на 100 страницах не вместишь. Канзас, Небраска, Оклахома, Дакота… Поля пшеницы, уходящие за горизонт. Край фермеров. Фермеров!!! Города умирали от холода и голода, рабочим сократили паек до 200 грамм, а эти мерзавцы саботировали продразверстку. И когда на фермы пошли продотряды, кзанзасские фермеры восстали. Мятеж охватил почти весь Средний Запад и грозил перешагнуть Миссисипи.

Республика зашаталась, но устояла. По заранее запланированному плану Канзас окружался со всех сторон. На подавление мятежа бросили лучшие части. Две индейские бригады, Миссисипскую Негритянскую Дивизию, полки китайских интернационалистов и техасских конных стрелков. И их. Непобедимые Железная Пенсильванская и Стальная Чикагская Интернациональные Бригады. «Канзас объявил войну Республике! Канзас будет повержен!» - такими, кажется, словами, напутствовал их Билл Хейвуд. «Товарищи, высоко несите знамя интернационализма! Разгромите подлое кулачье!», - это слова лидера Коминтерна Льва Троцкого.

И они выполнили приказ. Говорят, еще в 60-е старики пугали малых детишек тем, что отдадут их «Пенсильвании». Старик остановился. Ворон взлетел и, сделав три круга, вновь сел на плечо.

Горящие фермы, безжизненные поля. Пули, летящие из-за каждого куста. Озверелые мятежники, не боящиеся смерти. Каждое селение брали боем. Реки крови, пролитые и с той, и с другой стороны. Северная Оклахома….. Мятежники числом до 5 тысяч зажали пенсильванцев на узком пятачке. Бронепоезд горел. Пулеметы мятежников били со всех сторон. Казалось, смерть близко. Они знали – ИМ пощады не будет.

Все решил подход 1-й Конной Индейской Бригады, атаковавших мятежников с тыла. Через час бой был окончен. Никогда не забыть ему той сцены. После боя индейцы, перепоясанные пулеметными лентами, добивали врагов томагавками и снимали с еще живых скальпы. Пощады не было. Всех – подростков, мужчин, стариков ждала та же участь. Индейцы резали их, как скот на бойне. И, отходя, молились неведомым духам. Потом стали вокруг знамени, и дико хохоча, пропели «Интернационал».

Ворон каркнул. Старик вздрогнул и открыл глаза.

- Что, Джонни, жестоко? Но их можно понять, То была их Земля, их Родина. Сто лет они терпели притеснения - и ответили сторицей! И я не вправе их осуждать, то была Война!

[Сергей Орешин]

- Ну, как ты? – задал вопрос Джон. Они с отцом ужинали в зале. Ярко горел камин, за окном падал мелкий снежок. Было тихо, только часы тикали. Ворон расхаживал по столу и время от времени клевал котлету и зерна. Ворон ел мало; иногда он подходил к чашечке с водой, окунал клюв, и медленно пил. В прежние времена ворону давали пива, но теперь он слишком одряхлел, пил только воду и клевал рыбные котлетки. Поклевав немного, старая птица подходила то к старику, то к его сыну и внимательно смотрела на них. Ворон все понимал, единственно – говорить не мог.

- Ха! – хохотнул старик, ковыряя вилкой в тарелке. – Да какое в моем возрасте здоровье? Ладно, копчу небо помаленьку и на том спасибо. Давай про себя рассказывай.

-Джон замолчал и сделал глоток вина из бокала, а потом начал сосредоточенно разрезать мясо.

- Ну не молчи, - обратился к нему отец. – Я сразу увидел, что-то у тебя стряслось. Давай выкладывай, а то, признаться, давненько свежих новостей у меня не было.

- Да как тебе сказать, отец, - Джон вытер губы салфеткой и откинулся на стуле. – Вот мои парни одного субъекта отрыли. Русский, и гражданин Соединенных Штатов Америки.

- И лет ему, наверно, сто, - улыбнулся Генри Брайан.

- Да нет, 22.

- Этого не может быть, - ответил старик. – Либо это розыгрыш, либо… псих какой-нибудь. Ворон остановился и кивнул головой.

- Да на психа-то он не похож, мы проверяли.

- Ну я тебе говорю, не может быть! – воскликнул старик. – Ни одна разведка в мире не будет выписывать своему агенту ТАКОЙ паспорт. Так что…, - старик замолчал и закрыл глаза.

- Да нет, батя, - Джон встал и начал ходить по комнате. – Не все так просто. Был бы обыкновенный дурачок… А так… Этот парень, похоже, вообще историю не знает!

- Открыл Австралию! – улыбнулся старик. – Да кто из молодежи ее сейчас знает? Они ж оборону Сент- Луиса от штурма Ричмонда не отличат!

- Нет, отец, - Джон Брайан остановился. – Он ВООБЩЕ не знает ничего! ВООБЩЕ! Не имеет никакого понятия о Риде и Рутенберге, искренне недоумевает, почему Гэс Холл Президент и почему у нас стоят памятники Карлу Марксу. От обращения «товарищ» шарахается.

Старик открыл глаза. Ворон тоже замер на месте и переводил взгляд с отца на сына.

- А сам он что говорил?

- Да чушь какую-то нес. Мне кажется, - Джон помедлил, - что этот БОЛЬНОЙ считает, что у нас капитализм. Ну, буржуазное общество, точь-в-точь как до революции. Но о нашей революции даже в Конго знают!

- Слушай, где его подобрали? – вдруг спросил Генри. _ Не на берегу Гудзона ли?

-Точно! _ сын чуть не подпрыгнул. – А ты откуда знаешь?

- Да видишь, - помолчав, начал старик. – Году в 30-м. Да, точно, как раз ты родился, и Вторая Мексиканская началась. Да… Бюро тогда возглавлял Сэм Холден, мой старый друг. Всю Гражданскую с ним сломали. Так вот, слушай и не перебивай. В 1930 на берегу Гудзона патруль взял одного гаврика. Гаврик был по-буржуазному одет, ну…да ты не знаешь. Короче, заметил он красные звездочки на фуражках и револьвер выхватил. Ну, ребятки его скрутили. Я, конечно, не помню всех подробностей, но у того мужика ТОЖЕ нашли паспорт «ЮЭСЭЙ». В общем, сначала он трепыхался, а когда ему удостоверения показали – аж позеленел.

Генри выпил воды и замолчал.

- Дальше, что, папа? - почти прокричал Джон.

- А что дальше-то? Сэм говорил, что этот хрен заорал, что он частный сыщик, из агентства «Пинкертона». Ну, знаешь, что эти «Пинкертоны» в Гражданскую творили. В патруле паренек один был из Алабамы, у него всю семью эти гады вырезали. Ну и не сдержался парень, пристрелил этого субчика.

- И что?

- Да замяли дело, парня на Дальний Запад перевели. Нет, ну можно ж его понять…

- Да я не про олуха этого! – сказал Джон. – Что с «попаданцем»?

- А что-что? А ничего! Месячишко покапали, да и забыли, дел было невпроворот. Короче, сынок, сделай-ка вот что. Дай своему «клиенту» учебник по истории, ну хоть бы для девятых классов. И пусть он его прочтет, и письменно каждое событие прокомментирует. Интересно, какие его познания о Великой Депрессии, Великом Походе, Второй Мировой.. Ну и далее по списку.

- Блин, па, я остолоп! _ сын хлопнул себя ладонью по лбу. – Верно говорят, век живи, век учись!

Ночью старику не спалось. «Оттепель, видно будет, - размышлял Генри. – Ишь как нога болит». Да, тогда он чуть не сыграл в ящик. Еще бы – эти сволочи перебили ему бедренную артерию. Крови, говорят, вытекло…

Старик опять погрузился в воспоминания. Странно, всю войну прошел – и не царапины, а напоследок зацепило… Лето 22 было жарким. Даже очень. И жизнь, казалось, только начиналась.

27-летний комдив Генри Брайан ехал впереди своей дивизии. Железная Пенсильванская вновь шла в бой. Как и десятки и сотни других дивизий. Жалко, маловато было ветеранов, но настроение у бойцов было приподнятое. Последний горный перевал – и они у цели.

- А, слышь, дядя, как оно в бою? – молодой парнишка-шахтер обратился к старому усатому бойцу.

- Не ссы, зеленый. Теперь у «звезданутых» сила уже не та. Как под Ричмондом в 20-м им зазвездили!

Все рассмеялись. «Звезданутыми» отныне называли некогда грозных «звездно-полосатых». Теперь, растеряв всю былую спесь, эти недобитки тряслись в ожидании конца.

- А русские, они как? – молодой мужчина, батрак из Огайо обратился к взводному. – А, товарищ взводный?

- Известно как. Медведей в бой бросят. У римлян, слышь, слоны были, а у тех медведи. Но на тебя, - комвзвода прищурился, - трех медведей мало будет!

И снова смех. Невадское солнце жгло немилосердно. Градусов 35 не меньше. Но ничего, скоро – победа. Генри улыбнулся. Скоро вся армия спустится на равнину – и… Как там в песне «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, Чтобы с бою Старый Фриско у японца отобрать!» Или как-то похоже. Короче, что-то про Фриско и самураев.

Но Железная Пенсильванская Дивизия наступала южнее, на Лос-Анджелес. Там стояли эти непонятные русские. По слухам, тысяч 30. Японцы и русские были последними «непримиримыми». В Калифорнию они вцепились как клещ в тело. Правда, друг с другом договориться у них так и не получилось, воевали они по одиночке (желая в тайне другу-сопернику поражения), что и облегчило быстрый, в общем-то прорыв через Неваду.

Генри встал с постели и выглянул в окно. Полная луна освещала всю равнину, отливая серебром. Деревья склонились под тяжестью снега. А тогда была страшная жара и страшный бой. То, что показали эти русские, он еще не видел. Они воевали не просто хорошо, они воевали отлично. Невольно Генри даже восхитился ими. Хотя когда время нашел? Лос-Анджелес русские держали 5 дней. Город фактически был стерт с лица земли. Засев в домах, в подвалах, понастроив кучу баррикад, противник не только умело оборонялся, но еще и контратаковал. Но силы были неравны. Окруженные с трех сторон, русские медленно отходили к своим кораблям. Так, видимо, отступает раненый медведь к своей берлоге, отбиваясь от своры псов. Но перед русским медведем были не псы – то были волки. Железная Пенсильванская Дивизия, штыком и гранатами пробивала себе путь к порту. Стволы пулеметов плавились, орудия выходили из строя. А бой не прекращался ни на минуту.

И все же они победили! На четвертый день исход боя был предрешен. Русские грузились на свои корабли и отходили за горизонт. Не все, правда. Кто-то прикрывал отход. На пустыре Голливуда (там сейчас находится Национальная Ордена Джона Рида, Ордена Красного Знамени и Ордена Революции Академия Киноискусства) засел батальон. Только потом Генри узнал, что это был батальон гвардии Измайловского полка. Одной из лучших частей императора Михаила. Голливудский бой врезался на всю жизнь в память, хотя и продолжался всего час, не больше. Что мог сделать батальон, пусть и чудо-солдат, против его 1-й Интербригады имени Джона Рида? Ни один из этих фанатиков не сдался, погибли все. И его задело. Какой-то гнидарь швырнул из-за баррикады гранату. Генри помнил разрыв и страшную боль в ноге. Потом пришла тьма.

Очнулся он уже в госпитале. Там ему и объявили, что он представлен к высшей награде Республике – Ордену Джона Рида…. «За умелые и успешные действия по разгрому контрреволюционных банд русских оккупантов» - так гласил текст приказа.

[Сергей Орешин]

Сергей Ковров взял в руки книгу. Книга как книга. «История Отечества. XX век». Сергей открыл ее с некоторым волнением. «Издание 11-е, стереотипное. Одобрено Наркоматом Просвещения США». Так, уже интересно… Сергей сел на кровать. Его даже ни о чем не спросили. Просто куда-то привезли (куда – Сергей не знал, окна были затонированы), посадили здесь, накормили (и на том спасибо) и дали это.

- Не волнуйтесь, просто прочитайте и прокомментируйте все события, - сказал ему мужчина в очках, которого он видел еще в больнице, оставляя листы и ручку.

«Хорошо сказать, не волнуйтесь. Черт, что все это значит? Что со мной будет?» - такие невеселые мысли одолевали нашего героя. По крайней мере, он был жив и здоров. Наручники на него не надели, в психушку тоже не бросили. Что ж, благодарим покорно…

Сергей открыл книгу – и не мог оторваться. Он и сам не знал, сколько времени читал. Читал, не останавливаясь. И даже когда темнокожий охранник принес обед, Сергей не смог оторваться от чтения. Нет, не то, чтобы он очень любил историю… Нет, историком он не был, хотя и любил сей предмет. Но ЭТО. Сначала Сергей подумал, что ему подсунули какую-то альтернативную историю. «Все было не так!» - такая мысль тут же появилась у него в голове. «Это же бред! Да нет, даже не бред – это, это… Да как же это назвать».

Постепенно Сергей понял, что это правда. Такое не выдумаешь специально. Да и зачем? Чтобы повеселить его? Чушь, кому он нужен. Кто в здравом уме будет спешно это все фабриковать только затем, чтобы ему, американцу без года неделю (впрочем, теперь Сергей сомневался в своем гражданстве), дать это прочесть? Значит… Значит…

Сергей почувствовал, что холодный пот стекает у него по спине. Кровь хлынула в лицо, прилила ко лбу и щекам. Молодой человек встал, подошел к умывальнику и с наслаждением умылся. Ледяная вода придала сил и проветрила мозги. Сердце успокоилось. Сергей вновь сел на койку.

«Так, спокойно, спокойно. Давай с самого начала. Разложим все, так сказать, по полочкам» Итак, 9 ноября 1917 года в США произошла социалистическая революция. Власть взяла Коммунистическая Партия Америки Джона Рида. Правда, во ВЦИК вошли еще и социалисты, и часть прогрессистов и гринбекеров. Ладно, допустим. Поверим. ОК. Ну произошла и произошла, что такого. Другой вопрос – почему? Сергей три раза прочел параграф про Революцию и предшествовавшие ей события. Но все равно так до конца и не понял.

И тут Сергея осенило. Да они сами не знают почему! В самом деле, почему в его мире произошла Октябрьская Революция. В школе Сергею говорили о развитии империализма в России, о рабочем и аграрном вопросах, о Первой Мировой, о прогнившей монархии Романовых и о великом гении Ленина. Выходило, что революция просто не могла не произойти. А что выяснилось потом, уже в годы поздней революции? Что никаких объективных предпосылок для революции вроде, как и не было!

Так и тут! В его мире США были оплотом капитализма, здесь же именно Америка стала родиной пролетарской революции. «Что ж, - в который раз сказал себе Ковров. – Что ж, хорошо». Действительно, объяснения сему феномену были, но… Нет, не верил в них Сергей. Авторы учебника упирали на то, что США была самой высокоразвитой промышленной страной, производила больше всех промышленной продукции, и поэтому именно здесь и произошло крушение капитализма.

« Монополистический капитализм достиг своего пика в 1894-191 годах. В 1894 году Америка вышла на первое место в мире по объему промышленной продукции. Промышленный рост был выше, чем в какой-либо другой стране мира. Накануне Первой Империалистической войны В США производилось 34% всей промышленной продукции мира, доля в добыче угля составляла 45%, выплавки стали – около 50%, производстве чугуна – 49%...» Сергей не знал, правда ли это. Может быть, цифры и завышены. Но одно он помнил точно – США и в его мире накануне войны занимали 1-е место в экономическом развитии. Так что…

«Поэтому нет ничего удивительно в том, что именно в нашей стране сбылось гениальнее предсказание Карла Маркса – самая передовая держава первой в мире вступила в социалистическую формацию…». Сергей усмехнулся. «А ведь верно, все по Марксу». Далее несколько абзацев было посвящено тяжелому положению пролетариата и беднейшего фермерства и целый параграф повествовал о деятельности Компартии и Вождя Мировой Революции Джона Рида по подготовке революции. Получалась интересная картина. Выходило, что Рид чуть ли не в 1900 году был уверен в близкой революции. Сергей задумался. В его мире в январе 1917 партия большевиков насчитывала чуть более 20 тысяч. И вроде году в 90-м он даже где-то прочел, что Ленин где-то написал что-то вроде: социалистическую революцию в России мы, старики, не увидим.

«Тут, наверняка, было тоже самое. Видимо Рид, и его парни сами ошалели от такой неожиданности». Вскоре Сергей понял, что так, видно, оно и было. Судя по первым декретам новой власти….

Раздел о Гражданской войне молодой человек прочел с жаром. Его всегда интересовала военная история. Кроме того, можно было сравнить. Когда он учился в школе говорили одно, в студенческие годы – другое. Тут же все строчки были выверены в духе «победившего социализма». Республиканцы, демократы, правые социалисты, Верховный правитель Джон Першинг изображались в самых мрачных красках. Не щадили и страны Антанты. Особенно досталось англичанам и русским.

«Реакционное правительство императора Михаила питало неукротимую злобу к молодой Американской Республике. Дворянско-клерикальные круги прилагали все усилия для удушения государства диктатуры пролетариата. Оголтелая русская буржуазия вынашивала мечты об аннексии Калифорнии и Аляски, и толкали царя на открытую интервенцию. Неисчислимые бедствия принесли русские агрессоры трудовому народу Калифорнии…» Сергей захлопнул учебник. Да, миры-то разные, а суть одна… Там американцы упрекали нас за коммунизм и стремление осуществит революцию, а здесь мы – главный оплот реакции и мракобесия. Весело, ничего не скажешь!

Сергей отложил книгу и лег на жесткую кровать. Эту информацию надо бы еще переварить. «Что ж, жил при социализме. Уехал – и попал в социализм!». Теперь Ковров окончательно понял, что он попал… Похоже, в параллельный мир. «Ладно, тебя не убили и даже не избили. Значит, ты им нужен. Лишать тебя жизни они не будут». Итак, что он узнал? В 1917 году в США, могущественнейшей промышленной державе произошел феномен под названием «Социалистическая Революция». К власти пришли коммунисты Джона Рида и начали «построение первой фазы коммунизма»: национализировали все промышленные предприятия и банки, ввели 8-часовой рабочий день, огосударствили всю внешнюю и почти всю внутреннюю торговлю, взяли курс на «союз с батрачеством и беднейшим фермерством». К чему это все привело – тоже ясно: Гражданская война, интервенция (капиталистическая Европа решила тоже погреть руки), фермерское восстание на Среднем западе. Разруха и голод.

Впрочем, в остальном мире ситуация тоже выглядела не ахти как. Первая Мировая и интервенция нанесли удар и по странам Антанты. Экономический кризис охватил и их. Особенно Россию, понесшую наибольшие потери в обеих войнах. Стоп, а в России НЕ БЫЛО РЕВОЛЮЦИ. Сергей даже вскочил от неожиданности. Схватив учебник, он начал лихорадочно листать его. Так. Версальский мир. Блин, всего два абзаца!

«Империалистическая Россия была одной из стран-победительниц. Черносотенное дворянство и реакционная буржуазия получили Галицию, Восточную Пруссию, Южное Причерноморье и Проливы. Россия по-прежнему оставалась тюрьмой народов. Поляки. финны, турки, армяне, немцы, украинцы. прибалты и целый ряд других народов продолжали жестоко угнетаться реакционнейшим и бесчеловечным режимом..».

Сергей снова лег. «Черт возьми, это интересно! И так неожиданно!»

Взяв ручку и придвинув бумагу, Сергей вывел крупными буквами «Великая Октябрьская Социалистическая революция в России».

[Сергей Орешин]

Джозеф Стилман сидел во втором ряду в Большом Дворце съездов имени Джона Рида в Нью-Йорке и смотрел в пол. Мысли его были где-то далеко, хотя время от времени он смотрел вперед, на сцену, туда, куда поднимались и откуда вещали докладчики. Иногда Джозеф поворачивал голову вбок и смотрел в окно. «А ведь мне скоро 43 года будет, - невесело подумал он. – Черт, как быстро летит время! А что сделано, чего Я добился?». Товарищ Стилман был одет в простой пиджак серого цвета, клетчатую рубашку и такие же серые брюки. На ногах у него были видавшие виды туфли, которые он никак не мог отнести к сапожнику, времени не было почему-то. Галстук Джо не носил, их он терпеть не мог, зато в руках он сжимал шляпу. Простая светло-серая фетровая шляпа была очень дорога Джо. Именно здесь, в Америке он очень полюбил шляпы. Если бы кто-нибудь взглянул на его лицо, заросшее трехдневной щетиной, и внимательно присмотрелся, то понял бы, что видит перед собой человека недюжинного ума и воли, жесткого и даже жестокого, хитрого и лукавого, человека неукротимой энергии и бешеных страстей. Впрочем, на его лицо никто особо не обращал внимания.

Джозеф еще раз взглянул в окно. На улице лежал снег. Зима 1922 года выдалась суровой и снежной. Тяжелые, свинцо-серые облака нависли над крышами домов. Вечерело. Декабрьский день короток, не успеешь глазом моргнуть – уже смеркается. Ледяной ветер гонял по земле поземку. Небольшие елочки, посаженные по периметру здания, казалось, спали под навалившимися на них сугробами. Вдали открывался вид на Гудзон. Река была скована льдом и походила на какую-то фантастическую змею.

Джозеф вздохнул. Далекие воспоминания проплывали перед ним. Вот он, молодой тридцатилетний мужчина, без цента в кармане, вступает на землю Америки. Тогда солнце палило невыносимо, пот так и стекал градом, а у него не было денег даже на кружку дешевого пива. Вот первая экспроприация в Чикаго. Потом «работа» в штате Вайоминг. Да, это, пожалуй, были лучшие времена. Стилман мечтательно улыбнулся. Как они взяли тот банк! Е-мое, кто же предполагал, что им попадет в руки столько долларов?

Но молодость прошла, а что же дальше? Джо отметил про себя, что настоящим вождем он так и не стал. Какой пост ему дали – это ж смешно! Глава Эмигрантского бюро на острове Эллис! Впрочем, чего он хотел, эмигрантская доля такова. Но почему некоторые сумели так подняться. Вон хоть Лейбу Бронштейна взять – как сыр в масле катается. Председатель Исполкома Коминтерна, член Совета Обороны Республики. Или Коля Бухарин – главный редактор центрального органа партии – газеты «Дейли ворлд». Фельетонист хренов!

А он? Впрочем, он еще возглавлял грузинскую фракцию в Коминтерне, но… Но это было смешно. Кому здесь нужна была его родина? Спроси любого мальчишку или мужика: что он знает о ней? Как пить дать, услышишь в ответ что-то вроде «Штат Джорджия находится на Юге Атлантического побережья США…» Да и в Коминтерне с ним сидели какие-то придурки. Церетели, Чхеидзе, Жордания – все они сразу стали коммунистами, когда царь Михаил пнул их хорошенько ногой по зад из Империи, пообещав, что если еще раз их увидят в России – повесят на первой же осине. Вот и навострили они лыжи в страну «диктатуры пролетариата», получили теплое и хлебное место и изображают вид, что что-то делают.

Впрочем, какой-никакой а авторитет у него все же был. Как никак в Исполкоме Коминтерна сидит. И вот на 5-й съезд делегировали. Впрочем, на съезде, хоть и говорили много, но Стилман слушал вполуха. Председательствовавший на съезде Чарльз Рутенберг в Отчетном докладе касался в основном, успехов страны в деле разгрома контрреволюции.

- Товарищи! Внешний и внутренний враг разгромлен! В упорных и ожесточенных боях мы отстояли завоевания нашей революции, выполнили волю товарища Рида! Борьба была крайне тяжелой, мы висели буквально на волоске, но могучий американский пролетариат, наша партия, вдохновляемая гением товарища Рида, одержали полную и бескомпромиссную победу!

Зал взорвался аплодисментами, так что даже штукатурка поыпалась. Вообще, Джо отметил про себя, что Дворец поострили на скорую руку (война ведь шла) и как-то халтурно. Зимой здесь было довольно холодно, весной протекала крыша, а на стенах красовались трещины. «Придется перестраивать, - прошептал Стилман».

- Что Вы сказали, товарищ? – молодой краском повернулся к нему.

- Да говорю, видно перестраивать придется, - ответил Стилман.

- Я тоже так думаю. Ну, ничего, вот восстановимся – и такие дворцы построим!

- Во всем мире, - прошептал Стилман.

- Во всем мире! – ответил молодой краском. – Когда свергнем везде власть буржуазии и освободим пролетариат от цепей рабства!

- Вас, кстати, как зовут? – спросил Джо.

- Генри Брайан. Горняк из Пенсильвании. Ну а сейчас – командир Железной Дивизии пенсильванских рабочих, - ответил он. – А Вы вроде из Коминтерна товарищ?

- Да, представляю компартию Грузии.

- Это страна на Кавказе? – уточнил Генри.

«Ну хоть один знает про мою малую родину», - улыбнулся Стилман.

- Да, в Закавказье. Джо Стилман, - представился он.

Мужчины обменялись рукопожатием. Этим же вечером, сидя в комнате гостиницы (где размещались делегаты съезда) в комнате у Брайана за бутылкой выдержанного грузинского вина (которую Джо где-то раздобыл) они вели задушевный разговор до самой ночи. Генри буквально засыпал Джо вопросами о России и русских, о Кавказе и о Грузии. Стилман отвечал и давал пояснения. Ему очень понравился этот молодой 27-летний комдив, кавалер двух высших орденов, храбрый и решительный парень. В свою очередь Генри видел в Стилмане старого, опытного революционера, героя подпольной борьбы с капитализмом.

- Эх, Грузия, Генри, красивая страна. Какие там горы. Нет, не такие, как Аппалачи или кордельеры. Кавказ – это нечто другое, особенное. Там каждая пядь земли – это история. А наши древние города? – с жаром говорил он. – Кто не видел их, тот не может понять их. Это история, Генри, История с большой буквы.

- Значит, история Грузии древнее истории России? – спросил Генри.

- Спрашиваешь! Колхидское и Иберийское царства уже стояли во всей красе, когда в России полудикие племена еще охотой промышляли! – воскликнул он. – А теперь этот чертов Михаил (Джо прибавил несколько слов на родном языке) и его кровавые сатрапы клещами вцепились в Кавказ! Они разжигают рознь, они преисполнены шовинизма! Но ничего (тут глаза Джо загорелись) рано или поздно мы их всех низвергнем. Выметем их вон! И тогда…

Сергей Ковров перевернул страницу. «Пятый съезд КП США», -прочел он. Написано о нем было много, впрочем написано в духе «ура социализма» и идеологической выдержанности. Поэтому Сергей законспектировал только основные положения этого партийного форума.

«Съезд подчеркнул необходимость усиления партийного контроля над всей советской и хозяйственной работой….При рассмотрении вопроса о промышленности (докладчик У. Хейвуд) съезд отметил положительную динамику в восстановлении промышленного производства, подчеркнув при этом, что в этом деле еще есть целый ряд трудностей… Съезд дал отпор попыткам отдельных товарищей…. национализировать все мелкие и средние предприятия….В решении вопроса о положении в сельском хозяйстве (докладчик Э Браудер) съезд подчеркнул незыблемость партийного курса на союз с батрачеством и беднейшим фермерством… Съезд указал на необходимость развития кооперации среди беднейшего фермерства, а также индейского и негритянского крестьянства, дальнейшее развитие дешевого кредита на селе и предоставлении фермерству техники… В то же время съезд предостерег от чрезмерных уступок кулачеству…В докладе о национальной политике (докладчик Текумсе Белый Конь (индеец. отметил Сергей) и Томас Джерси (негр из Миссисипи, записал Сергей в блокнот)) съезд подчеркнул незыблемость партийного курса в развитии национальных автономий индейцев на Западе, негров на Юге и о создании национальных районов и округов в местах компактного проживания национальных меньшинств… Съезд отметил, что перед американским народом лежит высокий долг по оказанию помощи представителям угнетаемых при капитализме национальных меньшинств… в деле строительства социализма в автономных республиках и национальных округах…»

Сергей отложил книгу, лег на кровать и тут же уснул.

- Ну, что, товарищи, как дела на международной арене? – Чарлз Рутенберг обвел присутствующих задумчивым взглядом.

Стоял вечер, и в комнате ярко горели лампы. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел Исполком Коминтерна, нарком иностранных дел Вильям Моррис, а также глава Разведывательного Управления Джеймс Паркер. Шло закрытое заседание, посвященное международным проблема.

Сидевшие в зале говорили много и долго. Билл Хейвуд повторил произнесенный на съезде доклад о международном рабочем движении, главы национальный фракций в Коминтерне отчитались о коммунистическом движении в своих странах. Все это Рутенберг уже слыша. Общий вывод из двухчасового выступления был следующий: денег Коминтерну выделяют много, а конкретных результатов пока мало.

Наконец поднялся Вильям Моррис, лысый, худой мужчина 50 лет

- Нам удалось достигнуть определенных результатов на конференции в Генуе. Мы заключили договор с Германией о сотрудничестве в сфере экономики и политики. Как всем известно. Антанта вывела из Германии свои войска в апреле 22 года и передала власть Республиканскому правительству Шейдемана. Я думаю, товарищ президент, Германия станет важным фактором европейской политики.

- Почему? – спросил Рутенберг.

- Между бывшими союзниками противоречия нарастают как снежный ком. Англия и Франция понимают, что контроль России над проливами и ее резкое усиление в Европе представляют угрозу для их империй. В этой связи и Россия и Британия будут искать союзников, потому что поодиночке ни бритты ни славяне не сокрушат друг друга.

- Согласен, - вставил слово Паркер. – Мы отмечаем усиление активности русской и британской разведок в Германии. Видимо, недалеко то время, когда они будут накачивать Германию всеми силами, чтобы установить там единоличное влияние. Впрочем, пока что Германия скорее субъект политики, - но мел.

- И все же наши договоры с ней имеют большое значение, - заметил Моррис. Это выводит нас из изоляции и открывает путь на европейский рынок.

- В целом, - снова начал Паркер, - Франция скоро станет младшим партнером Англии. Англия очень выиграла от этой войны. Теперь она передовая держава капиталистического мира, величайшая колониальная империя. Уже сейчас мы прогнозируем рост английской экономики и влияния.

- А Россия? – задал вопрос Рутенберг.

- Россия? – Паркер немного помолчал, копаясь в бумагах. – Россия понесла колоссальные потери в той войне, ее экономика только восстанавливается. С другой стороны, по данным нашей разведки, император Михаил не намерен проводить кардинальных политических реформ. В экономике он намерен продолжить аграрную реформу Столыпина…. Но ситуация в России никогда не будет стабильной. Пока царь не разрешит радикально аграрный и рабочий вопросы угроза революции всегда будет велика. Кроме того, царь всегда будет сталкиваться с либеральной оппозицией в лице кадетов и части октябристов. Опора Михаила на правых не добавляет ему популярности. Ну и национальный вопрос. Он только обострился. Во-первых, финны. Во-вторых, поляки и немцы. Ну, эти больше ориентируются на Англию, - уточнил Джеймс Паркер.- Кроме того, англичане в Афганистане формируют отряды…»басмачей» и всячески дестабилизируют ситуацию в Средней Азии.

- А что касается нас, мы на кого можем опереться? – спросил Рутенберг.

- Скорее всего, нам надо активизировать помощь Ататюрку. Его отряды оперируют в районе Анкары и На Востоке. К нему стекается много добровольцев. Очень многие турки недовольны тем, что «гяуры» стоят в Константинополе и других городах на Западе и Севере Турции. Поддержка Кемаля растет. Конечно, Стамбул ему не отбить, но вот вышибить русских из других районов Турции с нашей помощью он сможет.

Ну и Кавказ, конечно. Там впрочем, и англичане активизируются, но… Мы тоже можем создать там Михаилу ряд проблем.

- Хорошо, товарищ Паркер, подготовьте доклад в понедельник, - сказал Рутенберг, закрывая совещание.

[Сергей Орешин]

Генри Брайан похаживал по комнате взад-вперед. На календаре красовалась дата – 2 апреля. За окном почти стаял снег, земля освободилась от белого покрывала и стояла черная, покрытая лужами. Сосны и ели гордо тянулись к молодому весеннему солнцу. подобно пробивавшейся зеленой травке. В саду пели птицы. Прямые лучи солнца врывались в распахнутое окно и освещали всю комнату. На душе у Генри было весело: он всегда радовался весне. И ворон тоже заметно повеселел. Стараяптица важно расхаживала по столу и чистила перья, а иногда летала по комнате. Может быть, потому что и старик, и ворон отчетливо понимали, что каждая весна может стать последней, они так радовались ее приходу.

Летом Брайан всегда отправлялся на дачу в Центральный Мэн, в долину Арустука. Во время отпуска его навещали там сыновья, взрослые внуки и целая орава правнуков. Генри подумал о них. Совсем еще дети. Кто он был для них? Живой легендой, археологической древностью из музея Да он понимал, что по-другому и быть не может. Его время уже прошло.

-А славное было времечко! – обратился он к птице.

Ворон каркнул в ответ, выражая полное согласие.

- Но и трудное тоже, - подвел итог раздумьям старик. – Оно и понятно, как же по-иному?

Генри вспомнил Нью-Йорк начала 20-х годов. Наполовину вымерший город. Добра треть заводов остановилась, не было ни отопления, ни света. Рабочий люд ютился в лачугах и бараках. Правда, после революции конфисковали жилье у крупной буржуазии, а среднюю и всякие мелкобуржуазные круги «уплотнили», но коммуналки – не лучший выход. Он вспомнил свою комнату в такой квартире в особняке какого-то бывшего миллионера. Им с женой дали комнату площадью всего 20 квадратных метров. Но они были молоды и телом, и духом, и казалось, что никакие беды не могли сломить их.

Со своей женой Генри познакомился в госпитале, куда он гопал после Лос-Анджелесского боя. За ним ухаживала молоденькая сестра-негритянка из Алабамы. «Эх, молодежь, - подумал Генри. – У них все с этим сложно… Свидания, вечеринки, клубы. То ли дело в наше время! Мы с Бетти через две недели поженились!» Ворон опять кивнул. Вообще старик частенько любил разговаривать со своей ученой птицей, считая ее лучшим собеседником.

- Ха, помнишь, Джонни, капиталисты ведь не верили, что мы восстановимся так быстро? Думали, что в калошу сядем, пролетарии неграмотные, в каменный век скатимся! – рассмеялся старик. – Да только хрен им! За 4 года всего достигли. Нет, ты подумай, за ЧЕТЫРЕ года вышли на все довоенные показатели! А? Каково? Ну, то-то! Почему? Да потому что все у нас было, ничего изобретать не пришлось! Заводы расконсервировали, шахты восстановили, железные дороги наши трудармии построили.

Ворон каркнул.

- Что? Кто придумал? Лев Троцкий, кто ж еще? Он умный мужик был, Джо правда его недолюбливал сильно… Ну а сельское хозяйство? А что с ним-то? Машины у наших фермеров не одно десятилетие были, учить их работать не надо было. Ну а негры – те, как им землицу дали, как проклятые, скажу тебе работать начали. И кооперацию завели. Был я..весной, кажись 24 у тестя в Алабаме – и что же? Нет, ну помогли на первых порах им рабочие, технику в кредит дали, зерно для посева, агитаторов опять же толковых в придачу. Хе-хе, старина, ты бы видел, как у нас поднялись урожаи табака и хлопка. Про хлеб я вообще молчу!

Ворон несколько раз каркнул и помотал клювом.

- Нет, старина, ты не левачествуй! – прикрикнул на него Генри. – Ну, да, допустили мелкобуржуазные элементы в торговлю. Ну, открыли они свои лавочки одежда-обувь-кожгалантерея.. Ну и хрен с ним! Что, у нас от этого что-нибудь убыло-что ли? Вся крупная промышленность у нас в руках была, а эксплуатировать им рабочих да батраков мы не позволяли. Крепко за тем следили!

Старик сел за стол и принялся за завтрак. Чай он пил мелкими глотками, закрыв глаза. Ворон тоже решил подкрепиться и стал клевать лежавшую перед ним котлету, время от времени бросая взгляд на старика. Понятно, что ворон слушал эти байки раз сто в месяц, но так как у птицы тоже никого кроме старика не было, то они целый день только тем и занимались, что вспоминали о «делах давно минувших дней». Ясное дело, что вспоминал Генри, а ворон соглашался или спорил на свой манер.

После экономики у них шла внешняя политика. Внутрипартийные споры старик всегда обходил стороной и ни с кем, даже с вороном не говорил на эту тему.

- Да, Джонни, признали нас все капиталисты. А куда им деваться-то было? Это они нам на хрен не нужны были, ну а мы им… В 23-25 годах все и признали. Сначала Англия. Ну, ты их знаешь (впрочем, ворон в Англии никогда не был), они ж после войны гордые ходили. Как же, первая держава, куча колоний. Что и говорить, экономика на подъеме. Да… помню, банки у них росли и биржи, как грибы. Бритты после той войны как с цепи сорвались. Всем вдруг захотелось красивой жизни. Чтоб все и сразу – машины, радио, квартиры, ну всякая буржуазная фигня. Кредит у них расцвел – страсть! И спекуляции на биржах. Ну вот в 29-м им это и аукнулось, - старик ехидно засмеялся.

Ворон каркнул, видимо. поддерживая хозяина.

- Да и французы недалеко ушли. Они еще больше в нас нуждались. А вообще, говнюки они хорошие. Был я в этом Париже – одна буржуйская роскошь в глаза кидается. Правда, потом, - старик мечтательно вздохнул.

Ворон захлопал крыльями.

- Нет, ну что Германия. Там тоже этта, как ее… стабилизация капитализма началась. Но немцы хитрожопые были, и с нами, и англами, и с русскими дружили. Всех потихоньку доили. Да, дали им в итоге подняться. Но тогда они паиньками были. Чего о русских не скажешь. Земли они себе захапали немерянно. Думали, что Восточную и Южную Европу контролировать будут вечно, Ближний и Средний Восток, опять же. Англы конечно, против были. Но, скажу тебе, Россия тогда колоссом на глиняных ногах была. Армии много, а экономика … Да что ты хочешь? У них же дворянство и во власти, и в экономике крепко засело. Нет, ну ты представь себе – помещичье землевладение в 20 веке! Это ж смех! И 120 миллионов мужичков общинных!

Ворон взлетел, старик проводил его глазами.

- Да, а промышленность у них тоже с нашей не сравнить было. И задолжали они бриттам и франкам много. Ну, пустили этти.. инвестиции иностранные. Думали, придурки, быстренько в капитализм развитой влететь. Да, а все 20-е как были у Европы сырьевым придаткам, так и остались. Ну, наварилис конечно, дворяне и буржуи на этом. Но и кризис, когда в 30-м до них докатился ТАК ударил, - старик вновь рассмеялся.

Ворон одобрительно покачал крыльями – «Правильно, мол чего, их, буржуев, жалеть.

- Ну и из Турции их шибанули. Англы и франки в 23-м Кемаля воюющей стороной признали, ну и мы в стороне не остались. Короче, Михаил хоть и был Суровым, вернее, друг мой, тупоголовым, а признал в итоге Кемаля. Правда Стамбул они-таки удержали, и Турецкую Армению тоже, вплоть до Трапезунда. А в 25-м пошли-таки с нами на компромисс. И нас признали, и договор заключили, и Кемаля тоже признали. Хоть эта скотина и не была никаким коммунистом.

На старика вновь нахлынули воспоминания. В 1924 его отправили военным атташе к Кемалю. Он как раз тогда начинал свой Великий Западный Поход, ну и пригласил к себе американских спецов. Бои тогда были жаркие и походили больше на партизанскую войну. В горах на Востоке и На Севере страны турки, опираясь на горные базы, вели войну с «русскими гяурами». Из стран Ближнего Востока к ним шли добровольцы – воевать за джихад, Антанта этому не препятствовала, хотя потом, когда эти «гази» вернулись домой, сильно пожалела. Впрочем, Кемаль, сломив сопротивление полевых командиров, выковывал армию современного типа, вооруженную американским оружием.

Генри вспомнил свою первую командировку в Турцию. Тогда он состоял инструктором в бригаде арабских добровольцев. обучал их и заодно осторожно вел марксистскую пропаганду применительно к местным условиям. Прям Лоуренс Аравийский…

А воевали он славно. Под Дярбакром они под корень вырезали целый русский полк. Полк перебросили откуда-то из заштатной губернии, в итоге он попал в засаду и был наголову разбит. Потом, правда русское командование бросило туда элитные казачьи части и им пришлось побегать, но разбить арабов им не удалось.

Генри усмехнулся. Вроде даже за голову «амира Махмуда» (как знали его в Турции) назначили полмиллиона рублей. Да хрен им! Впрочем, русские тоже бились отважно. Взять хотя бы бой у Оргыза. Генри на всю жизнь запомнил эту турецкую деревушку у озера Ван. Его арабская бригадаотходила после совершенной диверсии, когда они разгромили казачий гарнизон в соседнем поселке и напоролась на засаду. Генри шел в центре колонны, когда к нему вдруг подлетел Усман.

- Командир, впереди русские. Они окопались, надо минометы подтягивать, а то не прошибем!

_ Где они?

- Да там за речкой. И пулеметы вон на той высоте. Отродье Иблиса, они разбили колонну Ашрафа.

Генри спешно приказал разворачиваться в боевой порядок.

Подъехал командир бригады Кавуд, родом из Саудовской Аравии, легко соскочил с коня.

- Сколько их, Усман?

- Хрен их знает командир, это какие-то шайтаны. Ашрафа разбили полностью.

Кавуд взглянул на генри.

- Махмуд. что скажешь?

- Надо скорее прорываться, у нас и так на хвосте казаки нависли.

Боевики подтащили пулеметы и бомбометы. Впрочем, этих русских так просто не взяли. Три раза они кидались в атаку, и три раза откатывались. Наконец, Кавуд запаниковал:

- О Аллах, Махмуд, что делать? Кто это?

- Видимо, русская гвардия, - сквозь зубы ответил генри. – Встречался с ними в калифорнии. Ладно, пусть Умар и Исхак атакуют их с флангов. Я возьму тот пригорок, возьму, во что бы то ни стало.

И он таки его взял. Русские пулеметчики, видимо, не знали о небольшой тропке у себя в тылу. Поэтому когда моджахеды появились у них в тылу, они не смогли оказать сопротивление.

- Ахмад, пулеметы, живо, - крикнул генри ординарцу. Сам он нагнулся к еще живому офицеру. – Что за часть? – спросил на ломаном русском.

Продпоручик рассмеялся сквозь силы.

- Вломили вам, суки хорошенько! Ну ничего, щас наши подойдут, расколотим всех.

- Что за часть?

- Шестая рота лейб-гвардии Преображенского полка, - ответил офицер, испуская дух.

Генри аж похолодел. Он знал, что Михаил, проведя военную реформу, создал на базе гвардейских полков части спецзназа. Черт, вот так напоролись.

Впрочем, русских было слишком мало, а помощь подойти не успела. Арабская бригада в итоге снесла эту роту и, разбившись на отдельные отряды, укрылась в горах.

Генри задумался.

- Нет, ты скажи, - обратился он к ворону. – Ну что они там забыли? Зачем эти рязанские, тульские, смоленские мужички поперлись на Ближний Восток. И зачем? Чтобы в 28-м вывести войска?

Да, турецкая авантюра здорово надломила русских. Десять лет беспрерывной войны. Правда, потом, русские сняли кучу фильмов по ней, но а смысл?

- Да, это Михаил был безумец. – подытожил старик. – Бросал своих солдат в бой по поводу и без. Геополитика… Мы хотя бы за Мировую революцию умирали, а они-то за Что???

[Сергей Орешин]

<!--QuoteBegin-Сергей Орешин+30.3.2010, 15:26-->

<DIV class=quotetop>Цитата(Сергей&nbsp;Орешин @ 30.3.2010, 15:26)</DIV>

<DIV class=quotemain><!--QuoteEBegin-->Это пусть МЦМовская Россия думает, как ей индустриализацию проводить и что с сельским хозяйством делать... <BR>

<DIV align=right><A href="index.php?act=findpost&amp;pid=258930"><IMG alt=* src="style_images/1/post_snapback.gif" border=0></A></DIV><!--QuoteEnd--></DIV><!--QuoteEEnd--><BR>Еще раз Вам говорю. США изчезло как крупнейший в мире экспортер зерна. Цены растут взрывообразно. С такими ценами России даже реструктуризация долгов не понядобится. За несколько лет все выплатят. Фактически вся Европа будет сидеть на русской хлебной игле. Канадское и аргентинкого банально не хватит.<BR>Кстати, это может иметь интересные перспективы. Те же европейские империалисты будут заинтересованы в скорейшем возобнавлении поставок зерна из США, чтоб не так зависеть от русских. Гм. А какова политика американской Соввласти на селе? Коллективизация будет?

<{POST_SNAPBACK}>

В 23-25 годах - плоса признания. ну и опять американский хлебушек хлынет... Что касается коллективизации - пока не знаю.

[Сергей Орешин]

Дверь приоткрылась. Сергей Ковров вскочил с кровати. В камеру вошел высокий мужчина в строгом костюме, в лакированных ботинках и при галстуке.

- Написали? – спросил он.

Сергей молча подал несколько исписанных листков. Мужчина поднес их к лицу. «Новая экономическая политика», «Борьба Сталина с Троцким» прочел он. Сергей весь вечер писал, но выжал только на три листа. Да и то по русской истории. Про нэп он знал неплохо, тем более что во времена перестроечные сия тема вновь вошла в фавор; но даже при этом нэп Ковров представлял себе просто как «капитализм с социализмом скрестили». С внутрипартийной борьбой дело было еще хуже. Конечно, в годы пресловутой перестройки, когда Троцкого, Каменева, Бухарина и всю их компанию реабилитировали, по телику, радио и в газетах сразу стала появляться куча информации про этих людей. Но в ту пору Сергею было 19-20 лет и судьба и тем более идеи каких-то евреев его, мягко говоря, не особо интересовали. Целую ночь юноша лихорадочно собирал обрывки воспоминаний о троцкистах и «новой оппозиции». Получилось негусто. Но уж что-то.

- Троцкий, - мужчина хмыкнул и двинулся к выходу.

- Эй, стойте! – закричал Сергей. – Я уже неделю тут сижу! Да что происходит, черт возьми? Я что, враг народа?

Мужчина закрыл дверь на ключ. Сергей со всего маха ударил кулаком по стене. Черт, черт, черт! Нет, его хорошо кормили, завязав глаза, выводили на час на прогулку, но никто даже не заговорил с ним. Что с ним будет? Как сложится его судьба? Сергей мог только гадать.

От нечего делать он читал учебник. Теперь, когда удивление от прочитанного прошло, пришел интерес. Правда, резолюции съездов и конференций, разделы по экономике Сергей пролистывал, зато внешнеполитические аспекты, международные аспекты его очень интересовали.

Чтобы иметь целостную картину. Сергей вел дневник, куда записывал главные события. Тем паче, что это не воспрещалось. Юноша отсекал идеологические штампы и записывал только самое важное. А потом повторял про себя, чтобы лучше уяснить.

Картина складывалась интересная. Сергей присел на край кушетки и склонился над учебной картой. Англия в 20-е годы была поистине гегемоном. Германия была повержена, Штаты на время ушли, экономика Франции и России не могла конкурировать с английской. Англичане вновь считали себя «мастерской мира». Бурно растущая экономика, гигантская колониальная империя. В начале 20-х Англия вытеснила США из Латинской Америки. Теперь англичане проводили там политики и «большого доллара, и дубинки». В Карибском море стояли британские корабли, английская морская пехота стояла на страже интересов британских монополий в новом свете. Сергей записал новый термин «просперити». Где-то он его слыша. И вроде что-то там неладное случилось. Но англичанам Сергей позавидовал.

Взгляд Сергея переместился в Европу. Франция. Гегемон в Западной Европе, огромная колониальная империя. Экономика также была на подъеме, особенно невиданными темпами рос вывоз капитала, главным образом на Восток. «Государство-рантье», - сделал Сергей пометку. И вновь в душе появилось предчувствие, что добром этот паразитизм не кончится.

Зато за Россию Ковров не мог нарадоваться. Хотя и изображали ее в самых черных красках, представляя цитаделью реакции. Но это была ИМПЕРИЯ. Все польские земли, Восточная Пруссия, Финляндия, Проливы, Южное Причерноморье. В это трудно было поверить, но это было истиной. Главу, посвященную положению дел в Восточной Европе, Сергей прочел с жаром. Польша была в составе России, в Чехословакии сидел Масарик, который, однако же, смотрел в сторону Москвы. За короля Румынии Николай Второй выдал принцессу Ольгу и эта страна стала нашими «шлепанцами на Черном море» (не без удовлетворения заметил Сергей). За молодого венгерского короля выдали принцессу Марию, Татьяна стала женой сербского принца, Анастасия – греческого. Вот только с экономикой было не очень хорошо. Сельское хозяйство по-прежнему преобладало. Россия подсела на «хлебную» иглу, пролетариат не превышал 5 миллионов, а промышленность не шла ни в какое сравнение с английской и французской.. Да и в деревне, хотя Николай после войны возобновил столыпинскую реформу, но шла она крайне медленно…

«Блин, ну почему у нас все пошло не так? – подумал юноша. – Подумать только, какая Империя!» Сергей прошел по комнате, разминая ноги. Хотелось читать еще и еще. Сергей чувствовал себя путешественником, открывающим, по меньшей мере, Шамбалу. Сев на кровать, он схватил учебник. Параграф «Международное рабочее и коммунистическое движение» он пролистал, начав чтение с параграфа «Англо-русское соперничество в Германии и в Турции»…

[Сергей Орешин]

Весна вступила в свои права. Филадельфия представляла собой расцветший майский город, прогреваемый солнцем, украшенный парками и скверами. Зеленела трава на газонах, облака лениво плыли по небу. Казалось, все радовалось весне, теплу, жизни. Генри Брайан ехал в вагоне трамвая и глядел в окно. Как все-таки красив был город! И как приятно было осознавать то, что ты дома, что повсюду царит мир и тишина, что не гремят взрывы и не надо отправляться на очередное «спецзадание». Генри возвращался из магазина. К нему как раз приехала теща из Алабамы, и Брайан с утра мотался, закупая продукты к столу. В открытую форточку дул свежий весенний ветер. Генри улыбнулся еще шире и даже подмигнул портрету товарища Рутенберга, изображенному на гигантском плакате «Претворим в жизнь решения ШЕСТОГО СЪЕЗДА ПАРТИИ».

Внезапно в дальнем конце донесся какой-то шум. Пассажиры поворачивали туда свои головы и прислушивались. Генри также присмотрелся, в чем дело. На сиденье развалился крепкий плечистый негр в обтягивающей футболке и кепке. Маленькая бабулька скромно стояла рядом с сиденьем.

- Встали бы, товарищ, - раздались голоса.

- А господ сейчас нету, - лениво отозвался негр. – Че это я стоять должен.

- Да посмотри на себя, парень. Ты же бугай бугаем, - укорил его седой старик.

- А мы вообще в рабстве были! – отозвался негр. – А эта барынька небось при старом режиме хорошо жила, лакеев имела, нас эксплуатировала.

- Да совесть у тебя есть? – вскричала женщина.

Негр ухмыльнулся. Генри шагнул к нему.

- Послушай, приятель, уступи старушке место, - проговорил он.

- А не пойти ли тебе знаешь куда, - осклабился негр.

- Полегче, ты, - вскипел Генри. – А то худо будет.

- Слышь, ты, снежок, угрожаешь мне, или как? Я не понял?.

Негр повел могучими плечами. Генри почувствовал, что сейчас не сдержится.

- А ну, встаньте, гражданин! – четкий голос прозвучал прямо над ухом негра.

Все обернулись. Молодой мужчина в форме офицера госбезопасности, положил руку на кобуру.

Негр, увидев гебиста, сразу как-то притих и вскочил.

- Или вы, гражданин, в отделение захотели? За хулиганство? – напирал он.

- Да нет, масса, поймите….я…не виноват. Простите, масса…

На негра жалко было смотреть. Куда делся весь кураж и задор! Сейчас он был похож на мокрую индейку. На первой же остановке он пулей вылетел из вагона.

- Генри, привет! – молодой офицер хлопнул Брайана по плечу.

- Том, черт, старина! – Генри крепко пожал ему руку. – Сколько лет!

Тома Генри знал еще с Гражданской. Еще в декабре 17-го молодой семнадцатилетний паренек примкнул к их отряду и прошел с Пенсильванской Дивизией почти всю войну. Том служил под началом Генри, был у него комроты, комбатом. Вместе они, как говорится, не один пуд соли съели.

Мужчины вышли на тротуар.

- Ну, как ты, командир, - улыбнулся Том. – Слышал, женился?

- Да, сын вот родился недавно, Биллом назвал. Сейчас как раз теща в гостях…

- Ааа, понятно, - протянул Том.

- И не говори. Ну и теща мне досталась, от такой не то, что в Калифорнию, в Антарктиду сбежишь!

- Живешь-то где?

- В коммуналке, на Пролетарской авеню. Слушай, а ты-то как? Во Всеамериканском Бюро?

- Отдел разведки, - кивнул Том Фишер.

- А где обретаешься?

- В однушке на Марксистской. Живу холостяком, не тужу, служу Отечеству, - хмыкнул Фишер.

- Слушай, брат, у нас так много событий произошло! Зайдешь ко мне?

- Ой, Генри, оставь, не ловко…

- Да брось, давай, мы гостям рады. С тещей заодно познакомлю. При тебе можт пилить меньше будет.

Мужчины засмеялись и направились к подъезду.

В подъезде пахло щами и стиранным бельем. На втором этаже кто-то слушал граммофон. Генри и Том поднялись на третий и прошли в квартиру..

- -Моя комната третья слева, - кивнул Генри.

Оглядываясь по сторонам, Том, сняв ботинки, шел за Брайаном.

- Прошу любить и жаловать! – воскликнул Генри. – Мой друг Том Фишер. Вместе в Гражданскую воевали.

Две женщины взглянули на него. Одна – молодая, стройная, несмотря на роды, улыбнулась, обнажив белые зубы. Вторая женщина походила габаритами на носорога. Высокая, крепкая, полная негритянка, с могучими руками и громоподобным голосом, лет 45. Молодая женщина качала коляску с ребенком, ее мать как раз намывала пол. При виде гостя, к тому же офицера она всплеснула руками и открыла рот в улыбке.

- Проходите, проходите! Так рада! А ты, Генри, знаешь ли, мог бы и сказать, что к нам сегодня такой человек придет! Ну, проходите, товарищ, не стесняйтесь. Меня Сюзанна зовут, короче Сью. Раздевайся, милый!

Том даже ошалел от такого потока слов

- Бетти, - представил Генри жену другу. Та протянула ему руку, он пожал ее. – Вот Вильям.

Том подошел к колыбели.

- А похож на тебя, Генри.

- Главное, чтобы душой был таким же, как мы. Чтобы был бойцом революции.

- И все о революции! Нет, Бетти, ну я не пойму, что у тебя за муж. Я второй день у вас, а он все о революции толкует.

- Не только мама, - начал было Генри, но договорить не успел.

- Ой, знаю тебя. Ладно, давай разбирай продукты, - кивнула она дочери. – Сейчас обед сготовим. Я, кстати, из Алабамы буду, - пояснила она гостю.

- И как там? – поинтересовался Том.

- Да как? Вот, живем я со стариком, да трое сыновей, старшего-то в гражданскую убили. Ну неплохо, сынок, землю нам нарезали, скот дали. Трудись да и только, с инвентарем только трудновато.

- Кооперироваться надо, - вставил Генри.

- Ой, что это за слово такое? – всплеснула руками теща.

- Мама, прочтите вот это.

- Так, «Материалы шестого съезда Объединенной Рабочей Партии»., - прочла она по слогам. – Слушай, зятек, я читать-то не больно горазда, стара уже стала. Да и не пойму я ваши столичные штучки, все у вас съезды, конференции.

- Кооперация вообще-то штука полезная, - сказал Том. – Особенно для крестьянской бедноты, вчерашних батраков, арендаторов, мелких фермеров. Вы получили землю, но одной земли мало. Я был на съезде, - добавил он. – Аграрному вопросу уделили там много внимания.

- И что решили? – спросила Бетти, наливая суп в тарелки.

- Союз с фермером-середняком, всемерная поддержка бедноты. Государство намерено открыть целую сеть кредитных учреждений, выдавать денежную ссуду, семена, технику. Преимущества получат кооперации. Да оно и выгодно. Что сделает один негр на своей кляче? А если сотня негров объединится, им же и хозяйство сподручней вести будет, и артель такая будет более устойчивой, экономически крепкой. И еще раз подчеркиваю – государство взяло курс на всестороннюю помощь артелям, особенно негритянским.

Весь вечер прошел в оживленной беседе. Вспоминали Гражданскую, погибших и выживших друзей. Сью, не отпускавшая от себя Тома, рассказала ему кучу алабамских сплетен, пожаловалась на мужа, в общем, эта женщина была отнюдь без комплексов и даже в столице ко всему подходила с деревенскими мерками. Бетти говорила мало, но по делу. Она работала врачом в городской больнице и была кандидатом в члены партии. Муж для нее был всем, а на свою маму, оставшуюся душой еще на «старом Юге» смотрела как на воспоминание из прошлой жизни. Бетти интересовалась политикой и имела, опять-таки, в отличие от матери, представление о текущих делах. Сью же долго не могла понять, почему Съезд назывался еще Объединительным.

- Кого объединили- то?

- Мама, наша Компартия объединилась с Социалистической Партией Дебса и Социалистической рабочей Партией Де Леона, - растолковывал ей Генри. – Это событие большой важности.

- И в чем важность-то? – не понимала теща. – Все вы столичные мутите…

Но Тома она добила после того, как поинтересовалась, а почему же нет Республиканской и Демократической Партий.

- А то, помню, при старом режиме моего хрыча все время уговаривали, то за республиканцев голосовать. то за энтих…демократов. В рыло один хрен пушкой тыкал. Ну, знаешь, сынок моего хрыча – он ж вовсе безграмотный был…

От обсуждения материалов съезда по промышленным, торговым и внешнеполитическим вопросам она вообще отстранилась, поэтому обсуждали это втроем.

Поздним вечером, провожая гостя, Генри вышел из квартиры.

- Послушай, Генри, - начал Том. – Это, конечно, дело секретное. но..

- - Что такое?

- Боюсь, ждет нас с тобой еще одна командировочка.

- Нас? Куда?

- Тише? Слышал, русские готовы признать нас? Так вот, меня отправляют в Россию, сам понимаешь зачем. В Управлении сказали, что могу подобрать дельного напарника. Я сразу назвал тебя.

- Хм, вот как. Ну что ж, если так сказала партия.

- Хорошо, Генри, тогда вскоре тебя вызовут в Управление. Мы еще повоюем с тобой старина!

[Сергей Орешин]

В Зимнем дворце ярко горели все люстры. Свет, лившийся с потолка, заполнял собою весь зал, проникал во все закоулки и ниши. Свет бил в глаза, ослеплял и на какое-то время подавлял человека. Когда глаза привыкали к этому световому излучению, человек получал второй удар, удар весьма неожиданный. Роскошь… Роскошь такая, что не найдется слов, чтобы описать; наше слабое воображение может лишь представить себе эту неземную, византийско-европейскую…нет, не красоту, а именно роскошь. Богатство и власть – эти два слова больше всего подходили к убранству зала. Золото было повсюду, хрусталь, бриллианты, атлас, бархат, портреты в массивных, баснословно дорогих рамах – в общем, это надо видеть. Тот, кто не видел всего этого – никогда не сможет понять, ЧТО есть такое Зимний Дворец. К власти и богатству примешивался еще один компонент – сила. Да, сила, величественная и грозная, сила, заставлявшая трепетать любого, шагнувшего под своды этого дворца. высочайшие потолки, могучие колонны, такие, что и сто волосатых Самсонов не сдвинули бы их с места, искусно сделанные окна, наконец, паркет, равного которому не было, кажется нигде в мире – все это словно говорило – «Смотри, чужестранец, где ты. Смотри и бойся! Здесь живет русский царь, после Бога первый…»

После войны, Великой или Второй Отечественной. как ее называли официально, дворец подвергся кардинальной перестройке. Он стал еще величественней, еще краше, еще могущественнее. Перед зодчими была поставлена, на первый взгляд, казалось бы. не разрешимая задача : совместить несовместимое. Россия отныне, овладев Кенигсбергом и Познанью глубоко вгрызлась в сердце Европы «Все должны знать, Ники, что отныне мы не Азия!» -так будто бы сказала мужу покойная императрица Александра Федоровна. И в то же время в руках у России был Константинополь – царственный град – откуда в незапамятные времена вышла принцесса Зоя Палеолог, вышла в Московию, к князю Ивану. И теперь Второй Рим лежал у ног Третьего. Сразу же вспомнили о дворцах Юстиниана и Константина Великого – короче, новый Зимний дворец должен был символизировать эти две вещи: выход России в Центральную Европу и в Мраморное море.

Архитекторы не подвели. Дворец удался и не просто удался. Его по праву называли чудом света, жемчужиной России, красой и гордостью стольного Петрограда и лично Николая Великого. Русские к нему, однако ж, привыкли, но на иностранцев он производил огромное впечатление.

Генри Брайан вспоминал разговор с начальником ЦРУ Джеймсом Паркером. «Запомни, русские очень любят пускать пыль в глаза. Это черта их характера. Когда-то в древности русские купцы жили по принципу: не обманешь – не продашь. Сейчас они будут показывать вам свою силу, свою мощь. Помни, что во многом это наигранно. Россия ничуть не сильнее Франции и уступает по мощи Англии. Но вспомни древнюю Византию. Иностранным послам показывали разные трюки, имея одну цель =- поразить воображение, подчинить себе волю и сознание. Не поддавайся на это Русские – потомки византийцев, но помни: разум – всегда сильнее чувства».

Генри запомнил эти слова. И все же, попав в Зимний дворец, в первую минуту, он был поражен. Такого он еще не видел. И люди. Слуги, одетые в парадные ливреи с золотыми галунами и белыми перчатками, дворецкие в роскошных кафтанах – да если так выглядит прислуга, то каковы же обитатели этого дворца? «Спокойно, Генри, спокойно. Что ж, вот ты какая, цитадель империализма. Ничего, все хорошо».

Брайан вспомнил прибытие. Они плыли морем до Кронштадта. Там их встречал русский Балтийский флот – первый флот Империи. Грозные линкоры, крейсера, эсминцы стояли навытяжку и с каким-то смешанным чувством удивления и собственного превосходства глядели на гостей. Из Кронштадта добрались до Петрограда. Там и случилась первая неприятность. Провокация. И об этом их всех, а Генри в особенности, предупреждали. Сотни две народу встало у них на пути. Тут были и американские эмигранты, в пиджаках и котелках, с зонтами и в лакированных ботинках, презрительно и зло смотрящих на делегацию молодой Республики. Были тут и русские черносотенцы, до полусотни, в основном толстые купцы и приказчики. Для особого колорита в толпе стоял какой-то высокий поп, что-то громко говоривший в сторону прибывших. В руках демонстрантов были плакаты: «Долой кровавых коммунистов!», «Вы убили лучших людей Америки!», «Позор палачам Американского народа!». Толпа (а многие, как заметил опытным глазом Генри были изрядно пьяны) бесновалась, выкрикивала оскорбления, некоторые порывались прорвать полицейский конвой и начать бить посольскую миссию. Пришлось вызвать конных казаков, оттеснивших толпу и очистивших американцам путь. Вот так и шли они до Посольского квартала как бы под конвоем полиции, словно преступники. Как потом узнал Генри, демонстрация была организована бывшим миллиардером Вандербильтом, проживавшим в Петрограде с согласия городских властей.

«Помни, Гении, - наставлял его Паркер. – Вы в логове врага. Провокации будут ожидать вас на каждом шагу. Так будет всегда. И помни – ты должен не просто отбиваться, ты должен атаковать»

Внезапно по дворцу прошел какой-то шум. Генри отвлекся от своих мыслей. По толпе словно ветер подул – все покачнулись – и вытянули голову вдаль Посол, Питер Кулидж, стоявший на правом фланге делегации сделал всем знак. Все поняли – идет сам. Тот, ради которого они все собрались здесь. Его Императорское Величество Император Московский и Константинопольский и прочая и прочая и прочая… Царь даже титул себе сменил. Генри весь внутренне напрягся. «Что ж, военный атташе Генри Брайан, сейчас мы и увидим его». Генри припоминал, что он помнил о царе. Паркер долго рассказывал ему о российском монархе. «Император Николай очень упрям и хитер. Многие долгое время считали его никудышным политиком, но после победы его авторитет резко возрос. Долгое время царя окружали всяческие советники и проходимцы, вроде Распутина. Большим влиянием пользовалась на него жена. Но после гибели сына и жены император изменился. В какую сторону – неясно. Некоторые говорят, что он отныне сам стал своим министром, другие же – что он вообще устраняется от всех дел. Помни одно: этот монарх очень консервативен. Он живет еще в 19 веке. Это самый великий консерватор из всех крупных политиков. Победа в войне резко укрепила его режим, подняла на небывалую высоту – и он и думать забыл о кардинальных реформах. С нами он пошел на контакт лишь под давлением непреложных обстоятельств».

Шла церемония вручения верительных грамот и одновременно представления всего штата американского посольства царю. Так пожелал сам Николай. «Прощупывает видно, - подумал Генри». В отличие от своего роскошного дворца, император вовсе не производил такого впечатления. Это был пожилой, седой мужчина, невысокого роста, с лицом, изборожденным морщинами, с потухшими от тягот жизни усталыми глазами. Он был одет в фельдмаршальский мундир, но, по мнению Генри, смотрелся в нем, карикатурно. Внезапно Брайан подумал, что Николай прекрасно смотрелся где-нибудь на Миссисипи, в белой рубахе, соломенной шляпе и с удочкой в руке. Здесь же он был чужим. Генрипонял, что царь действительно устал от жизни и механически доживает последние годы. Видимо, трагическая смерть сына и внезапная, необъяснимая смерть жены (многие поговаривали о самоубийстве) в 1924 году, надломили Романова.

Николай что-то сказал послу, тот слегка поклонился и отошел в сторону. Потом царь двинулся по залу, вглядываясь в лица американцев. Наконец, дошел и до него.

- Военный атташе Генри Брайан, - четко произнес Генри.

Николай склонил голову.

- Доводилось иметь дело с русскими?

Генри ждал этого вопроса.

- Да, Ваше Величество, более храбрых солдат я не встречал.

Николай рассеянно кивнул и пошел дальше, ссутулившись и сгорбившись. Сзади он показался Генри еще более маленьким. «И в руках этого человека судьбы половины Европы!»

Когда обход закончился, какой-то сановник, провозгласил:

- Прошу пожаловать в банкетный зал!

Американцы и русские вереницей двинулись в противоположную сторону. Генри догнал Тома Фишера. Том в Питере был уже 4 месяца. Еще летом он сопровождал Чарльза Рутенберга во время его визита в русскую столицу и был оставлен при временном диппредставительстве.

- Ну как, Генри, - спросил Том шепотом, пока они шли по коридорам.

Генри пожал плечами:

- Даже не знаю. Николай вовсе не произвел на меня особого впечатления.

- Ну, подожди еще. Впрочем, ты прав, император все больше отходит от дел. Хотя при каждом удобном и неудобном случае обожает напомнить своим подданным го том, что он тут главный Иной раз такие выволочки устраивает. а сам иногда забывает, обедал ли он сегодня. или нет.

- А в целом как тут?

- Что?

- Ну обстановка рабочая, то да се.

- Это, друг мой, особый разговор. Мы с тобой об этом не один час поговорим. Только сразу скажу: будь осторожен. Во-первых, в Питере полно шпионов, в основном английских. Ну, а во-вторых, русская контрразведка тоже не лаптем щи хлебает. И за нами смотреть будут особенно жестко.

Банкетный зал поражал своими размерами, а, главное, обилием блюд и спиртного. Чего тут только не было! Генри, да не только он, просто разинули глаза. Такого они не видели.

- Привыкай, - Том толкнул его в бок. – Впрочем, такое редко бывает, только по особым случаям. И не пей.

- Да знаю я, - кивнул Генри.

Американцы уселись с левой стороны стола, русские – с правой. Император сидел в центре, на высоком стуле. Рядом с ним сидела красивая женщина лет тридцати, довольно полная, с решительным и даже жестким взглядом на лице. С ней сидел мужчина постарше, с солидным брюшком и появившейся залысиной, но молодыми и озорными глазами, которые он бросал в сторону нарядных дам. На коленях женщина, заметил Генри, держала маленького ребенка. Ребенок весело дергал ногами и не понимал, что происходит, и по какому поводу все собрались. Невдалеке сидел мужчина в адмиральской форме, с улыбкой на губах и перстнями на пальцах. Время от времени он что-то говорил своим собеседникам – и те начинали смеяться. Но когда женщина и адмирал сталкивались взорами – улыбки исчезали, уступая место плохо прикрытой ненависти. Женщина глядела на него так, как смотрит волчица, готовая разорвать любого.

Том перехватил взгляд Генри.

- Великая Княгиня Ольга, - шепнул он. – Ее муж, наследник румынского престола Кароль. Большой бабник, имеет кучу любовниц. Их сын, Михаил

- А кто этот, в адмиральском мундире?

- О, это Великий Князь Кирилл Владимирович. После убийства анархистами в 1920 брата царя Михаила и смерти царевича Алексея в 24. он должен был бы стать наследником, но император сумел добиться того, что цесаревичем объявили его внука. И теперь весь русский двор расколот на две части.

Том много рассказал Генри о сидящих в зале родичах царя, о министрах и генералах. Коснулся и политического расклада.

- Вон Марков-2. видишь, ананас чистит. Когда-то в Думе был первый драчун, но годы уж не те. А вон, кстати, Гучков. Его фракция в Думе самая большая. Какая? Октябристы. О, а это Милюков… Не ожидал, что и его позовут. Хотя… пошли те времена, когда он бичевал правительство. Теперь это даже не оппозиция ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, а просто жирный кот. Милюков –Дарданелльский. Да вот такие вот интересные дела.!

А Генри внимательно всматривался в лица сидящих в зале людей. Мысль его лихорадочно работала. «Что ж, вот вы какие. Что ж, будем играть по-крупному!»

[Сергей Орешин]

Том Фишер сидел на втором этаже маленького кафе «Петерштадт» и смотрел в окно. Кафе располагалось на северной окраине города и было расположено на пригорке. Том Фишер занимал столик, располагавшийся в тени, так что увидеть его с улицы было невозможно, да и с других точек посетитель был почти незаметен. Одет был Том в длиннополое пальто, вокруг шеи был замотан шарф, а на глаза надвинута шляпа. Хотя еще с 1920 года это кафе находилось под «опекой» русской секции Коминтерна, Том понимал, что необходимо все равно соблюдать маскировку. Так оно надежней. Вообще, Фишер, поднаторев в агентурной работе, понимал, что разведчик, как и минер, должен соблюдать всегда и во всем предельную осторожность. Что ж, пока все шло неплохо.

«Придет или не придет? – думал Том. – Да нет, должна прийти». Все было рассчитано очень точно. Они с Генри предусмотрели все, ловко расставили ловушку – и теперь птичка должна была попасться. Том отпил кофе и откинулся на стуле. Достав сигарету, он закурил. За окном полетел снег. «Странный город. Но и интересный». Задолго до заброски, Том прочел немало книг о России и ее столице. Да, Петроград несомненно стал еще величественней, еще краше. Как никак, а теперь Россия окончательно стала мировой империей. Дворцовая площадь подверглась коренной реконструкции, центр города постепенно освобождался от жилых зданий и уступал место офисным зданиям и конторам. Американские эмигранты немало способствовали расцвету города. Во многом благодаря их усилиям строилось Питерское Сити, возводились небоскребы. А дворянство, старая знать продолжали строить дворцы и паласы. В моду снова вошел неовизантийский стиль, и новопостроенный Зимний дворец был ярким тому подтверждением.

А вообще, по мысли Тома Фишера, столица России представляла собой три мира. Один правительственно-официальный, имперский, олицетворение мощи империи. Второй – буржуазный, олигархический. Новые хозяева жизни – буржуа, банкиры – стремительно теснили дворянство. И мир третий – мещанские окраины, рабочие трущобы. Бедность, неустроенность, печать отчаяния. Хотя и туда пустил свои корни «патриотизм» и шовинизм, там многие бедняки, вчерашние крестьяне, а ныне чернорабочие, гордились победами русского колониализма, наперебой прославляли «батюшку царя», освободившего Святую Землю…. «Да, поразительное сочетание Стамбула, Парижа, Лондона и… и какого-нибудь трущобного, бедняцкого городка где-нибудь в Азии или Южной Америки. А интересно!»

Она все же пришла. В большой круглой шляпе, закрывавшей лицо, в накинутой на плечи шали. «Хочешь невидимой остаться. Что ж, я то тебя знаю».

- Здравствуйте, мисс Кшесинская, - улыбнулся Том.

- Здравствуйте, давайте к делу, - она нервно кусала губы и теребила скатерть. – Ну.

«Да, догадываешься, зачем мы тут сидим. Впрочем, мы тебе уже и так прозрачно намекали».

Том вытащил пачку фотографий и незаметно передал их даме. Фотографии эти были самого откровенного свойства: на них бывшая балерина была изображена то с каким-то гвардейским ротмистром, то со штабс-капитаном, то еще с кем-то. Был даже снимок ее с румынским принцем Каролем. По мере просмотра на лице балерины сменилось выражение гнева, тревоги, отчаяния, растерянности.

- Смею сказать, что это копии. Подлинники у нас.

- И? – нервно спросила Кшесинская.

- Эх, Матильда Генриховна, - Том притворно вздохнул. – До чего вы докатились. Император вам все простил, после смерти сына и жены вы стали для него последним лучом света, он дал вам все, вы фактически некоронованная царица. А как вы отблагодарили почтенного монарха…

- Довольно, что Вы хотите? – она нервно оглянулась.

- Не бойтесь, нас никто не видит и не слышит. Мы все предусмотрели. Все схвачено.

- Но как? Я же..

- Старательно маскировались. Да-да, но мы умеем хорошо работать.

- Вижу. Так что вам нужно?

- А вы до сих пор не поняли?

- Вы англичане?

- А какая разница от кого получать деньги? Матильда Генриховна, я ничем не рискую. Меня в крайнем случае из страны выдворят, а вот о ваших похождениях, будьте покойны, все будет известно Ему. Понимаете?

Вот так бывшая балерина, а потом любовница великих князей, Матильда Кшесинская стала американской шпионкой.

Генри Брайан сидел на скамейке в Гатчине и читал газету. Все прошло как нельзя лучше. Только что прошла его встреча с агентом, сообщившим ему чрезвычайно важные сведения. Оказывается, русские приняли новую морскую программу, предусматривавшую строительство ударных крейсеров и линкоров. В папке у Генри лежала необходимая техническая документация. Этим агентом он мог быть доволен, ведь на него он не потратил ни копейки. А ведь кто бы мог подумать, что не перевелись еще лейтенанты Шмидты в России, верящие в победу русской революции. Его же «Шмидт» занимал важную должность в Морском министерстве и , что очень важно, имел доступ к самой секретной и важной документации.

Интересно, к чему русским такое увеличение флота и его модернизация. Либо собираются догнать Англию, либо намерены побеспокоить Японию, либо… В любом случае, на Родине этим заинтересуются.

А пока Генри читал газету и просто «угорал». «Петроградские вести» публиковали последний отчет о заседаниях в Думе. Заседание было посвящено турецкому вопросу. Как раз, неделю назад, в Эрзеруме прогремел новый громкий теракт: боевики из «Братьев-мусульман» подорвали себя у дворца генерал-губернатора и у церкви. Это было что-то новое, аль-Банна явно переходил к новым методам борьбы. О двойном теракте в Эрзеруме говорил весь Петроград. Даже полуграмотные извозчики и строители громко ругали «безбожных нехристей» и призывали «вдарить по ним без пощады». Да, подумал Брайан, шовинизм, великодержавность глубоко проникли в русское общество.

В Думе же центральной стала речь Милюкова. Как сообщала газета, сей лидер кадетской партии, целый час говорил о ближневосточных проблемах, причем рефреном была старая фраза: «Что это:глупость или измена?». Милюков клеймил военные власти за неспособность подавить терроризм и бандитов, разражался страстной филиппикой против Кемаля и стоявших за его спиной «международных сил», призывал увеличить воинский контингент в Малой Азии, сменить военного министра и т.д. И постоянно: «Что это, глупость или измена?». В итоге, когда лидер меньшевиков Керенский бросил фразу, что, мол, мы это уже слышали, а вы, Павел Николаевич, видимо, память теряете и вообще впариваете хрень, не говоря ничего по существу, то Милюков внезапно ринулся его бить, причем к нему внезапно присоединились лидеры черносотенцев Дубровин и Марков. Попытка трудовиков вступиться за меньшевиков привела к всеобщему побоищу, в итоге пришлось вмешаться полиции, с трудом растащившей дерущихся. Далее шел длинный список полученных драчунами увечий и большая фотография Милюкова и Маркова, с «фонарями под глазами» жмущих друг другу руки.

«Да, забавненько, - подумал генри. – Совсем буржуи с жиру бесятся. Хотя правительству нужна эта говорильня, будет чем народ опять же позабавить».

[Сергей Орешин]

В Филадельфии, во Дворце Съездов, шло заседание ЦК Объединенной Рабочей Партии Америки. Стоял апрель 1926 года, как раз именно в это время и намечалось провести 6-й партийный съезд. А пока Центральный Комитет, собравшись на заседание в полном составе, готовил повестку дня, составлял проекты резолюций и вел дискуссии по назревшим проблемам. А проблем действительно накопилось много: и внутри страны, и вне ее. В 1925 года передовица «Дейли ворлд» уверенно заявила читателю, что восстановительный период закончился, страна залечила раны войны и теперь все общество двинется на штурм новых рубежей социализма под великим красным знаменем товарища Джона Рида. Что и говорить – слова были красивые, но высокие партийные мужи понимали, что слова – словами, а дела – делами. На самом деле не все из них отчетливо представляли, а что же будет дальше? И главное – куда нам идти, как развиваться? Поэтому чувствовалось, что необходимо коллективно обсудить возможные пути дальнейшего экономического развития страны на пути построения социалистического общества.

В Президиуме ЦК, в центре стола сидел Президент США, Председатель ВЦИК Чарльз Рутенберг. Он сильно постарел за 6 лет руководства страной, глубокие морщины избороздили лоб, руки лежали на столе. Он знал, что на него направлены все глаза, что он – Председатель, вождь Партии и революции. От него ждут решительного слова, но что он мог сказать? Он и сам толком не знал, что сейчас нужно говорить. Рядом с ним сидел его верный соратник Билл Хейвуд, человек-легенда, любимец рабочего класса. Именно он организовывал первые красные профсоюзы, создавал Советы, формировал рабочие батальоны тогда, в 18 году. Но теперь он был смертельно болен, он знал, что жить ему осталось недолго. Старый дуб, в который попала молния, накренившийся и готовый рухнуть – вот что представлял он собой. В данное время он был председателем Всеамериканского Союза Профсоюзов – должность, что и говорить, довольно номинальная, но вся страна, вся партия знали и любили этого человека. Рутенберг и Хейвуд были живыми знаменами, последними обломками того героического прошлого времен подпольной борьбы, которое уже уходило в историю. И Рутенберг, и Хейвуд понимали. что в партии происходит что-то неладное, что ее раздирают противоречия, что уже начались стычки между отдельными партийцами. До открытой борьбы дело еще не доходило, но в воздухе витал сам дух этой смертельной схватки. «Нет, - с грустью подумал Билл Хейвуд. – Партия не та, что прежде. Она как-то внутренне изменилась, утратила былую сплоченность».

Рутенберг окинул зал. Вот они: Лавстоун, Кеннон, Гитлоу, Браудер, Фостер – когда-то костяк старой гвардии, люди, стоявшие у истоков революции. Но что-то изменилось в их отношениях друг к другу, словно тень отделила одних от других.

- Начнем, товарищи, - голос Президента зазвучал и вмиг стихли все разговоры. – Предлагаю сперва обсудить внешнеполитические вопросы и заслушать доклад Коминтерна.

Возражений не было. Хейвуд кивнул – правильно, внешняя политика – единственное. что нас пока не разделяет. Нарком иностранных дел Вильям Моррис прошел к трибуне.

- Товарищи, - начал он. – Нами достигнуты серьезные успехи на международной арене. Мы добились признания от всех ведущих капиталистических стран. С нами вновь считаются, мы вновь стали великой державой. В то же время обстановка в мире сложная, и прошедшие переговоры в Локарно это только подтверждают. Налицо обострение англо-русских противоречий. Эти две державы как никогда ранее близки к войне. Они лихорадочно ищут союзников, в частности, англичане вновь пытаются сколотить Антанту, привлечь к союзу Францию и Чехословакию, и, возможно, Югославию. Резкое усиление русских на Балканах тревожит Англию, она стремится любой ценой ослабить Россию. В то же время многие государства Восточной Европы идут в фарватере России. Ключом раздора является также Германия. И Англия, и Россия сейчас предпринимают все усилия, чтобы склонить Веймарскую республику на свою сторону, в Германию идет поок денег и щедрых политических посулов.

- А как у нас складываются отношения с Германией? – задал вопрос Рутенберг.

- Весьма хорошо, товарищ Президент, - ответил Моррис. – После 22 года мы подписали с ними целый ряд экономических и торговых соглашений. Кроме того, в ближайшее время мы планируем начать реализацию планов….как их, этих, буржуазных специалистов, - нарком посмотрел в бумажку, - а, Дауэса и Юнга. Эти буржуазные специалисты разработали весьма здравую и рациональную программу. Кроме того, мы ознакомили вкратце с ней англичан, и они вроде не против…

- Очень хорошо! – воскликнул Джеймс Кеннон. – Блестяще! Мы уже сторговываемся с англичанами!

- Помолчи, Джеймс, - одернул его Рутенберг. – Дай докладчику договорить.

После Морриса заслушали доклад Председателя Коминтерна Троцкого.

- Товарищи! – вещал он. – В соответствии с решениями 5-го съезда партии и учитывая стабилизацию капитализма в Европе, Коминтерн перенес главные усилия на Американский континент. Сейчас Латинская Америка порабощена, в основном, английским капиталом, англичане распоряжаются ею, как своей вотчиной. Это вызывает протест у трудящихся масс Америки. Мы уже многого достигли. В каждой стране нами созданы отделения Коминтерна, ведется активное строительство коммунистических партий, молодым рабочим партиям оказывается всемерная помощь. А главное, товарищи, - тут Троцкий сделал паузу, - а главное, мы смогли преодолеть стойкое негативное восприятие США трудящимися массами Латинской Америки. Теперь для них главный враг – Англия и Франция, а США – первое в мире государство рабочих – является светочем в их жизни. Они видят, то у нас проведены кардинальные социально-экономические реформы, они видят, что мы строим государство для народа. И неслучайно растет эмиграция из этих стран к нам. Мы ведем усиленную работу с эмигрантами, наиболее талантливые их представители направляются на учебу в партийные школы.

Когда Троцкий закончил и сел, поднялся Джеймс Лавстоун.

- Все это хорошо, но, товарищи, меня пугает одно. Мы фактически поднимаем на щит доктрину Монро. Разве это дело? Не далее, как неделю назад наш президент в своем послании по поводу открытия съезда фактически вновь выдвинул те же самые тезисы! В то же время мы помним, как товарищ Джон Рид заклеймил эту доктрину как порождение американской реакции.

Рутенберг хотел было ответить, но не успел. Эрл Браудер буквально крикнул в сторону Лавтоуна:

- Джеймс, что ты мелешь? Как ты смеешь кидать такие обвинения Президенту и всей партии. ЦК одобрил это выступление товарища Рутенберга. что же до доктрины Монро: товарищи, мы же отбросили самые одиозные высказывания Монро, мы же выступаем не с позиций империализма, а с позиций классовой солидарности. И я считаю правильным, то, что мы должны вновь идти в Латинскую Америку! Но идти не как завоеватели, а как просветители, как социалистические миссионеры!

- Да это ж и есть предательство интернационализма! – крикнул кто-то. – Мы должны крепить солидарность с европейскими партиями!

С большим трудом Рутенберг восстановил порядок. Когда страсти улеглись, перешли к обсуждению военных вопросов. Нарком обороны Джон Мур докладывал о ходе военной реформы:

- Товарищи, нам удалось существенно поднять уровень наших вооруженных сил. Растет оснащение армии бронетехникой и авиацией, реорганизуются военные округа. Наша армия в самом деле становится кадровой, хорошо обученной и подготовленной. Неуклонно крепнет партийное влияние в вооруженных силах, укрепляется институт комиссаров. Теперь о ближайших задачах. Товарищи, как вам известно, англичане и русские начинают новую морскую гонку вооружений. В этой связи первостепенное внимание должно быть уделено именно военно-морским силам Республики. Генштаб разработал десятилетнюю программу морского строительства. Мы считаем, что мы должны переходить к строительству линкоров и начинать строительство опытных авианесущих кораблей. В случае войны на тихом океане или в Атлантике без ударных авианесущих кораблей и линкоров нам не обойтись никак!

Наконец, уже во второй половине дня, приступили к дискуссиям во вопросам экономического развития. И тут-то оправдались самые мрачные прогнозы Рутенберга. Партия была близка к расколу, вернее. она уже фактически исподволь раскололась на два лагеря. «Левые» группировались вокруг вице-президента и наркома внутренних дел Джеймса Кеннона, «правые» сплотились вокруг премьера Эрла Браудера.

Первым выступал Кеннон. Могучий, рослый здоровяк, он производил впечатление атлета. Крупные черты лица, грива рыжих волос, мускулистые руки, зычный голос – все при нем. Кеннон был хорошим оратором, его знали и любили в рабочих кварталах. Кроме того, ирландские рабочие (а сам Кеннон имел ирландские корни) готовы были всегда поддержать его, а т.к. в последнее время ирландцы заняли почти все места в Нью-йоркской партийной организации, то и с этой стороны у Кеннона была поддержка.

- Товарищи! – загремел его голос. – Мы вышли на довоенные рубежи, мы выполнили часть заветов Рида. Но впереди еще много работы! товарищи, мы во вражеском кольце! империалисты только и ждут нашей гибели! В связи с этим мы должны главное внимание уделить всемерному развитию нашей тяжелой промышленности, производству средств производства. Это – основа всего, товарищи! Только направив все средства в эти отрасли. мы построим базу социализма. Товарищи! Мы должны неуклонно бороться с мелкобуржуазными элементами. Мы должны вытеснить частный капитал из торговли, мы должны начать коренную перестройку нашего сельского хозяйства. Пока мы не сломи крупного фермера, социализм не победит! Мы должны всемерно развивать кооперацию, поддержать бедняка на ферме!

Его оппонентом был Эрл Браудер. Такой же высокий, но уже в плечах, худой и жилистый премьер зачитал абсолютно противоположный доклад.

- Товарищи! Мы полагаем, что план. предложенный товарищем Кенноным в корне не верен. Во-первых, в данный момент нет условия для агрессивной войны против нас. Да. на ненавидят капиталисты, но для агрессии против нас сил у них нет! Во-вторых, товарищи. у нас и так самая мощная промышленность в мире. Ни Англия, ни Франция, я уж не говорю про Германию и Россию не смогут конкурировать с нами. Да, мы должны уделять развитию промышленности первостепенное значение, но это должно быть поступательное развитие, без скачков и перегибов. Иначе мы просто заведем страну в тупик, нарушим баланс, угробим всю легкую промышленность. А этого, товарищи, допустить нельзя! Что касается аграрного вопроса – то здесь предложения товарища Кеннона просто смешны. Вы только подумайте! Он же предлагает разорвать союз рабочего класса с фермерством. Конечно, мы не должны забывать о кооперации, но кооперация – не столбовая дорога к социализму!!!

- Да? – крикнул Лавстоун. – А кто это в Небраске сказал фермерам: «Обогащайтесь!»? Ты, Эрл! Да разве можно ТАКИЕ лозунги выдвигать? Обогащайтесь! Это ж капитулянтство!

- А вы вообще не пойми куда хотите страну завести! – запальчиво закричал Уильям Фостер. – Нет, это надо ж до такого додуматься! Ты что, собрался всех фермеров коллективизировать? И абсолютно абсурдный промышленный план!

- Да это социал-предательство! Ренегатство!

- А это левачество! Помните. Джон Рид предостерегал от болезни левизны?

- Да? А что он говорил по поводу лакеев буржуазии?

- Кто лакей? Я – лакей? Да я на гражданской кровь проливал, когда ты, гнидарь, еще в школу бегал!

- А мы что, не воевали? И получше Вашего!

- Нет, так это спускать нельзя! Какого черта их вообще на съезд позвали? Кто их делегировал?! Нью-Йорк? Да там одни ирландцы позасели. мать их!

- Язык попридержи, янки, а то укоротим!

Рутенберг сидел в полной прострации. Он был ошеломлен и ничего не понимал. Нет, этого не может быть! Как же так? Некогда единая партия раскололась. Во что она превращается? Они же готовы бить друг друга!

- Тихо! – заорал он. – Тишина! Немедленно прекратить! Товарищи, как Вы можете? Мы же вместе воевали с капитализмом, вместе делали революцию, вместе победили в Гражданскую! Эрл, Джеймс, помните, Першинг обещал вас на одной веревке повесить? Товарищи, мы не должны, мы не можем допустить раскола партии! Товарищи, если партия расколется, что станет с Революцией, со страной? Товарищи, мы должны забыть о фракционной борьбе!

Речь Рутенберга отрезвила горячие головы. Велик был авторитет Председателя Рутенберга, никто не смел выступить против него. Это же была легенда, настоящий вождь революции! Но полного мира достичь не удалось. Видя все это. Рутенберг вынужден был дать согласие на выступление на съезде содокладчиков по всем важным вопросам.

Выходя из зала, Чарльз Рутенберг остановил Хейвуда.

- Билл, что же происходит? Я не понимаю! Неужели партия раскололась? Нет, я в это не верю!

- Увы, вздохнул Хейвуд. – Видимо, к этому все и идет.

- Но как? Билл, я поручаю тебе сделать доклад о единстве партии. Ты – живое знамя пролетариата, тебя все ценят и уважают! Ты можешь остановить, мы сможем остановить раскол.

- Вряд ли, - горько вздохнул Хейвуд. – я выступлю, но… Нет, Чарльз, ушли наши славные денечки. Ушло то время, когда у нас не было ни цента в кармане и куска хлеба за день, когда мы поднимали пролетариат на забастовки и на штурм капитализма. Тогда партия была едина, мы знали – пощады нам не будет. А теперь…. теперь это время безвозвратно ушло….

Хейвуд пошел медленно к выходу и только тут Чарльз Рутенберг заметил, что в глазах у старого коммуниста стоят слезы….

[Сергей Орешин]

Чарльз Рутенберг смотрел в окно. Холодное море было спокойно, лишь изредка волны набегали на гранитный берег, видневшийся вдали. Вода была какая-то темно-серая, холодная, колючая и злая. День был пасмурным, низкие облака нависали над головой, и, казалось, задевали даже шпиль Адмиралтейства. Солнце не показывалось весь день. Рутенберг вздохнул. Это было совсем другое море, не похожее на привычную ему Атлантику. Балтийское море, вернее, Финский залив. Чуть поодаль стояли корабли. Специально для него выстроились, подумал Рутенберг. Огромные линкоры, красавцы-крейсера, крепкие эсминцы, маленькие миноносцы и, конечно же, несколько мастодонтов-дредноутов, производивших на любого неизгладимое впечатление. Этим монстрам, казалось, было тесно в водах Финского залива, и они мечтали вырваться на волю, и отправится в свободное плавание по Мировому Океану.

Да, это была грозная сила. Балтийский флот – краса и гордость русских, сокрушивший в далеком уже 18 году в Кильском бою флот Германии. Уже второй раз этот флот встречал его, Президента Социалистических Штатов Америки. Второй раз… Рутенберг вышел на палубу и вдохнул во всю грудь свежего воздуха. Чайка стремительно пронеслась над его головой, ветер, по-осеннему колючий и злой, бросал в лицо морские брызги. Рутенберг смотрел вдаль. Вот он, Петроград! Встреча обещала быть не легкой. Он ни на минуту не забывал, что русские – это враг, по меньшей мере соперник, но в данный момент и с этим врагом можно было найти общие интересы. В конце концов, это его, Чарльза Рутенберга, русские пригласили (между прочим, уже второй раз) в свою столицу. Понимают ведь, что хочешь-не хочешь, а Штаты сбрасывать со счетов нельзя. Рутенберг взглянул на часы. Еще минут двадцать – и он ступит на берег.

Он начал ходить по палубе взад-вперед. Шел сентябрь 1927 года. Много воды утекло с тех пор, много событий произошло. Рутенберг вдруг вспомнил 6-й съезд партии. Тогда Кеннон и Браудер все же сцепились друг с другом. И, что хуже всего, съезд тоже готов был расколоться. На каждый доклад шел содоклад, прямо противоположный, и зал шумел, поддерживая своих единомышленников и свистел в сторону оппонентов. Пришлось тогда ему с Биллом Хейвудом аж два доклада прочитать по поводу единства партии. Приняли компромиссную резолюцию, главный упор решили сделать на развитие промышленности, но не забывать и сельское хозяйство, строить курс на союз с фермером-середняком, «помогать ему, а не командовать». С большим трудом, но отстояли от «левых» доктрину Монро, правда, в новой редакции. Рутенберг помнил, какой вой подняли тогда европейские газеты. Доктрина Рутенберга», «Экспансия коммунизма», «Новые происки Коминтерна», - каких только заголовков не было тогда. Некоторые, правда, смотрели дальше и тот же «Таймс» отметил, что, видимо, США стали отходить от «чистого» пролетарского интернационализма в сторону былой державности…

А потом был 7-й съезд. Всего два месяца назад. Рутенберг словно вживую видел каждую деталь. Стояла страшная жара, асфальт буквально плавился под ногами – и так же жарко было во Дворце съездов. На этот раз, с горечью отметил Президент, партия окончательно раскололась на фракции. Тем более, что в октябре 1927 года истекал его срок полномочий…. Да, 7 лет прошло с того дня, когда он, Чарльз Рутенберг, возглавил партию, государство и народ после трагической гибели Джона Рида. 7 лет – а, казалось, лет 20. Все, конечно. знали. что партия выдвинет одну кандидатуру – от «блока коммунистов и беспартийных» - его кандидатуру, вождя Революции. Другие даже не рассматривались. Но каждая фракция старалась заручиться его поддержкой, Председателя. Всем было понятно, что примирения вряд ли удастся достигнуть. И все же он попытался.

- Товарищи! - загремел его голос. – Товарищи! Десять лет прошло со дня нашей великой Революции, десять лет. Это же совсем немного. Даже одно поколение еще не успело вырасти! Товарищи, мы многого достигли. Мы отстояли завоевания революции, одолели интервентов, мы восстановили нашу экономику, построили сотни и сотни новых заводов и фабрик. Мы вновь стали ведущей зерновой державой! Но, товарищи, в последнее время партию начала разъедать жестокая фракционная борьба. товарищи. в этом заключается величайшая опасность, в расколе партии, - а я верю, что его можно и нужно избежать, - таится величайшая угроза для Революции! Товарищи. мы должны сплотить наши ряды и твердо сказать фракционности – «Нет!».

в конечном итоге, съезд, по предложению Президента, внес поправку в Устав партии, запретив фракционную борьбу и призвав партию к монолитности. Но Рутенберг понимал, что этим назревающий раскол вряд ли остановишь надолго. Нужны были жесткие меры, но какие? И против кого? Против своих друзей и соратников?

От напряженных раздумий Рутенберга отвлек гудок парохода. Прибыли! Президент и члены делегаций спустились по мостику на берег. Из-за туч выглянуло солнце, осветив залив и набережную.

- Добро пожаловать на нашу землю! – проговорил кто-то невдалеке от Рутеберга. Встречала их делегация Российского МИДа.

- Рад приветствовать Вас, - обратился Президент к русским.

- Как прошло Ваше путешествие? - опять вежливый вопрос.

- Спасибо, все хорошо.

- Тогда, пожалуйста, в автомобиль.

Рутенберг сел в машину; американская делегация также расселась по автомобилям. Кортеж направился в Зимний дворец.

«Да, непростые будут переговоры, - думал Президент. – Очень непростые». Официальной целью визита было заключение новых экономических соглашений, но все понимали. что ради этого столь высоким гостям вовсе не обязательно приезжать самим. На самом деле предстояло обсудить целый блок политических вопросов. Рутенберг даже знал. какие. Опять будет речь о Турции, опять русские будут настаивать на том, чтобы мы прекратили посылать оружие и инструкторов «кемалистским бандам». Немецкий вопрос… Тоже весьма острый. Недавно ВЦИК ратифицировал план Юнга, известного буржуазного экономиста, сотрудничавшего с новой властью. Этот план фактически был направлен на восстановление германской мощи, и, понятно, что столь тесная американо-германская дружба не могла не волновать Петроград. Ну и еще проблемы с Англией и Румынией. Вернее, с Англией проблемы были у США. Правительство Болдуина, обвинив американцев в оказании помощи Всеобщей забастовке 1926 года, устроило налет на посольство, изъяла какие-то документы и громогласно заявило, что Коминтерн готовит в Англии революции. Вслед за этим последовал разрыв дипломатических отношений; страны забалансировали на грани войны. Ройял Нави был приведен в полную боевую готовность. Впрочем, у русских тоже были проблемы, и притом немалые, с Англией. А что касается Румынии – вот тут ситуация тоже была запутанной. В этом году отдал богу душу румынский король Фердинанд, королем стал его сын Кароль, зять Николая Второго. Понятно, что у власти оказалась прорусская партия, что до крайности раздражило Великобританию, которая начала активно поддерживать младших братьев Кароля, и «провоцировать массовые беспорядки». Короче говоря, у обеих сторон накопилась масса проблем, которые и предстояло обсудить на предстоящем саммите.

Кортеж внезапно затормозил. Рутенберг выглянул в окно. «Черт возьми, ну опять!». То, чего он ждал, случилось. Опять демонстрация. И опять те же, старые избитые лозунги: «Долой коммунизм!», «Рутенберг – кровавый палач американского народа», «Нет проискам Коминтерна, остановим красную угрозу!». Демонстрантов было несколько тысяч и настроены они были весьма воинственно.

- Я не понимаю. Это что, провокация? – гневно спросил Рутенберг своего русского спутника, толстого лысого чиновника в пенсне.

- Да нет, господин президент. Нет. Не подумайте, это…э…. несанкционированный митинг! – выдал чиновник.

Рутенберг побагровел от злости.

- Н так разгоните его, черт возьми! Зачем тогда приглашать нас, если мы даже дл дворца спокойно доехать не можем!

- Извините, пожалуйста, извините. Сейчас все уладим!

«Сейчас» заняло полчаса. Пока вызвали казаков, пока те неспешно стали уговаривать толпу расходиться, потом стали напирать на нее конями. толпа, впрочем, уходить не желала, продолжала бесноваться и кричать ругательства в сторону президентского кортежа.

- Что делать, Ваше Превосходительство? – спросил хорунжий, подскакав к машине, где как раз сидел Рутенберг.

- Сдается мне, что рабочие демонстрации вы разгоняете куда более решительно и жестоко! – зло ответил Рутенберг.

Увидев самого американского президента, хорунжий заметно сконфузился и подал назад. Наконец, толстый чиновник не выдержал:

- Черт возьми, да этак мы тут вечность стоять будем! Разгоняйте уж, чего там! А про себя подумал: «Да, разгони их, как же. У Вандербильта сильные руки и в Думе, и в министерстве. Давай, как же! Да нет, господа американцы, посидим еще. Мы-то никуда не спешим!»

В конце концов, толпу кое-как оттеснили, и кортеж продолжил путь в сторону дворца.

На ступенях Зимнего дворца делегацию встречал сам император. Николай был одет в фельдмаршальский мундир, держался прямо и бодро. Позади стояла свита, да какая! Американцев встречали министры, депутаты Думы и Госсовета, высшие воинские чины. По обе стороны застыл конный почетный караул. Здоровые молодцы-кирасиры на вороных, могучих конях, в парадных кирасах и шлемах, с саблями наголо походили на древнерусских богатырей. Ну, просто вылитые Ильи Муромцы! Свита тоже была разодета так, словно предстояло какое-то всемирное торжество.

Рутенберг посмотрел на свой простой костюм. «Понятно, пыль в глаза пускают. Смотрите, мол, кто мы! Третий Рим, мать их!». Президент, имевший репутацию неподкупного и бессребреника, всегда одевался просто. Никогда не любил он изысков, а про моду и не знал. Да и откуда простой рабочий из Огайо мог знать, как принято одеваться в высшем свете? Потом, когда он стал президентом, менять характер и привычки было уже поздно. Внезапно Чарльз вспомнил юность Прокопченные заводские корпуса, дымящиеся трубы, грохот стальных машин, паровой молот, подобный ниагарскому водопаду… Рабочие окраины, полуголодные рабочие. И он, молодой парень, в потертом пиджаке, брюках, стоптанных башмаках, купленных в лавке старьевщика, идущий на работу по заводскому гудку. «Да, - подумал Рутенберг, идя навстречу Николаю, - пока ты балерин за сиськи тискал и ворон стрелял, я на станке вкалывал как раб! Нет, император Всероссийский, огромная пропасть между нами, огромная. И между нашими странами тоже!»

- Император Всероссийский, император Константинопольский…. (полный титул Рутенберг пропустил мимо ушей) Николай Вторый! – оркестр грянул гимн.

«Да, видимо это национальная особенность русских, - подумал Рутенберг. – Сначала представлять не гостя, а себя. И гимн свой во всю глотку орать! Хотя, может быть, это они только по отношению к нам, коммунистам, так себя ведут». Когда смолкли последние аккорды «Боже, Царя храни!», герольд, наконец, произнес:

- Президент Социалистических Штатов Америки, Председатель Всеамериканского Центрального исполнительного Комитета Чарльз Рутенберг!

А вот с гимном вышел конфуз. Т.к. никто вживую петь Интернационал в России не стал бы, то его крутили по граммофону – вроде как не мы поем этот безбожный гимн! Но на сей раз с граммофоном что-то случилось и вместо гимна из репродуктора донеслось какое-то шипение. Это переполнило чашу терпения Рутенберга.

- Да вы что, издеваетесь? – чуть было не заорал он императору.

Но Николай был взбешен не меньше его. Он вовсе не ожидал такого конфуза. Виной всему было известное русское раздолбайство: пластинку с американским гимном накануне никто прослушивать не стал, понадеялись на авось.

Николай грозно смотрел на министра двора Фредерикса, а тот беспомощно отводил глаз в сторону, прятал руки за спину, и, заикаясь, оправдывался полушепотом:

- Ваше величество, пластинка заела.

- Ну так новую тащите, - тоже шепотом прошипел Николай, косясь на Рутенберга.

- А где мы ее достанем? У нас же Интернационал в одном экземпляре, для них специально, - оправдывался Фредерикс.

- Мы сами споем, - громко произнес Рутенберг.

Американская делегация затянула «Вставай, проклятьем заклейменный…», а Рутенберг еще раз подумал, что нет и не может быть ничего общего между государством диктатуры пролетариата и этим закоснелым обломком феодализма.

…. Но погибли они вместе. Это произошло уже вечером, когда император, стремясь загладить дневной конфуз, после окончания переговоров вызвался лично проводить высокого гостя до американского посольства. Они ехали в открытом кабриолете, и их вместе сразила пулеметная очередь, ударившая по машине, когда та заворачивала в узкий переулок. Николай Второй погиб на месте, даже не поняв, что произошло. Рутенбергу очередь распорола грудь и он сполз на пол автомобиля. «Как глупо, - подумал он, погибнуть…здесь!». В последнюю секунду перед глазами его проплыл родной Кливленд, маленький каменный домишко, суровый, но по-своему добрый отец, заботливая мать, и он. Десятилетний мальчишка, чем-то похожий на Тома Сойера, неутомимый искатель приключений и заводила всех местных пацанов на улице. Никто тогда и представить не мог, что этот сорванец станет потом, много позже, вождем Революции. «Кливленд… Огайо», - прошептал Рутенберг и умер.

«Петроградское убийство», как его окрестили все газеты, так и осталось загадкой века и даже до сего дня историки не могут сказать о нем ничего определенного. Стрелял боевик-эмигрант из Ку-Клукс-Клана, покончивший с собой сразу же. Но как он оказался на крыше дома, как смог пронести пулемет, как смог так хладнокровно расстрелять кортеж? Этого никто не знал. Поговаривали о провокации, об английском следе, о том, что кто-то очень ловко вбивал клин и расчищал себе путь к власти, убивая сразу двух (да еще каких!) зайцев. В петроградских салонах, осторожно косясь на окна, называли имена великого князя Кирилла, английского посла Локкарта и атташе Сиднея Рейли… Но достоверно никто ничего не знал.

[Сергей Орешин]

… Улицы Филадельфии были полны народу и напоминали собой оживленный, застигнутый врасплох врагом муравейник. С раннего утра, когда ночь еще не думала отступать, толпы народа пришли в движение. Со всех концов великого столичного города, с рабочих окраин, из пригородов и предмьестев шли массы народа, подобные грозному морю к центру. И с каждым часом их становилось все больше. Теперь уже не ручейки, а полноводные реки текли по авеню и проспектам, проездам и переулкам, огибая дворы и сливаясь в один поток перед Дворцом Съездов.

Погода была мрачной. Еще с вечера зарядил мерзкий осенний дождь, сырой и промозглый, который к утру перешел в настоящий ливень. Низкие черные тучи, сверкая ярким блеском молний, грохоча раскатами грома, клубясь, нависали над землей и, казалось, готовы обрушиться на столпившихся на площади людей. Бешено выл ветер; он налетал на людей, стремясь сорвать, смять, увлечь за собой, унести прочь, но людские колонны упрямо шли вперед и вперед. Ни ветер, ни дождь, ни ноябрьский холод, залезавший под одежду и терзавший тело, не могли не то, чтобы сбить их с пути, но даже хоть на мгновение приостановить это молчаливое шествие. Природа, грозная и могучая, похожая в этот день на разъяренного зверя, была бессильна.

Да, люди шли молча. Одетые в траурные костюмы, сжимая в ладонях руки детей, мужчины и женщины, старые и молодые, рабочие и служащие, партийные и беспартийные шли МОЛЧА. Это и завораживало и пугало. Продираясь сквозь стену дождя, под тусклым светом городских фонарей, народная масса спешила к известной всем цели. Но люди не шли быстро, напротив, какая-то размеренность и неспешность чувствовались в их движении, словно они хотели как можно дольше отсрочить ЭТО, понимая впрочем, что ЭТО надо увидеть. Что такое это надо было увидеть – все знали. Они должны были увидеть Чарльза Рутенберга В ГРОБУ, И люди, понимая, что это так, что еще с вчерашнего дня их Президент и вождь лежит там, в колонном зале, окруженный почетным караулом, застывшим в безмолвии перед хладным телом, все же в глубине подсознания отказывались верить, что это так.

….Когда весть о гибели Председателя в Петрограде пришла в Новый Свет, сказать, что люди были поражены, значит, ничего не сказать. Шок, растерянность, ужас, гнев, скорбь, боль – все это в калейдоскопическом вихре сменяло друг друга на протяжении этой недели. Сначала взбешенная толпа, отказываясь верить, что трагедия произошла, в гневе отчаяния жгла русские флаги, выбила все стекла у русского посольства, то тут, то там ловили и линчевали скрытых демократов, республиканцев и ку-клукс-клановцев. Это была стихийная, слепая ярость, против которой было бессильно само правительство. Но как и любое неистовство, эта ярость быстро перегорела, уступив место бездонному отчаянию и острейшей боли.

Ни у кого не укладывалось в голове, что их Вождь, Председатель погиб там, за океаном, в этой медвежьей стране. И всех терзал вопрос: а что дальше? Конечно, далеко не все были истинными коммунистами и горячими сторонниками новой власти, далеко не все разделяли веру в правоту Революции, но за прошедшие 10 лет образ Рутенберга основательно укоренился в массах как образец истинного руководителя и порядка. Рутенберг был вождем революции, именно вождем с большой буквы, и он не просто свершил вместе с Ридом Революцию, он, подхватив знамя из рук павшего Рида, сумел вновь принести на Американскую землю МИР и ПОРЯДОК, казалось, давно уж забытые во времена революционного разгула. Он был тем, кто направил этот могучий и своенравный поток Революции в нужное русло, тем, кто сумел вывести страну из кризиса, тем, кто сумел добиться признания на международной арене. Ему не было нужды создавать культ своей личности – он и при жизни был легендарным и культовым героем. Его знали все, от мала до велика и народ верил, что «наш Чарли» пропасть нам не даст, что он проведет корабль сквозь все бури и невзгоды.

И вот его не стало. А что дальше? Кто заменит вождя? И куда пойдет страна? И что будет с каждым из нас? Несмотря на официальную цензуру, народ за прошедший год не мог не видеть, что партия раскололась, что она близка к кризису, что партийные вожди ( люди знали имена некоторых из них, но даже в мыслях ни у кого не было ставить их на одну доску с Рутенбергом) готовы вцепиться друг другу в глотку. Будь жив Рутенберг, утешали себя многие, он бы нашел выход, он бы что нибудь придумал, но не допустил кризиса. А теперь…. Что будет теперь? Да кто знал, кто мог что-то сказать? Идти в райком или в Совет? А что там скажут, если в одном райкоме сидят сторонники Кеннона, а в другом единомышленники Браудера? И еще внешнеполитические проблемы, разрыв с Англией и Россией. В общем, никто не мог сказать, что ждет их завтра, и это чувство неуверенности и неопределенности также толкало людей, даже совсем равнодушных к «нетленным идеям марксизма-ридизма» идти в этот пасмурный день на траурную церемонию.

Пред огромным залом Дворца Съездов, на величественной площади Строителей Коммунизма, собралось великое множество народа. Сколько там было людей? Миллион, два, три? Этого никто не знал. Это было не море, это был океан, хмурый, подобно осеннему дню и бурный, подобно грозе и ливню. Здесь, на площади шли разные разговоры, здесь уже ничто не могло удержать народ от желания выговориться. Напряжение прорывалось наружу и люди обращались к незнакомцам, как к самым лучшим друзьям.

- Говорят, ку-клукс-клановец из пулемета стрелял с чердака.

- Провокация, не иначе! Нет, вот ведь суки…

- И что теперь будет?

- А я знаю?!

- И выборы на носу

- Как бы не отложили…

- А что, вполне могут, такое дело.

- Говорят, Кеннон выступать будет

- А Браудер?

- И он тоже. Как бы снова драться не начали…

- Да ты что, в такой день!

- И как мы без Него жить будем?

- Да проживем как-нибудь , не помрем

- А если война?

- С кем?

- Почем знаю? Тут как бы до гражданской не дошло б

- Да нет, партия не допустит

- Да твоя партия только и ждет, чтоб драку начать. Как же не допустят! Вон, за Кенноном Нью-Йорк и весь Северо-Восток. Это сам понимаешь, сила

- А у Браудера все фермеры Запада, он же их обогащаться призвал!

- Ага, вспомни, Канзас 21-го! Как их северяне задавили.

- Да будет вам, дурни, в Бюро что ль захотели?! Тут щас с этим строго!

- И не говори. В нашем районе уж вооруженные патрули ходят. Комсомольцы, в основном. Вон, на днях одного башмачника взяли, из бывших. Он, оказывается, при старом режиме был партийным боссом у демократов в Мичигане, потом к нам бежал. И что думаешь? Линчевали на месте, кишки штыками выпустили!

- Тише ты, придурок, дети ж!

- А ты, кошелка, не слушай раз неохота! Ишь что, детей притащили!

- А то как же! Мой вчера со школы пришел, так им сказали, чтоб все пионерские отряды обязательно на похоронах были, венок от пионеров возлагать будут

- Ну да, ну да…

…. Генри Брайан стоял рядом с женой, тещей и тестем. Он был одет по-военному, в командирскую шинель и высокие сапоги, фуражку он держал в руках, хотя дождь лил немилосердно. На рукаве у него была черная повязка. Элизабет, в черном траурном платье стояла рядом с мужем, держа его за руку. Теща, Сюзанна, всегда живая и бойкая, в этот раз стояла как-то притихшей, в глазах у нее блестели слезы. Она поминутно вытирала их длинным платком и напряженно всматривалась вдаль. Все же, время от времени, она поворачивала голову к соседям и вступала в короткие беседы. Ее муж, высокий, тощий, седой негр Авраам, стоял рядом с зятем. Он был одет в старый костюм, вытащенный из сундуков, такой древний, что, казалось, сшили его еще при Линкольне. В руках он держал старомодную черную шляпу и поминутно вздыхал, оглядываясь на Генри.

- Эх, зятек, и что будет, что будет?

- Не волнуйся, папа, думаю, что нормально, - успокаивал его Генри.

- Нет, ну ты же партийный, большой начальник, вот объясни мне, дураку безграмотному, как жить будем? Кто руководить-то будет?

- Партия и народ решат…

- Эх, сынок, - старик махнул рукой. – Я-то, деревня, и то вижу, что неладно в нашей партии. Боссы, как и раньше собачатся, а народ что? Опять страдай?

- Ну почему страдай?

- Да потому. По мне все эти Браудеры, Кенноны, Фостеры болтуны, да карьеристы. Эх, не уберегли мы нашего Чарли, не уберегли. Как без него жить будем – ума не приложу!

Что мог ответить Генри? Он и сам не спал всю ночь, а думал, думал, думал… Он понимал, что предстоит жаркая борьба, а что там будет дальше? Господи, только б до Третьей Гражданской не дошло! А то вон, старый друг Том Фишер передает из России, что Империя на грани войны, что императором провозгласили Михаила, что русские войска вошли в Бухарест и принц Кароль отрекся от трона в пользу сына, что великий князь Кирилл Владимирович, по слухам, назначенный генерал-губернатором Степного Края (то есть, Тьмутаракани), собирает в Семипалатинске войска, что румынские принцы сбежали в Англию и во весь голос кричат об интервенции. В общем, дела….

…. Двери распахнулись. Толпа замерла в ожидании. Гроб несли на руках высшие партийные чины. Впереди всех шли Джеймс Кеннон и Эрл Браудер, не глядя в сторону друг друга. Генри знал, что несколько дней подряд шли жестокие дискуссии о том, где же хоронить вождя. Кеннон настаивал на похоронах в Кливленде, на родине вождя, тем более, что и сам Рутенберг как-то туманно высказывался насчет этого. Но Браудер усмотрел в этом коварное поползновение соперника, ведь Огайо, наряду с Нью-Йорком, считалось опорой «левых» и предложил похоронить его в Вашингтоне, ведь именно там Рид с Рутенбергом огласили свои первые декреты. На этот раз воспротивились Кеннон со товарищи: Вашингтонский обком поддерживал «правых». В конце концов Биллу Хейвуду удалось перекричать спорщиков и провести свою точку зрения. Рутенберга решили положить в Мавзолее рядом с Ридом, соответственно переименовав Мавзолей в «Мавзолей Рида-Рутенберга», Нью-Йорк переименовать в Рутенберг-Сити, а Филадельфию в Джон-Рид-Сити. Это предложение устроило всех.

Траурная вереница, после обряда гражданской панихиды, потянулась к Площади революции, туда, где стояла громада Мавзолея. Впереди несли гром, позади, на дистанции примерно 200 метров, шел народ. На этот раз эмоции не сдерживали. Люди плакали навзрыд, стенали и жаловались. Мужчины крепились, но даже такие крепкие парни, как Генри Брайан не могли сдержать скупых слез. Да и зачем сдерживать! Все понимали, что хоронят не просто человека, даже не просто вождя. а хоронят целую ЭПОХУ. Только сейчас пришло прозрение, что в последний путь уходит Эпоха Революции, овеянная подпольной борьбой, закаленная в пламени Гражданской войны. Да, это была жесткая, противоречивая, кровавая; но и великая, могучая, бодрая, светлая Эпоха, Эпоха юности, когда всеп были молоды, когда у тебя за душой ничего не было, а руки крепко сжимали винтовку, а мысли уносились вдаль, в светлое будущее, которое представлялось совсем близким, надо было только встать под огнем и сделать несколько шагов вперед! И вставали, и делали! И понимали люди, понимали коллективным разумом, что эпоха та уходит, а грядет новая и неизвестная.

Джеймс Кеннон и Эрл Браудер медленно ступая, занесли гроб в Мавзолей и поставили на помост, справа от гроба Джона Рида. В последний раз они шли рядом, рука об руку. Они дольше всех стояли у тел вождей, всматриваясь в их застывшие лица и словно ища совета, а потом вышли из Мавзолея, и пошли в разные стороны.

… Разорвав черную пелену туч, рассеча ее надвое, появилось солнце…..

[Сергей Орешин]

Сергей Ковров читал, не останавливаясь. Он, казалось, забыл обо всем: о своем положении арестанта, о перспективах дальнейшей судьбы. Вернее, к этому вопросу он возвращался всякий раз, как только переставал читать. Тогда на него накатывала тоска. Страх уже давно прошел, затаился где-то в закоулках души. Оставался один вопрос: «Долго меня еще будут здесь держать?», но и он, в силу того, что ответа на него не было, постепенно терял свою актуальность. Поэтому оставалась только тоска. Одиночество душило его, хотелось выть на луну, подобно волку. Нет, его никто не бил, довольно вкусно кормили, охранники всегда были подчеркнуто вежливы. Но вот это-то и бесило! К нему относились как к какому-то странному, непонятному объекту, вроде инопланетянина: посадили в железную клетку и изучают! А он, черт побери, ничего не может с этим поделать!

Оставалось одно: чтение учебника. В конце концов, Сергей полюбил его. Учебник был единственной отдушиной, кроме того, он сам по себе был интересен, так как позволял понять прошлое этого мира, а, значит, и сам этот мир. Помимо этого, у Сергея жила надежда, что по окончании чтения, что-то в его жизни изменится. Ну, можт хоть на допрос вызовут!

А пока молодой человек читал и тщательно запоминал прочитанное, тем более, что все это предстояло письменно соотносить с событиями в его мире. Временами Сергею начинало казаться, что он уже близок к пониманию логики этого мира, что задача, такая трудная на первый взгляд, скоро должна быть решена положительно. А получив знания об этом мире, он станет сильнее. «Впрочем, и они получают знания о моем мире», - подумал Ковров. Хорошо это или плохо, он не знал, да и предпочитал об этом не думать.

Ковров ходил по камере и повторял про себя урок. Он всегда прокручивал мысли у себя в голове, старался обобщить их и сделать выводы. Тем более, что учебник, чем дальше, тем больше, был пропитан идеологией, а, чтобы понять истину, от нее-то и надо избавиться в первую очередь.

Постепенно Сергей научился мыслить более ясно и четко, схватывать мысли на лету и читать между строк. Еще бы, ведь кроме как тренировки мозга других занятий у него вовсе не было! «Итак, что мы имеем? В 1927 погиб Рутенберг, его похоронили в Мавзолее и фактически канонизировали. Он и сегодня для них авторитет, великий и непререкаемый, живая легенда. Безгрешен, как Папа Римский. Интересно, что за этим кроется?» Сергей попытался представить, что им говорили в школе о Ленине году в 84-85. Да примерно то же самое. Великий и непогрешимый! А что думали они? Сложно сказать. Их тогда влекли более приземленные интересы: футбол, кино, девчонки, контрольная по физике, наконец, а Ленин… А что Ленин? Он был далек и велик; впрочем, насколько Сергей помнил, ни он и никто из учеников не сомневался в гениальности и величии Ленина. «Да, Ленин велик и гениален. Он сделал Великую Революцию. а теперь – в кино с Маринкой – да, вроде так мы и думали». И поэтому появившаяся в годы поздней перестройки информация стала для многих шоком. Дедушка Ленин превращался в какого-то монстра. Бр-р-р…

«Так, ладно, не отвлекайся, - говорил себе Ковров. – Что дальше»». А дальше была борьба «левой» и «правой» фракций, борьба, шедшая вплоть до 1929 года. Правда, уже в 28-м наметился перелом. Собравшийся тогда 8-й съезд ОРПА обрушился с жесткой критикой на Кеннона и его приверженцев, обвинив их в сектантстве и догматизме. Фактически, по «левым» был нанесен урон. Браудер, блокируясь с Фостером, нанес сокрушительный удар по Кеннону. Осенью 28-го началась чистка в Нью-йоркском обкоме и горкоме; «левые» стремительно теряли свои позиции. А в 29-м наступила развязка. Кеннон был выведен из ЦК и смещен со всех постов, а потом и вовсе исключен из партии и выслан в Вайоминг. Левая оппозиция была добита, в партии прошли массовые чистки, многие из бывших «непримиримых» каялись и просили прощения. Тогда же Президентом стал Уильям Фостер, а Эрл Браудер занял пост Генерального секретаря партии. Высшие партийные и государственные должности решили не совмещать.

…. Впрочем, учебник, изображая в темном свете позицию «левых», не жаловал и самого Браудера. «В итоге к власти стране и партии постепенно стали приходить ревизионисты. Браудер все больше скатывался на бернштейнианские позиции, все дальше отходил от Ридовских норм и заветов. Он оказывал явное благоволение к среднему и мелкому бизнесу, проявлял нежелание последовательно бороться с крупным фермерством, и более того, шел с ним на компромисс. В итоге в стране на определенных этапах возникала угроза реставрации капиталистического строя, но отважная деятельность тов. Фостера и пламенных марксистов препятствовала осуществлению этих планов…». Сергей закрыл книгу. Вдруг его осенило: Бухарин! Как же он раньше не догадался! Ведь экономическая платформа Браудера – это ж фактически…э… как ее там, «бухаринщина»! Именно, недаром же его называют «правым» и «пособником капитализма»! Видимо, Браудер, придя к власти, пытался реализовать именно эту модель в США, но постоянно подвергался нападкам со стороны сторонников Фостера и Коминтерна и должен был время от времени идти с ними на компромисс. Однако в целом, как было видно из учебника, своей линии он держался прочно, поэтому не было у них ни форсированной индустриализации, ни «уничтожения фермерства как класса», к чему так горячо призывал Кеннон. «Блин, ну почему этим амерам постоянно везет! Даже в этом мире!», - раздраженно подумал Сергей, хотя тут же спохватился. Ведь если учебник так негативно отзывается о Браудере, значит, он в итоге проиграл и не сумел до конца воплотить в жизнь свою альтернативу!

Сергей уже порывался перелистать страницы, чтобы посмотреть, чем в итоге кончил «правый уклонист, ревизионист и бернштейнианец» Браудер, но тут его взгляд наткнулся на главу, посвященную событиям в России и международной обстановке вокруг русского и румынского вопросов. И чем дальше читал Сергей, тем больнее резало сердце мысль «Блин, е-мое, опять Империю разваливают! Да что ж такое?». Как и следовало ожидать, победа партии великой княгини Ольги Николаевны не была бесспорной. Попытка соединить в руках Михаила Второго и русский, и румынский трон, вызвала негодование и в Европе, и внутри страны. Правда, до открытой англо-французской интервенции дело не дошло. Зятья Николая Второго, короли и принцы Греции, Венгрии, Болгарии и Югославии, объявили вооруженный и дружественный нейтралитет, поддержав права своего племянника на международной арене. Зато внутри страны партия великого князя Кирилла и не думала складывать оружие. Ловко спекулируя на чувствах простого народа, заручившись поддержкой иностранного капитала и многих представителей высшей аристократии, армии и, что важно также, прессы, Кирилл, сидя фактически в почетной ссылке в Семипалатинске развернул бурную кампанию. Оказывается, в России надвигается вторая бироновщина, румынское засилье! Регентша-мать при молодом императоре только и хочет запродать Россию! Поэтому регентом должен стать он, как самый старший родственник покойного императора. Все понимали, что за этим скрывается претензия и на императорскую корону….

В общем, противоречия могли быть разрешены только войной, и она началась. «Война великого князя Кирилла», - такое неофициальное название дали этой войне. Заговор, прекрасно подготовленный Локкартом и Сиднеем Рейли, дал свои планы. 25 мая 1928 года на всем пространстве от Пензы до Владивостока заполыхал вооруженный мятеж… Империя, впервые после окончания Великой Войны, встала на грань гибели…

[Сергей Орешин]

Еще буквально неделю назад все газеты писали на вторых полосах (на первых, понятное дело, освещались события 1-й пятилетки) взахлеб писали о событиях в России, где шла скрытая, а временами очень горячая и открытая борьба кланов Владимировичей и Николаевичей если не за престол, то хотя бы за пост регента. Конечно, «Дейли ворлд», имевшая в Петрограде и Москве своих корреспондентов могла не беспокоится, что упустит что-то важное, а вот «Невадской правде» и «Фермеру Южной Дакоты» приходилось довольствоваться отдельными перепечатками из центральных газет. Впрочем, основная масса американских трудящихся этим особо и не интересовалась. Что происходит в этой «Моржовии» - да черт с ней. Где она вообще? Правительство и Партия, напротив, зорким глазом следили за всем, происходящим даже в отдаленных уголках планет, стремясь не пропустить ничего важного.

Но ЕГО прогадали все. И имя ему было – КРИЗИС. Никто даже и не подозревал, что век английского просперити, век процветания и счастья неотвратимо шел к своему концу. Британия, а вместе с ней и весь мир, не подозревали, что неумолимое время отстукивает по ним последний час… Крах на Лондонской фондовой бирже явился полной неожиданностью для всех. Вслед за ней посыпались биржи других европейских стран. Потом начался промышленный спад. К концу года 1929-го кризис, своей железной, жесткой и неумолимой рукой прошелся по всей Западной Европе. Его дыхание было смертоносно, а поступь стремительна. Он не знал пощады и разил наповал, спасения от него не было, а жалкие потуги промышленников и банкиров хоть как-то выправить ситуацию, разбивались словно волны об утес.

Его величество кризис победно шагал по Европе, Европе, успевшей залечить раны Великой Войны, отошедшей от ужасов кровавых боев и, казалось бы, нежившейся в лучах славы. Кризис сметал все. Его самый страшный удар пришелся на Англию, гордую и неприступную Англию, владычицу морей и континентов, державшую в подчинении огромную колониальную Империю. Закрывались заводы и лопались банки, сотни тысяч рабочих выбрасывались на улицу. Вчерашние короли жизни, магнаты монопольных империй вмиг оказывались разоренными. Волна самоубийств накрыла сей остров. Портье в гостиницах мрачно шутили: «Вам номер, чтобы поспать, или чтоб спрыгнуть?», но кровь стыла в жилах от этого ужаса. Миллионы нищих заполонили улицы лондонских городов, люди умирали от голода. Такого не помнили даже старики. Да, были кризисы, были трудности, но ТАКОГО – нет, не было. Премьер Болдуин не мог ничего сделать, король не показывался из своего дворца.

А потом то же пришлось пережить некогда беззаботному Парижу, царственному Мадриду и пышному Риму. Сметая все географические границы, Кризис вторгся в Германию и Австрию, только-только начавших подниматься с колен, его смрадный дух витал уже на Балканах…

А потом удар накрыл и Латинскую Америку. Завязанный на англо-французском капитале, эти слабо развитые страны с каждым месяцем погружались все глубже и глубже в этот страшный, зловещий омут. И выхода из него не было. Впрочем, постепенно взоры многих обращались на Север, к великому и грозному северному соседу. Тем более, что тот вовсе не испытывал кризиса.

И действительно, социалистическая по своей сути экономика США, до сих пор мало связанная с экономиками капиталистических стран, отмахивалась от Кризиса как от комара или мошки. Американские трудящиеся успешно выполняли пятилетний план, подбадриваемые Коминтерновскими лозунгами. Капиталистический мир в кризисе – так и должно быть, еще в далеком 16-м году Великий Председатель Джон Рид прямо назвал империализм «загнивающей стадией капитализма». Ну и пускай себе гниет, мы будем строить новый мир.

Впрочем, «Белый Дом» ( а так еще многие американцы по старинке называли правительство) думал несколько иначе….

Вьюжным декабрьским вечером, когда снег завалил все улицы, а пурга вирепствовала почище Першинга в 19-м, в окнах Дома №1 по улице Коминтерна Джон-Рид-Сити горел свет. В этом доме (это знал самый последний школьник) располагался Центральный Комитет Объединенной Рабочей Партии Америки, и там работал Председатель (уже 3-й по счету) Эрл Браудер. Сегодня, в этот холодный и неприветливый день он принимал важного гостя. Вернее, не он один, а вместе с Президентом Уильямом Фостером (американцы окрестили их метким словом Тандем). Обычно вступавшие в споры и дискуссии по внутриполитическим вопросам, по вопросам внешней политики они всегда демонстрировали редчайшее единодушие, заключавшееся в неуклонном следовании путем товарищей Рида-Рутенберга, в особенности знаменитой «доктрине Рутенберга», которая, как было уже отмечено, фиксировала в несколько других оборотах основные положения доктрины Монро…

А гостем был лидер подпольной Мексиканской Коммунистической Партии Ласаро Карденас-и-дель-Рио. Мексика всегда занимала важное место в планах США. Во-первых, это была весьма большая и в определенном плане независимая страна. Действительно, Мексика не входила в английскую зону влияния, там не стояли английские войска и флот, а мексиканское правительство твердо придерживалось курса на независимую внешнюю политику. Во-вторых, Мексика была ключом, мостом к Латинской Америке. И, надо заметить, с каждым годом, все больше и больше мексиканцев эмигрировали в США. Коминтерн усиленно вел среди них идеологическую работу, разъясняя, какой должна быть новая, демократическая Мексика. Дело активизировалось после начала кризиса. Для Мексики он был сущим ударом, и десятки тысяч мексиканцев бросились на север, уходя от голодной смерти. Впрочем, мексиканский президент Обрегон еще хоть как-то контролировал ситуацию, но после того как он был застрелен (поговаривали об английском следе), а к власти пришла ультрареакционная и ультракоррумпированная «хунта 44 генералов в стране наступил полный ахтунг. Уверенной и твердой рукой генералы вели страну к гибели, стремясь лишь побыстрее набить карманы и свалить на Альбион. При этом они, как сухо говорилось в сводке Коминтерна, «обрушивали жестокие репрессии на рабочее и демократическое движение». Особенно злобствовали генералы на Компартию, справедливо видя в ней главного проводника американского влияния.

И вот теперь Фостер и Браудер сидели в компании Карденеса. В юности рабочий-токарь, потом активный участник борьбы с диктатурой Диаса, сподвижник Сапаты и Вильи, генерал Карденас оказался не в чести после того как возглавил левое крыло социалистов, трансформировавшееся после успехов социалистического строительства в Штатах в Коммунистическую Партию.

- У нас все готово, - заявил Карденас положа руки на стол. За спинкой стула висело его сомбреро, с которым генерал не расставался никогда.

- То есть скоро начнется Революция? – уточнил Браудер.

- Да, именно так. Оружие наготове, все роли распределены. За свой штат Мичоакан я ручаюсь. Там меня все знают, все поддержат. По моему зову встанут десятки тысяч бойцов…

- Значит, так, - подвел итоги длившихся уже битый час переговоров Фостер. – Вы формируете Временное Мичоаканское правительство, объявляете о целях и программе восстания, и обращаетесь к нам. Потом отряды мексиканских эмигрантов, преобразованные в Мексиканскую Красную Армию, при поддержке наших регулярных частей, переходят границу…

- Постой, Билл, - прервал его Браудер. – Тут вопрос, кого в первых рядах пускать, мексиканцев или наших.

- Я думаю, Американская армия сразу же сметет противника, - заметил Карденас, почесывая подбородок.

«А я думаю, тебе хочется, чтоб мы для тебя жар таскали», - подумал Фостер, но вслух сказал:

- Ну, что ж, думаю, мы сможем выделить три корпуса, которые будут действовать под видом мексиканских волонтеров.

- А не мало ли, Билл? – обратился к нему Эрл.

- Да нет, Эрл хватит. Правительственная армия очень слабо боеспособна. Да и народ за них воевать не будет. Так что, на этот раз все пройдет гладко.

- Да, товарищи, Вы еще говорили о морской пехоте, - напомнил Карденас.

- Ах, да, - откликнулся Эрл. Ждите в Веракрус корпус наших морпехов. Это элита, - с гордостью добавил он. – До Мехико дойдут за три недели.

- А кто ими командует, Эрл? - спросил Фостер.

- Надежный командир. Комкор Генри Брайан…

[Сергей Орешин]

Старик смотрел в окно. Резкие всполохи молний прочерчивали небо, раскаты грома походили на разрывы снарядов. Золотые молнии гроз разрезали темное небо на несколько частей, перекрещивались друг с другом, озаряя все окрест ярким, ослепительным светом, и исчезали. Гром гремел не переставая, и так же, не переставая, лил дождь. Вернее, ливень. Тяжелые капли косо падали на землю, барабанили по крыше и стекали по водостоку. Старик радовался этому весеннему ливню: природа пробуждалась, ее дикие силы, скованные до этого зимой, прорывались наружу.

Ворон расхаживал взад-вперед по подоконнику и внимательно смотрел то на косые струи ливня, то на черное небо, освещаемое частыми молниями, то на задумчивого старика. Время от времени он останавливался, чистил клювом свои перья, а потом продолжал ходить взад-вперед. Для ворона это была уже неизвестно какая по счету весна, он жил на свете не одно столетие, поэтому окончательно потерял счет времени. Старик же, напротив, радовался от души, вдыхая шедший с улицы свежий, весенний аромат, аромат дождя и мокрой земли, пробудившейся от долгого зимнего сна.

«А ты знаешь, - обратился старик к ворону, - скоро у Джонни день рождения?» Ворон каркнул, конечно, он не мог забыть этого. Старик вздохнул. В этом году его сыну будет 62 года. 62 – подумать только! И, хотя для Генри Брайана его сын всегда был ребенком и неугомонным шалуном, в душе старик понимал – возраст немалый. Более того, почтенный. А если и совсем быть точным – к нему так же неотвратимо подступала старость, как подступила она когда-то к нему самому.

Джон…. Старик вздохнул. Как же многого он достиг за свою жизнь, подумать только! Да, он пошел весь в него, в отца. Вылитый он! Старик чрезвычайно гордился своим сыном и любил его больше других членов своей большой семьи. Джон был самым любимым его сыном, если не считать Уильяма…. но Уильям занимал в душе старика совсем особое место, вроде святого, и Генри старался не особо часто воскрешать в памяти образ давно погибшего старшего сына – ибо зачем? В глубине души старик понимал, что Уильяма никто заменить не мог, поэтому-то и наполнялось его сердце гордостью, когда ему говорили, что его второй сын во всем похож на старшего брата и отца. К тому же, рано или поздно, а именно Джону придется стать во главе семьи…

«А ведь я, приятель, - Генри опять окликнул своего ворона, - представь себе, и не видел Джона целых 3 года после его рождения! Да, представь себе», - молвил он. Ворон кивнул клювом и каркнул, словно говоря: «Понятно, чего уж там. Времена были такие».

А времена, подумал старик, и впрямь были тяжелыми. На него вновь нахлынули воспоминания. Элизабет тогда была на 8-м месяце, а он, Комкор Генри Брайан, командир Корпуса Морской пехоты США, получил четкий и решительный приказ… Тогда, в январе 1930 года началось то, что в современных учебниках преподносится как «Великая Мексиканская Социалистическая Революция», ну а в те времена солдаты и офицеры говорили по-другому :»Вторая Мексиканская».

Да, вторая война была совершенно непохожа на первую. Теперь, с высоты прожитых лет, Генри мог понять и объяснить любому, почему они так легко победили в 30-м, 10 лет спустя после страшного разгрома… Мексика погрузилась в пучину экономического кризиса, стоявшая у власти военная хунта своими действиями только усугубляла бедствия народные, мятежные генералы в провинциях плевать хотели на центр и беззастенчиво грабили вверенные им провинции. Все больше и больше мексиканцев убегало на север, туда, откуда должно было прийти избавление. И оно пришло. 23 января Ласаро Карденас поднял восстание в родном штате Мичоакан, что недалеко от федеральной столицы – Мехико (теперь, это город Троцкий, в память погибшего здесь от рук русской разведки тов. Л.Д. Троцкого – Прим автора). Вслед за тем заполыхало в соседних штатах, а 5 февраля Революционная Красная Армия, разбавленная войсками мексиканских эмигрантов, спешно вооруженных и обученных Коминтерном, перешла границу. В Техасе, Аризоне и Нью-Мексико сопротивления почти не было – эти дальние провинции Мехико никогда по-настоящему не контролировал, здесь надежно обосновались агенты Коминтерна, строившие, по словам британского посла «всяческие козни и направлявшие подрывную деятельность против законного правительства». Здесь же находился ЦК Мексиканской Компартии, было заранее спрятано оружие и боеприпасы. В Хьюстоне, ничтоже сумняшеся, Эрл Браудер, прибывший на броневике, произнес короткую речь, суть которой сводилась к тому, что Социалистические Штаты Америки признают Социалистические Штаты Мексики, подписывают с ним договор о дружбе и союзе и, в качестве интернационального долга, готовы оказать посильную помощь мексиканской революции.

И Красная Армия вступила на мексиканские земли. Две крупные битвы произошли у Чиауа и Монтеррея, плохо подготовленные и слабо вооруженные правительственные войска были разбиты. А главное – никто, ни солдаты, ни крестьяне, ни, тем более, рабочие, не желали проливать свою кровь за «хунту 44-х», которую все уже, от мала до велика, успели возненавидеть. В подходившей же американской армии, «армии диктатуры пролетариата» видели своих избавителей, тем более, что на местах, занятых американцами, тут же создавались Советы, конфисковывалось все имущество латифундистов и буржуазии, земля передавалась в руки крестьянских комитетов, а на заводах и фабриках вводился 8-часовой рабочий день. Более того, американские солдаты делились с голодными и нищими мексиканцами запасами еды, а правительство Фостера-Браудера уже направляло в освобожденные провинции караваны с гуманитарной помощью. Ну и, конечно же, бдительные комиссары во все глаза смотрели, чтобы, не дай Бог, солдаты не натворили каких вещей, «порочащих честь и доблесть красноармейца и коммуниста» и не нарушили бы невзначай заповедей из «морального кодекса строителей коммунизма». Нарушителей судили военными трибуналами и расстреливали на глазах у мексиканцев – пусть видят, что Советская власть – она подлинно народная, защищает интересы всех трудящихся и жестоко карает нарушителей, не взирая на расу и национальность.

Надо ли говорить, что спустя 2 месяца мексиканский фронт развалился. Восставшие жители Нижней Калифорнии и Юкатана сами, еще до подхода Красной Армии, очистили территории своих штатов от войск хунты, а потом и многие «полевые командиры», видя обреченность Центрального Правительства, поспешили принести присягу правительству Карденаса, поднимая красные флаги.

Когда же в марте повстанцы и регулярные войска пересекли Северный Тропик, всем стало понятно, что режим «черных генералов» обречен…. Но надо было сделать последнее усилие, тем более, что правительственные войска, чувствуя скорый разгром, в последнем усилии обрушились на мятежный штат Мичоакан – главную базу Карденаса, опустошали его огнем и мечом, оттесняя повстанцев к морю.

И тогда Генри Брайан получил приказ. Он словно сейчас помнил этот день, 15 марта, когда их корпус внезапным налетом захватил Веракрус. Конечно, Веракрус был прекрасно укреплен, тем более, что правительство, помня уроки войны 1848 года, укрепило его еще сильней, опасаясь американского десанта.

- Брайан, на тебя вся надежда, - командарм Джордж Патон ( очень хороший командир, настоящий отец солдат, как всегда характеризовали его подчиненные, и дажен комиссары никогда не касались его биографии до 17-го года) был предельно краток. – Взять Веракрус должен за день, повторяю, за день! Ну не мне тебя учить. Твои парни могут надрать задницу самому дьяволу!

- Есть, товарищ командарм!

Что верно, то верно. Корпус Морской Пехоты был развернут на базе Железной Пенсильванской Дивизии, многих офицеров и сержантов Генри знал еще с той войны и был в них уверен, как в себе. Ну а молодняк – молодняк закалялся в суровых учениях суровыми командирами, державшими «зеленых» в нужном тонусе – так что Генри мог с по праву гордиться своими ребятами – элита!

И в 30-м году они это доказали. Под прикрытием огня корабельной артиллерии, морпехи резво выскочили на кромку берега. Большинство береговых батарей было подавлено огнем линкоров и крейсеров и самолетами с двух авианосцев, впервые принимавших участие в бою.

- Давай парни, веселей! – раздавались окрики то тут то там. – Джеймс, пулемет тащи! Сэм, миномет разворачивай! В цепь, парни, в цепь! 2-я рота – обходи холм слева! Давай, Сэм, заряжай свою чертову бомбометку, давай!!!

Все произошло быстро. Генри и его штаб прекрасно спланировали операцию. Ошеломленный, подавленный морем огня гарнизон принял 10000 морпехов за многотысячную армию, был на первых порах смят и отброшен в город. Береговые батареи были захвачены и развернуты в противоположную сторону, на захваченные плацдармы выгружалась техника. Не тратя времени даром, солдаты ворвались в город. Генри разбил корпус на усиленные батальоны и роты, выполнявшие роль штурмовых групп, придав им артиллерию и минометы и снабдив крупнокалиберными пулеметами. Тактика штурмовых групп блестяще себя оправдала. Мексиканцы, оборонявшие город, вскоре были рассечены и отрезаны друг от друга, все их опорные пункты пали один за другим, а доблестные морпехи, прокладывая себе путь штыком и гранатой, поливая противника ливнем стали из пулеметов, разрушая баррикады минометным огнем, а крупные дома, где засели гвардейцы, снося орудийными залпами, продвигались к центру города. В разгар боя, когда опомнившийся противник попытался было перейти в контратаку и, если не выбить, то хотя бы приостановить бешеный натиск этих неведомых воинов в черных беретах с красными звездами, вспыхнуло готовившееся давно и исподволь рабочее восстание.

Генри давно установил контакты с местным коммунистическим подпольем, так что совместный удар привел противника в полное замешательство. К вечеру Веракрус был взят и над его цитаделью зареяло алое знамя.

Падение Веракруса, такое быстрое и стремительное, повергло Мехико в шок. Вырвавшиеся из этого ада солдаты сбивчиво говорили о «черной смерти», море свинца, косившим всех без разбора, лавине штыков, которую ничто не задержит. И правительство запаниковало.

А Генри не терял времени. Установив связь с действовавшими в округе отрядами Карденаса и юкатанскими индейцами, он стал готовить бросок на Мехико. Со всех концов к нему, в Веракрус, стекались добровольцы, тем более, что слава о доброте и великодушии этого янки, который безжалостен к эксплуататорам и добр и щедр к простому люду (что было сущей правдой, ибо таков уж был характер нашего героя) шла по окрестным штатам. и люди стекались в его отряд, шли и вовсе без оружия, тем более, что на американских судах этого оружия было вдосталь. И 10 апреля оперативная группа Брайана начала марш на Мехико.

«Да, приятель, - обратился старик к ворону, - много об этом марше написано и книг, и учебников. Но кто не был там, так и не поймет, что это было за время!». Старик закрыл глаза. Казалось, он был не здесь, а вновь в мексиканских горах, на высоте 5000 метров. Его группа стремительно шла через ущелья и каньоны, штурмовала неприступные скалы и вулканы, форсировала горные речушки. Противник пытался задержать их – его сметали, армия всходила на высочайшие скалы, вверх, к ледникам, выковыривая из горных щелей последние остатки засевших банд, спускалась вниз, и снова поднималась вверх. Артиллерия и пулеметы вязли в вечных снегах – их тащили на руках.

Какой-то старый крестьянин пошутил, сравнив их поход с походом Боливара через Анды.

- Ну, Боливар же воевал не здесь, - ответил генри. – Да и Анды выше этих гор.

- Неважно, - ответил старик. – Его армия несла нам свободу тогда, сто лет назад. Теперь твоя армия, командир, несет свободу Америке!

- Да, командир, - слышались голоса бойцов. – Многие нас уже хоронили по десять раз. Но мы выживали! И мы дойдем до столицы! Свобода блестит на наших штыках!

И они дошли. Правда, штурмовать город им не пришлось, над Мехико уже развевался красный флаг. Два дня назад армия Карденаса, подошедшая с Запада, взяла столицу после короткого, но упорного штурма…. Так что оперативной группе Брайана пришлось принимать участие в параде. Генри ехал верхом на лошади, в боевом кителе, простреленном в нескольких местах и изорванном там же, в стоптанных сапогах, в пыльных брюках. На голове у него было измочаленное сомбреро, загорелое лицо казалось черным и осунувшимся. Его бойцы выглядели не лучше – грязные, оборванные, они походили на призраков из ада, обвешанных оружием с ног до головы.

Но Генри был счастлив. Он смотрел по сторонам на город, город, где видны были раны недавно отгремевших боев, город, бедный и измученный, но счастливый, увитый красными флагами и транспарантами. Генри вдыхал горный воздух и его сердце ликовало. «Дошли, дошли! А сколько усилий приложили, сколько товарищей потеряли! Но дошли, дошли, черт побери!».

- Генри, Генри, старина! – окликнул его кто-то.

Генри обернулся и увидел Тома Фишер, в сомбреро и ковбойской куртке, лихо сидящего на коне.

- Том, старина! Вот так встреча!

Друзья крепко пожали друг другу руки.

- Ты где был Том?

- Военным инструктором у Карденаса. Да, вместе с ним Мехико брали.

- И как?

- Да, особо жарких боев не было. Генералы надеялись на помощь с Востока, но, черт возьми, Генри, ты их всех расколотил в пух и прах! Приятель, да ты живая легенда!

- Брось, Том, ничего особого.

- Ой, не заливай! Да кто бы мог подумать, что ты за две недели пройдешь с победой от Веракруса до Мехико! Скажу по секрету, Паттон от радости чуть было свою шляпу не съел!

- Все мы постарались, Томми, все. И мертвые больше живых!

- Черт, Генри, забыл тебе еще одну новость сообщить, - хлопнул себя по лбу Том, когда они уже подъезжали к казармам. – Ты же стал опять отцом!

- Да ты что! – только и вымолвил Генри

- Ага! Элизабет второго сына родила. Так вот! Джоном назвали, в честь Рида! Ну, на, папаша, держи письмо-то, - посмеивался Том, вручая конверт совершенно обалдевшему от счастья Генри.

[Сергей Орешин]

На улицах славного города Гватемала (столицы одноименной банановой республики) шли бои. Сама столица была похожа на какой-то вымерший город-призрак: вот уже неделю на ее улицах почти не было жителей, сами улицы были перегорожены баррикадами и завалами. Изредка по центральным улицам города передвигались пехотные части да проезжало несколько древних броневиков, единственное назначение которых состояло в охране Президентского дворца. Город был погружен во тьму ночами, и только в окнах Президентского дворца горел свет, освещая воинские казармы и сами войска, расположившиеся неподалеку, а также центральную площадь города, изрытую окопами и траншеями. Город готовился к обороне, а президент Убико – к бегству. К такому же бегству готовилась и резидентская семья вкупе со всеми приближенными. Впрочем, все это держалось в тайне: президент каждый день громогласно заверял всех своих сторонников (в основном, из числа местной буржуазии, латифундистов и церковников) в том, что он намерен держаться до конца, и что скоро коммунистические банды будут рассеяны британскими войсками, готовыми прийти на помощь во имя спасения «собственности и демократии от мятежных поползновений черни». Впрочем, как это водится в банановых республиках, президенту никто не верил: все понимали, со дня на день он сбежит, бросив все и вся на произвол безжалостной и слепой судьбе. А посему надо самим спасаться бегством, вывозя то, что еще можно вывезти. Поэтому столица и окрестные крупные города одно время были похожи на разворошенный муравейник, в который кто-то запулил головней.

Однако остро стоял вопрос: куда бежать? По слухам, в соседних странах, шло глухое брожение, и уже кое-где начались вооруженные столкновения. Единственной твердыней посреди этого моря хаоса являлся Британский Гондурас – колония Соединенного королевства. Правда уверенности в том, что эта твердыня выдержит удары стихии народного гнева не было ни у кого. Все было зыбко, тягуче, неясно в этот жаркий июнь года 1931.

Нельзя сказать, чтобы этого не ждали вовсе. После того, как в прошлом году Мексика стала советской (впрочем, латиноамериканская элита, с подачи мексиканских эмигрантов говорила только временной коммунистической оккупации), положение стало угрожающим. Рушился, катился в бездну старый мир. Нет, жизнь в Центральной Америке никогда не была спокойной: войны, революции, перевороты, осложненные иностранной интервенцией, чередовались с завидной регулярностью. Но самый строй оставался в неприкосновенности. До поры до времени. Пока из Красной Мексики не хлынул через границы поток революционной литературы вкупе с оружием и самими его носителями. Остановить это, удержать красную заразу в прежних границах, теперь было невозможно. За прошедший год «рука Коминтерна» все туже и туже стягивала горло местной элиты.

Была, правда, надежда на Великобританию, на то, ЧТО БРИТТЫ, НА СВОИХ СТАЛЬНЫХ КОРАБЛЯХ, БЛЕСТЯ ОРУЖИЕМ, ПРИДУТ И СПАСУТ. Но и эта надежда рассеивалась. Британия, погруженная в самый омут мирового экономического кризиса, потрясаемая мощными социальными волнениями, уже не могла поддерживать свое влияние по всему миру. А Вестминстерский статут давал понять даже самым ярым оптимистам: Британия уходит из Америки. Уходит, чтобы удержать другие, коренные колонии. А начинать войну с США Соединенное Королевство было явно не в силах.

А вездесущий Коминтерн не дремал. Внезапно, как грибы после дождя, на всей территории Мезоамерики стали возникать Коммунистические партии, хотя доселе местная сельская и городская беднота и слыхом не слыхивала о нетленном учении Маркса-Энгельса-Рида. В городах и деревнях создавались коммунистические ячейки, обильными тиражами распространявшие литературу экстремистского и подрывного толка. В джунглях создавались партизанские отряды, сначала мелкие и разрозненные, но увеличивающие свою численность с каждым месяцем. В городах каждый день гремели выстрелы и рвались бомбы – боевики из коммунистических отрядов методично отстреливали крупных чиновников и богачей, не брезгуя налетами на банки и виллы.

Впрочем, было ясно, что добыча от «эксов» составляет лишь мизерную долю партийных фондов. Чувствовалось, что в материальном плане коммунисты не испытывали никаких затруднений. Деньги шли широким океаном в партийные кассы. И все понимали: то были не разрозненные группы доморощенных активистов, а единая централизованная организация, руководившая всем этим движением. И все видели: центр этого движения находится за пределами региона. Нет, даже не в Мексике, хотя правительство Карденаса – дель-Рио постоянно заявляло, что не оставит в беде своих братьев, томящихся под гнетом капитала и окажет самую активную помощь освободительному движению. Нет, Ларсо Карденас был лишь ширмой, своего рода громкоговорителем, за спиной которого стояли Социалистические Штаты Америки и Коминтерн, раскинувший свои зловещие сети по всему миру. И противостоять этой угрозе было нереально.

А Кризис все набирал и набирал обороты, народ все нищал и нищал, пока наконец, не стало ясно: Латинская Америка представляет собой пороховую бочку и фитиль к ней. Достаточно было поднести спичку….

И спичку поднесли в мае 1931. Коминтерн решил отметить годовщину Мексиканской Революции новыми классовыми боями. Восстание началось в Гватемале, причем началось организованно, словно мятежники уже были готовы и ждали лишь сигнала. И всем сразу было понятно: это не обычные повстанческие банды, а могущественная армия, прекрасно вооруженная, обученная, спаянная железной дисциплиной и подчиненная единому руководству. Границы сразу же была прорвана – и из Мексики хлынул поток волонтеров, оружия и боеприпасов. Что же касается США, то они хранили молчание, заявив на весь мир, что они проводят миролюбивую политику и не являются поджигателями войны, но всецело сочувствуют освободительной борьбе трудящихся Америки, поднявшихся под руководством местных компартий на «последний бой» с гидрой капитализма. Хотя латиноамериканская элита вкупе с британской разведкой, прекрасно понимала, откуда дует ветер, но поделать ничего не могла. Американская армия не входила на территорию Мезоамерики, так что внешне все было спокойно и прилично. Ну а сколько янки сражается в партизанских отрядов – да кто их знает! Хотя все опять-таки понимали, что отрядами партизан командуют именно эти проклятые янки, они же их вооружают и обучают.

Не будем утомлять читателя описаниями боев и сражений (интересующиеся могут найти их в книге Тома Фишера «Латинская Америка в огне. Воспоминания волонтера.», изданной в Рутенберг-Сити в 1950 году). Армия генерала Убико (он же Президент Гватемалы) была разбита и рассеяна после месячных боев, причем многие солдаты либо разбежались по домам, либо перешли на сторону повстанцев. Последние боеспособные части отступили в столицу и готовились к безнадежной и бесперспективной обороне. В конце концов, все произошло точно так же, как и предсказывали газеты и обыватели. Когда Повстанческая Армия Освобождения Гватемалы пошла на штурм города, Президент в разгар боев сумел-таки незаметно улизнуть. Оставшиеся верными ему подразделения, посопротивлявшись, скорее для приличия, дня два, капитулировали, предварительно перебив весь генералитет (из тех, кто не успел сбежать).

Опасались, что вступившие в город мятежники начнут жесточайшие погромы и резню, но… Опять дала себя знать эта невидимая могущественная рука, направлявшая весь ход боев. Дисциплина поддерживалась идеальная. Все важные здания и учреждения были взяты под охрану, по улицам ходили вооруженные до зубов патрули, причем в патрулях преобладали именно что не коренные гватемальцы, а… янки! Впрочем, что убедительного: американские добровольцы, приехавшие сражаться во имя победы Революции. Вроде исчерпывающий ответ, а с другой стороны…. и подозрительной была и выправка этих «волонтеров», и то, как они обращались с оружием. Все выдавало в них скорее кадровых военных, но догадки ведь к делу не пришьешь.

В тот же вечер перед собравшейся на главной площади толпой, был зачитан Декрет «О власти», провозгласивший Гватемалу Советской республикой, были указаны сроки выборов в Советы и оглашена программа реформ по ключевым вопросам революции.

А поздним вечером Том Фишер (который, впрочем, мастерски загримировался под обычного американского волонтера, этакого работягу откуда-нибудь из Огайо) собрал заседание штаба.

- Ну, товарищи командиры, - начал Томас, - за победу! Гватемала стала советской!

- За месяц, командир! – воскликнул кто-то.

- Да, товарищи, за месяц. Могу сказать, что эту операция мы провели на «отлично». все действовали четко, уверенно и слаженно. Инициатива с самого начала оказалась у нас, противник был деморализован и подавлен. Думаю, что эта операция в Гватемале должна стать для нас эталоном или, можно так сказать, макетом, образцом по проведению операций подобного рода на этом театре военных действий.

Все внимательно слушали. Том Фишер (а читатель уже, видимо, догадался, что именно комдив Том Фишер и был тем представителем Коминтерна, направлявшим весь ход Гватемальской революции) перечисли все плюсы операции, отметил некоторые минусы и сделал ряд выводов.

- А теперь, товарищи, - сказал он, перед тем как распустить командиров на отдых, - мы должны готовиться к новым боям. Радиограмма из центра ставит нам новую задачу: Гондурас!

[Сергей Орешин]

- Огонь! – корабельное орудие выплюнуло огромный снаряд, окутав дымом все окрест. От отдачи зашаталась палуба. – Неплохо, командор, - командир флагманского линкора «Память Революции» Пит Джеймсон обратился к стоявшему напротив него офицеру Революционной красной Армии. – Смотри, какая плотность. Ха-ха, черт возьми, да мы их за пять минут перемелем.

Питер Джеймсон был старый моряк, за плечами которого была долгая служба еще при старом режиме, когда он, тогда еще молодой парень, ходил по Атлантике. Потом была Первая Империалистическая и Гражданская, ставшая началом карьеры Пита Джеймсона. Жизнь его была навеки связана с морем и с Революцией, он был, пожалуй, одним из последних, уже уходивших в историю матросов старого закала, тех матросов, что боялась сама смерть и даже банды ку-клукс-клановцев. несмотря на седину и начавшее расти брюшко, Пит выглядел настоящим морским волком. Кроме того, он был одним из самых талантливых флотских офицеров, и не случайно именно ему доверили командовать военно-морскими силами прикрытия.

- Да, очень хорошо, - отозвался сухопутный офицер, стоявший на капитанском мостике и наблюдавший за всем в подзорную трубу. – ОК, Пит, мы почти подавили их батареи.

- Что и говорить, Генри, мои парни знают толк, - хмыкнул Джеймсон. – Да и снаряды не подвели. нет, не зря инженеры свой хлеб едят, не зря.

Берег, окутанный пороховым дымом, сотрясаемый разрывами снарядов, походил на самое пекло. Пять линкоров новейшего типа – «Память Революции» - запущенные в серию лишь три года назад, когда США приступили к реализации своей новой морской программы, предполагавшей создание такого флота, который смог бы противостоять флотам Британии и России, оказались грозным оружием. Хотя при их проектировании и возникало очень много споров, зачастую перераставших в ожесточенные стычки, в которые вмешивался сам Президент (дело то ведь было новое), оказалось, что инженеры потрудились на славу. Мощная броня в сочетании с высоком скоростью, дальнобойностью и смертоносной убойностью снарядов превращала линкоры этого класса в настоящих морских гигантов. Куда до них английским броненосцам! И крейсера – тяжелые крейсера модели «Джон Рид» были настоящим загляденьем. 10 таких крейсеров прекрасно дополняли линкоры и в бою, и в походе, когда они (естественно, в сопровождении кораблей меньшего класса) вели десантные суда к берегу.

Генри Брайан усмехнулся. Да, такую флотскую махину Республика не выставляла похоже, с 1914 года. И это оценили все. Два английских линкора, бороздивших Юкатанский пролив, завидев такую машину, выстроенную в боевой порядок и идущую им навстречу с намерением дать бой, благоразумно решили смыться от греха подальше, взяв курс на Ямайку. Генри отнес от глаза трубу и посмотрел вниз, на ходившие ходуном волны. Странно, но погода была совершенно мирной: ярко светило солнце, на небе не было ни облачка и лишь дул легкий ветерок. Океан был абсолютно прозрачен, и чайки летали над головами матросов и солдат, крича им что-то. Да, так было, пока эскадра, подойдя на боевую дистанцию, не открыла убийственный, смертоносный огнь.

Генри приготовился отдать команду своим морпехам. Он знал, что солдаты уже ждут ее, и знал, что все будет как всегда: четко и отлажено. Его воинам даже не придется вести особо сильный бой на берегу, так, добить остатки сопротивляющийся безумцев. Ибо сопротивляться такой мощи могли только безумцы. А что встретят его солдаты на берегу? Да то же, что и всегда. Искореженные остовы орудий, разбитые блиндажи и траншеи, гигантские воронки и трупы… Вернее, останки трупов, останки того, что некогда были людьми. Жалкие останки: оторванные ноги и руки, размозженные черепа, куски мяса и кровь. Лужи крови, смешанной с землей и пороховыми газами. Внезапно у Генри сжалось сердце. Он вдруг подумал, - наверное, впервые в жизни, - что его бойцам противостоят не какие-то роботы, бездушные механизмы, а такие же живые люди. Странно, что он раньше не подумал об этом. Вернее, раньше, еще там, на Гражданской, он твердо знал, что ему противостоят КОНТРРЕВОЛЮЦИОНЕРЫ. Для него они, собственно говоря, людьми никак считаться не могли.

Но тут, в этот ясный, солнечный день, генри вдруг понял (и сам поразился своей догадке), что эти кубинские (как, впрочем, и мексиканские, и гондурасские, и никарагуанские) контрреволюционеры тоже ЛЮДИ. Они когда-то были детьми, такими же, как он, как он, когда-то вступили в армию, как он, тянули лямку нелегкой солдатской службы. Наверняка, у многих из них были семьи, жены, дети. Они любили, ненавидели, радовались и горевали. У всех из них были надежды на жизнь. А теперь они валяются там, на отмели недалеко от города Порто-дель-Рио, истерзанные, разорванные ЕГО снарядами.

«Но почему, почему они сражаются с нами? – этот вопрос, словно отбойный молоток на родимой Пенсильванской шахте бил Генри Брайана по голове. Они что, не видят, что их сопротивление безнадежно? Не видят, что мы раздавим их точно так же, как давили в девятнадцатом и начале двадцатого века? Не понимают, что сражаются за контрреволюцию, за оголтелую реакцию, а мы несем им социализм и освобождение?» Какие же они дураки, эти кубинцы! Ведь даже англичане проявили благоразумие. Ну, во-первых, они не ожидали, что главный удар янки нанесут не через Флоридский пролив, сразу на Гавану, а в обход, с Юкатана. Во-вторых, бритты, наконец, поняли, что американцы в 1932 году не то, что американцы в 18-м. Флот США был готов к бою, он, казалось, гордо и дерзко вызывал бриттов – владык морей – на бой. И бритты не приняли вызов. Британский адмирал принял решение занять роль пассивного зрителя на безопасном расстоянии, и теперь (подумал генри) точно так же, как он, смотрел в свою трубу на кубинский берег, на который надвигалась смерть.

- Не понимаю я их! – воскликнул Генри, обращаясь к Питу. Приходилось кричать чуть ли не во весь голос, ибо за разрывами снарядов было очень трудно расслышать собеседника.

- Кого, Генри? – повернулся к нему Пит.

- Да этих, мачадовцев, - кивнул генри рукой в сторону предполагаемого противника. – Ведь ясно, как божий день, что песенка Хосе Мачадо спета. Бритты на помощь ему не пришли. На что же тогда они надеются, почему не сдаются?

- Не переживай, дружище, скоро начнут лапки кверху поднимать! Вот возьмем мы Гавану… Впрочем, сам знаешь, контра, офицерье недобитое. И разрази меня гром, Генри, если на берегу на твоих парней в атаку не пойдут эти..»звезданутые».

- Кто? – не понял Брайан.

- Да першинговцы, мать их! – сплюнул капитан. – Их там, говорят, много позасело.

Пит отвернулся и принялся раздавать команды напрво и налево. Флот перестраивался, пропуская вперед корабли с десантом. Да, все как и на учениях, - подумал генри, - все так. Но почему же моим парням придется стрелять и умирать там? «Стоп, Генри, стоп, - заговорил в нем другой, властный голос. – Этак ты, брат, на ревизионистские позиции скатишься. Конечно, уже полтора года не видеть семью, жену, новорожденного сына. Ну да, тяжело, вот и дал сентиментальную слабинку. А ну соберись, Генри Брайан! Ты же боевой офицер, ты же коммунист! Ты жнее клялся умереть за мировую революцию!» Серо-стальные глаза Генри Брайана опять зажглись неукротимым огнем. На палубе линкора вновь стоял тот железный командир, который некогда вел своих бойцов на штурм флоридских болот и который огнем и мечом со своей Железной Дивизией прошел через весь Средний Запад, сокрушая кулацкий мятеж, выжигая его с корнем. Круто развернувшись, он направился вниз….

- Товарищ Брайан, товарищ Брайан! – окликнул его кто-то.

Генри обернулся. Рядом с ним стоял, запыхавшись, доктор Рубен Мартинес Вильена, одетый в военный камуфляж, который, впрочем смотрелся на нем. человеке, весьма далеком от армии и ярости сражений несколько комично. Но Генри и вида не подал, напротив, отдал ему честь. Доктор Мартинес был лидером Коммунистической партии Кубы и, по слухам, личным другом самого Эрла Браудера. По крайней мере, начиная с 1930 года (когда доктор, которого диктатор Мачадо приговорил к смерти) сбежал в США, они часто появлялись с Браудером на официальный мероприятиях. В любом случае, дружба дружбой, а стратегическое значение Кубы было так велико, что, раз придя туда, американцы не имели права больше уйти оттуда. Поэтому приходилось разыгрывать с Мартинесом весьма сложные комбинации.

- Товарищ Брайан, мы уже высаживаемся? – спросил он. генри отметил. что голос его дрожал. понятно, впервые в бою.

- Товарищ Мартинес, мы подавили береговые батареи и начинаем высадку, но, думаю, Вам лучше пока остаться на корабле. К вечеру мы возьмем город и Вы выступите на митинге.

- А почему не сейчас?

«Да потому что тебя, дурака, подстрелить могут, а мне потом отвечай», - подумал Генри, но вслух сказал:

- Товарищ Мартинес, мы должны как следует закрепиться. Не исключено. что противник будет на контратаковать. Да и город они вряд ли сдадут просто так.

- нет, товарищ Брайан! –воскликнул Мартинес. – Я должен быть впереди своей армии!

«Ну начинается, - со вздохом подумал Генри. – Решил поиграть в героя и в полководца, блин. Ау, парень, где твоя армия? Пара сотен кубинских эмигрантов, ошивавшихся в кабаках Майами, пока ты с Браудером виски глушил? Это МОЯ армия, мои парни сейчас на смерть пойдут!» Понятно, что вслух это Генри опять не сказал, а попытался переубедить будущего кубинского команданте, но тщетно. В конце концов, Генри велел ему держаться рядом с собой и заодно приказал своему взводу охраны не спускать с этого гуся глаз. А он, Генри, и так обойдется, ему не впервой.

В полдень, когда все побережье было «зачищено» и очищено от мачадовских солдат, причем среди убитых нашли и бывших першинговцев («Нет, ну что я тебе говорил, а!», - хмыкнул Пит Джеймсон, толкнув Генри), состоялся импровизированный митинг, куда, к вящей радости Рубена Мартинеса, доставили пару десятков крестьян из окрестный деревень. Соорудили трибуну, водрузив на нее кубинский флаг с серпом и молотом, по обе стороны выстроились войска, причем вперед поставили кубинских эмигрантов. Те держались в высшей степени гордо и торжественно, довольно улыбаясь и перекидываясь словами со стоявшими неподалеку крестьянами (те, по правде говоря, не очень понимали, зачем их сюда притащили, кто-то шепнул, что будут расстреливать). Еще бы, эти гринго показали такую мощь, что, что… Да что тут говорить. Не пройдет и недели (ну, в крайнем случае двух), как они скинут пинком под зад Мачадо из Гаваны и тогда… О, тогда они сторицей отплатят за преследования, гонения и заключения в тюрьмы! Тогда они отомстят за погибших товарищей!

- Товарищи! – начал Рубен Мартинес. – Товарищи, в этот исторический день я хочу сказать вам: мы вернулись! Да, товарищи, мы вернулись, чтобы освободить нашу страну, нашу Кубу! Преступная клика Хосе Мачадо беззастенчиво грабила и эксплуатировала трудовой народ кубы. Помещики и капиталисты пили все соки из трудящегося человека. Полицейские банды жесточайше преследовали все рабочие, коммунистические и демократиче6ские организации! товарищи, долго томились мы под ярмом капитализма, но верили. что придет, наконец, долгожданная свобода, что крестьянин, наконец, получит землю, а рабочий – заводы и фабрики! Что наши дети будут жить в новом, народном, социалистическом государстве! товарищи, мы пришли сюда надолго, навсегда! отныне великое знамя социализма гордо будет реять над Кубой! Остров тирании станет островом Свободы! Товарищи, с этого берега начинается освобождение Кубы!

«Нашими войсками», - подумали, переглянувшись друг с другом Пит Джеймсон и Генри Брайан. Но приказ есть приказ, и они, коммунисты с 17-го года, выполнят его, во что бы то ни стало!

[Сергей Орешин]

В Большом Дворце Съездов славного города Джон-Рид-Сити (бывшая Филадельфия) народу было столько, что яблоку негде упасть. Огромное мраморное здание, выстроенное в 1932 году, не могло принять всех. Огромная людская масса, проталкиваясь, подобно большой змее, заползала в двери и растекалась по коридорам. Большинство шло прямиком в Зал Заседаний, некоторые же стояли в фойе и переговаривались друг с другом, отыскивали товарищей и знакомых, делились впечатлениями и спрашивали последние новости. Кто-то ни мало не медля, отошел в курительные комнаты, и там, в дыму сигарет завязывались новые знакомства, а старые товарищи пожимали друш другу руки и обнимались, хлопая товарищей по спинам. Оживление было велико, Дворец походил на разворошенный улей. Что интересно, преобладала в основном испанская речь, перемежаемая временами английской.

Что и говорить, день 15 января 1933 года должен был войти в историю. Ведь то был день первого заседания Организации Американских Государств, созванного по инициативе Президента Фостера и Генсека Браудера. Делегатами совещания, помимо высших партийных и военных чинов Социалистических Штатов Америки, принимавших непосредственное участие в организации и проведении революций в Центральной Америке, были лидеры рабочих и коммунистических партий новоиспеченных социалистических государств, а также рабочие и крестьянские активисты с мест. Вчерашние герильерос, подпольщики и партизаны, эти революционеры, прибыв в столицу первого в мире государства диктатуры пролетариата и войдя во Дворец Съездов были ошеломлены. Такого они не видели даже во сне. Конечно, теперь они сидели в президентских дворцах у себя на родине, но что это было по сравнению с открывшимся их взору великолепием? Огромные колонны, портики и перекрытия, выполненные в строго классическом стиле, высокие потолки, лепнина, скульптуры героев Революции, огромные залы и высокие трибуны, длинные ряды кресел, картинные галереи (опять-таки на революционную тематику), наконец, новейшая аппаратура, не виданная во вчерашних «банановых республиках» - все это завораживало и даже подавляло.

Вчерашние партизаны, простые крестьянские парни и дети рабочих окраин, многие одетые в камуфляж и с длинными бородами, они каждой клеточкой своего тела чувствовали мощь и величие и этого здания, и этой страны Мексиканцы, гватемальцы, панамцы, кубинцы, гаитяне, пуэрториканцы, перемешавшись друг с другом и обмениваясь впечатлениями от увиденного, заполняли залы. Национальные делегации рассаживались кучками, стремясь в этом огромном пространстве сохранит единство.

Что касается американцев, то они, хотя и были поражены этим чудом архитектурной и инженерной мысли (Дворец впервые принимал посетителей) все же сохраняли спокойствие, присущее им. Партийные чины шептались в кулуарах, обсуждая повестку дня, военные, в новеньких мундирах, украшенные американскими и еще больше национальными орденами, курили в стороне, обмениваясь друг с другом пережитыми событиями, вспоминая погибших и выживших товарищей, травили анекдоты и рассказывали забавные истории, происходившие в ними то на Кубе, то в джунглях Коста-Рики, но в районе Панамского канала, то на Гаити.

Том Фишер и Генри Брайан, в новых мундирах, с нашивками командармов 2-го ранга, с орденами и медалями стояли в нише одной из колонн и, покуривая, смотрели на происходящее. Друзья встретились еще неделю назад, посидели в баре, обмыли награды, помянули товарищей и обсудили наиболее животрепещущие вопросы.

- Эх, до чего ж хороша мирная жизнь! – промолвил Генри, выпуская дым. – Знаешь, Том, я все еще не могу к ней привыкнуть. Кажется, что это так…так ново. Видеть Элизабет, сыновей, знать, что они рядом с тобой, что вы все вместе можете сходить в парк или в кино, или просто посидеть дома.

- Да, Генри, мне, старому холостяку тебя не понять. Но ты прав, старина, меня тоже потянуло к миру. Как вернулся в Штаты, прошелся по бульвару, посмотрел на прохожих – сердце так и затрепетало!

- Стареем, камрад, - подал голос Генри, - помнишь, когда с Гражданской пришли мы так не думали.

- Ты что! – махнул рукой Фишер. – Да нам тогда море было по колено. Мы ж даже горевали, что война кончилась, все мечтали в Европу плыть и Мировую Революцию делать!

Друзья рассмеялись.

- Ладно, том, мы еще крепкие парни. Но все же. а что будет дальше?

- Дальше? – переспросил Том, стряхивая пепел, - дальше. Хм, Генри, даже не знаю. Меня вот что беспокоит. Пока нас не было, тут многое изменилось приятель. Нет, вроде пока все так и есть, но Генри, поверь мне, я кое-что вижу…

- Ну и что ты видишь такого, что не вижу я? – спросил Генри, взглянув Тому в глаза.

- Понимаешь, гении, ты семейный человек. Ты вернулся домой, у тебя жена, дети, теща. наконец. Ты сейчас занят ими. Ну а я, а я, друг, гляжу вокруг.

- И?

- И вижу, что многое меняется. Генри, посмотри, - начал том с жаром, - наша партия вновь на грани раскола. Фостер и Браудер готовы уже друг другу перегрызть горло. Увы, друг мой, это так. Их сторонники даже не общаются друг с другом, в ход идет разная агитация, и вообще… Попомни мое слово, Генри, так просто это не кончится.

- Ну не знаю, том, - произнес Брайан, почесав подбородок. – Мы же офицеры, а не политики. Армия должна защищать Родину и Революцию, а не идти в политику.

- Вот именно! – воскликнул Том. – Вот именно! Завоевания революции! Генри, да обернись ты вокруг, разуй глаза! У нас же капитализм с каждым годом все сильней и сильней поднимает голову! Посмотри, что творится! пока мы кровь проливали, эти совбуры, новая буржуазия, мать ее, жирует! У них куча концессий, магазины, заводы, фабрики! Они ходят в дорогие рестораны, покупают своим женам и любовницам меховые манто, ездят на дорогих автомобилях! Они жиреют, а мы льем кровь! У них деньги, много денег!

- Ну, не знаю, Том, не знаю. Председатель…

- Да что Председатель, что! – Том буквально уже кричал. – Ты посмотри на этого Браудера! Куда ведет нас его новый курс, куда, а? Генри, за что мы с тобой кровь в Гражданскую проливали, а? Вспомни Сент-Луис, вспомни Орлеан, вспомни Лос-Анджелес! Генри, вспомни наших парней, которые лежат по всей стране! За что они погибли? За то, что эти вот новоявленные капиталисты могли скупать себе квартиры и бриллианты, покупать новые тачки и одаривать своих шлюх, а?

- Том, успокойся, - Брайан взял друга за руку. – Успокойся. Это одна сторона. Но есть и другая: люди живут гораздо лучше, чем при старом режиме. Мы выполнили первый пятилетний план, у нас прорывы в сельском хозяйстве, ва легкой промышленности. Народ стал лучше жить!

- А без этих капиталистов народ не может жить лучше, а? Генри, ты нарочно не хочешь видеть прописные истины: рабочий живет, может быть, в два-три раза богаче, чем 10 лет назад, а капиталист – в 15 раз богаче рабочего, черт возьми! Да и Браудер, вся эта чиновная братия! Генри, пока мы с тобой месили грязь в джунглях, что они делали? Они, эти партократы и капиталисты? они жирели! ЖИРЕЛИ!!!

- Блин, Том, да это уже идеи Кеннона.

- Ну и пусть! – топнул ногой Фишер. – К черту! Ты знаешь, Генри, нам надо было тогда поддержать Кеннона. Да, и не смотри на меня так! Я говорю, что думаю! Армия вне политики, как же! Да нас скоро с потрохами сдадут капитализму!!!

- И что ты предлагаешь? – спросил Генри

- Что? Нам надо поддержать Фостера. Через год будет съезд партии, будут выборы Президента. Мы, военные, должны сказать свое слово. Или мы поддержим Фостера – и придем к социализму, к тому строю, который нам заповедал Джон Рид и Рутенберг, или – ревизионист Браудер нас предаст!!!

Генри хотел ему что-то ответить, но не успел. Зазвенел звонок, созывавший всех на начало заседания….

- Товарищи! - голос Президента Фостера звучал под сводами. – Товарищи, я рад приветствовать всех вас здесь, на нашей земле! Товарищи, долгое время Вы томились в рабстве капитала, но теперь настало освобождение. Победоносные революции вырвали народ Мезоамерики из пут капитала. Рабочий класс и его союзник, беднейшее крестьянство, при бескорыстной помощи нашего народа, одержали победу над капиталистическими марионетками. В трудной, чрезвычайно упорной и кровопролитной борьбе, теряя товарищей, мы все же победили. Капитализм низвергнут! Товарищи, теперь мы можем начинать строительство социализма. Конечно, это чрезвычайно трудный и длительный процесс, нас ждут трудности, но мы их решим ВМЕСТЕ! Именно в этом и состоит цель нашей организации, объединяющий все социалистические государства Нового Света. Мы должны оказывать друг другу всестороннюю помощь. Конечно, народ США, как старший брат, с честью выполнит свой долг по отношению к Вам, дорогие товарищи! Не секрет, что в прошлом буржуазные правительства нашей страны грабили и притесняли ваши народы, выкачивая из них все ресурсы и обрекая население на нищету и голод. Мы говорим: такого больше не будет! напротив, наш народ, поможет вам всем, что у нас есть! А есть у нас не мало. Мы успешно выполнили первый пятилетний план, мы подняли нашу экономику еще на несколько ступеней вверх, в то время как в капиталистических странах все еще царит Кризис! Товарищи! Мы выделим вам деньги, направим гражданских и военных специалистов, откроем у Вас школы и больницы, построим фабрики и заводы, поможем провести индустриализацию и ворваться в социализм! Не сомневайтесь, товарищи, мы победим вместе! в единстве наша сила!

Когда Фостер сходил с трибун, зал ему аплодировал стоя. Вторым выступал Эрл Браудер, премьер-министр и лидер ОРПА. Правда, генри и его, и других ораторов слушал вполуха. У него из головы не выходили слова Тома. Временами он поднимал голову и всматривался в трибуну и в лица говоривших. Председатель Браудер, как потом отметил Брайан, был не столь оптимистичен. Он упомянул о трудностях, о том, что пятилетний план на самом деле недовыполнен почти по всем показателем из-за непредвиденных военных расходов, о том, строительство социализма – дело долгое и потребует многих сил, что каждая страна в итоге должна стать самодостаточной и не зависеть ни от кого (подразумевая при этом, что нечего всю жизнь надеяться на помощь, при этом еще бескорыстную, сто стороны «старшего брата»), что надо остановиться на достигнутом и ограничиться пока тем что есть. Особенно жестко критиковал Браудер предложения Фостера о необходимости идти дальше в Южную Америку, отметив, что сил для этого нет, что в стране накопилось много проблем, и что дальнейшее обострение отношений с Англией не входит в планы США.

- Генри, - Том толкнул приятеля в бок. – Ну что я говорил? Слышишь, он поет песни про переходный период про совой новый курс. Голову на отсечение даю, он спит и видит, как повернуть эти страны опять к капитализму!

- Да что ты несешь, Том? – воскликнул Брайан. – Какой капитализм?

- А наш Новый Курс – это что? Он постарается навязать его этим странам, превратить их в своих сателлитов. Вот, доктрину Монро вспомнил! Да это же отход от пролетарского интернационализма, блин! И поверь мне, камрад, скоро в эти страны пойдут наши доморощенные капиталисты. Да-да, они спят и видят. как бы им выгнать англичан и занять их нишу. А Браудер им во всем потакает!

Генри почувствовал, как холодеют руки и как струйка пота стекает по спине. Сердце бешено стучало. С одной стороны, он видел, что лично он живет гораздо лучше, чем тогда, при старом порядке, когда он был голодным пенсильванским шахтером. Теперь у него приличная зарплата, уютная квартира, он сыт, а семья его обеспечена. и все это дала ему новая власть. Но ведь и в словах тома была правда! И еще какая!!

Выступления остальных участников он слушал вполуха. многочисленные лидеры «бананово-социалистических» республик, сменяя друг друга на трибуне, произносили длинные, но в общем-то пустые и однотипные фразы, клялись в ненависти к капитализму, сердечно благодарили за бескорыстную помощь США, обещали построить социализм… и при этом постоянно говорили о трудностях , намекая на то, что без очередной порции «бескорыстной помощи» им ну никак не обойтись. От размышлений Генри оторвал крик сидевших в зале:

- Сандино! Сандино! Сандино! Сандино!

Генри понял: это приветствовали вождя никарагуанских коммунистов Сандино. в отличие от прочих герильерос, победивших только благодаря морпехам США, Сандино пришел к власти сам. Более того, его Повстанческая Армия освободила не только Никарагуа, но еще и Коста-Рику, и Сальвадор, и здорово помогла американцам в пятидневной войне с Панамой за канал. Это был действительно вождь с большой буквы, не чета всяким Мартинесам, Хулианам и «прочим Педро». Многие называли его вторым Боливаром, и даже Браудер, и Фостер признавали, что отныне более популярного человека в Мезоамерике не найти. То была не марионетка, поставленная на трон, то был независимый лидер, самостоятельно изгнавший из своей раны банды капиталистов и англичан.

И это понимали и мексиканцы, и гватемальцы, и даже гаитяне.

- Сандино! Сандино! Сандино! – неслось над залом.

Генри увидел, что Том тоже скандировал. Он знал, что его друг был как раз военным советником у Сандино и даже был назначен им министром обороны Вместе они прошагали сотни километров по джунглям, вместе одержали победы. О Сандино том неизменно отзывался только с восхищением.

- Да, он тверд как скала, Генри, - сказал Том, когда умолкли аплодисменты. – И знай, это настоящий патриот идеи! И даже Браудеру будет не под силу его спихнуть,

[Сергей Орешин]

Интерлюдия.

- Товарищи! Настало время окончательно сформулировать и определить нашу политику в отношении стран Южной Америки! – Эрл Браудер помолчал, обводя взглядом зал. Делегаты смотрели на него. Он чувствовал: все ждут от него новых откровений. За этот день он выложил их не менее десятка. Ну что ж, настало время и осветить вопросы «нашего подбрюшья», как шутя в Администрации Президента, называли страны южноамериканского континента. – Товарищи, мы знаем, что политика предыдущей Администрации президента Фостера строилась исключительно на силовом варианте. Ставка делалась только на поддержку, если не сказать большее, на разжигание, революций в латиноамериканских странах. Мы ориентировались только на союз с компартиями, абсолютно не беря в расчет возможность урегулирования взаимоотношений с буржуазными правительствами. В итоге целой серии войн – да-да, товарищи, именно так! – мы понесли немалые потери и сорвали первый пятилетний план по всем показателям (голоса в зале: «Ложь! Брехня!», «Правильно! Заткните эту оппозицию!»). Теперь, товарищи, мы должны отказаться от этих планов. Да-да, нам придется на время отложить идею мировой революции, ибо, если мы пойдем в Южную Америку под красным знаменем, мы получим серию войн, и одну большую войну с Англией. Кроме того, это приведет к чудовищному дисбалансу нашего бюджета и, как следствие, резкому падению уровня жизни трудящихся. Мы должны провозгласить Новую Политику. Позволю себе немного истории: президент Рузвельт проводил политику большой дубины, а потом президент Тафт провозгласил политику большого доллара. И он был стратегически прав! (голос в зале: «Ренегатство!»). Товарищи, не следует думать, будто я призываю к эксплуатации наших классовых братьев в Южной Америке. Вовсе нет! Я говорю лишь о том, что мы должны идти туда не с красным знаменем, а с инвестициями. Да, товарищи, за это время мы добились поразительных успехов в нашем экономическом строительстве. Мы – первая промышленная держава мира. И в то время как буржуазные страны все еще не могут оправиться от кризиса, наши корпорации – социалистические корпорации, товарищи, - и наши тресты уверенно наращивают темпы производства. Пришло время еще больше увеличить их! Пора сказать всему миру, и прежде всего этим англичанам: мы – конкурентоспособная держава, и мы победим Вас не только военным путем, но путем экономическим. В Южной Америке мы предложим буржуазному миру честное экономическое соперничество, мы откроем рынки Америки, мы подпишем торговые соглашения с их правительствами – Ия скажу вам, товарищи, через каких-нибудь 5-7 лет мы полностью вытесним европейские державы с американского рынка. Товарищи, не думайте, что мы идем туда как эксплуататоры! Напротив, получив концессии, мы сделаем все возможное для облегчения участи пролетариата. Мы не бросим в беде наших товарищей из Южной Америки! Более того, мы продемонстрируем всем, что сможем помочь трудящимся и, не проливая ни капли крови! Именно этим путем товарищи, мы добьемся того, что одолеем капиталистические страны! (Бурные аплодисменты).

Эрл Браудер отпил глоток воды из стакана. Да, все шло так, как он и думал. Правда, возникли некоторые трудности на 10 съезде партии, когда рассматривался вопрос о кандидате в Президенты. И его кандидатура победила! Правда, 300 «левых» голосовали против, но… какое теперь это имело значение. И что значило теперь, что его многие называли ревизионистом и правым уклонистом? Он и не отрицал. Да, он был правым и он полагал, что именно успешное сочетание капитализма и социализма сможет привести Америку к процветанию. В конечном итоге, если говорить прямо, большим авторитетом для него был скорее Юджин Дебс, чем Чарлз Рутенберг. Но все это было в прошлом. А теперь – теперь он, совместив в своих руках посты лидера страны и лидера партии (Фостеру дали почетную синекуру, отправив руководить профсоюзным центром), уверенно вел страну по ведомому, пожалуй, лишь ему одному, курсу.

Эквадор, февраль 1934 года.

- Ну, что ж, господин президент, думаю, Вы убедились, что мы вовсе не стремимся сделать у вас революцию? – средних лет мужчина с гладковыбритым лицом, в новопошитом костюме и черных туфлях откинулся на спинке кресла.

Президент Веласко Ибарра кивнул головой, слегка прикрыв глаза. Пусть этот гринго говорит, а мы послушаем. Президент был еще нестарым человеком, с черными как смоль волосами, острым носом, похожим на клюв кондора и глубоко посаженными глазами, которые он чаще всего держал полуприкрытыми. Глаза –зеркало души, и не следует выставлять свою душу напоказ. Особенно здесь. Особенно перед всякими незнакомцами. Хотя, впрочем, этого гринго он знал. Это был консул США, мисс… товарищ Хейлинг, назначенный в Эквадор 7 месяцев тому назад. Вообще президент привык никому не доверять. Он прекрасно знал свою страну. Здесь действовал только один закон: закон сильного. Кто сильней – тот и съел. И так было всегда, с тех пор, как прогнали испанцев, а тому уже минуло сто лет. И с тех пор стране не было покоя: заговоры, мятежи, перевороты, тайные убийства. В конце концов, это стало привычно, такова жизнь и ты ее не изменишь. А раз так – значит, приспособься. Он сумел приспособиться, более того, он стал Президентом. А стать президентом в этой стране ой как не просто. Но еще труднее эту власть удержать.

Особенно когда в регионе появилась новая сила. Сила, с которой нельзя не считаться. А вон она – сидит напротив него. Веласко Ибарра понимал: стоит этому гринго пошевелить хоть пальцем – и он слетит. Уйдет в небытие. Америка всегда была великой страной, всегда – это любой латинос знал точно. Бросать ей вызов могли только глупцы. Но раньше все было понятно – чего она хочет, а теперь всякое понимание ушло.

- Господин президент, мы знаем о тяжелом положении вашей страны, - мягкий, ровный голос консула поплыл сквозь эфир, достигая слуха президента. – Ваш народ очень беден, Ваша экономика…. слаба, скажем прямо.

Веласко Ибарра не перебивал – пусть выскажется. В любом случае, не похоже, что ОНИ готовят революцию. Если бы готовили – не вели бы с ним переговоры, просто отправили бы бригаду морпехов.

- И мы знаем, что против Вас зреет заговор. – Веласко Ибарра слегка приоткрыл глаза и весь внутренне напрягся. – Да, господин президент, мы это знаем, поверьте мне.

«Нет, он не блефует, - подумал Ибарра». Он знал людей и понимал – сейчас гринго не лжет. Но что ему нужно? Хейлинг уловил беспокойство президента.

- Давайте начистоту, господин президент, - начал он. – У нас сейчас есть три варианта. Первый: не вмешиваться. Пусть все идет, как идет. Тогда долго Вы здесь не просидите. Второй: открытая интервенция. Думаю, не будет преувеличением, если я скажу, что вся ваша армия сможет противостоять нам от силы недели две? И третий: взаимовыгодное сотрудничество.

- Но мы же капиталисты! – хмыкнул Ибарра. – И Вы хотите с нами сотрудничать? А как же мировая революция, а?

- Мирное сосуществование двух общественно-политических систем, - поднял палец кверху Хейлинг. – Ладно, не буду забивать Вам голову, господин президент. У нас к Вам деловое предложение. Мы сдаем вам всех нынешних и будущих заговорщиков, даем кредиты…

- Ну да, - процедил Ибарра, - сначала кредиты, потом кабала.

- Сейчас вы в английской кабале, - отпарировал консул. – Мы не тянем вас в кабалу, нам это НЕ НУЖНО.

- А что Вам нужно?

- Сотрудничество. Вы даете нам концессии, мы строим заводы и фабрики, прокладываем железные дороги, разбиваем плантации. И… решаем рабочий и аграрный вопросы. Да-да, господин президент! Через полгода у вас не будет безработицы. Вам не надо будет тратиться на социальную политику: мы все сделаем за Вас. 8-часовой рабочий день, страхование, пенсии, охрана труда – это мы берем на себя! Вы не потратите ни копейки!

- Заманчиво звучит, - кивнул президент. – Но где гарантия того, что через год эти ваши рабочие не устроят революции и не провозгласят диктатуру пролетариата?

- Если бы мы хотели провозгласить диктатуру пролетариата, - голос Хейлинга буквально разрезал воздух, - мы бы с Вами тут не разговаривали! Мы бы подождали, пока у вас не начнется очередная Гражданская война, а потом…. потом просто ввели бы войска! Поверьте, Веласко Ибарра, времена изменились. ВЗАИМОВЫГОДНОЕ сотрудничество, слышите?

- И овцы целы, и ягуары сыты? Ну что ж… Да, а какой Вы там раскопали заговор, - президент сказал это небрежным тоном, но консул уловил еле заметную дрожь.

- Полюбуйтесь, - он открыл чемодан и протянул президенту папку.

По мере того, как президент читал, его лицо мрачнело все больше. Тот, кому он больше всех доверял! Его правая рука! И это правда!

- Да, это правда, господин президент, - словно уловив его мысли произнес Хейлинг. – Франсиско Диас, ваш лучший друг. Вернее, Вы думали, что он лучший друг!

- Ну что ж, спасибо, - вновь хмыкнул президент. – А список членов ЦК эквадорской компартии вы мне, конечно, не дадите?

- А он вам и не нужен, - снова отбил Хейлинг. – Вы просто проведете…. более или менее честные выборы. И увидите их в парламенте. Что? – посмотрел он на президента. – Веласко Ибарра, Вы разве не поняли, что без нас ТРУП. Нет, можете, конечно, бежать к англичанам, да только они вряд ли Вам помогут. Что им до какого-то очередного диктатора, которого хочет прирезать другой сумасшедший диктатор! А теперь, разрешите откланяться! и подумайте хорошенько, прежде чем сказать «нет»!

Когда Хейлинг ушел, президент затянулся сигарой. Он что, шутит? Да ему кроме как «да» ничего и не остается! Ведь Франсиско Диас связан с английскими монополиями! И кто его защитит от яда, пули или петли? Только эти чертовы гринго! Ладно, главное не давать им слишком много, и все сразу… А там… а там «Президент Эквадорской Народной Республики» звучит даже лучше, чем просто «Президент Эквадора», черт возьми!

[Урус-хай]

Жаль - проды нет. Надеюсь, автор проект не забросил.