Круги на воде

[Инженер]

Только, коллега, зачем вы везде употребляете славянский термин "князь"? Может быть лучше использовать греческое слово "архонт"?

Князьями я называю вождей иллирийцев, македонян и фракийцев из следующих соображений:

Во-первых мне неизвестен подходящий термин на этих языках, а "архонт" это нечто очень греческое, причем отдает демократией (хотя, конечно, я в курсе, что архонты далеко не всегда были выборными). Мне нужен термин варварский.

ВО-вторых, изучая матчасть, я активно искал информацию о древних языках. Очень хотелось, знаете ли колорита подкинуть. В результате этих поисков у меня есть гетский словарь, слов на 200. Еще есть иллирийский, поменьше, правда. Мешая эти слова, а так же в микродозах румынский (для фракийцев) и албанский (для иллирийцев) я пытаюсь составлять простейшие фразы,.Здесь пока всего одна из двух слов,. остальные во "Фракийце". Когда я занимался поисками, мне не раз появлялась информация о том, что иллирийский и языки южных славян родственны. Все, как положено, с сопоставлениями. Я даже обыграл это во "Фракийце", когда иллириец и фракиец понимают друг друга, хотя произношение у них отличается. Поэтому я подумал, что гипотеза о некотором заимствовании славянами культуры и языка иллиро-фракийцев вполне себе имеет право на жизнь. Фракийских бояр я называю тарабостами, здесь повезло, удалось термин узнать.

В третьих, в книге Житомирского "Птолемей. Правитель Египта" используется термин "князь", скажем, в отношении Лага. Я очень придирчив к терминологии, от "генералов" просто передергивает, а тут вышло органично. ИМХО.

Спасибо всем, кто читает, мне очень приятна поддержка. Честно, уже раза три возникала мысль: "Нафига я это пишу? Кому это нужно? Может, бросить нафиг все и писать о попаданцах, как все?" Не, не брошу. В "Кругах" начал следующую главу. Включая ее, осталось три. А там надо будет хорошо и долго думать, ибо у меня очень контурно обозначен сюжет 2-й книги. Я бы даже сказал - еле заметными штрихами. "Круги на воде" - это вообще сплошная импровизация без плана.

Кстати, мне тут один коллега, с которым я общаюсь в Скайпе, дал ссылку на любопытную мангу. Я вообще-то от манги и аниме не прусь, но тут меня вставило неподеццки. Ибо она в тему.

"Вехи истории" - манга о юности Эвмена. Да, да, именно нашего Эвмена, которого я так полюбил, что он у меня в главные герои постепенно выходит. Нарисовано очень круто. Сцена морского сражения в котором Фокион навалял македонянам пробрала до дрожи. Почти оргазм.

Лежит здесь:

http://mangachan.ru/download/4971-historie.html

[Инженер]

13

Три льва и обезьяна

Амфиполь

Интересно, Зевс способен заметить муравья?

Неисчислимые армии существ, каждый из которых меньше мизинца и легче былинки, день за днем, тысячи лет, деловито снуют взад-вперед, рождаются, проживают краткую, как мгновение, жизнь и умирают, созидая невероятных размеров города. Для них невероятных.

Всякий, кто слышал про Ахилла, величайшего героя, знает: однажды Зевс действительно обратил внимание на этих трудолюбивых строителей. Он очень удивился, до чего же они похожи на тех, других ничтожных смертных, следить за которыми – его любимое развлечение. Вероятно, это открытие изрядно позабавило Громовержца, да так, что он, решив утешить своего смертного сына Эака, соплеменники которого все до одного умерли во время черного мора, смилостивился над ним и превратил муравьев в людей. Так появилось племя мирмидонян, прославленных вместе со своим вождем Ахиллом, внуком Эака, под стенами Трои.

Несложно понять прихоть Тучегонителя – наблюдение за муравьями наскучило ему очень быстро: ну копошатся себе, ну строят. Иногда кто-нибудь большой их ест, а они в ужасе разбегаются. Весело, но как-то не очень долго, а потом становится скучно.

А вот за другими «муравьями», покрупнее, смотреть куда как интереснее. Да, они тоже однообразно копошились в своей грязи, чего-то строили, причем соотношением размеров, по большей части, даже близко не дотягивающее до эпических сооружений тех, мелких. Но временами и они оказывались способными на подобные масштабы. Вот только цели у них при этом были совсем другие.

Иногда, по прихоти своих вождей, они возводили что-нибудь громадно-бесполезное (будучи убежденными в обратном), но Громовержца, его братьев, сестер и детей, это не слишком занимало.

Гораздо интереснее следить за «муравьями», когда какой-то части из них приходила в голову идея ограбить и убить некоторое количество себе подобных. Довольно часто им это удавалось без труда, но иногда жертвы отчаянно сопротивлялись, затворяясь в крепостях, вот тогда и начиналось самое интересное.

Обе противные стороны состязались в изобретениях множества хитроумных способов добраться до врага или напротив – не пустить его внутрь безопасного кольца стен. Именно тогда, в борьбе, возводимые сооружения обретали смысл, а хаотичная суета становилась понятной Олимпийцам.

Бывало уже не раз, что перипетии противостояния становились столь захватывающими, что бессмертная семейка азартно вмешивалась в него, поддерживая оба лагеря.

Зевсов перун, посейдонов трезубец, отставлялись в сторону: Олимпийцам интереснее играть, незримо направляя оружие смертных. А те, поминая в героических песнях богов, давно уже не надеялись на них, полагаясь лишь на собственные силы и деятельный ум.

Канули в Лету дни Троянской войны, когда рать ахейцев десять лет осаждала город, не предприняв ни единого штурма. Времена героев, бьющихся один на один, безвозвратно ушли. Нынешние «муравьи» Громовержца уже не способны, подобно Диомеду, противостоять богам. Измельчали телесно, но зато окрепли умом. Теперь никому из них не придет в голову, десять лет сидеть бездеятельно под вражескими стенами.

Еще полтораста лет назад эллины не имели не малейшего понятия об осадном искусстве. Если враг запирался в городе, нападающие старались разорить его землю: вырубали рощи, уничтожали посевы, выманивая защитников в поле. Никто никогда не штурмовал стены. Первыми до такого способа ведения войны «додумались» те эллины, что жили на Сицилии и тесно общались с карфагенянами, хорошо знакомыми с древним военным искусством великих азиатских держав.

Мир стремительно менялся и, дабы удержаться в нем, эллинам пришлось быстро перенимать знания презираемых ими варварских народов. Эллины всегда отличались живостью ума, учились быстро и скоро уже не знали себе равных в изобретении осадных приемов и хитростей.

Первыми, как ни странно, «правильную» осаду устроили спартанцы во время Пелопоннесской войны. В течение двух лет их войско пыталось взять дружественные афинянам Платеи. Противники стоили друг друга, и на каждую придумку спартанцев осажденные немедленно отвечали своей. Спартанские илоты перекопали необъятные горы земли, насыпая холм вровень со стенами города, а платейцы столь же неутомимо эти самые стены наращивали, попутно, хитроумными подкопами, обрушая насыпь врага. Истинно – как муравьи трудились.

С тех самых пор войны эллинов уже не обходились без штурмов и осад.

В дни, когда регент Антипатр готовился отправиться в свой последний поход к Фермопилам, значительная часть войска Коринфского союза, возглавляемая афинянином Леосфеном, еще находилась в Азии, изыскивая способ возвратиться на родину. Силы союзников заставляли регента беспокоиться о безопасности македонских городов в южной Фракии, поэтому он послал своего сына Кассандра с десятитысячным войском в Амфиполь. Кассандр молод, ему всего двадцать один год, но, собственно, выбирать регенту было не из кого – слишком много опытных полководцев Филиппа или погибли, или остались искать удачу в Азии. Те же, что сохранил верность Антипатру или присягнул ему после бесславной битвы с Парменионом, требовались регенту для противостояния с Афинами.

Все же, Антипатр изыскал способ поддержать сына, направив в помощь ему опытных стратегов. Ими стали навархи, Амфотер и Гегелох. Они командовали ста шестьюдесятью триерами, на которых войска Александр переправились в Азию. Возвращаясь на родину, Парменион захватил все корабли, не собираясь делиться с союзниками, а потом они достались регенту.

Флот встал на якоре в устье Стримона. Смерть царя и последовавшее братоубийственное противостояние вышибло у навархов землю из-под ног (в этом они были не одиноки). Оба спасовали перед афинянами, хватающими удачу за хвост, и македонский флот не предпринял никаких действий по предотвращению морской угрозы со стороны Афин. Корабли простояли в бездействии до осени, а после катастрофы при Фермопилах, когда все царство покатилось в Тартар, стало понятно, что флот сохранить не удастся. Амфотер отдал приказ все триеры вытащить на берег, команды распустить. Все равно для их содержания средств не нашлось. Навархи превратились в сухопутных стратегов и со всеми эпибатами, морскими пехотинцами, отступили в Амфиполь, присоединившись к Кассандру.

Сын Антипатра все лето активно готовился к обороне, запасая в городе продовольствие и укрепляя стены. Узнав о том, чем закончилась битва при Фермопилах и, осознав, что он следующий на очереди, Кассандр после минутной слабости и горя по отцу, над телом которого надругались победители, взял себя в руки и объявил войску, что будет сражаться до конца, верный новорожденному внуку Филиппа. Воины горячо приветствовали Кассандра, так же подтверждая свою присягу царю Неоптолему. Самозванец повинен смерти и, несомненно, справедливая кара настигнет его.

Кассандр удерживал довольно обширную округу, в которую помимо Амфиполя входил еще город Кренид. Двадцать три года назад царь Филипп завоевал его и назвал своим именем – Филиппы. Город представлял большую ценность, поскольку совсем рядом с ним располагалась золотоносная гора Пангей. Именно благодаря ее рудникам воины Филиппа сменили козьи безрукавки на льняные, бронзовые и даже железные панцири. Пангейское золото стало одним из краеугольных камней, на которые опиралась власть и могущество царя Македонии.

Филиппы, заселенные македонскими колонистами, за два десятилетия не слишком разрослись. Царь возвел здесь крепость, но не очень большую. Основным опорным пунктом македонян в этой области считался Амфиполь. Он стоял в ста сорока стадиях на юго-запад от Кренида и был несравнимо лучше укреплен.

Амфотер высказал мысль, что два города одинаково хорошо оборонять не получится. Кассандр и сам это понимал. Защищаться лучше в более сильной крепости. Кассандр согласился пожертвовать рудниками. В конце концов, они никуда не убегут, а отбившись от афинян и самозванца, он еще сможет вернуть их под свою руку.

Следующее решение Кассандра, пожалуй, оказалось самым рискованным. Амфиполь стоял в землях фракийцев, и за пределами его стен почти не было эллинских селений. Местным сын Антипатра не доверял, ибо слухи о претензиях царя одрисов Севта на всю южную Фракию начали распространяться сразу после смерти Александра. Кассандр не собирался полагаться на варваров и посему решил извлечь из их присутствия максимальную выгоду – он дочиста выгреб фракийские амбары, благо те, после только что закончившейся уборки урожая, были полны. Это, разумеется, немедленно восстановило против него всю округу и македонянам пришлось закрыться в крепости. В дальнейшем они выходили наружу исключительно большим отрядом в полной боевой готовности. Сношение с Македонией еще продолжалось некоторое время по реке, и далее морем, но вскоре наступил сезон штормов и эта связь тоже оборвалась. Остались только почтовые голуби, но к началу маймактериона45 войска Линкестийца и афинян взяли Пеллу. Письма слать стало некому. Полисперхонт увел уцелевших верных в Эпир.

В Филиппах Кассандр для надзора над рудниками оставил всего две сотни воинов, которые при первых признаках опасности должны были отступить в Амфиполь, забрав все золото, которое уже удалось превратить в слитки. Для этого гарнизон имел достаточное число телег и вьючных мулов.

Началась осада, пока еще достаточно пассивная: под стенами не стояло вражеских войск, лишь воинственно настроенные фракийцы-селяне, похватавшие оружие, но их было много и македоняне редко рисковали выходить наружу.

В городе Кассандр устроил обширные склады зерна. Часть отобранных у местных овец сразу зарезали. В войске сына Антипатра было две сотни гетайров. Их лошадей македоняне решили сохранить, а всех прочих, если они не были задействованы на строительных работах, забили, желая сберечь как можно больше фуража. Лошадям «друзей», не говоря уж о пущенных на мясо, остригли гривы и даже хвосты. Из конского волоса вили торсионы метательных машин.

Мясо вялили, солили, мариновали в уксусе, вываривали в смеси с маслом и медом, разливая полученный при этом отвар по амфорам. Измельченный лук смешивали с кунжутом, маком и медом. Загустевшая масса получалась очень питательной. Ее припасали на самый крайний случай. Всего продовольствия в Амфиполе хватило бы на пару лет осады.

Филипп взял Амфиполь на второй год своего царствования. Тогда македонское войско проторчало под стенами города несколько месяцев, прежде чем они пали под ударами таранов. Соратники Филиппа, Амфотер и Гегелох, были свидетелями той осады и подсказали Кассандру, на что следует обратить особое внимание.

Город располагался на восточном берегу Стримона в крутой излучине реки, в двадцати пяти стадиях от моря, на высокой горе. С юга и юго-запада, сразу за стенами, начинался крутой, совершенно неприступный обрыв, глубиной в двести локтей. Восточная стена была дополнительно прикрыта ложбиной, отделявшей город от соседней горы. С севера склоны пологи, но изрезаны оврагами, затруднявшими подвод осадных башен и таранов. Тем не менее, именно с северной стороны стоило ждать штурма, ибо ведение осадных работ здесь представляло собой меньшее зло.

Сто лет назад, во время осады Амфиполя спартанцами, защитники выкопали несколько рвов, служащих дополнительной защитой и затрудняющих врагу действия на узкой полосе между горой и рекой. Часть рвов сохранилась и по сию пору. Кассандр восстановил их, углубил и подвел воду из Стримона. Два моста и пристань защитили частоколами.

Окрестности города всегда славились корабельным лесом. Афиняне во время своего владения Амфиполем строили здесь большую часть триер. Филипп занимался тем же самым. Верфи в устье реки никак не защищены и Кассандр, не надеясь спасти свой флот, приказал подготовить корабли к сожжению. Смолу, серу, масло, даже опилки и ладан, конфискованные у купцов, и позаимствованные в храмах, свезли в устье Стримона. Побеспокоились и о зажигательных смесях для обороны города.

Укрепив крепость, Кассандр озаботился людьми, в ней укрывавшимися. Первым делом он беспощадно перебил в городе всех линкестийцев без разбора их знатности. Из Амфиполя изгнали купцов, которым не повезло застрять здесь. Имущество их по большей части конфисковалось. Городской бедноте сын Антипатра объявил прощение долгов, а некоторых богачей, которые этим решением возмутились, заключил под стражу. Одного особо крикливого даже казнил.

Для часовых ежедневно менялись пароли и отзывы. Вспомнив некоторые рассказы Аристотеля о тайнописи (философ очень увлекался ею, именно он изобрел способ чтения скитал46 лазутчиков) и секретной связи, Кассандр ввел дополнительное правило: при произнесении пароля, воины должны были переложить копье или другое оружие из одной руки в другую.

Македоняне решительно пресекали сборища граждан и любые проявления инакомыслия. Рассказы отца, Филиппа, Пармениона, даже Аристотеля, о городах, оказывавшихся в руках врага из-за предательства, не миновали внимания Кассандра, он оказался очень памятливым учеником. Будучи по складу характера недоверчивым, сын Антипатра стремился «перебдеть». От излишнего рвения в поиске врагов, подозрительности, способной отвратить верных, стратега удерживали опытные Амфотер с Гегелохом.

Союзники недооценили мальчишку и подарили ему много времени, а сами упустили уйму возможностей. Эллины, ушедшие с Александром, первоначально возвращались на родину, кто как сможет. В их рядах не было единства, ведь некоторые города поддерживали македонян охотно, без принуждения. Значительные силы сплотились вокруг афинянина Леосфена, а нашлись и такие, кто колебался, не зная, чью сторону принять. Гоплитов из Платей, Орхомена и других городов, осудивших Фивы на разорение, афиняне не желали принимать. Дело чуть было не дошло до кровопролития. Промыкавшись в Азии два месяца, кормясь грабежом, около двух тысяч эллинов, разбились на малые группы и разошлись на все четыре стороны. Буквально. Кто-то подался наемничать в города южного берега Понта, некоторые решили уйти на восток, в земли еще подвластные персам, чтобы там поступить на службу сатрапам, четыре или пять сотен воинов отправились на юг, догонять Антигона, а все остальные, кто как сумел, возвращались на родину, на купеческих кораблях, рыбачьих лодках. Многие так и не добрались до нее, застряв на островах с наступлением осени. Большой отряд зимовал на Лесбосе, а по весне, когда на острове появился Мемнон, некоторые эллины влились в его войско.

С Леосфеном осталось пять тысяч воинов. Афинянин собирался сохранить этот отряд, как боевую силу, и решил согласовать действия с вождями антимакедонского союза. Корабли не птицы и не могут пересечь море за считанные часы. Леосфен не очень-то делал становиться под знамена Харидема, полагая, что он не менее достоин возглавить войско Союза. Переговоры стратегов затянулись, и эллины просидели в Азии до начала боэдромиона47.

Фессалийцы, которые с самого начала держались особняком, не признавая Леосфена главным, первыми потеряли терпение. В Абидосе они захватили много судов и суденышек самого разного размера и, связав их попарно, иной раз и по трое, соорудили паромы для перевозки лошадей. Две тысячи всадников, составлявших еще совсем недавно, наравне с гетайрами, ударную мощь македонской армии, переправились через пролив.

Леосфен остался, поскольку вдрызг разругался с фессалийцами. Когда уже гремела битва при Фермопилах, его отряд все еще находился на восточном берегу Геллеспонта. Наконец, когда погода уже портилась, прибыл афинский флот, войско Леосфена переправилось через пролив и двинулось на войну с Македонией.

Леосфен сразу предлагал Харидему осадить Амфиполь, но тому не терпелось разделаться с внутренней Македонией, взять Пеллу. Леосфен подчинился с неохотой, и его войско проследовало мимо Амфиполя так же, как и фессалийцы месяцем ранее. Тем вообще не было дела до македонян – они спешили на собственную войну. Освободившись от Александра, их вожди готовились вцепиться друг другу в горло, в борьбе за титул тага, верховного правителя Фессалии.

Сын Антипатра, хотя и имел в три раза больше воинов, не рискнул сразиться с эллинами, идущими на запад. Он чувствовал себя еще не совсем уверенно.

Наступила зима. Союзники довершили разгром Македонии и возвели на трон Пеллы во всем послушного их воле Линкестийца. Вот тогда-то торжествующие победители и обратили, наконец, внимание на Амфиполь.

Тридцатитысячное войско союзников подошло к городу в середине зимы. Вел его Харидем, а Леосфен, скрипя зубами, согласился на должность младшего стратега, ибо соперник в последнее время блистал успехами и его авторитет взлетел вровень с Олимпом.

Началась «правильная» осада.

Защищенную палисадом пристань на реке, афиняне взяли почти сразу, высадившись с кораблей. Правда, захваченное пространство было слишком мало, чтобы на нем развернуться. Пришлось союзникам сосредоточиться на другом направлении.

Оценив оборону противника, Харидем не раз и не два выругал себя за то, что позволил Кассандру так основательно подготовиться. Без осадных машин город не взять, а чтобы их подтащить к стенам придется перекопать горы земли. Причем сделать это можно только с северной стороны. К воротам вообще не подобраться. Они, единственные в городе, выходили на мост через Стримон. Между ними и рекой – узкая полоска суши, на ней не развернуться и пространство для машин не разровнять. Дорога от моста к воротам поднималась круто вверх. Таран не подтащить. Если его использовать – бить придется в стены, а не в ворота. В свое время Филипп тоже не смог сломать ворота Амфиполя.

– Стоит ли штурмовать? – заволновались младшие стратеги, – продержим их в осаде несколько месяцев, сами сдадутся.

Но Харидем уже знал от местных фракийцев, что сил у Кассандра много, а припасов еще больше. Может, ну его к воронам, этот Амфиполь? Ни за что! Он, Харидем, не успокоится, пока хотя бы один македонянин еще держит в руках оружие. И дело здесь не только в честолюбии. Граждане афинские единодушно проголосовали за войну, как раз возвращение Амфиполя под этим подразумевая. Амфиполь – это Стримон, торговля с царством одрисов. Амфиполь – это рудники Пангеи. Оставить эти богатства в руках македонян невозможно.

«Осел, груженный золотом перешагнет любую стену», – говорил Филипп, но и здесь Харидема постигло жестокое разочарование. Ни одному из лазутчиков не удалось проникнуть в город. Стратег получил назад лишь их головы.

– И как ты собираешься его брать? – поинтересовался Леосфен, когда они с Харидемом верхом объезжали город, – устраивать беготню с лестницами даже не стоит пытаться.

Харидем согласно кивнул и ответил:

– Два десятилетия назад Филипп с севера разравнивал холм и удлинил его насыпью на две стадии, чтобы склон стал более пологим. Потом подтащил тараны. Думаю, и на этот раз они ждут штурма отсюда, не зря же выкопали эти рвы.

– А если попробовать подкоп под стены с южной стороны? – предложил Леосфен.

– Ты видел, какие там булыжники из земли торчат? Там сплошной камень, скала. Соваться туда с кирками и мотыгами бессмысленно. С востока может чего и получилось бы. В ложбине. Хотя, скорее всего и там камень.

– Ну что же. Значит, нам остается уподобиться Филиппу, – кивнул Леосфен.

Но «уподобиться Филиппу» оказалось не так-то просто. Старая насыпь, разумеется, давным-давно разрушена. Восстанавливая стены захваченного Амфиполя, Филипп озаботился тем, чтобы тот, кто снова попытается осадить город, потрудился значительно больше, чем он. С этой целью царь приказал укрепить нижнюю часть стен дополнительной каменной облицовкой – талусом.

Земля раскисла от дождей, и афиняне строили новую насыпь по колено в грязи. К зиме их воинственный пыл несколько поостыл, воины роптали, что победоносная кампания несколько затянулась и пора уже по домам. Такие же разговоры начались и в самих Афинах. Несмотря на отсутствие большинства вождей, «партия мира» осторожно поднимала голову. В экклесии пошли бесконечные обсуждения расходов на войну. Как только всплыл денежный вопрос, популярность Демосфена стала уменьшаться. Однако великий оратор не собирался сдавать позиций и терпеливо, как малым детям, продолжал доказывать согражданам исключительную важность Амфиполя для Афин. Если бы сейчас в городе Паллады оказался Эсхин, он, несомненно, зубами бы вцепился в подобные настроения афинян, но он отправился в изгнание, Демад после битвы при Фермопилах бежал в неизвестном направлении, а Фокион стал редко выходить из дому и не вступал в словесные баталии с Демосфеном.

Видя снижение боевого духа афинян, Гиперид вбросил новую кость. Размышляя вслух на Пниксе, он, словно сам себе, задал вопрос: а почему бы с македонянами не воевать македонянам? Дескать, мы возвели Линкестийца на престол, помогли избавиться от соперников, пусть отрабатывает подарки.

Идея всем понравилась, тем более что приближалась весна, а с ней полевые работы. Демосфен сам поехал в Пеллу, «договариваться» с союзником, а по сути – отдать приказ.

К началу весны афиняне засыпали рвы и соорудили насыпь, достаточную для того, чтобы подвести к стенам один таран. Машина получилась очень большой (а как иначе ломать стены?) и тащили вверх по склону ее несколько дней. Защитники, всю зиму почти не беспокоившие афинян (они изредка пускали стрелы, отлавливая неосторожных, и не совершили ни единой вылазки), очнулись от спячки и, наконец-то, обеим сторонам пришлось вспомнить, что они, вообще-то, находятся на войне.

В медленно ползущую здоровенную «черепаху» полетели стрелы, обернутые паклей и подожженные. Винея, двускатная крыша тарана, была покрыта мокрыми кожами для предохранения от пожара. Под ней афиняне еще и чан с водой держали для тушения огня. Горящие стрелы защитников не причиняли значительного урона «черепахе».

Практически без людских потерь таран добрался до стены и обрушил на них огромное, перетянутое для прочности цепями и канатами бревно, ударный конец которого афиняне снабдили клиновидным железным навершием. Били им не абы как, а стараясь попасть в стык камней. Балку раскачивали пятьдесят человек.

Сверху полетели камни, полилось кипящее масло, но винея достаточно надежно защищала осаждающих.

Таран бил в стены всего один день. Под вечер над крепостными зубцами появились две балки, между которыми на цепях висело массивное бревно. Улучив момент, защитники отпустили одну из цепей и здоровенный маятник, грозно прогудев, одним ударом отломил навершие тарана, перекалечив при этом кучу народу.

Повреждение, полученное в считанные мгновения, афиняне устраняли пять дней. Потом все повторилось заново. На этот раз афиняне подвели «черепаху» вплотную к стене и усилили переднюю часть крыши. Бревно на цепи уже не могло повредить качающейся балке тарана.

Через два дня защитники уронили на крышу тарана мраморную колонну. «Черепаха» рассыпалась, убив всех, кто под ней находился.

--------

45 Середина ноября.

46 Скитала – способ передачи тайных сообщений в Древней Греции. На цилиндр наматывался кожаный ремень. Сообщение писалось на коже таким образом, что прочитать его мог лишь тот, кто имел цилиндр точно такого же диаметра. Аристотель научился читать скиталы, используя вместо цилиндра конус.

47 Середина сентября.

--------

Рельеф местности в районе Амфиполя определен по Google maps.

[moscow_guest]

Через два дня защитники уронили на крышу тарана мраморную колонну.

А были РИ-прецеденты, чтобы защитники сбрасывали со стен такие тяжести? Их ведь нужно сначала туда поднять.

Изменено 3 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[Инженер]

А были РИ-прецеденты, чтобы защитники сбрасывали со стен такие тяжести? Их ведь нужно сначала туда поднять.

Вегеций:

"Против таранов и серповидных шестов (falces) много всяких средств… Иногда осажденные бросают со стен постаменты и мраморные колонны…"

Все приемы осаждающих и защитников, описанные в этой главе (там еще дальше кое-что будет) имеют РИ-прецеденты. Даже самые невероятные.

Очень хорошая есть книжка: Носов, "История осадного искусства".

Инженерное искусство древних поражает воображение. Полиэн пишет, что на таран бросали даже "бревна из свинца". Полагаю, все они были очень тяжелыми (раз уж обычное бревно не помогало), но с задачей затащить их наверх как-то справлялись.

[Инженер]

Харидем пришел в ярость. На строительство нового, более прочного тарана ушло полмесяца. Обломки первого убирали под стрелами защитников.

Попутно афиняне подтащили к стенам три камнемета-палинтона. Для их защиты Харидем соорудил палисад. Сначала стратег собирался залить Амфиполь огнем, для чего палинтоны принялись метать глиняные горшки с зажигательной смесью. В нескольких местах из-за стены повалил густой черный дым. Однако радоваться Харидему пришлось недолго. Амфотер придумал хитроумный способ борьбы с неприятельскими снарядами. Отступая в Амфиполь, он приказал снять с кораблей всю оснастку, и теперь македоняне развернули над стенами паруса, поднятые на длинных шестах.

Паруса натянули не туго и дымящиеся горшки не могли их прорвать, скатываясь вниз, где их немедленно тушили песком. Конечно, большая часть парусов вскоре все равно пришла в негодность, горшки поджигали их, но и кратковременного успеха оказалось достаточно, чтобы раздраженный Харидем отказался от этой идеи.

Тогда он приказал бить по крепостным зубцам ядрами, весом в половину таланта. Несколько дней афиняне пристреливались, прежде чем первый снаряд высек каменную крошку из зубца, отгоняя защитников.

Зима на дворе, сырость, волосяные канаты машин быстро теряли упругость. Приходилось постоянно менять прицел. В цель попадал лишь один из десяти снарядов. Потом прошел сильный дождь, разбухло и покоробилось дерево. Точность стрельбы стала ничтожной: камни либо ударялись в стену ниже бойниц, не производя никакого урона, либо проносились над головами осаждающих, падая за их спинами. Несколько снарядов разрушили черепичные крыши, поранив при этом с десяток горожан. Один камень прямым попаданием убил осла. Харидем уже понял, что его камнеметы неэффективны, но попыток отогнать защитников со стены над тараном не оставлял.

Со вторым тараном македоняне провозились гораздо дольше. Он проработал пять дней. Все это время на него бросали бревна и камни, лили кипящее масло, пытались пробить крышу маятником. Она выдерживала все удары. Защитники снова попытались сбросить на него колонну, но винея на этот раз была сконструирована так, что удар получился скользящим и не причинил «черепахе» вреда.

Харидем торжествовал, а защитники сменили тактику: они спустили со стены корабельный якорь на массивной цепи и после нескольких неудачных попыток, смогли зацепить им винею и сорвать ее с «черепахи». Следом немедленно полетели стрелы, камни и горшки с огненной смесью. Для афинян разверзлись глубины Тартара. Воины в ужасе разбегались. Обожженные катались по земле, пытаясь сбить пламя. Кто-то от брызг масла лишился глаз и теперь жутко орал, срываясь на визг, терзая скрюченными пальцами пустые глазницы и слепо натыкаясь на остов «черепахи». Кто-то хрипел еле слышно, пытаясь отползти прочь, царапая землю черными обгоревшими руками. Некоторым повезло: македонские стрелы избавили их от мучений. Из полутора сотен афинян, обслуживавших таран, спаслось человек тридцать.

Харидем рычал, выл, бесновался, богохульствовал, брызгая слюной на безопасном отдалении, но не мог перекричать ни умирающих, ни торжествующих защитников. Когда же верховному стратегу доложили об уроне, который таран смог причинить стенам Амфиполя, он в бессилии едва не стер зубы в труху. Леосфен мрачно скреб подбородок.

– Талус слишком прочен, – сказал младший стратег, – у подножия его не пробить.

– Я им всем пробью жопы… – Харидем сорвал голос и еле слышно сипел, – когда доберусь.

– Впору уже говорить: «Если доберусь», – хмыкнул Леосфен.

– Нет, я их достану… Всех натяну на кол… А ты запомни, я не потерплю в своем войске дух пораженчества…

Верховный приходил в себя три дня. Все это время македоняне поносили афинян, осыпали шутками, рассказывали, в каких позах они имели их матерей. Один из воинов, забравшись на зубцы, демонстративно задрал хитон и помочился. Другой, громко чавкая, поглощал баранью ногу:

– Эй, афиняне, подходи, накормлю! У нас жратвы – хоть жопой ешь!

– Мужеложцы, не замерзли еще? Вы как там греетесь, попарно или в кольцо замкнулись?

– Идите сюда, еще огоньку подкинем!

Наконец Харидем успокоился и стал думать, что делать дальше. Леосфен, заняв позицию отстраненного наблюдателя, ждал, когда у верховного от тяжких дум треснет голова.

– Талус не пробить, – наконец выдавил из себя некую мысль Харидем.

Леосфен насмешливо поддакнул.

– Надо брать выше, – сказал верховный, – насыпать всход до середины стены и попытаться снова. Там она тоньше. Или вообще вровень, тогда таран не нужен.

– Так они и дали тебе насыпь строить, – возразил младший стратег, – прежде мы равняли подходы на удалении. Начнем под стенами работать, сотни, тысячи кровью умоются.

– На насыпи устроим передвигаемый палисад, – уверенно заявил Харидем, – не мы первые. А на работы сгоним фракийцев.

Однако сразу к исполнению этого плана верховный приступить не успел. Граждане афинские порешили, что большая часть гоплитов, не занятых на строительных работах, бездельно проедает припасы. Экклесия постановила распустить две трети войска по домам. Как раз наступила весна, и афинские корабли вывезли сограждан на родину.

Харидему объявили, что ему на помощь выступил Линкестиец. Верховный от этой новости испытал сложные чувства. С одной стороны он был согласен с тем, что лучше воевать чужими руками, но с другой… Харидем Линкестийца откровенно презирал, а македонян на дух не переносил. Понятно, что ведут их на мясо, но все же…

А вот Александр из Линкестиды, царь македонский, имел совсем иное мнение насчет того, кто там будет мясом в этой осаде. С момента занятия им трона прошло уже полгода, и он успел сжиться с новой ролью. Своих благодетелей-афинян он ненавидел лютой ненавистью, ибо те, сделав его царем, позаботились о том, чтобы весь мир знал, что этот царь – кукла, собака, ученая голос подавать по команде хозяина. Демосфен и Харидем обставили воцарение Линкестийца, как можно унизительнее.

Александр, как и его покойный тезка, отличался злопамятностью. Отец и братья привили ему склонность к интригам, в которые новый царь погрузился с головой, едва лишь афиняне покинули Пеллу. Вот и сейчас, «договорившись» с Демосфеном о помощи союзникам, он раболепно уверил того в своей верности, а сам подумал о том, что хватит уже опасливо осматриваться, пора начинать Игру. Линкестиец всегда грезил славой Филиппа. Не распознавшие его мечты афиняне глубоко заблуждались, думая, что получили покорного цепного пса.

Еще зимой Александр затеял переписку с Меноном-фессалийцем, коего македоняне прокляли до десятого колена. Менон одержал верх в борьбе знати и стал тагом Фессалии. В начале весны он приехал в Пеллу лично и встретился с царем.

Линкестиец принял его радушно. После пира с обильными возлияниями, соседи-правители переговорили с глазу на глаз.

– А ведь если бы не я, вы могли бы победить, – польстил Менон гостеприимцу.

– Едва ли, – не согласился Александр, – при самом благоприятном исходе у Полисперхонта осталось бы больше сил, только и всего.

– Возможно, так было бы лучше для всех, – задумчиво сказал фессалиец, глядя через распахнутые ставни царских покоев в ночь.

– Это еще почему?

– Антипатр потерпел слишком сокрушительное поражение. Тогда, в Фермопилах, единственным моим желанием было – уничтожить, растоптать, чтобы духу македонского не осталось. Позже, глядя, как небывало усилились Афины, я понял, что ошибался. Гораздо лучше для Фессалии, если бы, Македония не испытала унижения, а оставалась угрозой Афинам.

– Ты необычайно откровенен, Менон, – сказал царь, внимательно разглядывая собеседника, – чего ты хочешь?

– Союза, – ответил фессалиец.

– В последнее время я заключил слишком много союзов, – усмехнулся царь.

– Тебя вынудили сделать это. Я же предлагаю тебе союз не столь громкий, как те, которые ты заключил с Демосфеном, стоящим за спиной. Тайный союз против Афин, против любой лиги, которую они возглавят, добиваясь гегемонии над Элладой. И я готов скрепить наш будущий договор делом, а не пустой болтовней.

– Каким образом?

– Ты ведь женат, Александр? – спросил Менон.

– Да, – ответил царь.

– На дочери Антипатра?

Линкестиец кивнул.

– Ты любишь ее?

– К чему эти расспросы? – сдвинул брови царь.

– Не подумай плохого, – примирительно поднял руки ладонями вперед Менон, – я лишь пытаюсь понять, имеет ли смысл мое предложение.

– Люблю? – Линкестиец отвернулся, – я слишком мало времени провел с ней, чтобы вспыхнули какие-то чувства. Все время подле Филиппа, потом Александра. Оба они постоянно в походах, а меня и братьев, не доверяя нам, цари держали рядом с собой. На коротком поводке…

Линкестиец помолчал. Менон терпеливо ждал, не встревая.

– Меня женили без меня, почтенный Менон. До свадьбы я видел невесту лишь мельком. Она – дочь Антипатра и этим все сказано. Какая уж тут любовь…

– Да, – покивал фессалиец, – немногие, облеченные властью свободны в своем выборе. Когда мы молоды, жен нам выбирают отцы. Но сейчас ты уже не мальчик, Александр и можешь принять решение сам. Я предлагаю тебе свою дочь, Фтию.

Линкестиец посмотрел на Менона.

– Она только что расцвела, – продолжал фессалиец, – ей пятнадцать. Тебе скоро тридцать – самый возраст для женитьбы. С предыдущим браком твой покойный батюшка явно поторопился.

«С предыдущим браком…»

Александр задумался. А ведь это мысль. Он действительно уже не глупый мальчишка с горячей кровью, способный на безумства ради любви. Сейчас его разум холоден. Чтобы обладать женскими прелестями, совсем не обязательно жениться. Филипп никогда не отказывал себе в удовольствии затащить на ложе понравившуюся ему девку, не обращая внимания на законную жену, которую ненавидел. Царевна Миртала, в замужестве Олимпиада, нужна была ему для союза с Эпиром. А позже, когда он женился на Клеопатре, племяннице Аттала, это было сделано лишь для того, чтобы обеспечить верность ее дяди. Впрочем, ходили разговоры, что царь действительно влюбился. А тут значит, Фтия… Он даже лица ее не видел. Интересно, какая она? Вдруг страшная? А, собственно, какая разница? Красавица Олимпиада оказалась безумной вакханкой, ведьмой, вот и гляди после этого на красоту. Родится сын, которого можно любить и воспитывать наследником, даже ненавидя его мать, как уже продемонстрировал Филипп. Дочь Антипатра так и не принесла сыну Аэропа детей, может фессалийка окажется плодовитее?

Союз с Фессалией, это хорошо. В свое время именно фессалийцы устроили вмешательство Филиппа во внутриэллинские дела, когда он, давно искавший повод для этого, принял самое деятельное участие в войне дельфийских амфиктионов[48] против святотатцев-фокидян. Правда в тот раз фессалийская лига была раздроблена, каждый ее член думал: «Кто достойнее? Этот худородный Калликрат из Маллеи? А почему не я?» Договориться между собой фессалийцы оказались неспособны, поэтому и считали, что лучше пусть объединителем станет чужеземец Филипп.

Менон же явно мечтал о славе Ясона Ферского, так же как он, Линкестиец, о филипповой. Ну что же, от Александра зависит, станут ли эти мечты явью. А у Филиппа есть чему поучиться, он умело разделял врагов и бил их поодиночке.

– Твои слова запали мне в душу, почтенный Менон. Я подумаю. Хорошо подумаю.

Фессалиец удовлетворенно кивнул. Конечно, кто же дает согласие сразу. Нужно устроить смотрины. Они поняли друг друга.

Менон уехал, Линкестиец тепло проводил его. Оба остались довольны переговорами и строили далеко идущие планы по использованию союзника в своих целях.

Через несколько дней в Пеллу явился Демосфен и вынудил Линкестийца идти на войну против своего шурина.

Пролетела весна, а союзники даже на час не приблизили день падения Амфиполя. Строительство насыпи продвигалось еле заметными шажками. Сначала возводилась бревенчатая основа, ее засыпали землей и поверх вновь укладывали бревна.

Кассандр не сразу занялся строительством собственных камнеметов, но, в конце концов, они и у него появились. Македоняне несколько раз сумели разрушить защитный палисад на насыпи ударами ядер, после чего прицельно расстреливали рабочих из луков. Немало афинских ядер улетело обратно. Вражеские машины македоняне уничтожили дерзкой ночной вылазкой, научив Харидема бдительности.

Восстанавливая палисад, союзники каждый раз несли большие потери. Однако, несмотря на все трудности, насыпь мало-помалу росла.

В первый летний день часовые на насыпи ощутили запах гари. Никто не мог понять, откуда он идет. Возле стены прямо из земли повалил дым. Союзники заметались, не понимая, что происходит и что следует предпринять, а через некоторое время часть насыпи обрушилась, выпустив наружу языки пламени. Провалившиеся сгорели заживо. Все труды опять пошли прахом.

На Харидема было страшно смотреть, Леосфен пребывал в задумчивости, а Линкестиец откровенно, не таясь, злорадствовал. Никто не понял, что произошло.

А дело было так. Раскусив планы союзников, Кассандр и его стратеги решили подвести под вражескую насыпь подкоп. Добравшись до бревен основания, македоняне не без труда вытащили часть из них, обустроив под землей небольшую комнату. От нее прокопали два тоннеля к поверхности, на которую пробились ночью. Отверстия до поры прикрыли дерном. Комнатку заполнили дровами и смолой, подожгли их, и с помощью всех кузнечных мехов, которые нашлись в городе, принялись нагнетать в подкоп воздух.

Союзники были настолько подавлены случившимся, что македоняне, совершенно обнаглев, опять сделали вылазку, в ходе которой захватили пристань и спалили два вражеских корабля.

Харидема хватил удар, его с трудом привели в чувство, но с тех пор он лишь бессвязно мычал, лежа пластом в своем шатре. Командование принял Леосфен. Положение союзников от этого, разумеется, легче не стало. Афины кипели, призывая привлечь Харидема, которого совсем недавно они едва ли не боготворили, к суду.

Вскоре у Леосфена появилась еще одна головная боль: под стены Амфиполя явилось войско одрисов во главе с царем Севтом.

* * *

Отец Севта, царь Котис, много лет положил на укрепление союза с Афинами, однако с годами стал подумывать о расширении границ своего царства. Трудность здесь заключалась в том, что все окрестные земли в той или иной степени управлялись Афинами, какие-то напрямую, а иные под прикрытием союзнических договоров.

Отношения Котиса с Афинами портились из года в год, несмотря на то, что он являлся зятем влиятельного полководца Ификрата и, в конце концов, царь решил разорвать их, напав на Херсонес Фракийский.

Афины не стали объявлять одрисам войны, вместо этого они устроили в вотчине Котиса восстание. Руку к этому делу приложил молодой командир наемников, эвбеец Харидем. Ификрат, считавшийся лучшим из афинских стратегов, в те годы незаслуженно пребывал в тени. Он оказался там из-за провала осады все того же Амфиполя, афинской колонии, порвавшей с метрополией. Зять Котиса, обиженный на сограждан, решил послужить тестю и подкупил Харидема. В результате тот, вместо раздувания пожара восстания, сам же его и затушил, после чего прибыл в Афины, как посол одрисов с предложением вечного мира с Фракией.

Граждане афинские очень удивились, но наживку проглотили, а Котис под это дело все же прибрал к рукам Херсонес Фракийский, да еще и заключил союз с только что взошедшим на престол Филиппом.

Этого афиняне уже не стерпели и подослали к Котису убийц. Севт, младший сын царя, в ту пору еще сосал мамкину грудь, и престол наследовал его старший брат Керсоблепт.

Афины убийством Котиса не удовлетворились. Они решили совершенно развалить царство одрисов и начали планомерно сеять там смуту. Против Керсоблепта выступили Амадок и Берисад, потомки династии, свергнутой Котисом. Поднял восстание казначей Керсоблепта. Его разгромил Харидем, который так и остался на службе у одрисов. Наемник стал первым полководцем Керсоблепта и царь даже выдал за него свою сестру.

Хитрый эвбеец довольно успешно воевал с обоими претендентами и стоявшим за их спинами городом Паллады. Тем не менее, силы были неравны, и вскоре царство одрисов распалось на три части.

Видя, что дела у одрисов совсем плохи, Харидем, не желающий тонуть вместе с ними, решил бросить Керсоблепта, наплевав на родство. Через подкупленных влиятельных граждан он внес в экклесию предложение назначить его стратегом наемников, упирая на то, что только он сможет вернуть Амфиполь Афинам. Предложение приняли. Так беспринципный Харидем, которому было все равно, кому служить, вторично сменил хозяина. Правда Амфиполь он взять так и не смог, поскольку в тот же год город захватил Филипп.

Через несколько лет македонянин поочередно завоевал все осколки царства одрисов. Харидем стал одним из самых непримиримых его соперников.

Когда царем Македонии стал Александр, сын Филиппа, Севт, по малолетству не участвовавший в войнах, что вел его брат (к тому времени уже покойный), принес клятву верности Македонии, как владетельный князь. Он послал в азиатский поход большой отряд своих подданных.

Едва Фракии достигли вести о смерти Александра, Севт решил вернуть утраченную независимость. Он объявил себя царем, благо из других претендентов в живых никого уже не осталось, и начал готовиться к войне за Амфиполь, в ворота которого столько лет подряд безрезультатно стучались лбом афиняне.

Почти год он выжидал, рассчитывая, что Македония и Афины хорошенько измотают друг друга. Прекрасно осведомленный о ходе нынешней осады Амфиполя Харидемом, он подгадывал момент для собственного выступления, собираясь обрушиться на афинян, как только те ворвутся в город. Годы македонского владычества и собственной слабости приучили его к тому, что каштаны из огня правильнее таскать чужими руками.

Однако он просчитался. Поверив рассказам лазутчиков о том, что харидемова насыпь почти готова и союзники, несомненно, возьмут город со дня на день, он начал собирать войско и выступил. Неудача Харидема его озадачила и вынудила вступить в переговоры. Войско Севта уступало числом ратям Леосфена и Линкестийца.

Не ожидая от фракийцев ничего хорошего, союзники изготовились к бою, но Севт предложил поговорить. Люди Кассандра со стен следили за происходящим с большим вниманием.

Шатер для переговоров фракийцы поставили на полпути между своим лагерем и осадным строительством союзников. На встречу с Севтом Леосфен взял Линкестийца и двух своих лохагов, которым доверял. Царь одрисов так же явился с тремя воинами. Возле шатра он поднял пританцовывающего коня на дыбы, пристально рассматривая перекопанное предполье крепости.

Александр внимательно разглядывал фракийца. Ростом царь на целую голову уступал Линкестийцу, своему ровеснику, но зато вдвое превосходил его шириной плеч. Он мог бы с легкостью задушить льва голыми руками, да, собственно, он и сам был львом: на круглом бронзовом медальоне, висевшем на груди Севта, грозно скалил пасть царь зверей.

Линкестиец покосился на второго льва в шатре[49]. Тот старательно изображал невозмутимость.

За спиной царя застыли его воины. Все в эллинских льняных панцирях, обшитых бронзовыми пластинками. Двое держали шлемы в руках, а третий не пожелал его снять и парился в бронзовом колпаке с высокой загнутой вперед тульей. Столь необычное поведение вызывало любопытство. Александр внимательно всматривался в лицо странного фракийца, частично скрытое нащечниками шлема. Оно казалось ему смутно знакомым.

– Я ожидал увидеть Харидема, – первым заговорил Севт.

– Стратег болен, – ответил Леосфен, – он не может подняться с постели.

– Какая жалость. А я так хотел его поблагодарить за то, что он много лет поддерживал моих отца и брата, – усмехнулся Севт.

Леосфен, уловивший сарказм в его словах, отвечать на них не стал. Поинтересовался не слишком дружелюбно:

– Чего тебе здесь надо, Севт?

– Царь Севт, – поправил его фракиец.

Леосфен лихорадочно просчитывал, стоит ли ссориться с одрисами. Воинами те были, хоть куда, а у него, хотя и много народу, но большинство из них совершенно ненадежные македоняне. Ситуация непростая. Пожалуй, не стоит нарываться.

– Что тебе надо в Амфиполе, царь? – повторил вопрос стратег.

– Мы пока что еще не в Амфиполе.

– «Мы?» – изобразил удивление Леосфен, – я не ослышался? Ты желаешь оказать нам помощь?

– Нет уж, берите город сами. Я подожду. Посмотрю, как у вас это получится.

Наглец! Леосфен вспылил.

– Ты предложил переговоры, чтобы сообщить нам это? И все?

– Я собирался говорить с Харидемом, – спокойно ответил царь, – с вами мне обсуждать нечего.

Он двинулся к выходу из шатра. Линкестиец вдруг усмехнулся:

– Ну да, пока два льва дерутся, хитрая обезьяна сидит на дереве, как говорят «пурпурные»[50].

Севт повернулся, смерил Линкестийца взглядом и сказал:

– Кого это ты считаешь обезьяной?

Александр не успел ответить, как встрял Леосфен:

– Обезьяна – это Кассандр. От нашей свары выиграет только он. Уверен, уже сейчас, глядя, как мы стоим, друг против друга, он там держится за живот от смеха.

– Я не хочу с вами драться, – сказал фракиец, – бейте себе Кассандра, мне нет до него дела. Как побьете, не забудьте убраться с моей земли. Порядок в городе я уж как-нибудь сам восстановлю.

– Ты дурных грибов объелся?! – взрычал Леосфен, – Амфиполь – афинская колония! Это наш город и не тебе, вонючий варвар, зарится на него!

– Сто лет назад он был вашей колонией, – спокойно ответил Севт, – я вижу, вы, афиняне, немало грязи тут намесили. Выгребные ямы до краев полны, скоро в горы превратятся, выше вашей насыпи. Так кто из нас воняет больше?

Леосфен задохнулся от гнева.

– Да мы тебя в порошок сотрем!

– Попробуй. У меня здесь двадцать тысяч воинов.

Стратег, не нашел, что ответить и, бешено вращая глазами, выбежал прочь из шатра. Лохаги последовали за ним.

Линкестиец чуть задержался и Севт обратился к нему:

– Я тебя помню, македонянин. Видел подле Александра. Это ты теперь называешь себя царем в Пелле? Тебе ведь нет дела до Амфиполя. Твоя власть не может считаться законной, пока жив Кассандр, присягнувший вашему царю-младенцу. Только поэтому ты здесь.

– Ты и это знаешь? – удивился Линкестиец.

– Я на своей земле все знаю.

– Амфиполь никогда не принадлежал фракийцам, – покачал головой Александр, решив пока не напоминать о том, что золотые рудники и ему бы не помешали.

– Он стоит на исконных фракийских землях.

– Афины все равно не отступятся от него. Придет новое войско.

– Тебе-то что за печаль? Филипп владел этим городом по праву сильного. Тебе до одноглазого хромца еще годы ползти. Сначала, вон, Кассандра убери. Кстати, я готов помочь тебе в этом. Отложись от Афин, присоединяйся ко мне, я буду верным союзником. Равным, – подчеркнул Севт и добавил, – Амфиполь и рудники, конечно, не дам.

Александр долгим взглядом смерил фракийца, повернулся и вышел прочь.

Севт повернулся к воину в шлеме.

– Ты не запарился еще в этом набалдашнике?

– Не хочу, чтобы они видели мое лицо, – сказал воин, но шлем снял.

– Сомневаюсь, что тебя кто-то узнает с бородой. К тому же шрам этот…

– Александр узнал бы сразу. Да и Леосфен меня знает.

– Ладно, то все мелочи, – раздраженно сказал царь, – что ты думаешь о происходящем?

– Ты так и не сказал, о чем собирался договариваться с Харидемом.

– Какое это теперь имеет значение?

– Мне просто интересно.

– Я рассчитывал, что старый лис, оценив обстановку, сам переметнется. Это вполне в его духе. Он не дурак, должен понимать, что если пангейские рудники окажутся под Афинами – он с того разве что лавровый венок поимеет. Он столько лет служил моему отцу и брату. Неспроста, я ведь знаю. Видел перед глазами пример Ификрата: как бы не был прославлен афинский стратег, малейшая неудача и отношение толпы мигом переменится на противоположное. Я собирался напомнить ему, какое положение он имел при дворе царя одрисов. Если бы не козни Афин… А еще он, вообще-то, мой зять. Хотя Бития давно уже умерла, и он женился на другой, я все равно считаю его своим зятем. Знаю, он любил ее, хотя Керсоблепт устроил этот брак исключительно по расчету. А зять мой достоин зваться первым полководцем и советником.

Собеседник царя скептически фыркнул.

– Чем недоволен? – спросил Севт, – обделили тебя? Харидем за тридцать лет только Филиппу проигрывал. Больше никому. Ты какими победами похвастаться можешь? Ишь, зафыркал он.

– А ты, государь, не сердись за правду, слишком самоуверен, совсем как сын Филиппа.

– Осуждаешь меня, македонянин? – сверкнул глазами Севт.

– Нет, но помнить о том, куда самоуверенность завела Александра, не повредит.

– Разве я лезу на стены, бездумно и безоглядно размахивая мечом?

Воин, названный македонянином, помолчал немного, потом сказал:

– Но ты сделал ставку на одного человека, а вон оно как все обернулось… Если Харидем действительно серьезно болен и скоро умрет, придется все планы менять. Что ты намерен делать дальше?

– Ждать.

– Чего ждать?

– Когда уйдет Линкестиец.

– А если не уйдет?

– Тогда Леосфену придется принять бой в поле. Мы принудим его к этому. Иначе все выйдет так, как я ему рассказал. Они возьмут город, а мы заберем его себе. Он это понимает и вряд ли теперь будет продолжать активные действия против Кассандра.

– Их больше, чем нас.

– На днях должен подойти Медосад. Он приведет еще воинов. Кроме того, Линкестиец уже погрузился в сомнения, по лицу видно.

– Допустим, мы побьем их, но Кассандр-то никуда не денется.

– Не денется, – согласно кивнул Севт, – но и помощи ему ждать неоткуда. Пусть сидит себе год, два. Время за нас. Мы на своей земле. Обложим его, не выскочит. Или сдохнет с голоду, или выйдет.

– Придется держать здесь войско постоянно.

– Совсем небольшое. Тут пары тысяч достаточно. Да и тысячи, пожалуй. Если македоняне пойдут на прорыв – пускай себе. Куда им идти-то? На родину? Ну-ну.

– А если присоединятся к Линкестийцу?

– Это с какой радости? Нет, если бы там, за стенами, были простые стратеги, я бы с тобой согласился и обдумал бы такую возможность, но там Кассандр. Уж поверь, он не меньше твоего считает Линкестийца узурпатором-самозванцем, хотя тот и родственник ему. Они никогда не договорятся. Полезут македоняне на прорыв – наши люди отступят. Пополнить припасы Кассандру на его ораву негде, он и так уже всю округу разорил. А я соберу войско в считанные дни. Это ведь афиняне спешат и бесятся. Селян против себя восстановили, помощь из-за моря придет небыстро. Успехов, опять же, нет, граждане афинские взволнуются и передумают воевать. Будто сам их не знаешь.

– Знаю.

– Вот и ладно. Пошли в лагерь.

В ту ночь царь Македонии долго не мог заснуть. Ворочался, вставал, мерял шагами шатер, обдумывая слова Севта. Из головы никак не шел тот странный воин. Где-то Александр его уже видел. Где? Не покидала мысль, что при дворе Филиппа. Смутно знакомое лицо. Вроде не старое. Македонянин? Вся молодежь по примеру сына Филиппа брила бороды. Борода и мешает вспомнить. Как представить себе этого человека без бороды?

Стоп. Ведь именно из-за нее лицо показалось знакомым. Александр мог поклясться, что видел этот прищур тысячу раз. В похожей ситуации. Филипп сидит на троне, по обе стороны его стоят Антипатр и Парменион. Антипатр всегда спокоен, Парменион смотрит чуть исподлобья. Парменион… Он часто одевал фракийский шлем с широкими нащечниками…

В шатер ворвался порыв ветра. Александр вздрогнул и поежился. Словно дыханием Аида повеяло…

--------

48 Амфиктионы – греческие города, заключившие союз для совместной охраны какой-либо святыни. Дельфийские амфиктионы защищали храм Аполлона в Дельфах.

49 Имя «Леосфен» происходит от слов «леон» (лев) и «сфенос» (сила, мощь).

50 Финикийцы.

[Инженер]

Как Севт и предсказывал, союзники, озабоченные новой угрозой, совсем позабыли про Кассандра. Леосфен, зажатый между двух огней, даже спать ложился в доспехах, не выпуская меча из рук. На его счастье враги не могли сговориться и медлили.

Впрочем, подобное утверждение было справедливо лишь в отношении фракийцев. Кассандр сопли жевать не стал. Расположение городских ворот и тайных ходов затрудняло вылазку большими силами. Прежде защитники выходили наружу лишь небольшими отрядами, а совсем лишаться защиты стен, дабы разогнать давно растерявших боевой дух союзников, сын Антипатра не рисковал. Смятение осаждающих Кассандр использовал для другого.

Воспользовавшись ослаблением бдительности врага, город покинули несколько человек. Осажденные давно не имели сведений о том, что происходит в мире и сын Антипатра разослал лазутчиков, дабы те попытались связаться с возможными союзниками. В первую очередь предстояло выяснить, какова судьба Полисперхонта.

Припасов у осажденных было еще вполне достаточно, урон они понесли незначительный, даже смехотворный.

Хитрая обезьяна продолжала сидеть на дереве, с интересом поглядывая на трех львов.

Один из них, могучий, но ленивый, разлегся на дальних холмах, ожидая, что конкуренты уберутся прочь, а добыча сама упадет в пасть. Он ничего не предпринимал, лишь сыто зевал и время от времени выпускал когти.

Второй лев, храбрый, злой, но изрядно помятый, нервно бил хвостом по бокам, недобро поглядывая на конкурентов. Он проголодался, ободрал с дерева всю кору, докуда смог дотянуться, но влезть на него так и не смог. Порыкивая на соседей, он ходил кругами, но напасть на первого льва не решался. В животе его с каждым днем урчало все сильнее.

А третий лев, облезлый и хромой, таскался за вторым, как хвост. При этом он постоянно косился по сторонам, явно дожидаясь удобного момента, чтобы удрать.

Обезьяна корчила рожи, кидалась ветками, а иногда, совсем обнаглев, спускалась на землю, чтобы дернуть кого-нибудь из сторожей за хвост.

Впрочем, продолжалось это недолго. Через четыре дня после появления фракийского войска, вскоре после полудня, в устье Стримона вошла триера. Ее паруса были подтянуты к реям, рисунка на них не видно, но на корме моряки выставили знамя с изображением совы Афины.

На берег с корабля сошел всего один человек – стратег Ликург.

– Где Харидем? – спросил он Леосфена, не обнаружив в командирском шатре верховного главнокомандующего.

– При смерти, – ответил младший стратег.

– Что?! Как это случилось?

– Он не ранен. Удар хватил. Несколько дней уже лежит, как бревно.

– Пошли к нему, подробности по дороге расскажешь.

Они вышли из шатра.

– Зачем ты приехал? Что случилось, – спросил Леосфен.

– Очень важные события произошли, там расскажу, в его палатке.

– Может не стоит? Бедняга совсем плох.

– Я должен его увидеть. Что говорят врачи?

– Говорят, что не жилец. Послать за Линкестийцем?

– Пока не надо.

Когда стратеги вошли в палатку, верный раб Харидема, фракиец Галавр менял ему простыню. Сам верховный еле-еле мог пошевелить левой рукой. Вся правая половина тела отнялась. Он был в сознании.

Ликург поморщился: в нос ударил резкий запах мочи.

– Харидем, – позвал стратег, – ты слышишь меня?

Вздрогнули веки.

– Можешь говорить?

Молчание.

– Не может он, – сказал Леосфен, – паралич разбил.

Ликург вздохнул.

– Как это все не вовремя…

– Что случилось-то?

Ликург покосился на раба. Леосфен, заметив его взгляд, бросил:

– Говори, не бойся, этот пес верен своему хозяину, как никто другой. Все, что ты хотел сказать Харидему, вполне можно говорить при нем.

Ликург прокашлялся.

– Ветром продуло в море… Ладно, к делу. У нас возникли трудности с Эпиром.

– Какие?

– Стало известно, что Молосс решил завоевать для своего сына престол Македонии. С ним много македонских недобитков и в поход они выступят со дня на день.

Леосфен присвистнул.

– И что?

– Как что? С ним не меньше пятнадцати тысяч воинов. Там Полисперхонт, Кратер. Стоит им появиться в Македонии, восстание против нашего подопечного вспыхнет, как лесной пожар. Не для того мы его на трон сажали, чтобы он оттуда слетел от первого же тычка. Линкестиец слаб, но именно такой он нам и нужен. Если страну захватит Молосс, да еще с непримиримым Кратером в подручных… Тебе не рассказывали, как этот ублюдок дрался в Фермопилах?

– Если это произойдет, – возразил Леосфен, – Молоссу достанется выжженная земля и сотня голодных нищих козопасов в качестве подданных. Чего нам опасаться?

– А того, что Филипп тоже стал царем нищих козопасов.

– Они не скоро поднимутся.

– Возможно, но это рано или поздно произойдет. И весьма возможно, еще на нашем с тобой веку. Граждане афинские не горят желанием опять воевать с македонской заразой и не станут бездеятельно наблюдать, как она возрождается из пепла.

Леосфен нахмурился.

– Я знаю, к чему ты ведешь. Пусть Линкестиец идет и защищает свой трон, так?

– Да.

– Если он уйдет, Севт выбьет меня отсюда одной левой.

– Севт?

– Ты не знал? Он явился на днях с войском и заявил притязания на Амфиполь.

Ликург выругался и сплюнул.

– Только этого не хватало. Впрочем, наши планы не слишком меняются. Демосфен настаивает, что твоему войску, Леосфен, следует присоединиться к Линкестийцу.

– Демосфен стал что-то понимать в военном искусстве?

– Да тут и понимать нечего. Если оставить Линкестийца один на один с Молоссом, половина его воинов немедленно перебежит к противнику.

– К эпиротам?

– Они перебегут к Кратеру! – повысил голос Ликург, – неужели непонятно?

Леосфен некоторое время обдумывал слова Ликурга, потом сказал:

– Молосс пойдет через Тимфею?

– Нет. Он хитер. Его пропустят иллирийцы. Пройдет к северу от Лихнида и обрушится прямиком на Линкестиду.

– Откуда известно?

– Есть верные люди. Нашептали.

Леосфен поскреб бороду.

– Который раз мы ни с чем уходим из-под Амфиполя? Теперь вот дарим Севту.

– Пусть забирает, – ответил Ликург, – мы потом с ним разберемся. Нам ли бояться фракийцев?

– Ну, – протянул Леосфен, – Котис нас успешно колотил.

– Руками Харидема, – напомнил Ликург и посмотрел на больного.

Лицо того не выражало никаких эмоций, лишь веки время от времени вздрагивали.

– Македоняне совсем ненадежны. Мои люди устали, – сказал Леосфен, – всю зиму и весну мы тут гнили в грязи.

– Больных и раненых отправим домой.

– Не только в ранах дело. Осада неудачна, большие потери. Люди ропщут. Боеспособна едва половина. Совсем павших духом тоже лучше отправить домой. Они уже не воины.

– Демосфен и Гиперид ведут переговоры с Олинфом и Меноном-фессалийцем. Войсками нам помогут, снабдят провизией. Все будет.

Леосфен помолчал.

– Проклятье, Ликург! Ты землю выбиваешь из-под ног!

– Не переживай. Даже великий Ификрат не смог взять этот город. Крепок для нас этот орешек оказался. Лучшие стратеги десятилетиями пытаются его расколоть, а все впустую.

– Интересно, если лучшие стратеги не смогли, то каким стратегом считать Филиппа? Величайшим?

– Не бери в голову. За неудачу тебе не грозит преследование. Не ты был верховным командующим. Демосфен держит толпу на Пниксе в руках. Сейчас нам никакие эсхины не мешают.

– А Фокион?

– Фокион копается в своем огороде.

– Неужели ни разу не выступил против?

– Ну почему, выступал несколько раз. Заявил, дескать, плохо ли, когда граждане умирают на родине в своих постелях? К чему все эти войны на чужбине?

Леосфен фыркнул.

– Высшая слава – это погребение в Керамике и надгробная речь. Фокион превратит Афины в болото, где лягушки квакают. Надеюсь, его не послушали.

– Демосфен еще не растерял своего искусства. А за всяких фракийцев не переживай. Мы, Леосфен, еще разберемся с ними, со всеми. И с Севтом и с Молоссом. Мы в шаге от гегемонии в Элладе, надо хватать удачу за хвост, а то улизнет. Македоняне сделали за нас всю грязную работу. Фивы разрушены, и земля на их месте посыпана солью. Спарта – давно уже дряхлый старик с кучей болезней. Даже подталкивать не надо, скоро сам упадет. Периклов Золотой Век не вернется от тупого сидения на заднице, как предлагает Фокион.

– Когда я должен выступить?

– Чем скорее, тем лучше. Начинай сборы немедленно. Несколько кораблей придут завтра-послезавтра, они вывезут раненых и все ценные детали машин.

– Там мало что ценного осталось. Кассандр разломал и сжег все камнеметы.

– Наплевать, пусть подавится. Сейчас важнее разобраться с Молоссом. Он хочет, чтобы его побили. Мы ему это устроим. По шумок мы еще и Керкиру приберем к рукам. Афинская морская держава возрождается, Леосфен.

Ликург вышел из шатра. Леосфен задержался, глядя на беспомощного Харидема, голову которого заботливый Галавр поудобнее устраивал на подушке. Младший стратег наклонился к верховному.

– А я ведь тебе говорил, предупреждал. Надо было в первую очередь с Кассандром разбираться. Ты слишком много времени ему подарил. Вот щенок тебя и уделал. Видать, подохнешь скоро, а мог бы жить. Нет предела человеческой глупости.

Леосфен вышел. Харидем еле слышно хрипел, а пальцы его левой руки судорожно сжались в кулак.

– Они уходят, царь! – воин влетел в шатер, оторвав Севта от еды.

Царь вытер жирные руки куском хлеба и потребовал подвести коня.

У шатра собрались советники и старшие дружинники. Уже сидя верхом Севт подозвал одного из них.

– Что слышно от Зунла?

– Он ничего не сообщал уже несколько дней.

– Скверно. Всем готовится к выступлению. Займем их место. Терес, Садок, за мной! Съездим, поглядим поближе, что там и как.

– Меня возьмешь, государь? – спросил, «украшенный» шрамом, советник-македонянин.

– Куда я без тебя, – усмехнулся царь.

Фракийский лагерь пришел в движение. Севт, расположившийся на одном из холмов к северу от города, еще не успел вдоволь насладиться зрелищем уходящего эллинского войска, как к нему подлетел всадник и прокричал, протягивая восковую табличку.

– Есть вести от Зунла, государь!

Севт забрал табличку, пробежал глазами, нахмурился.

– Возвращаемся.

Фракийцы сворачивали палатки, но царский шатер пока не тронули. Севт собрал в нем ближайших советников и изложил сообщение лазутчика:

– Александр Эпирский собирается напасть на Македонию. Эллины вместе с Линкестийцем ушли ему навстречу. Хотят устроить западню возле Лихнидского озера.

– Не может быть! – воскликнул македонянин, – сведения надежны?

– Да, – подтвердил Севт.

Сведениям, сообщаемым Зунлом-Змеем, он доверял безоговорочно. За годы своей службы Змей не подвел ни разу. Известный эллинам под именем харидемова раба Галавра, он действительно был предан своему хозяину, как собака. Вот только хозяин его вовсе не Харидем. Галавр-Зунл верой и правдой не первое десятилетие служил царям: Котису, Керсоблепту и Севту.

– Как вовремя выступил Молосс, – усмехнулся советник Терес.

– Боги за нас, – кивнул Севт.

Македонянин лихорадочно терзал черную бороду.

– Позволь сказать, государь.

– Говори.

– Мне кажется, ты не там ищешь союзника.

– Что ты имеешь ввиду?

– Я думаю, будет ошибкой делать ставку на Линкестица.

– Мы уже обсуждали это, – сказал Севт, – союз с ним нам выгоден.

– Да, – кивнул македонянин, – но выгоден союз с Македонией, а не с Линкестийцем.

– Что ты предлагаешь?

– Отправь меня послом к Молоссу. Если Кратер еще жив, он наверняка с ним. С его помощью и с моей, ты, государь, заключишь союз с Александром Эпирским.

Севт задумался.

– Зунл сообщает, что против Молосса поднимается большая сила. Что, если он проиграет?

– Я постараюсь, чтобы не проиграл, – оскалился македонянин, – не лежит у меня душа к союзу с Линкестийцем, государь, уж не сердись за откровенность. Задолжал он мне кое-что.

Севт обвел взглядом советников. Терес еле заметно кивнул. Его примеру последовали и другие.

– Быть посему, – заключил царь.

[Владислав]

ИНЖЕНЕР ВЕЛИКЪ!!!

[Вячеслав]

ИНЖЕНЕР ВЕЛИКЪ!!!

ИСТИННО ТАК!!!

:pray:

По моему "Круги на воде" один из лучших альтисторических романов вообще, а в своем времени так и наилучший. Что по качеству текста, что по проработке матчасти.

[Урус-хай]

:good: Великолепно! Строгайте, Инженер, строгайте! Будет премия!!!!

[Инженер]

Что по качеству текста, что по проработке матчасти.

Благодарю, я очень польщен.

Пропаду на некоторое время. На днях свалю с семейством в отпуск. Подальше от компьютеров.

В следующей главе кульминация. Титаномахия. Продумать ее надо хорошо.

[Владислав]

В следующей главе кульминация. Титаномахия

Умеете вы заитриговать

[Вячеслав]

Благодарю, я очень польщен. Пропаду на некоторое время. На днях свалю с семейством в отпуск. Подальше от компьютеров.

Не за что, поскольку Ваш роман заслуживает самых высоких оценок.

Хорошего отдыха.

В следующей главе кульминация. Титаномахия. Продумать ее надо хорошо.

Ждем. Очень ждем.

[Gambit]

а прода скоро будет? очень уж увлекательно ))

[Инженер]

14

Титаномахия

Эфес. Начало осени

Эллины всегда были никудышными наездниками. Исключение составляли фессалийцы, не случайно они со времен седой древности выделялись среди прочих эллинов многочисленными странностями. Фессалия населялась то муравьями, превращенными в людей, то человеко-конями, кентаврами. Прошли века, почти канула в Лету эпоха колесниц, эллины тесно познакомились с фракийцами и скифами, пережили нашествие многоконных ратей Ксеркса, но любовью к лошадям так и не воспылали.

Кто-то скажет, дескать, как тут воспылаешь, когда горы кругом, а самые просторные долины как раз в Фессалии? Оно, конечно, так. Только Македония, тоже не скифская степь, однако же, Филипп конную мощь своего южного соседа оценил по достоинству, не зря имя его – «Любящий лошадей». Перенял, да так, что поди-ка скажи, что лучше, копия или оригинал. Фиванский «Священный отряд», дружною толпою спустившийся в Аид прямиком с поля под Херонеей, мог бы многое про это рассказать.

Нет, все-таки эллины – пеший народ, народ моря, которому шаткая палуба гораздо приятнее конской спины. Случись посреди города верховой, немало народу удивленно обернется ему вслед. Ладно, если это воин будет. Кому еще возникнет надобность верхом-то ехать? А уж если женщина на лошади – это и вовсе нечто невероятное. Тут впору в ближайший забор спиной вжаться, да сказки про амазонок припомнить, наездниц, убивающих мужчин. А ну как это тень жены Андрокла-основателя[51] из Аида сбежала? Спаси, сохрани, Психопомп-душеводитель[52], отведи ее назад поскорее!

Уж если эллинские мужи наездники слабые, так о женщинах и говорить нечего. Пожалуй, лишь гетеры могли бы преуспеть в этом деле, с их совершенным чувством равновесия, отточенным многолетними танцевальными упражнениями.

Таис пожелала обучиться верховой езде в пятнадцать лет, вызвав удивление Фрины, которая лошадей недолюбливала, опасалась, не находила в них ничего привлекательного и даже отправляясь в какую-нибудь длительную поездку, всегда подолгу выпытывала у нанятого колесничего, спокойный ли у его лошадок нрав. Таис заявила, что хотела бы обучиться танцам на лошади, какими известны амазонки. Мнесарет на это печально ответила:

– Зачем тебе это искусство? Славы оно уж точно не принесет. Вспомни рисунки Микона, работы Фидия и Поликтета. Вспомни Илиаду. Повсюду Тезей, Геракл или Ахилл сражаются с амазонками и непременно побеждают их. Никогда мужчины не позволят женщинам властвовать над собой, оттого они и стремятся как можно сильнее унизить амазонок. Даже мифа боятся. Хочешь, чтобы на тебя пальцами показывали, как на диковинную зверушку?

Упрямая дочь с доводами приемной матери не согласилась. Позже граждане афинские часто рисковали свернуть себе шеи, провожая взглядом Таис, несущуюся верхом по Пирейской дороге. А когда они уже пообвыкли и перестали удивляться, пришла очередь эфесцев.

В самом начале третьего года сто одиннадцатой Олимпиады[53] стояла страшная жара. В Эфесе, окруженном с трех сторон болотами, было особенно душно, и Таис стала каждый день выбираться из города к морю. Расстояние небольшое, всего тридцать стадий, в Афинах оно куда больше. Вот только дорога тут не столь накатанная, как та, что соединяет столицу Аттики с Пиреем, к тому же идет она по самому берегу Кайстра и местами под ногами хлюпает вода.

Ко всему прочему афинянка любила купаться по ночам, потому, для большей безопасности, решила не искушать судьбу пешими прогулками под луной в полном одиночестве. Она купила невысокую, себе под стать, лошадку, которую за привычку ластиться к хозяину в поисках вкусного, назвала Айкаллеей[54]. Цены на лошадей в Азии заметно ниже, чем в Элладе и Таис не особенно поиздержалась. Некоторые из новых знакомых афинянки удивились покупке, но только не Лисипп. Ваятель мужей и лошадей, он немедленно прочел Таис целый трактат о достоинствах и недостатках ее приобретения. Первые гетера выслушала благосклонно, вторые легкомысленно пропустила мимо ушей.

Вдали от городского шума девушка боролась с прибоем, забираясь подальше от берега. Скользила по крутым волнам неуловимой нереидой или ныряла в прозрачную синеву, стараясь коснуться дна, такого близкого на вид, достать красивую раковину. Накупавшись до одурения, отжав волосы, подолгу сидела на берегу, завороженная шумом прибоя, криками чаек. В туманной дымке она высматривала стремительные дельфиньи плавники и далекие паруса, мечтая, что под одним из них возвращается Птолемей.

О хилиархе не было вестей уже продолжительное время. Доходили какие-то смутные слухи, будто он сражается с персами далеко на востоке, но, сколько Таис не расспрашивала приезжающих в город купцов, они толком ничего не могли рассказать. Многие из них, ходившие прежде торговать в Финикию, испугавшись войны, теперь избегали этого пути.

Македоняне, оставшиеся в Эфесе, знакомые Таис по памятному симпосиону, тоже помалкивали. Прежнего командира гарнизона, Сополида, Антигон услал за каким-то делом, поговаривали, что с посольством в Элладу (иные уверяли, что в Македонию). Нынешний начальник, лохаг Аристон, в последние дни лета честно признался афинянке, что о судьбе Птолемея знает, но сказать может только то, что тот еще недавно был жив и здоров. На большее Таис рассчитывать не стоит, поскольку дело, в котором участвует Птолемей, представляет собой военную тайну.

– Недавно?

– Месяц назад. Азия огромна и новости идут долго.

День за днем пролетело лето, наступила осень. Здесь, в Эфесе, как и в Афинах, смена времен года прошла почти незаметно. Македоняне говорили, что в горах их далекой родины этот переход куда ощутимее. Там на деревьях уже начали желтеть листья, а здесь, на побережье, вечнозеленые заросли маквиса, дикой оливы, лавра и не думали меняться.

Вспоминая родные горы, оставшихся дома близких, македоняне становились задумчивы, печальны или злы. Иные бранились черными словами, понося самозванца, кто-то лишь горестно вздыхал, а некоторые сами себя утешали словами надежды, что все еще образуется и разлученные встретятся вновь.

Осень принесла уныние. В прошлом году не было времени киснуть, но сейчас, оставшиеся в Ионии маялись от безделья. В начале метагейтниона громом среди ясного неба разнеслась весть о смерти Мемнона от лихорадки, свалившей непримиримого родосца куда быстрее и успешнее македонских мечей. Фарнабаз, принявший командование, снял осаду Митилены и убрался в неизвестном направлении. Афиняне, так ничего и не добившиеся под стенами Амфиполя, готовились вытащить свой флот на берег. Никто больше не угрожал Эфесу и Милету. Македоняне расслабились и начали стремительно превращаться в плаксивых баб. Вот тогда на глазах Таис и произошло событие, которое одело тени надежд плотью, пышущей жизнью, разогнало тучи в душах воинов, заставило вновь поверить в то, что далеко не предопределен еще их жребий, сулящий вечную разлуку с близкими.

То был самый обычный день, ничуть не отличающийся от длинной вереницы предшествующих. Солнце достигло зенита и афинянка, как всегда возвращалась с купания, собираясь укрыться от палящих лучей, слишком злых даже для ее терпеливой загорелой кожи, в тенистой прохладе перистиля лиссиппова дома. Таис проехала вдоль канала, миновала западные городские ворота. Айкаллея неспешно вышагивала вдоль торговых складов, везя хозяйку к гавани, где разгружалось несколько кораблей. Зрелище каждодневно-привычное и, конечно, не стоило ради него задерживаться, но внимание Таис привлек один человек, спустившийся по сходням с борта большого крутобокого корабля.

Это был Сополид. Таис собралась поприветствовать его, а он, еще не видя гетеры, протянул руку какой-то женщине, помогая ей сойти на берег. Женщина, светловолосая и бледная, одетая просто и неброско, спускалась несколько неловко, выдавая усталость и нездоровье, вызванное морской качкой. За подол ее льняного пеплоса крепко держался маленький мальчик, лет трех на вид, похожий на нее лицом и цветом волос.

– Радуйся, Сополид! – поздоровалась Таис с македонянином.

Тот обернулся и ответил улыбкой.

– Радуйся и ты, афинянка.

Следом за женщиной с мальчиком, с корабля сошли несколько воинов, одетых в доспехи. Это обстоятельство немного удивило Таис: с чего бы им париться на такой жаре в панцирях.

– Подать колесницу госпоже! – скомандовал Сополид.

Приказание было тотчас исполнено. Рабы принялись переносить на берег тюки с вещами. Македонянин подошел к женщине и негромко произнес:

– Твои покои должны быть готовы. Отдохни с дороги, а утром мы отправимся в Милет сушей.

– Разве здесь опасно оставаться? – спросила она.

– Нет, но Эфес в это время года не слишком приятное место. Антигон дал мне четкие указания привезти тебя в Милет. Там резиденция хилиарха. Там сейчас твой дом. До поры.

Женщина кивнула и взошла на колесницу вместе с мальчиком, который с интересом вертел головой по сторонам. Он потянул Сополида за полу хитона и спросил:

– А почему нас не встретил отец?

Македонянин улыбнулся, взлохматил вихрастую голову мальчика и ответил:

– Твой отец сейчас далеко, малыш. На войне. Но он обязательно вернется, чтобы обнять тебя. Вернется с победой. Веришь?

Мальчик кивнул. Один из воинов вскочил в колесницу, скомандовал вознице:

– Трогай!

Еще четверо бегом пустились следом. Таис заинтересованно проводила их взглядом.

– Кто это? – спросила афинянка Сополида.

– Стратоника, дочь Коррага, – ответил македонянин, – жена Антигона. И его сын, Деметрий.

– Вот как? А я слышала, они остались в Македонии.

– Я привез их.

Таис недоверчиво взглянула на Сополида.

– И Линкестиец, которого вы зовете самозванцем, спокойно выпустил из рук столь ценных заложников?

– Выпустил, – кивнул македонянин, – мы договорились. Антигон признал его законным царем Македонии.

Таис некоторое время молчала, пытаясь осмыслить сказанное.

– Значит, Антигон признал его верховенство над собой?

– Нет. Линкестиец сам по себе, а мы – отрезанный ломоть. Антигон лишь подтвердил его права на Македонию. То, что мы взяли мечом и союзом – наше и никому мы это не отдадим.

– Вы же все мосты сожгли за своей спиной таким договором. Он не позволит вам вернуться.

– Ну, это мы еще посмотрим, – уверенно заявил Сополид.

– Разумно ли заключать не очень-то и нужный договор, с мыслью его потом нарушить?

Македонянин пристально посмотрел на гетеру, хмыкнул.

– Иногда ты произносишь речи, свойственные скорее умудренному опытом мужу. Я не знаю больше жен, которые так интересовались бы политикой и стратегией, как ты. Ну, разве что нашу бывшую царицу, Олимпиаду, но я с ней, хвала богам, близко не знаком. А иногда напоминаешь, что ты еще совсем девчонка. Когда станешь матерью, Таис, многое без слов поймешь. Антигон любую ложь произнесет, любую клятву преступит ради жизни своего сына. Я бы на его месте поступил так же.

Сополид повернулся и пошел прочь, оставив Таис наедине со спутанными в клубок мыслями.

Стать матерью? Да ведь лишь об этом она и мечтает. Только бы Птолемей вернулся живым…

Киликия

Горы Тавра непроходимы практически на всем своем протяжении. В западной части Киликии Суровой его склоны круто обрываются в море. Места эти дики, но вовсе не пустынны. С древних времен они стали прибежищем племенам, известным своим разбойничьим нравом. Горцы всегда жили бедно, их суровая земля не позволяла им заняться земледелием, однако они довольно давно уже обнаружили у себя под боком оживленную морскую дорогу из богатых Египта и Финикии на север.

Сами боги видать пожелали обустроить в Суровой Киликии пиратское гнездо. Береговая линия здесь изрезана бесчисленными бухточками, усеяна скалами – идеальное пристанище для быстрых и вертких пиратских суденышек. Горцы стали морскими разбойниками, а эллины сочинили поговорку:

«Три худших слова есть в эллинском языке на букву К – критянин, каппадокиец и киликиец».

В восточной части Киликии Тавр отступает от моря, образуя долину, рассеченную руслами нескольких больших и малых рек. Здесь стоят богатые города – Адана и соперничающий с ней Тарс, древний город, основанный ассирийским царем Сарданапалом, оставившем после себя надпись:

«Сарданапал основал Анхиал и Тарс в один и тот же день; ты же, чужеземец, ешь, пей и люби; все другие блага человека не стоят внимания».

Город стоял в сотне стадий от моря, на реке Кидн, которая разделяла его на две части. Река текла с севера, со склонов Тавра, образуя восточную часть прохода, соединяющего Каппадокию с Киликией Равнинной и носящего гордое имя: «Киликийские ворота». Несмотря на величественное название, проход представлял собой довольно тесный коридор. Дорога извивалась в отрогах гор, как змея, ползущая с запада на восток, круто взбиралась на перевалы между вершинами, а потом резко сворачивала на юг и ныряла в глубокую и узкую долину студеного Кидна.

Путь непрост и длинен, протяженность прохода – пятьсот стадий. На равнине войско способно преодолеть это расстояние за четыре дня, но здесь ему потребуется намного больше времени. Обходной путь лежит слишком далеко.

Образующие проход обрывистые склоны густо поросли пихтой, длинноиглой сосной, можжевельником и кедром. В самой узкой части прохода дорога такова, что отойди всего на десять шагов с тропы, и ты уже лезешь вверх по отвесному склону, продираясь сквозь густые колючие заросли.

Здесь горстка людей вполне способна сдержать стотысячную рать, это прекрасно понимает любой полководец, ведущий войско Киликийским проходом, потому каждый стремится скорее очистить себе весь путь стремительным броском передовых отрядов, но сделать это весьма непросто.

Защищать Киликийские ворота очень легко, потому персы никогда не держали здесь много войск, лишь малые отряды, препятствующие разбоям горцев на дороге. Флота у сатрапа Киликии Арсама вообще не было. Зачем он ему? С пиратами побережья борется близкий Кипр, покорный царю царей.

Уцелевший при Гранике Арсам имел в своей сатрапии всего четыре тысячи воинов, из которых боеспособных спарабара насчитывалось менее половины. Он ничего не смог противопоставить лихому налету Птолемея, который тайно высадился в устье Кидна и, совершив быстрый переход, овладел Тарсом. Город был плохо укреплен со стороны реки, да и ворота закрыть персы, застигнутые врасплох, не успели. Птолемею не понадобились ни машины, ни даже штурмовые лестницы.

Арсам едва спасся бегством, но выбравшись с малым отрядом из города, он совершил непростительную глупость: вместо того, чтобы отступать в горный проход, сатрап бежал к юго-востоку и укрылся в городе Малл, где начал спешно готовиться к осаде. Отсюда он отправил гонца к царю царей с просьбой о помощи. Это оказалось еще одной ошибкой запаниковавшего сатрапа. Дарий разгневался и повелел Арсаму немедленно занять Врата, дабы воспрепятствовать соединению македонских войск.

Легко сказать, займи. Арсам, словно Геракл на распутье оказался. Только у того по одну руку лежал путь трудный, ведущий к славе, а по другую – легкий, привлекательный, полный удовольствий, хотя и заканчивающийся посмертным забвением. Арсам про Геракла слышал, но не очень много. Таких подробностей не знал, а перед собой видел пути несколько иные.

Первый – стать героем, напугав македонского ежа своей голой задницей. Второй – принять мучительную смерть в руках палача, не выполнив царский приказ. Был еще и третий – опустошить в Малле винные погреба и перепортить всех местных девок, затрахавшись вусмерть.

Пока Арсам мучительно думал, от страха осуществляя третий вариант, Птолемею без боя сдалась Адана, а с Кипра пришли вести о восстании Сол. Дальше сидеть на заднице невозможно, что-то нужно уже делать.

Птолемей отрезал Арсама от Киликийских врат, и сатрап бросился бежать на восток, к вратам Сирийским. Добежав до города Исс, он встретил еще одного царского гонца. Тот сообщил, что царь царей всем войском идет к Сохам и, грозя Арсаму расправой, требует, чтобы тот перекрыл северный проход, отрезав Одноглазого.

У сатрапа душа совсем ушла в пятки, он лихорадочно искал пути спасения. Мысли завязались в сотню узелков, мозги ворочались так, что сера в ушах дымилась. Думал-думал и придумал. Нашел-таки сатрап лазейку и, приободрившись, радостно бросился в Сохи, встречать царево войско.

Еще в начале лета заняв без сражения Анкиру, стратег-автократор Малой Азии развернул здесь кипучую деятельность, стремясь привлечь под свои знамена побольше союзников. Помчались послы во главе с Леоннатом в независимые эллинские колонии на южном берегу Понта Эвксинского – Гераклею, Синопу и Трапезунд. Пердикка договаривался с вождями племен Пафлагонии, сам Одноглазый с каппадокийцами.

Все лето пролетело в лихорадочном пополнении войска и его подготовке. Македонские стратеги нещадно гоняли ополченцев и наемников, создавая из них декады, лохи и таксисы «пеших друзей». Не всем сие понравилось. Многие из тех, кто зарабатывал на жизнь мечом, и считал, что владеет им вполне искусно, оскорбились. Немалое число таких пришлось оставить в покое. Разве что вынудили обходиться в походе без обоза. По заведенному Филиппом установлению каждой декаде придавался мул и слуга. Никаких телег.

Возникло много забот со снаряжением. Если изготовить нужное число сарисс не составило труда, то большие круглые щиты, что были у каждого гоплита, для строя македонской фаланги совсем не годились, поэтому увеличить численность педзетайров Антигону удалось незначительно и преимущество в вооружении перед эллинскими наемниками Дария осталось ничтожным. Впрочем, стратег не сильно расстраивался на сей счет. Гораздо больше беспокойства вызывала малая численность конницы.

Антигон своевременно получил от Птолемея послание, сообщавшее о количестве войск Дария, и вполне отдавал себе отчет, что уступая в людях пятикратно, сможет лишь доблестно сложить голову. Македоняне, конечно, обсуждали идею отступить с равнины в горы, но каппадокийцы сообщили, что персы сторожат проход. Историю Антигон знал хорошо. Не требовалось ему напоминать про давние подвиги спартанцев.

Вожди каппадокийцев совещались долго, под персами им жить надоело, но и в успехе антигонова дела они изрядно сомневались. Наконец решились предоставить Монофтальму около пяти тысяч воинов, из которых две тысячи пришли конными. Ни стратеги эллинов-союзников, ни старшие гетайры не верили в надежность этого отряда, но Антигон искренне радовался приобретению. Еще бы не радоваться. На безрыбье-то. Пафлагонцы ответили отказом, а из Гераклеи, дорийской колонии, Леонната едва не пинками выдворили, обидев и обозлив неимоверно. Гордые дорийцы спешили не отстать в высокомерии от своих дальних родичей – спартанцев.

Зато пришла помощь из Синопы, милетской колонии, тесно связанной со своей метрополией. Тысяча гоплитов и пять сотен пельтастов пополнили войско Антигона. Синопцы обещали еще и отряд из Трапезунда, который был уже их собственной колонией. Впрочем, его Одноглазый не дождался.

Последним с запада подошел Кен, который привел новые пополнения: конный отряд лидийцев и еще две тысячи наемников, в основном из Вифинии.

Теперь войско союзников лишь немногим не дотягивало до тридцати тысяч человек. Уже что-то, хотя персы по-прежнему подавляюще превосходили их числом, да и надежное ядро македонян оставалось совсем небольшим.

Антигон узнал о дерзком деянии Лагида уже в конце лета, вовсю занимаясь укреплением Анкиры, причем птолемеевы труды едва не пошли прахом. До верховного стратега смог добраться лишь второй из двух отрядов гонцов, отправленных предусмотрительным Лагидом с разницей в несколько дней. Первый так и не дошел до цели, сгинув где-то по дороге, вероятно, вырезанный горцами, польстившимися на лошадей.

– Ну и ловкач, Лагид, – только и оставалось протянуть Пердикке, когда веселящийся, как мальчишка стратег-автократор сообщил ему новость.

– А что это нам дает? – недоуменно спросил Кен, еще не вникший в ситуацию.

– Как что? Встретим Дария, как Леонид Ксеркса, – ответил Пердикка.

– А чего бы Дарию переться в Киликию? Где ему там развернуться? Персы простор любят, – не сдавался Кен.

– Нам надо двинуться туда пошумнее, – сказал Леоннат, – тогда он просто пойдет за нами. Ему же нас надо разгромить, вот он и станет искать встречи.

– А вот я иначе думаю, – возразил Кен, – он хочет себе всю Азию вернуть, потому пойдет прямиком на Сарды. А там Мифрен, большой любитель открывать гостям ворота.

– Он не оставит нас у себя за спиной, – уверенно заявил Антигон, – не пойдет. Вернее, пойдет, если не будет знать, что мы в Киликии. Леоннат прав, надо побольше шуметь о нашем выступлении. Прямо сейчас и начинать.

В семнадцатый день метагейтниона голова союзнической колонны миновала самое узкое место прохода, где кто-то из древних возвел каменные ворота с участком стены, упиравшейся в отвесные склоны. Здесь на протяжении двадцати стадий можно было идти всего по три человека в ряд.

Антигон, ведущий коня в поводу, как и все гетайры, сберегавшие лошадей, вступил под древнюю арку без опаски: давно уже разведчики и авангард проверили всю округу на десятки стадий вперед. Противника не было. Никто не сторожил перевалы, никто не пытался обрушить камнепад на колонну, медленно ползущую по дну глубокого ущелья.

На некотором удалении от ворот дорога расширилась, и ее пересек быстрый ручей.

– Это Кидн, – сказал проводник из каппадокийцев, – здесь его перешагнуть можно, а в море впадает уже полноводная река.

Антигон присел у ручья на корточки, зачерпнул горстью воды, выпил.

– Холодная, аж зубы ломит. Но вкусная, чистая.

Он стянул с головы шерстяной берет-каусию, смочил затылок, шею, поплескал на лицо.

– Жарко. Окунуться бы целиком…

– Не советую, – покачал головой проводник.

– И то верно, – согласился стратег, – в такую студеную воду лезть, судьбу искушать… Да и некогда.

Он снова надел берет, растянул его края пошире, пряча глаза от солнца. Воины, подходя к воде, наполняли флаги и бурдюки.

– Теперь легче идти будет, – сказал проводник, – дальше дорога все шире.

Идти действительно стало легче, и, хотя до выхода из ущелья было еще далеко, это расстояние войско, несмотря на накапливающуюся усталость, протопало быстрее.

Семьдесят лет назад здесь прошли эллины, наемники Кира Младшего, претендента на персидский трон. Шли на войну, в которой потерпит поражение и сложит голову Кир, но их, эллинов, так никто и не сможет победить. Ни персидские стрелы, ни гигантские расстояния Азии. Мысль об этом не покидала Антигона и его товарищей. Пожалуй, каждый эллин, ступая на этот путь, вспомнил хотя бы раз о славном походе десяти тысяч. Вспомнил и задумался: «А где будет конец нынешнего Анабасиса? И каким он будет?»

И вот, наконец, Тавр остался за спиной. Перед Антигоном раскинулась обширная плодородная долина, Киликия Равнинная.

– Куда теперь, господин? В Тарс? В Адану?

Антигон приказал разбить «правильный» лагерь. С валом и палисадом. Здесь уже следовало держать глаза открытыми.

Воины отдыхали два дня. Антигон дожидался прибытия криптиев, разосланных далеко вперед. Он не хотел идти вслепую, не разведав обстановки, однако пришлось. Он не мог себе позволить длительную стоянку в малолюдной местности. Этак воины съедят все припасы, а где их пополнить? Нужно спускаться в долину к селениям и городам.

Союзники сделали еще один переход по направлению к Тарсу, когда, наконец, прискакал один из разведчиков.

– Докуда добрался? – спросил его Пердикка.

– Три конных перехода к юго-востоку от города Исс.

– Покажи.

Перед разведчиком развернули карту, он показал.

– У самых Сирийских врат, – отметил Антигон, – что там?

– Там уже разъезды персов! Царь стоит огромным лагерем в Сохах у оконечности Аманских гор.

– Давно они там?

– Не смог узнать точно. Вроде, недавно. С берега видно множество кораблей. В самом Иссе никого из начальства персов нет. Местные уверены, что царь со дня на день вступит в Киликию.

Антигон сжал зубы. Сердце забилось чаще. Вот он, момент истины, все ближе и ближе. Здесь все решится. Какой жребий вынули для него боги?

– Где Птолемей? Видел кого-нибудь из его людей?

Разведчик виновато развел руками.

– Нет Птолемея в Киликии.

– Как это нет? – удивился Пердикка.

– Вот так… Нет и все.

– А его люди?

– Никого нет. Ни в Тарсе, ни в Адане. Были, персов разогнали, а потом ушли. Куда – местные не знают. В Малле я не был, но, говорят, Птолемей туда тоже не ходил.

– Ну не сквозь землю же он провалился? – озадачился Антигон.

Вот это новость. Приняв решение идти в Киликию, Монофтальм считал присоединение к своему войску пятитысячного отряда Лагида практически свершившимся событием. Сообщение разведчика покачнуло землю у Антигона под ногами.

– Отплыл, не иначе, – подал голос Леоннат.

– Куда и зачем? – спросил помрачневший Антигон.

– Не знаю…

--------

[51] По легенде, афинянин Андрокл назвал основанный им город Эфесом в честь своей возлюбленной, амазонки Эфесии (греч. – «желанная»).

[52] Психопомп – «душеводитель», прозвище бога Гермеса, сопровождавшего души умерших в царство Аида.

[53] 333-й год до н.э. Афинский Новый год начинался в первое новолуние после летнего солнцестояния.

[54] Айкалло – «ласкать» (греч.)

[Antonius Block]

Великолепно!

Автор, будь человеком! (С)

Дальше, дальше!!!

[Вячеслав]

Под словами коллеги Опричника подпишусь.

Фигуры расставляются. уважаемый автор?

Очень хорошо. но мало)))

Мемнон все же умер. В реале его убили, если не ошибаюсь?

[Magnum]

– Жарко. Окунуться бы целиком…

– Не советую, – покачал головой проводник.

– И то верно, – согласился стратег, – в такую студеную воду лезть, судьбу искушать… Да и некогда.

Если б он только знал, кто утонет в этой реке пятнадцать веков спустя!

[moscow_guest]

Если б он только знал, кто утонет в этой реке пятнадцать веков спустя!

После таких дел через пятнадцать веков там много кто может утонуть, а тот конкретный, может даже и не родиться. Уж Вам-то, коллега, как главному врагу детерминизма, грех этого не знать... :agree:

[Georg]

Хм. Мне интересно знать, какие такие коврижки Антигон и компания могут пообещать каппадокийской "рыцарской" аристократии.

ЕМНИП Исократ в своих речах, обращенных к Филиппу, предлагал сделать населяющих персидское царство "варваров" "илотами эллинов". Правда за исключением тех, кто "будет сражаться бок о бок с эллинами".

Но вот какие преференции предоставить сим последним - Исократ скромно умолчал...

[Инженер]

Фигуры расставляются. уважаемый автор?

Мемнон все же умер. В реале его убили, если не ошибаюсь?

Расставляются. Батальная сцена будет длинная, во всех деталях и подробностях. С точки зрения кучи персонажей с обоих сторон. Поубиваю их дофига.

На Исс похоже не будет. Да оно и не может быть похоже.

Мемнон умер от болезни. Если бы не так, я бы обязательно оставил его на вторую часть изощренно гадить. Долго сомневался, но решил, что раз в РИ болезнь, то придется его убить в те же самые сроки. Хотя где-то попадалось про смерть от стрелы под стенами Митилены, но здесь для меня авторитет Арриан.

Если б он только знал, кто утонет в этой реке пятнадцать веков спустя!

Должен сознаться, что даже если и знал, то не вспомнил, о ком вы.

Этот диалог вставлен по приколу с намеком на Александра, который в этой речке едва не врезал дуба. Очередная развилка. Искушатель судьбы, блин.

Мне интересно знать, какие такие коврижки Антигон и компания могут пообещать каппадокийской "рыцарской" аристократии.

Вообще-то я не собирался до такой степени все обосновывать, но предлагаю считать, что им пообещали независимость, а на десерт - контроль над их частью Царской дороги. С пошлинами купцам и т.п.

Конечно, это очень экстремальные обещания, но я как раз приездом Деметрия продемонстрировал, что Антигон раздает их направо и налево, ибо надо срочно выскочить из жопы, а как там дальше будет - второй вопрос.

[moscow_guest]

Должен сознаться, что даже если и знал, то не вспомнил, о ком вы.

Речь, как я понимаю, о Фридрихе Барбароссе.

С нетерпением жду продолжения.

[Инженер]

Речь, как я понимаю, о Фридрихе Барбароссе.

Барбаросса утонул в реке Селиф, она же Каликадн, она же Гёксу (современное название).

Кидн сейчас называется Тарсус-Чай.

Это разный реки. Между их устьями примерно 60 км.

[moscow_guest]

Это разный реки. Между их устьями примерно 60 км.

Тогда я пасую в этом вопросе.

P.S. Но продолжения всё равно жду.

[Magnum]

Надо же было так ошибиться. Вот уж действительно, детерм. не прошел.

[Инженер]

Тарс. Несколькими днями ранее

– Господина любят боги, – раздался за спиной вкрадчивый голос.

Птолемей обернулся. Так и есть, сириец подкрался незаметно. Тихо, как змея приполз.

– Боги любят тех, кто про них не забывает, но надеется только на себя, – ответил хилиарх, – чего тебе нужно, сириец? Хочешь, чтобы я тебя, наконец, отпустил?

– О, недостойный Ксантипп был бы очень рад такому великодушию. Но единственное его желание – быть полезным господину.

«Единственное желание… Зачем он упорно продолжает называть себя эллинским именем? Я ведь знаю, что он знает, что я знаю, что он никакой не эллин. Эка сказанул. Боги, голову на пару с языком о такие завороты сломаешь».

– Говори яснее, чего ты хочешь?

Ксантипп-Фратаферн облизал губы и сказал:

– Я долго наблюдал за тобой, господин. Ты смел, дерзок, умен и расчетлив. Удачу даже не за хвост хватаешь, а прямиком за хребет…

От внимания Птолемея не укрылось, что лазутчик совершенно неожиданно стал говорить о себе в первом лице и вообще отбросил этот варварский лукаво-раболепный тон, который до невозможности раздражал хилиарха.

– И что?

– Я бы хотел остаться с тобой.

– Ты и так со мной, я не отменял свой приказ, запрещающий тебе отлучаться.

– О, это не составило бы труда. Ни ты, ни твои люди меня задержать не способны.

Птолемей смерил его взглядом.

– Ты наглец, как я погляжу. Это почему еще не способны?

– А ты попробуй поймать голыми руками угря.

Птолемей усмехнулся.

– Что-то ты на угря не очень похож.

– Как знать… – в свою очередь заулыбался Фратаферн.

Птолемей поманил молодого гетайра, одного из своих телохранителей.

– Ну-ка, ткни этого наглеца мордой в пол.

Гетайр подскочил сзади и схватил Фратаферна одной рукой за загривок, а другой за правое предплечье. Толкнул вперед. Фратаферн, послушно подаваясь, немного повернулся и… Птолемей не понял, как у лазутчика это получилась и какими словами можно описать то, что произошло, пожалуй, лучше всего подходит – «стряхнул». Да, именно стряхнул совсем не легонького воина с себя. Тот грузно шмякнулся на бок, откатился в сторону и мгновенно пружинисто вскочил. Чтобы опять отлететь в сторону от мощного удара ногой в живот.

– Ты, я смотрю, умелый панкратиаст, – хмыкнул Птолемей, – ну и что? Допустим, раскидаешь с десяток моих людей. Все равно далеко не убежишь.

– Я и не собирался убегать. Всего лишь хочу доказать тебе, что решил остаться вовсе не по принуждению. Своей волей.

– С чего бы это вдруг?

– Ты очень удачлив.

– Это я уже слышал.

– Разве этого мало? Хорошо. Ты не просто удачлив. Некоторые прыгнут с обрыва в море, надеясь на достаточную глубину и отсутствие подводных камней. Ты прыгнешь, зная, что их там нет. Ты осторожен, но вместе с тем дерзок. Иные не стали бы прыгать в любом случае, а поискали бы более легкий способ спуститься.

Птолемей помолчал немного, глядя лазутчику в глаза, потом сказал:

– И к чему ты мне все это говоришь?

– Я решил, что те тридцать мин, на которые ты меня недооценил, ты все же заплатишь, – спокойно ответил Фратаферн, скрестив руки на груди.

– Это с какой стати? – удивился Птолемей.

– За то, что я предостерегу тебя от опасности.

– Какой опасности?

– Там, в Милете, я не сказал тебе, что Тимонд, сын Ментора отплыл на Лесбос, дабы отозвать Мемнона и его войска сюда, в Азию.

– И ты умолчал об этом?! – вспыхнул Птолемей.

– Любые слова имеют цену. Ты отказался ее платить.

Птолемей сдвинул брови, поиграл желваками на скулах, но быстро успокоился. Фратаферн прищурился:

– Ты отлично владеешь собой, господин. Очередное подтверждение, что я не ошибся.

– А если я, отлично владея собой, сейчас сниму тебе голову за обман? – спросил Птолемей, – ты уверял, что рассказал все.

– Все, что стоило тридцати мин. И я открыто заявил об этом. Тебе не в чем упрекнуть меня.

«Да, верно… Вот ведь, пес! Что ж, наука. Слушая речи варваров, под каждым словом ищи еще три».

– Зачем сейчас рассказал? Я все еще не обещаю тебе дополнительной платы.

– Весь мир – доска для игры, – развел руками Фратаферн, – люди, лишь фигурки на ней. Большинство людей, – поправился сириец, – а единицы ведут игру. Кто-то играет хорошо, кто-то плохо. Я много лет уже служу советником в этой Великой игре. Служу разным игрокам. Тем, кто играет хорошо. Ты хорошо играешь.

– Мне уже приходилось слышать подобное сравнение. Но впервые кто-то под игроками понимает людей. Все в руках богов, сириец. Все в руках судьбы. Люди посмеются, когда ты скажешь: «Нет никаких Мойр». Особенно, когда Мойры скажут: «Нет никакого Фратаферна».

– Может и так, – улыбнулся Фратаферн, – может и так. Без сомнения, скромный купец, торговец самоцветами, должен быть богобоязненным, ибо никакие цари не защитят его от всевозможных бед, которые сулит столь опасное ремесло. Но я ведь не только купец. Я вхож ко многим сильным мира сего. Не боги играют в Великую игру, господин. Может быть, конечно, они иногда дергают за ниточки. Иногда.

– Да ты философ, сириец. Значит, служишь тем, кто нынче сидит выше? А если ножка у этого седалища подломится?

– Ты хорошо играешь, хилиарх, – повторил лазутчик, – играй так и дальше и я принесу тебе много пользы.

Птолемей задумался, подошел к распахнутому окну резиденции беглого сатрапа Арсама. За окном Кидн спешил к морю, бесконечно на одном месте, и всегда новый в каждое следующее мгновение.

«Играй хорошо. Проиграешь, не обижайся. Маски сброшены. Интересно, он со всеми своими хозяевами столь откровенен?»

– Хорошо. Ты получишь и тридцать мин и мое доверие. В некоторой степени.

Фратаферн кивнул. Уточнение «в некоторой степени» ему особенно понравилось. Македонянин не прост. Такой способен горы своротить и при этом спокойно умереть в своей постели в глубокой старости. Разумеется, без чужой помощи. Хорошо быть рядом с таким.

– Зачем царю Мемнон? – нарушил молчание Птолемей, – как горстка его людей усилит Дария? Персы и так собрали по твоим словам огромное войско.

– Великий царь испытывает сейчас некоторый недостаток в эллинских наемниках. Поскольку он считает их самыми лучшими воинами, то не будет чувствовать себя уверенно, даже командуя стотысячной ратью, если в ней нет эллинов.

«Значит сюда скоро нагрянет Мемнон… Сколько у него людей и кораблей? После Милета немного оставалось, но мог ведь еще набрать. На Тенаре они никогда не переводятся, а золото ему могли доставлять морем. Если хватало сил держать в осаде Митилену, значит, пожалуй, воинов не меньше, чем у меня».

Птолемей не горел желанием драться с родосцем в Киликии. В Ионии – другое дело, там можно было рассчитывать на поддержку, на крепкий тыл. Но здесь… Силы, по всей видимости, равны, а воевать Мемнон умеет. Дело отсвечивало неопределенным исходом. А скоро сюда вломятся Антигон и Дарий. Ситуация становилась непредсказуемой.

«Может, пора уносить ноги?»

Птолемей поделился этой мыслью с Демаратом.

– Не сочтет ли тебя Антигон предателем? – поинтересовался наемник.

– Это с какой стати? После всего того, что я для него сделал?

– Ну, он же наверняка будет рассчитывать, на наш отряд в предстоящей схватке с персами.

– Он, вообще-то оставил меня в Ионии. То есть, как бы, не предполагалось присоединение наших с тобой сил к нему.

– Он оставил тебя воевать с Мемноном. А родосец прибудет сюда.

– Антигон об этом не знает.

Эвбеец прищурился, глядя Птолемею прямо в глаза, но ничего не ответил.

Повисла пауза.

– Осуждаешь меня? – не выдержал хилиарх.

Демарат не сразу ответил.

– Нет. Не осуждаю. Сказать по правде, я поступил бы так же.

– Значит, уходим.

– Куда?

– На Кипр. Неарх и Менелай свое дело сделали, Солы Кипрские за нас. Теперь можно заняться Саламином, персидским флотом. Я думаю, что здесь мы гораздо больше пользы принесем Антигону. Все равно оценит, даже если и не сразу разберется.

– Когда выступаем?

– Как можно быстрее. Завтра же. Тянуть нельзя. Отдай команду, Демарат.

Наемник кивнул и вышел прочь.

– А ведь ты уже привык жить своим умом, Лагид, – прошептал Демарат несколько позже, уже на борту отходящей от берега триеры, сверля глазами спину стоящего на носу со сложенными на груди руками хилиарха, – и нравится тебе это. Ох, как нравится.

Исс

Огромная армия шахиншаха Дарайавауша переправлялась через реку Пинар, приближаясь к Иссу. Первыми на правый берез переправились «бессмертные» из «Тысячи Шафрановых». Эти воины ранее состояли в войске шахраба Мазака в ту пору, когда тот правил Киликией, они хорошо знали здешние места и потому шли в передовом отряде. Возглавил их Реомифр, буквально рвавшийся в бой и лелеявший надежду добыть большую славу, которая могла бы смыть позор Граника. Бывшему начальнику конницы придали еще и две тысячи спарабара, дабы не рисковал понапрасну отборными «Шафрановыми».

Войско двигалось по травяному ковру, ширина которого колебалась, доходя местами до тридцати стадий. С востока ковер упирался в гряду холмов, постепенно превращающихся в Аманский горный хребет. С запада он обрывался узкой песчаной лентой.

Пинар в это время года не отличался полноводностью, и его вполне можно было преодолеть вброд. Реомифр не стал ставить часть воинов в оборону у переправы, поскольку был вполне уверен в ее безопасности: далеко впереди местность уже проверили конные разъезды.

Военачальники едва не разодрались, выпрашивая у шахиншаха право возглавить авангард. Всем хотелось отличиться на глазах у повелителя, первым встретить врага и разогнать его. В войске шахрабов у Граника никто не рвался в бой с таким пылом. Они не о сражении сейчас думали, а уже примеряли на себя будущие награды и милости. Дарайавауш склонялся поставить вперед Бесса, поддаваясь его уговорам, но Реомифр, неустанно кланяясь, убедил шаха, что Бесс не годится, ибо не знает здешних мест.

Переправились египтяне, сирийцы, «бессмертные». Когда реку переходили кардаки, их командир, Аристомед, презрительно фыркнул, обращаясь к своему лохагу-заместителю, тоже эллину:

– Антигон – глупец. Вот здесь надо было нас встречать, лучше места не найти.

– Почему?

– Полоса узкая от моря до холмов, коннице не раскатиться, обход не совершить, в бок не ударить. Если бы встали тут вдоль реки, нам бы несладко пришлось. А там за Иссом широкая равнина.

– Он возьмет и в Киликийский проход юркнет, как мышь в нору. Как его оттуда выковыряешь?

– Да я бы никак не стал. Залезет – сам дурак. Ему там скоро жрать нечего станет.

– А ну как обратно в Каппадокию уйдет? Мы что, за ним? Тут он нас на выходе… – лохаг ударил ладонью о ладонь.

Аристомед призадумался.

– Ну… Я бы не стал туда идти. Корабли же у нас есть. Морем тысяч двадцать перебросить в Карию и в тиски македонян!

Примерно так же рассуждал в ставке великого шаха Оксафр, которому идея похода в Киликию с самого начала не нравилась.

– Государь, я уверен, Одноглазый боя не примет.

– Почему ты так считаешь?

– Разведчики уже достигли Пирама. Нет ни следа яванов.

– Куда же они делись?

– А может трусливый пес Арсам продался врагу и все его донесения и россказни выдумка? – предположил Атизий, – мы войдем в Киликию, а яваны все это время так и сидели в Каппадокии. Что нам делать? Назад идти? Конечно нет, пойдем на север проходом. Тут-то в узком месте они нас и прижмут.

Арсама, который прискакал в Сохи накануне выступления войска, шахиншах выслушал, казнить не стал, но велел удалиться прочь с глаз. Незадачливый шахраб наплел басню, будто он героически выманивал яванов из Врат, дабы те, сидя в узком ущелье, не имели преимуществ. Спасая свою шкуру, он превратился в поток красноречия и милостивый шахиншах смягчился. Но все же видеть неудачника более не желал.

– Почему же ты раньше не высказывал подобной мысли, почтенный Атизий, – спросил Набарзан.

– Потому что он тугодум, – оскалился Бесс, – государь, пусти моих всадников вперед, я мигом все узнаю. Этот тихоход Реомифр топает слишком медленно.

Дарайавауш переводил взгляд с одного на другого, но хранил молчание, а потому войско продолжало идти вперед.

В Иссе шахиншаха ожидал акарнанец Бианор, наемник, один из лохагов покойного Мемнона. С ним была одна триера. Он сообщил, что весь остальной флот Фарнабаза стоит в Малле и наемники ожидают приказа сойти на берег. Вражеских кораблей Бианор не видел.

Куда же делись яваны? Этот вопрос мучил всех.

Кодоман повелел Бианору возвращаться в Малл, а всем наемникам идти сушей, по берегу Пирама в городок Магарс, где войскам предстояло соединиться.

Бианор повиновался.

Через два дня, когда персидское войско удалилось от моря, его нагнал гонец из Исса, оставшегося за спиной. Храпящий жеребец гонца, весь в мыле, рухнул замертво посреди лагеря. Торопясь и заикаясь, вестник сообщил, что большое войско яванов идет северным берегом Кипра на Саламин, а вся западная часть острова перешла на их сторону. Наварх Аристомен просит помощи, ибо всех защитников Саламина – лишь семь сотен его морских пехотинцев-эпибатов и даже если он вооружит гребцов, это город не спасет.

– Пусть вооружит горожан! – зарычал хазарапатиша.

– В городе волнения, – прохрипел гонец, – смутьяны требуют от Фитагора прогнать персов.

Царь Саламина Фитагор (на Кипре вообще в каждом городе сидел царь, все они подчинялись персам, но единого шахраба Ахемениды на остров не назначали) правил последние восемнадцать лет, сменив на троне бунтовщика Эвагора, который пытался поднять восстание против шаха Артахшассы, но не преуспел. Царек этот был послушным, незаметным. Фитагор Никакой, прозвали его подданные. Фактически, последние пару лет, в городе распоряжался наварх-наемник Аристомен.

– Набарзан! – приказал Дарайавауш, – срочно гонца в Сохи, к Адземилькару. Пусть немедленно выступает на Саламин!

– Повинуюсь, о, великий!

– А флот яванов? – дрожащим голосом спросил шахраб Сабак.

– Кто его видел? – прогудел Оксафр.

Никто не видел. Никто не знал, насколько он велик.

– У Адземилькара достаточно кораблей, – успокоил Сабака Набарзан.

Ага, кораблей много, вот только воинов на них… Да и какие из ханаанцев воины?

Так или иначе, стало понятно, что яваны, разбившие Арсама, убрались из Киликиии.

– Отлично! – потер ладони Кодоман, – с ними разберется Адземилькар. Теперь нам надо найти Антигона.

– Если он здесь… – мрачно произнес Атизий.

– Позволь мне, повелитель… – вновь высунулся Бесс.

Дарайавауш только рукой махнул раздраженно, дескать, знаю, знаю, чего хочешь.

– Идем в Магарс! – возвестил шахиншах.

Через три дня персы соединились с войском эллинских наемников, которые дисциплинированно под командованием Тимонда прибыли к назначенному месту встречи. Фарнабаз остался в Малле с флотом.

Там же, в Магарсе, персы, наконец, узнали, где находится Антигон.

Войско яванов было замечено на Алейской равнине на полпути между Тарсом и Аданой.

– Что они там делают? Куда идут? – опросил Дарайавауш своих военачальников.

Те зачесали бороды.

– Алейская равнина удобна для конницы, – пробормотал Реомифр.

– Вот именно! – сказал шахиншах, – не вы ли уверяли меня, что Антигон не станет рваться на равнину?

Военачальники не знали, что ответить. Так и не поняв замысла противника, персы выступили на Адану.

…Десять дней назад, Антигон, расспросив местных жителей и своих проводников, изучив все карты, какие у него были, расстелил одну из них перед стратегами и, ткнув пальцем в папирус, сказал:

– Вот здесь мы их встретим.