Круги на воде

[Инженер]

Адана

Свистнули стрелы.

– Спантамано! Они уходят!

– Вижу! Догоним! Хей!

Шатапатиша бросил своего высокого злого аргамака в галоп.

– Хей! Хей!

– Фаиспарт, давай вперед! – заорал Спантамано вождю саков, – Вакшунварт, ближе держись, не отставай!

Несколько удирающих всадников обернулись разом, спустили тетивы, издавшие звонкий хлесткий свист. Согды прильнули к конским шеям. Спантамано злорадно ухмыльнулся: мало, кто может метко стрелять на полном скаку, подобно сакам и массагетам. Эти всадники точно не из их числа.

Вновь свистнули стрелы, и один из согдов полетел на землю, раскинув руки.

«Вот дети шакала! Недооценил…»

Хотя, справедливости ради, шатапатиша не так уж и ошибся: убегающие всадники стреляли за спину неважно и попадали скорее случайно. Действительно, до степняков им далеко.

Под стрелами Спантамано заколебался на мгновение: не стоит ли достать щит? Глупо умирать от первой же стрелы. Нет, только мешать будет.

Крышку горита шатапатиша отстегнул загодя, дабы не мешкать, когда потребуется выхватить уже снаряженный лук и теперь, не отрывая взгляда от беглецов, выдернул стрелу. Отточенным движением наложил ее на вощеную тетиву, не заботясь, попал ли в пропил на костяном ушке. Нет нужды смотреть, пальцы с раннего детства сами знают, как надо. Изгибаясь, заскрипели рога короткого степного лука и с неслышным уху вздохом рванулись назад, пытаясь обрести свободу. Стрела улетела. Гудящие колебания тетивы замирали, не достав до предплечья Спантамано, защищенного лишь рубахой. Опытному стрелку щиток не нужен.

Никто из удирающих даже не вздрогнул. Мимо!

– Улала!

Слева с азартным улюлюканьем согдов обгоняли саки.

Возле уха что-то треснуло и перед глазами задрожало оперенье чужой стрелы, расщепившей край закинутого за спину щита, выставлявшегося над плечом.

– Акем Мана… – Спантамано вздрогнул, выломал древко, злобно рыча.

– Улала! – орали саки, и пускали стрелы на полном скаку, растягивая тетивы до уха.

Они стреляли успешнее согдов, убегающий враг недосчитается уже дюжины воинов.

Спантамано отметил, что вражеские всадники – не яваны. Тех он бы сразу узнал, а эти обликом, хоть и, несомненно, чужие, но от его собственных воинов отличались не так уж и сильно. В сравнении с голоногими яванами.

– Хей! Хей!

– Улала!

В азарте погони, преследуя отряд, человек в пятьдесят или чуть больше, Спантамано не мог оценить, какое расстояние его всадники пронеслись и очень бы удивился, если бы ему сказали, что не меньше половины парасанга. Шатапатише казалось, что скачка вышла скоротечной.

Удирающие воины свернули к реке, в камыши.

– Фаиспарт, осторожно! – предостерегающе закричал Спантамано, но вождь саков его не расслышал.

Саки, не разбирая дороги, бросились за противником и поплатились. Из камышей выскочили прятавшиеся там люди, пешие, большей частью без доспехов и даже шлемов. Саки напоролись на выставленные копья. Заржали раненные лошади, вздымаясь на дыбы и сбрасывая седоков.

Спантамано заскрежетал зубами, бросил разогнавшегося жеребца направо, уходя от вражеской пехоты, которой оказалось неожиданно много.

Пельтасты, таившиеся в камышах, прикрываясь от стрел небольшими щитами, забрасывали согдов и саков дротиками. Некоторые воины даже использовали их, как короткие копья, смело бросаясь на оторопевших от неожиданности и сбившихся в кучу степняков.

Спантамано вложил лук в горит и выхватил из-за пояса топор с узким, всего в ладонь шириной, лезвием и длинным топорищем, туго обтянутым кожей.

– Согды! Вперед!

Сам он на правом крыле, подтянувшийся Вакшунварт на левом. Сотня согдов, издав боевой клич, бросилась выручать степняков.

Первого своего врага Спантамано стоптал конем, рубанул топором второго. Тот прикрылся щитом, плетенным из лозы. Топор пробил щит, но податливые прутья охватили лезвие словно руками. Шатапатиша рванул топорище на себя, одновременно отталкивая противника ногой. Успел освободиться. Как раз вовремя, чтобы увернуться от высунувшегося откуда ни возьмись чужого копья.

Спантамано рубил направо и налево, углубляясь в камыши, кишевшие пельтастами. Под ногами коня хлюпала вода. Вокруг визг, вой, треск.

Аргамак жалобно заржал: на шее его заалела рана. Жеребец, не слушаясь седока, взвился на дыбы и копытом размозжил череп обидчика.

Чужой чернобородый воин в лисьей шапке насадил на копье неосторожного согда совсем близко от шатапатиши и уронил его вместе с конем в жижу под ногами. Согд визжал, пытаясь вытащить древко, но наконечник копья торчал из его поясницы уже на две ладони. На маленькую свежевытоптанную «полянку» посреди зарослей, ворвался еще один согд и, перелетев через конскую голову, покатился под ноги вражьим воинам. Его коню подсекли ноги странным оружием. По виду меч, но очень длинный и узкий, снабженный рукоятью не короче самого клинка. Спантамано прежде не встречался с фракийцами, и оружие их видел впервые. Он бросился на подмогу сбитому соплеменнику, но не успел: тот, совсем еще мальчишка безусый, хрипел, обливаясь кровью, уставившись на командира безумными глазами в крупную монету величиной. Второй фракиец, выскочивший на «поляну» перерезал парню горло.

Спантамано, стиснув зубы, яростно толкнул пятками бока храпящего тонконогого аргамака. Тот грудью сшиб фракийца, вооруженного клинком-переростком, а второго врага сотник зарубил, правда, повозившись при этом: верткий попался ублюдок.

– Спантамано! Смотри! Справа! – долетел до шатапатиши чей-то крик.

Сотник в это время отчаянно рубился с всадником во фригийской шапке, одним из тех, убегавших, и не мог оторвать взгляда от вражеского широкого, серповидно изогнутого клинка, который едва не перерубил топорище согдийского начальника, оставив на нем уже три глубоких зарубки.

Справа нарастал какой-то шум. Что там такое? Нет времени взглянуть. Удар, еще один. Израненное топорище трещит и стонет. Противник вдруг захрипел и повалился в воду, которая доходила здесь лошадям до колен. Командиру помог один из его воинов, всадив акинак в незащищенную спину врага.

– Выбираемся! – скомандовал шатапатиша, – Вакшунварт, ты где?

Нет ответа.

– Вакшунварт?

– Здесь! – сдавленный крик откуда-то сзади.

– Отходим!

Рассекая камыш перед мордой коня могучими взмахами топора, Спантамано выбирался на сухое открытое место. Пельтасты отхлынули, словно растворились среди шумящего на ветру серо-зеленого травяного леса, высотой почти в человеческий рост.

Вот снова поле. А на нем…

– Вакшунварт, – заорал Спантамано, срывая голос, – уходим! Бежим!

С вершины близлежащего холма, на увязших в камышах согдов, летела конная лава. Три или четыре сотни всадников. Нечего и думать тягаться с ними. Согды бросились наутек. Роли поменялись, теперь удирающим оказался Спантамано.

Впрочем, яваны, или кто там еще был, долго преследовать согдов не стали. Повернули назад. И весьма своевременно. Еще чуть-чуть и они сами нарвались бы на превосходящие силы противника. Превосходящие стократно. В десяти полетах стрелы к югу, равнина была черным черна от войск великого шаха.

Дарайавауш подошел к Адане, стоявшей на правом берегу реки Сар, в полдень. Персы не стали переправляться сразу, принялись разбивать лагерь, а к северу и к югу отправились на разведку усиленные разъезды. Не десяток всадников, как обычно, а по паре сотен.

Северный, согдийский отряд, наткнулся на противника, попытался преследовать его и еле-еле смог выскочить из засады. К югу от города все было чисто, ни следа яванов.

После возвращения Спантамано, едва он успел доложить о столкновении, Бесс со всем своим отрядом бросился в бой, но враг уклонился, откатился назад, огрызаясь стрелами.

Противник постоянно маячил на отдалении, иногда немного приближаясь и вынуждая персов вновь и вновь хвататься за оружие.

Тем временем хазарапатиша лично перешел через реку по старому каменному мосту возле городских ворот и выяснил, что они открыты.

– Где яваны?

– Ушли, – отвечали горожане.

Набарзан осмотрелся. Да, похоже на правду. Все убрались прочь, хотя это не совсем укладывалось у него в голове. Он ожидал, что Одноглазый затворится в городе.

– Не вижу здесь ничего удивительного, – сказал Аристомед, когда Набарзан вернулся в ставку, – Антигон опередил нас всего на день или два. У него не было времени подготовиться в обороне, а без этого сидеть большим войском за стенами, только что взятого, чужого города, бессмысленно. Я первым советовал бы повелителю отказаться от штурма. Македоняне не имели времени запасти достаточно продовольствия для осады, им все равно пришлось бы выйти наружу.

Эти слава показались Дарайаваушу вполне убедительными. Для шахиншаха стало очевидным, что яваны ищут сражения в поле.

В тридцати стадиях вверх по течению Сара Алейская равнина, на юге плоская, как доска, вспучивалась грядами холмов. Здесь уже начиналось предгорье Тавра. Наскоки вражеских всадников, в которых персы опознали каппадокийцев, завлекали шахиншаха с его полководцев в холмы. Этому Дарайавауш не удивлялся. Конечно, Одноглазый попытается использовать любую неровность местности, дабы хоть немного ослабить удар персидской конницы.

Принять приглашение? Почему нет? Холмы – еще не горы. Конница без труда их преодолевает. Ко всему прочему, шахиншаха уже весьма утомил поход, и он не горел желанием его затягивать. Вельможи хором пели славословия, на все лады расхваливая военную мощь великого шаха. Без сомнения, яваны, пытающиеся измыслить спасительную хитрость, извиваются, как уж, брошенный на угли, но ничто их не спасет от справедливого возмездия.

Из Аданы прибыла депутация зажиточных горожан, которые пали ниц, умоляя шахиншаха оказать им величайшую честь и посетить город. Они молили о прощении, что сдали его яванам и изливали, кажущийся бесконечным, поток оправданий.

– Потом, потом! – раздраженно замахал руками Кодоман.

В Адане Дарайавауш оставил весь свой двор, гарем и огромный обоз, выделив для охраны тысячу мидян во главе с Атизием. Остальное войско не стало переправляться через Сар и, свернув лагерь на следующий же день, двинулось на север, углубляясь в холмы. Однако пройти им пришлось не один парасанг, как рассчитывал Кодоман, а все четыре, целый дневной переход. Персы достигли места, где в Сар с запада вливалась небольшая безымянная речка (конечно, местные ее как-то называли, но царские землеописатели не удосужились сие имя указать в походных дневниках, хотя обычно составляли их с большим тщанием).

Смеркалось. Военачальники и сам шахиншах уже начали беспокоиться, когда разведчики сообщили, что за ближайшей грядой горят тысячи костров.

Шахиншах удовлетворенно разгладил свою великолепную бороду.

– Слава тебе, Премудрый Господин и всем вам, Благие Бессмертные! На рассвете мы, наконец, покончим с этими наглецами.

Ночью Дарайавауш провел военный совет, на котором утвердил расстановку войск перед сражением.

Командование было распределено согласно достоинству вельмож. Войском, разделенным по традиции на три части, предстояло руководить высшим, знатнейшим начальникам.

Правое крыло, состоящее из тяжелой поместной конницы персов и мидян, получил хазарапатиша Набарзан.

Левое предстояло возглавить Бессу Ахемениду. Под его рукой оказались Реомифр и Сабак, все египтяне, сирийцы, согды, саки, персидская легкая стрелковая конница.

Аристомед напомнил о том, что эллины чаще всего главный удар наносят своим правым флангом, то есть он придется как раз в Бесса. Это замечание все нашли справедливым и фессалиец, вместе с подчиненными ему кардаками, оказался тем щитом, которому предстояло выдержать этот удар.

Эллинских наемников во главе с Тимондом шахиншах собирался поставить в центре, но Набарзан посоветовал заполнить ими пространство между центром и левым крылом, дабы они поддержали кардаков. Это предложение так же было принято.

Наконец, «бессмертными», составлявшими центр, пешими и конными, отборными воинами державы парсов предстояло командовать брату шахиншаха, Оксафру. За их спинами должна была разместиться колесница самого Дарайавауша в окружении арштибара, «носящих айву»[55], личных телохранителей шаха.

С первыми лучами солнце, едва край его показался над вершинами далеких Аманских гор, персы приступили к построению, но тут разведчики донесли обескураживающую новость: яваны отсутствовали за грядой. Там только головешки. Сотни прогоревших кострищ.

В отчаянии шахиншах взметнул руки к небу, кляня неуловимых яванов, трусливо сбежавших от сражения. Ведь очевидно – Одноглазый впечатлился силой персов и ударился в бега. Теперь гоняйся за ними по всей Киликии, а это значит, что ненавистный уже Кодоману поход продолжиться.

Впрочем, долго сетовать шахиншаху не пришлось. Ахура Мазда его услышал: недалекие холмы начали стремительно чернеть, заполняясь тысячами людей и лошадей.

Холмы на правом, противоположном строю персов берегу Сара!

---------

55 Подтоки копий воинов корпуса армтака («бессмертных») были выполнены в виде серебряного плода айвы. Арштибара, телохранители шахиншаха, носили золотую айву. Эллины называли их «мелофорои» – «яблоконосцы».

[Инженер]

– Слишком глубоко, государь. Пехота не пройдет.

– Здесь есть броды?

– Да, даже несколько. Есть удобный широкий брод к северу. По нему можно быстро провести много войск.

– Как далеко он?

– Менее парасанга.

– А где расположены остальные?

– Еще один широкий брод южнее, но он далеко, возле места нашего предыдущего лагеря. Есть и ближе, но тот узкий и почти незаметен с берега. Хотя там довольно мелко, но всадники по нему могут ехать только гуськом.

Шахиншах задумался.

– Перейдем по северному броду, на нашем пути окажется еще и вон та река, – сказал Набарзан, указав рукой на место слияния Сара с его правым притоком, укрытое в высоком камыше и едва заметное даже отсюда, с высокого холма, где расположились военачальники во главе с Кодоманом.

– Она узкая и совсем мелкая, господин, – учтиво склонился глава чиновников-землеописателей, вызванный на военный совет, – это даже не река, а речушка, ручей. Воинам по колено будет.

– Круты ли берега? – поинтересовался Дарайавауш.

– О, незначительно! Твои доблестные воины, великий государь, легко их преодолеют!

Шахиншах был раздражен. Опять потеря времени из-за этих непредвиденных перемещений. Яваны, как зайцы, бегают от него кругами. Но еще не один заяц не уходил от стрелы шахиншаха в царских охотничьих садах. И Одноглазый не уйдет.

– Выступаем к северному броду. Немедленно, – объявил Дарайавауш.

«А если они опять отступят? На юг, прямиком в Адану. А там…»

Словно прочитав мысли повелителя, подал голос Бесс:

– Великий государь, позволь мне переправиться по тому южному броду. Я ударю яванам в спину и не позволю сбежать!

На этот раз шахиншах раздумывал совсем недолго.

– Быть посему!

– Вот и хорошо, – сказал Антигон, разглядывавший из-под ладони пришедшее в движение войско персов, – теперь им еще и солнце в глаза будет.

Союзники выстроились фронтом на север вдоль берега маленькой речки. Их правое крыло надежно прикрывал глубокий Сар. Можно не опасаться флангового удара. Здесь встали самые надежные силы Антигона – два таксиса «пеших друзей», под руководством Пердикки и Кена. Далее разместились гоплиты союзных городов. Ими командовал Леоннат.

Наконец, на левом крыле Антигон расположил почти всю свою конницу – гетайров, продромов-ионийцев, и каппадокийцев. Полноводный Сар позволил Монофтальму, не без основания опасавшемуся могучей персидской конницы, избежать распыления своих сил. Конечно, они были очень пестрыми, но у персов в этом отношении дела не намного лучше.

Девятьсот гетайров, поделенных на четыре илы неодинаковой численности, образовали ударный клин, на острие которого встал сам верховный стратег. За его плечом неотлучно находился Селевк, глава телохранителей, а всей первой илой (при Александре она именовалась «царской»), самой большой, командовал гетайр Лисимах. Ему двадцать восемь лет, он всего на три года старше Селевка. После потрясений, выпавших на долю македонян, их командиры изрядно помолодели, ибо многие из старших товарищей уже сложили головы.

Гоплитов-наемников, которых Антигон собирался использовать, как гипаспистов, возглавлял Эригий, другой вчерашний юноша из числа друзей Александра, воспитывавшихся вместе с ним в Миэзе. Гипаспистов македоняне всегда использовали для заполнения разрыва между гетайрами и фалангой. От этих воинов требовалась большая подвижность и сражались они без панцирей. Наемники, так же как и эллины-ионийцы имели собственных вождей, но Антигону было спокойнее от мысли, что он почти над всеми отрядами поставил македонян. В помощь Эригию Антигон дал фракийцев Ситалка.

Лидийская конница расположилась за строем войска. Предполагалось держать лидийцев в резерве, хотя Монофтальм предвидел для них несколько иное применение.

Персам потребовалось почти пять часов, чтобы переправиться через Сар и вновь приблизиться к союзникам.

– Пусть потопают, – усмехался Антигон.

Дарайавауш злился, все больше распаляясь, и подгонял своих военачальников. Те, в свою очередь, срывая голос, орали на подчиненных.

Солнце достигло зенита, а персы все еще суетливо выстраивали войска. Фаланга союзников расположилась на расстоянии стадии от маленькой речки, дабы персы со своего берега не могли причинить большой урон своими стрелами, пускать которые они большие мастера.

Персов дистанция стрельбы не смутила. Юный отрок, воспитывающийся по заветам первого из шахов, носивших имя Добронравный, должен суметь поразить цель на таком расстоянии, если не хочет получить от учителя палкой по спине за косорукость. Азиатские луки позволяли бить намного дальше, а уж заваливать вражье войско тучей стрел, даже неприцельно, вообще не представляло труда.

Отойти дальше от берега союзники не решались, дабы не оставлять пространство для разбега персидской коннице. Атаковать сам, как при Гранике, Антигон не собирался. Он и тогда поддержал опасения Пармениона, старавшегося удержать Александра от броска через реку.

Союзники ждали, что первый шаг сделают персы. Антигон рассчитывал, что комариные укусы, которыми он терзал Дария в минувшие дни, разозлят того и заставят действовать. Он оказался прав. От нерешительности шахиншаха, раздраженного беготней, не осталось и следа.

Персы, наконец, построились и замерли, ожидая приказов.

Антигон ехал вдоль своей фаланги.

– Македоняне! Эллины! – прокричал стратег-автократор, – вы знаете, нам некуда отступать! Тот, кто дрогнет и побежит – погубит всех! Их больше, но мы все равно победим! Ибо боги за нас! Мы – справедливое возмездие за века рабства, за разрушение Эллады!

Монофтальм задержался возле таксиса ионийцев.

– Если мы падем, персы опять пройдут огнем и мечом по нашей земле! Спалят ваши дома, а жен и детей угонят в рабство! Не допустим этого!

С правого крыла на левое катилась волна нарастающего рева. Гоплиты стучали копьями о щиты.

– Арес и Афина! – закричал Антигон.

– Арес и Афина!

Монофтальм надел шлем, ударил пятками коня и, сопровождаемый Селевком, помчался к строю гетайров.

С шумом опустились сариссы «пеших друзей».

– Оксафр, – позвал Дарайавауш, – пусть идут мидяне и закроют им солнце.

По рядам персов прокатилась дрожь.

– Ну, держись ребята, – процедил Кен, могучий воин, занимавший место углового.

Мидяне двинулись к реке, остановились, подняли луки с наложенными на тетивы стрелами.

Пердикка скосил глаза налево. Лицо соседа блестело от пота, губы поджаты, брови сдвинуты.

– Харону надо бы еще лодок подогнать, – усмехнулся таксиарх, – очередь сейчас выстроится до самого Амсанка[56], а то и на поверхность вылезет!

– Вот бедняге Психопомпу-то работы! – хохотнул кто-то за спиной.

Воины засмеялись, разряжая томительное ожидание.

– Сейчас… – прошептали чьи-то обветренные губы.

Свист нарастал. Пердикка инстинктивно втянул голову в плечи.

– Поднять щиты!

Туча стрел, миновав зенит, обрушилась на фалангу. Многие столкнулись с поднятыми вверх сариссами, служившими дополнительной защитой, другие вонзились в щиты. Вот только те у педзетайров совсем небольшие, не чета гоплитским…

– Агхрр… – захрипел рядом с Пердиккой один из бойцов, оседая на землю.

Его место немедленно занял другой.

– Ни шагу назад! – крикнул таксиарх.

Стрелы сыпались и сыпались. Ряды педзетайров редели. Пердикка в бессилии скрежетал зубами. Кен вполголоса бранился. Эллины в центре понесли гораздо меньшие потери.

– Позволь наступать, великий государь, – повернулся к брату Оксафр.

– Не торопись. Пусть идут кардаки.

Дарайавауш взмахнул рукой. Ему не терпелось увидеть в бою своих любимцев, созданных по эллинскому образцу.

Кардаки и наемники двинулись вперед и быстро достигли реки. Мидяне расступались, пропуская их. Заросли ивняка разорвали ряды персидской фаланги. Речка совсем узкая, но берега крутые, в полтора человеческих роста, глинистые и скользкие.

– А ну, поживее! – кричал Аристомед, опасавшийся, что македоняне скинут его назад.

Не скинули. Педзетайры не сдвинулись с места, позволяя врагу выбраться на берег. Такую тактику предложил на военном совете Пердикка.

– Если их сразу в воду сбросим, они снова за стрелы возьмутся. Плохо это для нас. Пусть уж вылезут, даже построятся. Завязнут сильнее.

– Рискованно, – покачал головой Антигон, – да и сколько у них стрел может быть?

– У персов-то? – переспросил Кен, – много.

– Что-то в этом есть, – задумчиво проговорил Леоннат.

– Хорошо, – сказал Монофтальм, – действуйте так.

Вот и действовали. Кардаки и наемники, восстановив строй, плотно сомкнув ряды, двинулись вперед. Среди людей Тимонда были спартанцы, они запели пеан, подхваченный остальными эллинами.

Пердикка прищурился. Враг совсем близко. Пора?

Кардаки тоже затянули какой-то монотонный вой на своем языке.

Пора?

– Ну же, Пердикка, – не выдержал Кен, – начинай!

Пердикка его, конечно, не слышал, но движение должен был начать именно он, угловой правого крыла. А идти надо, никогда македоняне не встречали врага стоя на месте, хотя и не атаковали бегом, как спартанцы.

Все ближе и ближе чужие щиты. Все ближе воины, нелепо выглядящие в варварских штанах и эллинских льняных панцирях, с лицами, замотанными платками.

Пора!

– Фаланга! – прокричал Пердикка, – вперед!

Две тысячи ног шагнули, как одна.

– Алалалай!

Кардаки вздрогнули. Они впервые шли на частокол копий. Колени воинов затряслись, движение замедлилось.

– Не отставать! – кричал Аристомед.

Он видел, что наемники Тимонда, не столь пугливые, как персы-фалангиты, вырываются вперед. Тимонд, напротив, понятия не имел, что происходит слева от него и бодро наступал на Кена и Леонната.

Ближе, ближе.

– За Македонию! – зарычал Пердикка, качнув сариссой вперед.

– За Македонию! – помчался по рядам грозовой вал.

Кардаки попятились.

– Держать строй, собаки! – орал Аристомед.

Опытный в драке строй на строй, фессалиец уже в зародыше распознал панические настроения подчиненных. Как не гонял он их, готовя к столкновению с вражеской фалангой, бодро наступая на учениях, в настоящем бою кардаки дрогнули. Большую ошибку совершили персидские военачальники, собрав в этот отряд слабейших, ибо не хотели переучивать отборных щитоносцев-спарабара и «бессмертных», опасаясь задеть их честь. «Бессмертных», в рядах которых служили целые воинские династии, предложение сражаться по-эллински возмутило бы до глубины души. Шахиншах понимал это, но надеялся, что его эллины смогут воспитать из кардаков могучую силу.

Не смогли.

– Ха! – выдохнул Пердикка, сбивая с ног вражеского воина.

– В воду их! – кричали слева.

– Давай, давай, жми! – напирали задние, почуявшие, что враг подается.

Кардаки попятились.

– Стоять, трусливые ублюдки! – выл Аристомед, на глазах которого рушился мир и все надежды на возвышение.

Копье сломалось. «Второй Мемнон», как его звали персы, выдернул из ножен меч и, отбивая в стороны наконечники сарисс, бросился вперед, не в силах вынести позора. Даже до щитов македонян не добрался, повис на копьях четвертого ряда…

Кардаки с воплями сыпались в реку.

– Что там происходит? – встревоженно вглядывался вдаль Дарайавауш.

– Дозволишь узнать? – спросил Оксафр.

Шахиншах кивнул.

Гонец умчался, но вернулся довольно быстро.

– Кардаки разбиты! Аристомед отступает!

– Что?! – вскричал шахиншах, – скачи к Реомифру и Сабаку! Пусть они дадут пинка этим трусам и отгонят яванов от реки! Что у Тимонда? – вновь повернулся Кодоман к брату.

У Тимонда дела обстояли получше. Наемники к бою фаланг привычны и сеча в центре разгорелась жаркая. Эллины ломали древки сарисс, добираясь до схватки щит в щит. Особенного успеха они добились на своем правом краю, где шел сам Тимонд. Здесь против них стояли ионийские ополченцы Леонната. Опыта у них было мало, и гоплиты начинали понемногу пятиться.

Это заметил Набарзан, топтавшийся на месте. Он немедленно послал скорохода к шахиншаху.

– Позволь атаковать, повелитель! Мы добудем победу!

– Да поможет вам Ахура Мазда! – благословил Кодоман.

Тяжелая поместная конница приступила к переправе.

Антигон тоже видел, что Леоннат мало-помалу отступает. Стратег поудобнее перехватил кизиловое древко копья.

– Вперед, гетайры!

Пространство для разгона двух конных лавин было совсем небольшим, но сшибка все же получилась страшная. Щитов не было ни у кого, но персы, все же, имели преимущество в защите: шесть сотен знатнейших воинов, именуемых «родичами шаха», были прикрыты панцирями и поножами из мелких прямоугольных стальных пластинок, нашитых на кожаную основу. Даже на коней надели подобные нагрудники[57]. У гетайров доспехи куда скромнее.

Антигон умело направляя своего ширококостного серого «фессалийца» уклонился от первой, самой кровавой сшибки, и теперь колол копьем, почти не глядя, не пытаясь высматривать слабые места в броне, похожих на железные статуи персов. Те в долгу не оставались, и стратег-автократор уже заработал рану на левом бедре. Храпели кони, лязгала сталь. Множество воинов уже корчилось в агонии под копытами.

Селевк прикрывал Монофтальму спину, вертясь на конской спине, быстрее детского волчка. Его копье давно сломалось, и телохранитель бился мечом, клинок которого мелькал быстрее молнии. Скоро лишился копья и Антигон, тоже пришлось взяться за меч.

Основная масса персов, не защищенных тяжелыми доспехами, обтекала ревущую свалку, заваливая македонян стрелами. Правда, очень скоро луки стали практически бесполезными – высока вероятность повредить своим.

Набарзан, орудуя топором с клинком столь узким, что справедливее его было бы назвать чеканом, пробивался к военачальнику яванов, рассчитывая сойтись с ним в единоборстве. Он высматривал доспехи побогаче, и кричал по-эллински:

– Одноглазый! Сразись со мной, если ты мужчина!

Голос его тонул в потоке черной брани, льющейся со всех сторон.

– А, умри, явана! – брызгал слюной потерявший оружие перс, голыми руками вцепившийся в горло Лисимаху.

Тот хрипел, отгибал одной рукой скрюченные пальцы перса и пытался всадить ему меч бок. Безуспешно: кусающиеся кони обоих кружили на месте, толкались, клинок лисимаха безвредно скрежетал о чешуйки вражеского панциря. В конце концов оба воина полетели на землю, расцепившись. Перс вскочил первым и ударил македонянина ногой в живот, но больше ничего сделать не успел, поскольку был стоптан конем своего же товарища. Тот не видел, что творится у него под ногами, отражая удары македонян, сыплющиеся со всех сторон.

Лисимах с трудом приподнялся. Рядом с ним упал пронзительно визжащий перс, совсем еще молодой, из легковооруженных всадников, которые тоже уже втянулись в сечу. Он пытался непослушными руками запихать в распоротый живот кишки и жутко кричал, повторяя одно и то же слово. Лисимах его не понял, но успел подумать, что наверняка это слово: «мама».

Недалеко от Лисимаха из-под конского трупа безуспешно пытался выбраться гетайр, вся голова которого представляла собой кровавое месиво. Руки его, скребущие землю, двигались все медленнее.

– Нет! Не хочу! Нет! – кричал молодой македонянин, расширившимися от ужаса глазами уставившийся на обрубок руки, из которого толчками вытекала жизнь.

– У, Ангра… – седобородый перс выбросил руку с акинаком в стремительном выпаде, и парень замолчал навеки.

– Аминта! – услышал Лисимах совсем рядом с собой голос Селевка, – а-а-а! Траханный говноед! Подохни, сука! Аминта, очнись! Аминта-а-а!

– …Манью – прохрипел седой перс, сползая с конской шеи.

Лисимаха опять сбили с ног, он снова попытался встать и закричал:

– Селевк!

– Лисимах, ты где?

– Здесь! – закричал командир первой илы, выпрямившись во весь рост, не видя взлетевший за спиной клинок…

– Держись! Иду!

Лисимах в это время был уже мертв. Не успел Селевк.

В бешеной круговерти схватки он потерял Антигона. От страха за жизнь полководца телохранителя теперь колотило, как в ознобе.

– Одноглазый! Где ты, сын шлюхи! – ревел Набарзан, но приблизиться к стратегу не мог, их разделяло слишком большое число сражающихся.

Все силы антигонова крыла уже были связаны боем, а персы все прибывали. Их легкая конница, выполняя приказ хазарапатиши, сумела прорваться во фланг Леоннату. Запахло катастрофой. В эту, критическую для союзников минуту грамотно сориентировался Эригий. Его гипасписты и фракийские пельтасты атаковали легкоконных персов, уже начавших давить фалангу в бок. Персы увязли, потеряли разбег. Отличные конные стрелки, они были хороши в дальнем бою. В ближнем их, бездоспешных, пехота начала одолевать и теснить. Воспрял духом и Леоннат, прекратил пятиться. Продвижение Тимонда вперед завершилось.

Персы Набарзана переломали все копья и давно бились мечами. Работать акинаком в сковывающих движения пластинчатых наручах, непросто. Более подвижные гетайры начали сгонять персов на харонову переправу десятками.

Тут бы Антигону усилить натиск, ввести в бой лидийцев, да боги решили иначе…

– Антигон! Стратег Антигон! Кричали откуда-то из тыла.

– Кто зовет? – ответил Монофтальм, придержав коня.

Гетайры-телохранители прикрыли его, оттерли назад. Поблизости вновь возник Селевк, сражающийся, как лев.

Стратег вышел из боя, который медленно катился обратно к реке.

– Что случилось?

– Персы! Сзади! Множество всадников!

– Ах, твари… – стиснул зубы Антигон, – так и знал, что попытаются обойти. Скачи к Артагату, пусть их встретит.

Вождь лидийцев повиновался, и его конница умчалась в тыл, отражать удар Бесса.

Дюжина белоголовых сипов, широко растопырив свои почти черные маховые перья, кружила в недостижимой даже для стрелы скифского лука высоте.

На дне необъятного голубого океана ворочался страшный гигантский зверь о ста тысячах голов. Он ревел, хрипел, бился в конвульсиях, словно что-то рвало, терзало его тело изнутри.

Грифы довольно шипели и хрипло каркали, будто вороны. Их становилось все больше. Они предвкушали невиданный пир. Им не жаль зверя.

А тот уже бился в агонии.

Воины Реомифра и Сабака волна за волной разбились о незыблемый утес, имя которому – Пердикка. Реомифр, который уже видел Киликию на острие своего копья, тянулся к ней, как осел, что вращает мельничное или водоносное колесо, шагая за подвешенной перед мордой морковкой. Претендент в сатрапы храбро бросился в бой во главе мидян и сложил голову. Сабак оказался осторожнее, в самое пекло не полез, но его воинов македоняне разметали, как слепых котят и шахраб схлопотал таки тяжелую рану. Едва успели его вынести с поля верные слуги.

Персы попытались возобновить обстрел македонян с безопасного берега и тогда Пердикка, не желая бездельно топтаться под стрелами, сам двинулся в атаку, дерзко преодолев ручей и погнав египтян и сирийцев.

Дарайавауш, увидев зародыш поражения, в отчаянии вынужден был бросить в бой «бессмертных» во главе с Оксафром. Он надеялся ввести их в пролом, который создаст Тимонд, но тот стоял на месте, как вкопанный, не в силах обратить в бегство Леонната.

Шахиншах поворотил свою колесницу на левое крыло, надеясь, что вид повелителя остановит бегущих, но те, подстегиваемые паническим страхом, уже ничего не различали в пестром калейдоскопе, разбившегося на мириад осколков мира. Многие бросались в Сар, пытаясь вплавь добраться до спасительного берега, где не было ни наступающих «бессмертных», безжалостно загонявших испуганное стадо обратно на бойню, ни напиравших сзади ужасных яванов.

Паника заразительна. Едва опрокинулось персидское левое крыло, как дрогнули наемники Тимонда. Не по всему фронту, лишь с края, ближайшего к бегущим. Кен, ощутивший, что враг уменьшил напор, немедленно надавил сам. Фаланга Тимонда, пятясь, начала поворачиваться противосолонь.

– Парса!

– Слава!

Оксафр, протолкался к македонянам. «Бессмертные» вступили в бой.

– Да сколько же вас?! – задорно прокричал Пердикка.

Перед глазами таксиарха уже маячили крылья Ники и он шел по трупам вперед, разя мечом (сарисса давно сломалась) на кураже, словно неуязвимый спарт, проросший из драконовых зубов.

– Ну, персы, становись! – потрясал обломком копья, с массивным подтоком, сосед таксиарха по строю, – огуляю враз! У меня длинный!

– И толстый! – кричали сзади.

– Нагибайся, бабы! – намекая на длиннополые, пестрые одеяния бессмертных, добавил кто-то звонким голосом, в котором и следа не осталось от недавнего напряжения и страха.

Фаланга грянула хохотом.

– Смелее! – размахивал акинаком Оксафр.

Столкнулись.

У «бессмертных» короткие копья, плетеные щиты, обтянутые кожей, мечи и топоры. Никаких доспехов. «Бессмертные» – гордость Ахеменидов. Все они – отличные воины. Любой из армтака в единоборстве способен одолеть гоплита, пусть тот хоть целиком оденется в бронзу. Вот только с эллинским строем эти мастера меча и лука ничего сделать не могут. Который век уже разбиваются о него, как волны о скалу. Волны ведь иной раз чудовищную силу имеют. А эллинские скалы стоят. Устояли и на этот раз.

Дарайавауш побледнел, судорожно, до белизны в костяшках пальцев, вцепился в борт колесницы. Его глаза метались по полю в поисках резервов и не находили их.

Бесс нахлестывал коня, предвкушая, как яваны разбегутся в панике, едва завидев атакующий клин бактрийцев и согдов. Он уже слышал шум сражения и отчаянно торопился, опасаясь, что Набарзан успеет украсть у него победу.

В возникших на дороге лидийцев, воины Бесса врубились, как топор в мягкое дерево. И завязли. Бойцы Артагата прилипли к бактрийцам, как мухи к ложке с медом. Согды, саки, с улюлюканьем завертели гигантскую карусель, осыпая лидийцев стрелами. Те не отставали, кружа вокруг бактрийцев, как слепни возле коровы.

Бесс дотянулся топором до одного из вражьих воинов, но больше никого не мог достать. Колеса из всадников, сталкиваясь, пересекаясь, медленно катились к месту основного сражения.

Антигон, у которого спина зачесалась от предчувствия удара с тыла, попытался разорвать цепь, притянувшую его к Набарзану. Оба уже выдохлись, поэтому, когда раздались крики: «Отходим!» – персы не нашли в себе сил повиснуть на македонянах мертвой хваткой, как бойцовые псы. Все же гипасписты и пельтасты Эригия сделали свое дело, хоть и понесли очень большие потери. Прорыв персидской конницы провалился.

Персы и македоняне отхлынули друг от друга, оставив на месте ожесточенной схватки сотни людских и конских трупов.

Среди гетайров больше половины покрыты ранами. Сам Антигон ранен дважды. Набарзан отходил, морщась и зажимая ладонью бок. Персы, у кого еще остались стрелы, принялись покусывать македонян издали.

Не учел Набарзан, пекущийся лишь о себе, что завидев его отступление, дрогнет измученный Тимонд. Сын Ментора, покрытый ранами, держался из последних сил. Едва отступавшая персидская конница обнажила истерзанный правый край фаланги наемников, как Эригий, собрав остатки сил, ударил по нему. И Тимонд не выдержал.

– Отступаем!

Наемники попятились, а Леоннат устало сел на землю, снял шлем, отложил красный от крови меч и вытер со лба пот.

– Все… Стоим… Сил больше нет.

Никто из ионийцев с ним не стал спорить, уцелевшие едва держались на ногах.

У шахиншаха кровь отхлынула от лица: яваны теснили «бессмертных».

К государю подлетел один из сотников Набарзана, с головы до ног, вместе с конем, перепачканный кровью.

– Повелитель! Яваны отступают! Набарзан просит помощи, чтобы окончательно опрокинуть их!

– Помощи?! – закричал шахиншах, – где я возьму эту помощь! Яваны прорвались на левом крыле! Пусть Набарзан немедленно прибудет туда и отбросит их!

Сотник помчался выполнять приказ, от которого хазарапатиша заскрипел зубами. Но повиновался.

Тем временем, Кен дожимая Тимонда, сбросил его в ручей. Наемники побежали. Показали спину и «бессмертные». Набарзан на выручку не успел.

Персы отступали по всему фронту, но преследовать их союзники не могли. Не осталось сил.

Бесс почти рассеял лидийцев, когда заподозрил неладное. До места основного сражения ему уже было рукой подать, противник, как ему и положено, разбегался, когда шахраб Бактрии, бросив случайный взгляд на противоположный берег Сара, увидел бегущих и там.

– Что это? – в этом же направлении указал рукой Спантамано, оказавшийся поблизости.

Он напряг зрение, приложив ладонь козырьком к глазам.

– Наши бегут!

– Ты что несешь… – начал было Бесс, и осекся.

Лидийцы откатились к западу, зализывать раны. Бактрийцы и согды влетели на вершину невысокого холма, закрывавшего от них панораму битвы.

– Ангра Манью… прошептал Бесс.

– Смотри! – вытянул руку Спантамано.

Оба видели, как несколько сот вражеских всадников двинулись шагом в их направлении, потом перешли на рысь.

– Отступаем! – скомандовал Бесс.

– А как же шахиншах?

– Дурень, какой шахиншах? Надо ноги уносить!

Так закончилась битва при Адане. Отряд Бесса, еще достаточно свежий, на следующий день достиг города. Шахраб Бактрии забрал с собой царскую семью, бросив все остальное, оставив эллинам огромный обоз, даже гарем Кодомана и отступил в Малл.

Сам шахиншах, видя, что эллины не преследуют его, принялся собирать остатки войска. Он сохранил все лучшие его части, но все они были изрядно потрепанными, и о новом сражении не могло быть и речи, потери персы понесли чудовищные. В битве погибли Аристомед, Реомифр и Оксафр. Был тяжело ранен Сабак. Погибло множество командиров рангом помельче. Через два дня после сражения от ран скончался Тимонд.

Антигон потерял убитыми треть войска. Среди выживших мало кто избежал ран. Героически дравшийся Кен разделил судьбу Тимонда.

Доблестный Пердикка, опрокинувший несколько волн персидской пехоты, по иронии судьбы понес наименьшие потери.

Союзники так же, как и персы, не могли возобновить сражение. Два дня эллины собирали по окрестностям дрова для погребальных костров. Похоронив павших, Антигон скомандовал отступление в Адану.

Атизий, который должен был охранять лагерь и обоз, напуганный рассказом Бесса, бежал вместе с ним.

Шахиншах подошел к Адане только черед пять дней после занятия города Антигоном. Войско его было голодно и измученно.

День персы стояли на противоположном городу берегу реки. Войско их таяло на глазах: воины разбегались кто куда, угроза расправы не могла их удержать.

Наконец, разведка донесла, что эллины ушли. Антигон решил вернуться в Тарс.

Шахиншах занял Адану. Его наложниц эллины не тронули (ну, почти), все они дожидались господина к вящей радости того. Обоз, конечно, был разграблен, но это не помешало Дарайаваушу издать указ, возвещавший о победе персов и изгнании яванов из Киликии.

То, что Тарс, куда ушел Антигон – тоже Киликия, решили умолчать. Набарзан, быстро оправился от раны и инструктировал гонцов, которые должны были принести в Вавилон и все шахры весть о великой победе. Хазарапатиша объявил, что цель похода достигнута.

– Вернемся в следующем году, – уверял шахиншаха Набарзан, – вот увидишь, великий государь, яваны к тому времени передерутся между собой. Это стадо баранов крепко бьется рогами, но без пастуха разбредется на все четыре стороны.

Дарайявауш слушал отстраненно, устало прикрыв глаза. Он очень устал и мечтал лишь о возвращении в Вавилон. Ему хотелось как можно скорее оказаться в успокаивающей прохладе тенистого сада, за которым он так любил ухаживать. Сейчас шахиншаху не думалось ни о чем, даже о наказании предателя Бесса, захватившего его жену и мать и, загоняя коней, мчавшегося на восток.

Великий шах еще не знал, что именно в день Аданы на глиняных ногах титана, попиравшего огромное пространство от Египта до гор Гиндукуш, появилась первая, неумолимо расширяющаяся трещина.

В день битвы Птолемей стоял под стенами Саламина во главе вдвое увеличившегося войска (за счет ополчений западной части острова) и строил большой таран, готовясь к штурму.

Богам было угодно, чтобы первой достигла Саламина весть о «победе» персов в эллинском изложении. Аристомен и Фитагор Никакой, поняв, что помощи не будет, открыли ворота и сложили оружие, сдав и город и флот в тридцать триер. Лагид в одночасье оказался властелином Кипра, толком даже меча не обнажив.

– Я же говорил тебе, господин, боги тебя любят, – скучным голосом, словно излагая прописную истину, заявил Фратаферн.

– Знать бы еще, кто именно, – рассеянно пробормотал Птолемей, – а то разорюсь на жертвах, если всем сразу…

Чуть позже набарзанова пропаганда добралась до ушей стоящего в Сохах Адземилькара. Царь Тира еще раньше получил приказ шахиншаха идти в Саламин, но замешкался из-за внезапно налетевшего шторма, а потом было уже поздно. Адземилькар попытался блокировать город с моря, но для полноценной осады недоставало войск, а эллины не давали высадиться на берег даже для того, чтобы воды набрать. В конце концов, потоптавшись на месте до осенних штормов, финикийцы ушли в Тир.

Антигон в Тарсе задержался. Рана на бедре воспалилась и едва не возвела стратега-автократора на погребальный костер. Спас его, как и после Граника, врач Филипп-акарнанец. Антигон встал на ноги в конце боэдромиона. К этому моменту остатки персидской рати уже ушли из Киликии, а у эллинов и македонян день ото дня ухудшались отношения с местными, которых истинные победители при Адане беззастенчиво грабили. В конце концов, и Одноглазому пришлось убираться восвояси. За время пока Антигон валялся в постели в сатрапской резиденции, ни сам он, и никто от его имени не посылал на Кипр гонцов к Птолемею. Пердикка, заправлявший всем в дни болезни и беспамятства Антигона, посчитал, что ему не о чем разговаривать с Птолемеем (а тот писал письма, предлагая помощь и согласование дальнейших дел). Почему? Может, был обижен. За то, что Птолемей помощь предлагал тоном, словно он независимый правитель, договаривающийся с союзником. Или за то, что хилиарх не явился к Адане. А может быть все дело в том, что он, Пердикка, припомнив, как его отодвинули после Граника, посчитал: «Лагид не нужен». Кто знает…

В середине осени союзники, совершенно к тому дню рассорившись с киликийцами, двинулись домой. Все тем же путем, которым пришли. В Сарды войско вернулось уже в разгар зимы. К радости жен, детей и матерей. К бездне забот и проблем.

Величественный в своем трагизме и героике, поход эллинов на восток закончился.

-------

56 Амсанк – озеро, возле которого располагался вход в подземное царство Аида.

57 Согласно реконструкции М. Горелика, в IV веке до н.э. персы уже создали прообраз будущего катафрактария, еще без сплошной конской брони.

[Magnum]

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

бурный восторг

[moscow_guest]

Эпично!

В качестве иллюстрации предлагаю современный вид столицы Птолемея Лагида, царя Кипрского.

[Владислав]

Этим все сказано

[Инженер]

Этим все сказано

Простите дурака, не вкурил. Что это было?

[Владислав]

Простите дурака, не вкурил. Что это было?

Велик. Инженер - велик!

[Инженер]

Велик.

А-а... Я почему-то подумал: "Крути педали, пока не дали". Вот и ломал голову, как это связано.

Кстати, коллеги, вы можете очень легко отыскать место битвы при Адане на карте Гугла. Это дно Сейханского водохранилища

Выложенный текст - не финал.

Финал в следующей главе. Он будет открытый. Я с самого начала собирался писать дилогию.

[Урус-хай]

Великолепно! В печать отдавать станете?

[Инженер]

В печать отдавать станете?

Попытаюсь.

[Инженер]

15

Призрак прошлого, образ будущего

Линкестида

Бодрый перестук, звонко разносившийся среди золотистых колонн необъятного храма, завладел вниманием Александра. Царь, лежавший на плаще, расстеленном у подножия здоровенного, зеленого ото мха, валуна, приподнялся на локте, повернулся на звук, напряг зрение. Слезящиеся глаза не сразу разглядели пестрого дятла, что отбивал барабанную дробь, сидя в высокой кроне прямой, как мачта, сосны.

Движение забрало остатки сил. Александр со стоном откинулся на импровизированную постель, едва не ударившись затылком о камень.

– Не двигайся, государь, – заботливые руки подложили под голову скатку из овечьей шкуры, – нельзя тебе.

Фыркнула лошадь. Вдалеке шумно захлопали чьи-то широкие, могучие крылья.

«Танат[58] летит?»

Нет, просто тетерев, затаившийся на дереве, не выдержал близкого соседства с людьми и решил убраться подальше.

Ласковый ветерок, прикоснувшийся прохладными ладонями к пылающему лицу, донес до ушей Александра слабеющий раскатистый протяжный рев – песню оленьего быка.

– Матерый… – прошептал Александр, – у молодого голос чище… Этот, видать, не раз побеждал… Как и сейчас…

Царь смотрел в небо, словно со дна колодца, образованного стволами полувековых сосен, наблюдая, как в маленьком бесформенном лоскутке синевы проплывают облака. Перед глазами пролетали образы прошлого, казалось бы, совсем недавнего, но минувшего безвозвратно. Песня спета, и слова из нее не выкинешь.

«Прошу тебя, Александр, отступись. Ты погубишь нас, втянув эту бессмысленную войну».

Эакид. Трезвый и рассудительный Эакид. Брат.

«Ты потомок Неоптолема, сына Ахилла, Александр! Неужели ты стерпишь, что эта мерзкая тварь будет сидеть на троне, принадлежащем твоему сыну?»

Миртала. Страстная и гордая Миртала. Сестра.

Как часто мы, не слыша голоса разума, отдаемся во власть сжигающих нас без остатка страстей. Как часто мы жалеем об этом, когда уже слишком поздно.

«Защитник мужей, что занял трон не по праву, падет!»

Так возвестили томуры, прочитав волю Зевса Додонского в шелесте листвы Священного дуба, Отца лесов, и войско, с тревогой ожидавшее прорицания оракула, разразилось радостным ревом.

Боги сулили победу над самозванцем.

Эакид бросил короткий взгляд на Аэропа, тот еле заметно кивнул. Сын Ариббы побледнел, но Александр не заметил этого, торжественно передавая ему государственную печать.

Войско выступило из Додоны и быстрым маршем двинулось на север. В авангарде под командованием Полисперхонта шли македоняне-изгнанники. В их рядах находился Эвмен, гарантировавший свободный проход по землям иллирийцев. Часть македонян, бывших прежде командирами, лохагами и декадархами, Александр поставил начальниками над отрядами эпиротов, ибо посчитал, что воины, прошедшие столько сражений с Филиппом, послужат надежной основой его войску. Кратер возглавил дружину царя. Эпиротам это не понравилось, они зароптали. Встревоженный Александр устроил собрание войска, на котором произнес речь, превозносящую доблести македонян с одной стороны, но успокаивающую соплеменников с другой.

– Стоит ли нам стыдиться, учась у лучших воинов?

Он говорил о том, что ни в коем случае не желал унизить чувства своих соплеменников, но предлагал задуматься, вспомнить, когда Эпир в последний раз вел войну, крупнее приграничных стычек с иллирийцами или тяжбы с этолийцами из-за угнанного лихими людьми стада.

Эпироты выслушали, вздохнули. Повиновались. И без особой охоты пошли добывать македонский престол.

В день, когда далеко на востоке гремела битва титанов, Александр переправился через Дрилон. Два дня спустя он, обогнув с севера Лихнидское озеро, вступил в Линкестиду.

Возле Гераклеи, на малоезжей северо-западной дороге, идущей лесом к приграничным крепостям дарданов, в сумерках передовой отряд остановил одинокого всадника. Тот был одет фракийцем, но приветствовал македонян на их родном языке. Всадника провели к Полисперхонту и когда тот, взяв у часового факел, поднес его к лицу незнакомца, то отшатнулся, схватившись за сердце, словно увидел живого мертвеца.

Да так оно и было.

– Филота!

Через несколько минут весь отряд собрался у палатки полководца. Воины передавали друг другу удивительную новость. Филота жив!

Полисперхонт, растрогавшись до слез, обнял «мертвеца».

– Я горько оплакивал твоего отца! Поистине, боги прокляли нас всех, старых полководцев Филиппа, позволив дожить до того дня, когда мы повернули оружие друг против друга. Брат на брата. Твой отец пал, а проклятье настигло Антипатра. Я стоял против твоего отца и не сдерживал слез, как сейчас. Простишь ли ты меня, Филота?

– Я прощаю тебя, Полисперхонт, – дрогнувшим голосом сказал сын Пармениона.

– Боги, с бородой ты не отличим. Одно лицо! – князь Тимфеи подслеповато разглядывал Филоту.

Македоняне радостно хлопали восставшего из мертвых по плечам, а тот, прежде надменный, тоже растрогался и даже радостно поздоровался с Эвменом, к которому не испытывал прежде ни малейшей симпатии.

«А помнишь, мы тогда, с Александром…»

Через час остановившийся передовой отряд догнал царь. Кратер, увидев Филоту, потерял дар речи, но вовсе не от радости. Перед глазами его, как живое встало лицо Антипатра.

«…Мы все поддались его красноречию. Он убеждал, убеждал бесконечно, когда Парменион его не слышал, что старик растерян, он верит в дружбу Антипатра и будет обманут. Надо ударить первыми, не соглашаться ни на какие переговоры…»

– Радуйся, Кратер! – Филота протянул таксиарху руку.

Тот стоял, как пень, не двигаясь с места. Филота руку убрал. Показал зубы.

– Смотрю, ты рад меня видеть. А я-то, дурак, думал…

– Дурак? – хрипло бросил Кратер, – именно так! Гляди, куда завели нас твои призывы!

Он сжал кулаки. Филота спокойно скрестил руки на груди.

– Когда в стадо овец запускают козла и те покорно бредут за ним, они думают, он знает, куда идти. А козел всего лишь желает быть впереди. Трава сочнее и не вытоптана. Так кто глупее, Кратер? Козел или овцы?

Кратер вспыхнул, качнулся вперед.

– Хватит! – вмешался Александр, – чего ты хочешь, Филота? Ведь не случайно ты встретил нас здесь. Верно, знал, кто и когда появится на этой дороге. Меня особенно интересует, откуда у тебя это знание.

– Ты, должно быть, удивишься, царь, – невозмутимо ответил сын Пармениона, – но твой «тайный» поход, тайной не является ни для кого. Уж если даже при дворе царя Севта об этом знают.

Александр побледнел.

– Как это возможно? – воскликнул Полисперхонт.

– Предательство… – прошептал Александр.

– Расскажи, Филота, – попросил Эвмен, – расскажи, что тебе известно.

И сын Пармениона поведал, без утайки, о том, что стало известно одрисам, благодаря лазутчику Галавру. Он не умолчал ни о бесславной осаде Амфиполя, ни о притязаниях Севта на этот город.

– Ты думаешь, царь, что тебя никто не ждет. Ты ошибаешься.

Александр задумался.

– Выходит, что Линкестиец выступил нам навстречу, – начал рассуждать вслух Эвмен, – да еще и с войском Афин и Олинфа.

– Возможно, к ним присоединятся еще и фессалийцы, – добавил Филота.

– И фессалийцы… Сколько же их всего?

– Это мне неизвестно. Но, думаю, немало.

– Но ведь они не из железа сделаны, – сказал Полисперхонт, – они утомлены неудачной осадой. Высок ли их боевой дух? Я полагаю, что воины идут против нас, лишь из-под палки своих вождей.

– Я бы не стал их недооценивать, – бросил Кратер.

– Что ты предлагаешь? – повернулся к нему Александр.

Полисперхонт поджал губы, обиженный тем, что не к нему первому царь обратился за советом.

– Выслать вперед разведчиков. И, возможно, пересмотреть все планы.

– Отступиться? – возмутился царь.

– Государь, – подал голос один из эпирских князей, – стоит ли ссорится с афинянами? Вспомни, Эакид предупреждал…

– Разве Эакид – твой царь, Диокл?! – вспылил Александр.

Эпирот смутился и замолчал.

– Почему ты предупредил нас? – спросил Эвмен, обращаясь к Филоте.

Александр недоуменно посмотрел на кардийца, удивленный вопросом.

– Что тебя смутило, Эвмен? Разве доблестный сын Пармениона не должен был предупредить своего царя об опасности?

Эвмен не ответил. Внезапно стало очень тихо. Перестали гомонить воины. Замолчали кони. Из чащи донеслось уханье филина.

– Ты мне не царь, Александр, – спокойно ответил Филота, – я не присягал тебе. Я теперь служу Севту, царю одрисов, который дал мне приют и доброжелательно обошелся со мной.

Лицо царя онемело.

– Значит, этим предупреждением я обязан Севту? – холодно спросил он, – а зачем оно ему?

– Царь одрисов хотел бы заключить с тобой союз.

– Вот как? На каких условиях?

– Мы могли бы объединить наши силы. Севт поможет тебе получить престол Пеллы. А ты не станешь притязать на земли к востоку от Эходона.

– Что?! – вскричал Полисперхонт, – это исконные македонские земли!

– Нет, – спокойно ответил Филота, – ты прекрасно знаешь, старик, что их завоевал Филипп. Старая граница Македонии лежит по Аксию. Севт уступит вам больше, он согласен на Эходон.

Все присутствующие заговорили разом.

– Невозможно! – кричал Полисперхонт, – он хочет Мигдонию! И всю Халкидику!

– Халкидика вышла из-под руки Линкестийца, – сказал Филота, – все ее города, Олинф, Потидея, Аполлония, вновь обрели независимость. При поддержке Афин.

– Чтобы Мигдонию прибрали к рукам вонючие фракийцы… – скрипел зубами Кратер, – и Пангей… Мы столько крови пролили в борьбе за него!

Молчал лишь Эвмен. И Александр.

– Довольно, – негромко сказал царь.

Его не услышали.

– Хватит!

Шум прекратился. Воины повернулись к царю.

– Ты сказал, Филота, что вам стало известно о планах Линкестийца и афинян в тот день, когда их войско ушло от стен Амфиполя?

– Да.

– И ты сразу поскакал сюда?

– Именно так.

– Я полагаю, что войско, особенно уставшее от многомесячной осады, идет гораздо медленнее, чем одинокий всадник.

Александр замолчал.

– Продолжай, государь, – попросил Кратер.

– Если мы вернемся, другого шанса уже не будет. Потеряем Македонию на долгие годы. Может быть, навсегда. Я думаю, у нас еще есть время. Впереди Гераклея. Филипп, держа Линкестиду в узде, ставил в этот город сильный гарнизон, но сейчас, при власти самозванца, в этом нет необходимости. Думаю, воинов там почти нет. Мы возьмем Гераклею. Захватим заложников из числа знатных родов Линкестиды. Укрепимся. Оценим войско Линкестийца. Если оно слабо, ударим. Если сильно, продержимся в Гераклее до зимы. Афиняне зимовать не будут, обязательно уйдут. Самозванец останется с нами один на один, вот тогда и посмотрим, кто кого. Безо всяких одрисов.

Филота усмехнулся. Кратер кинул на него косой взгляд.

– Ты говоришь верно, Александр, – сказал Полисперхонт после минутного молчания, – поступим так.

На том и порешили.

В темноте негромко ухал филин. Смеялся.

---------

58 Танат – олицетворение смерти в древнегреческой мифологии.

[Инженер]

Войско Линкестийца действительно не успевало к Гераклее раньше эпиротов. Самозванец шел очень быстро, но еще не пересек западную границу Эмафии, Внутренней Македонии, однако, как верно заметил эпирский царь, всадники действительно скачут быстрее многотысячных армий.

Линкестиец не мог самолично отразить удар, направленный в самое сердце его родного края, но делать это ему и не пришлось. Много веков горцы северных окраин Македонии прожили бок о бок с фракийскими племенами. Воевали, мирились, роднились. Им было, что сказать друг другу. Иногда для победы в войне достаточно всего пары слов.

Гераклеи-в-Линкестиде царь эпирский так и не достиг.

Войско шло по лесной дороге, растянувшись в длинную колонну. Щиты подвешены на плечах, за спинами нехитрый скарб в плетеных корзинах и мешках, панцири, шлемы. Сариссы разобраны на две половинки и связаны между собой. Впереди сотня продромов, разведчиков, столько же замыкали колонну, пеструю змею, длиной в сорок стадий, опасную, когда она собрана и напряжена, но совершенно беззащитную сейчас, когда петляет в отрогах гор, густо поросших лесом.

Александр ехал верхом во главе гетайров (все эпирское войско царь организовал по македонскому образцу) ближе к голове колонны. Рядом с ним держался Эвмен и Кратер, а впереди шел Полисперхонт.

Дорога забиралась вверх, приближаясь к северному берегу озера Преспа, которое лежит на триста локтей выше Лихнида. Войско бодро топало, воины переговаривались, не таясь, шутили и пели песни, коротающие путь. И никто не знал, что пеоны и агриане, как раз в этот самый момент дорезают тыловое охранение.

Александр вел приятную беседу с Эвменом, когда сзади раздались неразборчивые крики, нарастающий шум.

– …а-а-а-ры!

– Что там такое? – повернулся царь.

И в этот момент подлесок по обе стороны дороги взорвался диким ревом и волчьим воем, слившимся в имя фракийского бога войны.

– Кандаон!

Царь вздрогнул, схватился за меч. Телохранитель молниеносно вскинул маленький круглый щит-лазейон, с которым не расставался подле охраняемой персоны. Закрыл царя. В щит впился дротик и две стрелы. Еще один дротик поразил телохранителя в спину, стрела вонзилась в шею лошади Александра. Рана не тяжелая, но кобыла, жалобно заржав, взвилась на дыбы, едва не сбросила царя. Он удержался и даже успел надеть шлем.

Эвмен быстрым движением перебросил щит из-за спины на руку (те, кто знал кардийца лишь, как писаря, поразились бы его проворству), выхватил меч и спрыгнул с коня. В такой свалке лучше уж на земле стоять. Приняв на щит длинный клинок набегающего фракийца, Эвмен всадил широкий копис ему в живот. Вырвал с проворотом. В трех шагах рычащий варвар рубил какому-то гетайру, лежавшему на земле, голову. С третьего удара отсек и, вскинув ее за волосы, по-волчьи завыл. Кардиец прыгнул вперед, пытаясь достать его в длинном выпаде. Фракиец проворно отклонился, но Эвмен все же поймал его на обратном движении и уже красный от крови, изогнутый серпом, меч-копис царского советника нырнул в шею варвара, выскочив из горла.

Стрелы сыпались дождем со всех сторон, и одна из них ударила царя под наплечник, засев в левой ключице. Александр инстинктивно вскинул руку, выпустив поводья и схватившись за древко, и в этот момент вторая стрела ужалила его в бок, пробив льняной панцирь, не защищенный в этом месте бронзовыми пластинками.

На дорогу почти по всей длине колонны высыпали сотни, тысячи варваров в шкурах поверх хитонов и пестрых плащах. Некоторые были, в чем мать родила, разве что островерхие лисьи шапки нахлобучили на головы. Они орали, визжали и улюлюкали, забрасывая эпиротов и македонян дротиками. Многие бросились в ближний бой, размахивая мечами и ромфайями, сбивая ошалевших от неожиданности гоплитов с ног.

Тяжелый свинцовый шар, выпущенный из пращи, ударил Александра в затылок. Размозжил бы череп, если бы не шлем, но и так хватило. У царя потемнело в глазах, и он рухнул на землю.

– Царь мертв! – немедленно раздался вопль какого-то обезумевшего от ужаса дурака.

Весть покатилась по избиваемой колонне.

«Это конец», – вздрогнул Эвмен.

– Царь ранен! – заорал кардиец, что было мочи, даже не зная, так ли это или тень Александра действительно уже покинула тело.

Эвмен подлетел к Александру и прикрыл его щитом, опустившись на одно колено. Почти сразу справа возникла кромка еще одного щита. Эвмен скосил глаза: Кратер.

– Ха! – таксиарх выбросил вперед руку с, только что подобранным, длинным фракийским дротиком, насаживая на острие подбежавшего неосторожного варвара.

Македоняне пришли в себя и вокруг лежащего в беспамятстве царя начала стремительно расти стена щитов. Нечто подобное происходило еще в нескольких местах. Союзники внезапно заметили, что атакующих варваров совсем мало, не больше двух или трех тысяч. Против пятнадцати.

Фракийцы нести потери не пожелали, увидев, что оцепенение врага прошло, откатились обратно в чашу. Еще около двух часов союзники пребывали в напряжении, слушая завывания варваров. Потом все смолкло. Фракийцы ушли. Колонна, как пружина, медленно сжималась, стягивалась в ощетинившийся копьями кулак.

Убитых насчитали почти пятьсот человек. Фракийцев погибло в несколько раз меньше. Тяжелый урок.

Царь пришел в себя, но был очень слаб, потерял много крови. Его положили на одну из немногочисленных телег.

Стрелу, что попала в ключицу, вынули, предварительно протолкнув насквозь и срезав наконечник, но со второй, угодившей в бок, так поступить было нельзя. Когда ее извлекли, царь взглянул на серое лицо Кратера и все понял: наконечник остался в ране.

– Надо вырезать его, государь, – сказал врач, эллин из Аргоса, – иначе он убьет тебя.

– Режьте.

Кратер протянул палку.

– Сожми зубами, царь. Будет легче.

Александр помотал головой. По его лицу градом катился пот, но царь выдержал. Не закричал.

– Смотри, государь.

На ладони Кратера лежал наконечник. Александр, тяжело дыша, кивнул. Ему удалось сохранить сознание.

Дальше войско не шло – ползло. Хотя союзники и жаждали поскорее выбраться из леса, но теперь двигались во всеоружии, держались настороже. В сумерках разбили лагерь со всеми возможными предосторожностями, после чего военачальники собрались в царской палатке на совет.

Князья феспротов и долопов сразу же заявили, что надо возвращаться домой. Хаоны, поколебавшись, примкнули к ним. Молоссы прятали глаза, боясь встречаться взглядами с Александром. И только македоняне пытались возражать, доказывая, что до Гераклеи уже рукой подать и надо сделать последний рывок.

Воины окружили шатер, в волнении ожидая решения царя. Эпироты роптали и на все лады повторяли одну и ту же мысль: надо возвращаться.

Александр молчал, глядя на сухо потрескивающую лучину. Полисперхонт и Кратер, едва не сорвав голос, убедили князей, что надо идти в Гераклею. Царь подтвердил приказ. До города оставалось три перехода, но уже на следующей дневке стало понятно, что царю хуже.

На привале Александр попросил, чтобы ему помогли сойти с неудобной телеги, которая растрясла ему все кости. Хотелось просто посидеть на земле. С помощью воинов он привалился спиной к замшелому валуну. Царь смотрел в небо. В боку и ключице пульсировала боль. Начался жар.

«Защитник мужей, что занял трон не по праву, падет…»

Снова боги посмеялись над глупостью смертных.

«Это не Линкестиец. Это я, тот Защитник мужей, что занял трон незаконно. По прихоти Филиппа… Править должен был Эакид. Править должен был сын царя Ариббы, а не его племянник».

К Александру подошли полководцы.

– Царь, – сказал Эвмен, – феспроты ушли. Они сказали, что в Гераклее нас всех ждет смерть. Линкестиец готовит засаду.

Александр сжал зубы.

– Долопы готовы последовать за ними.

– Эвмен, – слабым голосом позвал Александр, – ближе…

Кардиец наклонился к царю. Тот слабой рукой сгреб его за хитон, притянул лицо к своему.

– Эвмен… Бросай все и скачи в Эпир… Это ловушка, Эвмен… И мы в нее угодили… Я угодил… Воистину… если боги хотят наказать… Они лишают разума… Предупреди Эакида… Он был прав насчет афинян… Он всегда прав… Предупреди его… Спаси… Моего сына… И Клеопатру…

– Я клянусь тебе, царь, что отдам за них свою жизнь.

Эвмен отступил в сторону. Приблизился Кратер.

– Что нам делать, государь?

– Идти… в Гераклею… Только там, за стенами… Спасение… Станем отступать… Ударят в спину…

Кратер кивнул.

Эвмен кликнул трех человек из числа македонян, тех, кого хорошо знал и доверял.

– Неандр, ты тоже со мной.

Друг Андроклида, хорошо державшийся на лошади, состоял теперь в рядах «друзей», которых Александру недоставало.

Услышав волю царя, долопы и хаоны принялись кричать, что дальше не пойдут.

– А я не отступлю! – рявкнул Полисперхонт.

– И я! – шагнул вперед Кратер.

– Вернетесь, Эакид вам снимет головы! – добавил князь Тимфеи, – за то, что вы бросили своего царя.

Молоссы кидали друг на друга многозначительные взгляды, мялись, но все же высказались за продолжение похода. Хаоны пошумели и тоже решили остаться. Пока. Долопы ушли.

Эвмен, обогнав их, во весь опор мчался в Эпир.

Войско продолжило свой путь и вошло в Гераклею. Воинов противника там действительно не было. Через два дня все высоты вокруг города заняли агриане. Среди них было немало тех, кто побывал в бесславном походе на восток. Их князья по-прежнему блюли союзнический договор с тем царем, что сидел в Пелле.

Многие лазутчики македонян попали варварам в руки, но двое смогли прорваться к своим и донести весть, что Линкестиец на подходе. С ним двадцать тысяч воинов. От рати, покинувшей Эпир, к тому времени оставалось менее десяти тысяч и воевать желали совсем немногие.

– Тут мы все и сложим головы, – сказал Филота, – я вас предупреждал.

– Злорадствуешь? – бросил Кратер, – думаешь, тебя пощадят?

– В отличие от некоторых, я не питаю иллюзий на сей счет.

– Не продержаться нам тут до зимы, – мрачно бросил Полисперхонт, – эпироты разбегутся. Даже если и нет – Линкестиец нас все равно сожрет.

– Что ты предлагаешь? – спросил Кратер.

– Идем на прорыв.

Кратер скрипнул зубами.

– Добрая будет потеха! – усмехнулся Филота, – красная!

Эпир

Сменить лошадей было негде, Эвмен и его спутники больше всего боялись загнать их до смерти. Приходилось давать отдых. В такие минуты сердце кардийца готово было выскочить из груди. Он боялся опоздать. Воображение рисовало картины вторжения афинян, одну страшнее другой. Вот уж, воистину: «Не спеши, но поторапливайся».

Видать, богам было очень интересно наблюдать за кардийцем, иначе трудно объяснить его везение. Без приключений он довольно быстро, как только мог, добрался до границ Эпира. Там, наконец, удалось получить свежих лошадей, и Додону македоняне с кардийцем буквально влетели.

Эакид принял Эвмена сразу же, в главном зале дворца, в присутствии князей-старейшин. Кардиец рассказал о случившемся без утайки. Сын Ариббы побледнел, посмотрел на Аэропа, обвел взглядом собравшихся.

– Я услышал тебя, доблестный Эвмен. Отдохни с дороги, нам нужно хорошо обдумать принесенные тобой сведения.

– Я не устал, – попробовал возразить кардиец, но хилиарх был настойчив в своем предложении.

Эвмен не стал сопротивляться. Он торопился увидеть Клеопатру. Когда он, кивнув стоявшему у дверей Андроклиду, вошел в гинекей, Неоптолем сладко посапывал в своей колыбельке. Эвмен остановился возле нее на минуту, рассматривая годовалого малыша, который только-только начал делать свои первые шаги. Кардиец хотел что-то сказать, но нянька Дейпила вытолкала его прочь.

– Тихо ты, дурень. Разбудишь.

Эвмен вздохнул и направился к царице. Через несколько минут Андроклид услышал в гинекее вскрик и, схватившись за меч, бросился на выручку.

Клеопатра лежала на полу в обмороке, Эвмен бил ее по щекам, пытаясь привести в чувство. Увидев телохранителя, кардиец объяснил:

– Царь тяжело ранен.

Андроклид похолодел.

Появился Гиппий, выяснил, что случилось.

– Пришлю врача.

Ночью Эвмен плохо спал, ворочался, вставал и открывал ставни. Со стороны мегарона доносились голоса. Кардиец мог поклясться, что и Эакид в эту ночь не сомкнул глаз. А наутро Андроклид огорошил Эвмена заявлением:

– Что-то наш хилиарх мутит.

– В каком смысле? – не понял Эвмен.

– Кабы знать…

Прибыл раб, один из доверенных слуг Эакида.

– Хилиарх зовет тебя, господин.

Идя темными коридорами к царским покоям, Эвмен отметил, что во дворце слишком много стражи.

Эакид стоял у распахнутого окна, сложив руки на груди, и смотрел на далекую священную рощу Зевса Додонского.

Эвмен вошел неслышно, но хилиарх безошибочно распознал его присутствие.

– Это ты, кардиец? – не поворачиваясь, спросил Эакид.

– Да, – ответил Эвмен, удивившись обращению всегда вежливого сына Ариббы.

Эакид вздохнул.

– Видят боги, я не хотел этого…

Он повернулся к Эвмену и сказал:

– Александр в своей слепоте и гордыне привел государство к краю бездны. Еще летом я встречался с афинянином Ликургом и тот объявил мне, что если Александр попытается напасть на союзную Афинам Македонию, те немедленно начнут вторжение в Эпир.

– Почему ты ничего не рассказал об этом царю? – спросил Эвмен.

– Боги свидетели! – вспыхнул Эакид, – я пытался отговорить его, как только мог! Но он не слушал меня, поддавшись змеиным чарам Олимпиады!

Это имя, нелюбимое эпиротами, на устах Эакида, прежде называвшего двоюродную сестру не иначе, как Мирталой, заставило Эвмена сжать зубы. Он начал понимать, что происходит.

«Что ты творишь, Эакид…»

– Но ты не открылся ему. Не сказал всей правды, умолчал о встрече с Ликургом. Почему?

Эакид молчал.

«Потому что ты – сын царя Ариббы. Престол, отнятый Филиппом, вот, что они тебе пообещали».

Эвмен почувствовал затылком чье-то присутствие, обернулся. Так и есть: за спиной стояли четверо вооруженных людей. Эакид заговорил:

– Ты сказал, что Александр тяжело ранен, он умирает. Вот и Эпир стоит на грани гибели. Я не допущу этого, кардиец. Не допущу, чтобы враги топтали землю моих предков. Ты знаешь, что три дня назад, накануне твоего прибытия, афинский флот вошел в Амбракийский залив? Еще ранее они захватили Керкиру. Лучшие наши силы ушли с Александром, мы не в состоянии сопротивляться. Мы, молоссы. Вожди феспротов уже перебежали на сторону афинян. В сложившейся ситуации мне остается только одно… Боги видят, я не желал зла своему брату и его семье!

– Что ты намерен делать?

– Я уже объявил афинским послам, что Эпир отказывается от всех обязательств, данных македонянам. Царь Александр низложен.

– И ты думаешь, они уйдут?

– Из Амбракия – да.

– А с Керкиры?

Эакид не ответил.

– Гость пришел, чтобы остаться?

– Керкира – не эпирская вотчина, – резко ответил Эакид, – она нам не принадлежала.

Эвмен промолчал.

– Я позвал тебя, кардиец, не для того, чтобы объяснять происходящее. Ты умен, верен. Ты не только хороший дипломат, но и смелый воин. Я знаю, македоняне недооценивали тебя. Ты мог бы принести пользу Эпиру.

– Хочешь, чтобы я тебе присягнул?

– Да.

Эвмен не задержался с ответом. Раздумывать тут нечего.

– Я клялся в верности не Эпиру, а сыну Александра Молосского. Через клятву я не преступлю. Как ты намерен поступить с Неоптолемом и Клеопатрой?

Эакид поджал губы. Похоже, разочарование хилиарха было искренним, он действительно надеялся, что кардиец перейдет на его сторону.

– Увести его и запереть.

Эвмен повернулся.

– Не сопротивляйся, – сказал ему один из воинов, – я не хочу повредить тебе.

Кардиец кивнул.

Его заперли в той самой комнате, где он жил все эти месяцы с момента появления в Додоне зимой. Не темница, домашний арест.

Весь день он мерял ее кругами, лихорадочно думая, что делать, что предпринять. Он ни разу не прилег, и даже ночью о сне не могло быть и речи.

Из головы не шли слова Эакида:

«Я не желал зла своему брату и его семье. Не желал зла…»

Около полуночи у двери раздались голоса, потом странный всхлип. Задвигался засов. Эвмен напрягся.

«Решил избавиться от меня втихую…»

Он приготовился к драке.

Дверь отворилась. На пороге стоял Неандр. Возле его ног дремал стражник. Похоже, вечным сном.

В ответ на невысказанный вопрос Эвмена Неандр пояснил:

– Убили двух князей, которые отказались присягнуть Эакиду. Весь дворец занят людьми Аэропа, но уйти можно. Нас ждут лошади.

– Что с Клеопатрой и Неоптолемом? – нетерпеливо спросил Эвмен.

– С мальчиком Андроклид и Дейпила. Олимпиаду и Клеопатру увели к Эакиду. Где они сейчас, мне неизвестно.

– Надо найти их.

Неандр протянул Эвмену меч. В коридоре неподалеку обнаружился Гиппий и еще четверо стражников. Телохранитель царицы милосердия к ним не проявил.

– Я только что узнал, – сказал Гиппий, вытирая клинок одеждой одного из покойников, – госпожу и царицу-мать заперли в гинекее, уже после того, как Андроклид унес царевича оттуда. Нянька Дейпила тоже с ним. Наверное, мальчика уже хватились, надо спешить.

Возле мегарона послышался лязг и звон стали.

– Ну что же ты, какой неуклюжий-то! – гремел голос Андроклида, – и где вас только набрали, таких олухов!

Сразу три человека пытались танцевать в узком коридоре… Уже два. Пытались танцевать, бестолково отбиваясь от хромого телохранителя. Еще пятеро нетерпеливо переминались с ноги на ногу, дожидаясь своей очереди. Половина противников Андроклида была вооружена короткими копьями, но это не помогло: подвижность калеки им, здоровым мордоворотам, могла только сниться.

– Следующий! – скомандовал Андроклид, когда еще один из нападавших (по правде сказать, нападал-то, как раз телохранитель), хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, впечатался спиной в стену и медленно сполз на пол, украсив штукатурку багровой полосой.

Гиппий, выросший за спинами аэроповых людей, не говоря ни слова, прыгнул вперед и, схватив за шеи сразу двоих, треснул их головами друг о друга. Еще одного заколол Неандр, с остальными быстро расправился Андроклид.

– Надо уходить, – приказал Эвмен, – мы шумели, как толпа афинских голодранцев на Пниксе. Сейчас тут вся Додона будет.

– Куда уходить? А Клеопатра? – воскликнул Андроклид, – я не могу ее бросить.

Эвмен заскрипел зубами.

«Спаси… Моего сына… И Клеопатру…»

Спасать царицу – сложить голову, ничего не добившись. Тогда и мальчик останется в руках Эакида. Какую судьбу сын Ариббы измыслил для него?

Кардиец не знал, что одним из ликурговых условий оставления Эпира в покое было «пресечение рода македонского ублюдка».

– Дабы ни одна тварь в будущем не могла заявить, что в жилах ее течет кровь Аргеадов, – наставлял сына Ариббы Ликург.

Эвмен не знал и того, что в эту самую минуту Эакид, дабы унять дрожь в руках, допивал четвертый кувшин вина, отчего руки дрожали еще сильнее. Аэроп жег усадьбы верных Александру знатных молоссов и отсутствовал в Додоне. Только поэтому беглецы были еще живы.

Неоптолем, сидевший на руках у Дейпилы, испуганно ревел. Дейпила гладила его по голове, пыталась что-то говорить, даже напевать, но у нее самой стучали зубы от страха.

– Мы не сможем спасти обоих. Мальчик важнее, – сказал Эвмен.

Семь слов. Семь ножей в сердце.

– Идите! – распорядился Андроклид, – я попробую вызволить царицу.

– Нет! – резко возразил Гиппий, – я пока еще старший телохранитель!

С этими словами он повернулся и побежал прочь, на женскую половину дворца.

– Уходим, – приказал Эвмен, – Неандр, понесешь мальчика. Андроклид, поможешь кормилице.

– Куда? – буркнул Андроклид, – какой дурак в этом мире приютит Неоптолема?

– Дураки всегда найдутся, – возразил Эвмен, – нам бы только до Апса добраться.

– В Иллирию? – удивленно спросил Неандр.

Эвмен кивнул.

– Где щенок?!

Эакид напоминал сейчас пьяного сатира. Лицо его раскраснелось, борода топорщилась, волосы спутаны, а дорогой хитон измят. Сына Ариббы изрядно штормило.

– Слюни подбери, – голос Олимпиады оставался твердым и холодным, как сталь, хотя казалось, вся кровь ее отхлынула от лица.

Царица-мать сидела в кресле. Ноги не держали. В углу комнаты на полу сжалась в комочек Клеопатра. Ее плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях.

– Ты как гвришь со мной… змея?! – язык Эакида заплетался, безумные глаза метались по сторонам, – я, царь Эпира!

– Я не вижу перед собой царя, – спокойно ответила Олимпиада, – только пьяную скотину.

– Ах, ты, шлюха! – Эакид хлестко наотмашь ударил царицу-мать по лицу, – блудливая вакханка!

Та сжала зубы, но не издала ни звука.

– Это все ты, пганая тварь! – бесновался Эакид, – ты здурила голву своему хромому! Или правду гворили, что у него крепче стоял на твоего смаз… смазли… ик… да твою за ногу… смазливого братца, чем на тебя? Я царь, по наслецт… по праву! Я! Я! Я!

Эакид бил себя кулаком в грудь, отчего раскачивался еще сильнее.

– Пошел вон, ублюдок, – процедила Олимпиада.

– Да я тебя… – начал Эакид.

Не закончил. За дверью послышались крики.

– Что там?! – повернулся сын Ариббы.

В дверь словно тараном ударили, но она отворялась наружу, потому и не открылась. Лязг, хрип. Эакид на нетвердых ногах бросился к двери, распахнул ее. И его тут же сбил с ног один из стражников, ввалившийся внутрь. Снаружи Гиппий дрался один с целой армией.

– Госпожа!

Узнав его голос, Клеопатра вздрогнула, подняла голову.

– Госпожа! – Гиппий вертелся волчком, сражаясь сразу двумя мечами. Стражники пытались достать его копьями, но он ловко изворачивался, отбивал наконечники и стремительно сближаясь, убивал людей хилиарха одного за другим. Врагов было много, пробираясь сюда, еще на лестнице, ведущей на второй этаж дворца, где располагался гинекей, Гиппий отправил к Перевозчику не меньше десятка.

Он не был неуязвимым Ахиллом, в чем враги уже несколько раз убедились, но, не замечая ран, шел вперед, оставляя за спиной трупы.

Эакид, бранясь и плюясь, поднялся на четвереньки, сгреб за шиворот растянувшегося на полу стражника и зарычал:

– Вставай! Убей его!

Воин поднялся и бросился на Гиппия, который в тот момент повернулся спиной. Прямой клинок вошел в спину телохранителя, выскочил из груди.

– А, с-с-сука…

Гиппий упал на колени. Люди Эакида набросились на него, повалили на пол и принялись кромсать на куски уже мертвое тело, выплескивая наружу весь ужас, внушенный им неубиваемым воином.

– Гиппий! – закричала в отчаянии Клеопатра.

Она смахнула слезы. В руке ее появился длинный и узкий стилет. Как кошка царица бросилась на Эакида, но тот уже поднялся на ноги и легко перехватил ее руку, вывернул, завладел кинжалом и ударил им женщину в живот.

Клеопатра охнула, обмякла, медленно сползла к его ногам. Эакид отступил на шаг.

Глаза царицы застыли.

Эакид поднес к глазам стилет и отшвырнул его прочь, словно тот был ядовитой змеей. Замычав нечленораздельно сквозь сжатые зубы, сын Ариббы, шатаясь, вышел вон из комнаты.

Олимпиада бесстрастно смотрела на тело дочери, зажав в ладони маленький флакончик, вырезанный из конского копыта…

Правобережье Истра. Зима

Зима в этом году пришла во фракийские горы многоснежная, вьюжная. Два человека медленно брели вниз по склону, по колено утопая в мокром снегу. Вернее, брел один, взвалив себе на спину второго.

Ветер бросал в лицо снежные заряды, идущий морщился, отворачивая лицо. Дойдя до большого валуна, он сгрузил на снег своего беспомощного товарища, укрыв за камнем от ветра.

– Уфф… Все… Не могу больше. Надо передохнуть.

Он стянул с головы фракийскую островерхую шапку, вытер пот со лба. Вся рубаха мокрая, хоть выжимай. Его друга, напротив, трясло от холода, хоть он и был укутан в накидку, сшитую из двух овечьих шкур.

– Недолго уже осталось. Спустимся, костер разведем.

Раненый ничего не отвечал, глаза его были закрыты.

– Ты там живой еще? Дойдем уже скоро, говорю. Слышишь меня?

Раненый разлепил веки, едва заметно кивнул. Его товарищ снова надел шапку, глубоко вздохнул, осматриваясь…

…Им не удалось вырваться из Гераклеи. Совершенно расстроенное, лишенное боевого духа войско, фракийцы не просто разбили – разметали.

Небольшая горстка гетайров во главе с Полисперхонтом смогла пробиться на юг, но в двух переходах от Гераклеи они наткнулись на войско Линкестийца. Князь Тимфеи сложил оружие.

Кратер искал смерти на поле боя, намереваясь подороже продать свою жизнь, но боги вынули ему другой жребий. Оглушенный, он попал агрианам в плен. Так же, как и Филота, который сдался сам.

Сын Пармениона рассчитывал, что его отпустят просто за красивые глаза или, по крайней мере, за деньги. Он заявил князю Реметалку, преемнику Лангара, верного союзника македонских царей (Александр даже собирался выдать за него свою сводную сестру, Кинану, но свадьбу сорвала внезапная смерть Лангара), что Севт заплатит за него большой выкуп.

Реметалк посмеялся, но пообещал послать к Севту кого-нибудь.

– При случае.

А пока Филоту вместе с пришедшим в себя Кратером посадили в яму. Линкестийцу о своих пленниках Реметалк ничего не сказал, ожидая исполнения македонским царем договоров, согласно которых тот уступал пеонам и агрианам, выступившим на его стороне, обширные спорные земли на севере Линкестиды.

Александр уверял Реметалка, что слово сдержит, но тянул кота за хвост. Македонские гарнизоны из северных крепостей не уходили.

В руки Линкестийцу попала урна с прахом его тезки-молосса, который ушел в Аид через два дня после того, как Эвмен ускакал в Эпир. Линкестиец не поместил урну в гробницу македонских царей в Эгах (на что молосс не имел права), но и в Эпир не отослал. Он еще не решил, как вести себя с Эакидом, который, перебив сторонников Александра и всю его семью, изо всех сил дружил с афинянами. Именно это обстоятельство и смущало Линкестийца, который, вновь встретившись с Меноном-фессалийцем, по варварским обычаям кровью скрепил тайный союз с ним против нового эллинского гегемона.

Полисперхонта Линкестиец долго ломал, склоняя принести клятву верности ему, единственному оставшемуся в живых претенденту на македонский престол, и уже на этом основании законному. Престарелый князь Тимфеи устал сопротивляться и, в конце концов, присягнул Линкестийцу.

Всех интересовала судьба малыша Неоптолема. Эакид заявил, что мальчик мертв, но тело никому не предъявил, объяснив тем, что уже предал его погребальному костру. Прах последнего из Аргеадов, представленный в качестве доказательства, афинян не заинтересовал, но вскоре они перестали вспоминать о мальчике, погрузившись в собственные заботы. Афинская морская держава бурно расширялась, переживая второе рождение. Афиняне оккупировали почти все Ионические острова и вновь, как во времена Пелопоннесской войны, засматривались на Сицилию.

Эакиду исчезнувший Неоптолем не давал покоя, но совсем скоро новому царю из рода Пирридов тоже стало не до мальчишки: он с головой погрузился в борьбу за эпирский престол, ибо феспроты, хаоны и долопы выступили против молоссов, заявив, что досыта наелись их владычеством.

«Случай», который Реметалк обещал Филоте, наступил поздней осенью. Князь повелел, чтобы пленника привели к нему и объявил, что, по мнению Севта, Филота не стоит пяти талантов, а на меньшее он, Реметалк, не согласен.

– Выходит, нет от тебя никакой пользы, македонянин.

– Так как же я тебе принесу пользу, сидя в яме? – спросил побледневший Филота.

– Ну, может и сгодишься для чего-нибудь. Я пока не придумал.

Надо бежать. С Кратером они первое время сидели, как пауки в банке, своими перепалками веселя фракийцев, но постепенно товарищи по несчастью сблизились.

Кратер обдумывал план побега. Филота, которому идея казалась безумной, надеялся на выкуп, однако, после отказа Севта, вынужден был с планом согласиться.

– Допустим, уйдем, – рассуждал сын Пармениона, – и куда подадимся?

– Не знаю, – буркнул Кратер.

– Это надо сразу решить.

– Ты, верно, к одрисам…

– Нечего мне там делать, – злобно бросил Филота, – хватит, послужил фракийцам. Больше не хочу.

– А куда еще? К эллинам – ни за что! И в Эпире нам делать нечего.

До них доходили обрывки разговоров стражников, обсуждавших случившееся в Эпире. Конечно, Эпир для агриан – край земли. Страна далекая и неинтересная, но сейчас, после того, как агриане разбили пришлых эпиротов, разговоры об этом не стихали.

– К иллирийцам? – спросил Филота.

Кратер задумался.

– Нет. Сам же знаешь, как мы их колотили. Эвмен как-то договорился, да он эллин-кардиец. К тому же разговаривал от лица молоссов. Нас, македонян, они не примут.

– А помнишь, еще при Филиппе Александр срывался у них от гнева своего отца? Я тогда последовал за ним.

– Клит принял его, поскольку увидел в том для себя выгоду. А от нас, двух оборванцев, ему какая выгода?

Некоторое время они молчали.

– Я буду пробираться на север, к Истру, – сказал Филота.

– Зачем?

– Попробую дойти до эллинских колоний на берегу Понта. По реке проще.

Кратер почесал бороду.

– А помнишь, в том походе с Александром, когда мы побили трибаллов, к царю прибыли послы скордисков?

– Помню. Они еще сказали ему, что боятся лишь того, как бы на них не упало небо. Хвастуны. Ты что, хочешь податься к ним? С чего бы вдруг такое желание?

Кратер задумчиво покачал головой.

– Может и нет… Может, с тобой пойду к Понту.

Побег им удался. Оторвавшись от погони, Филота и Кратер, как и собирались, двинулись на север, через земли дарданов. Выложившись в рывке, дальше шли медленно. Горы эти им были незнакомы, к тому же наступила зима. Они разжились кое-какой теплой одеждой и оружием, ограбив нескольких пастухов, перегонявших последние стада в долины. Идя вдоль берега Марга, впадающего в Истр, во время мимолетной стычки с варварами Филота словил в ногу случайную стрелу. Какое-то время он хромал. Рана гноилась в сырости, нога опухла, и вскоре Кратеру пришлось тащить его на себе.

…Вьюга стихла, облака проредились и в разрывах время от времени даже сверкало солнце. Снег слепил глаза.

Отдохнувший Кратер вновь взгромоздил товарища на закорки и двинулся дальше. Перед ними катил свои воды Великий Истр. Несмотря на обилие снега, зима выдалась теплая, река не замерзла.

– Вот и дошли Филота. Только нам бы теперь к людям надо. До Понта отсюда еще тысячи стадий. С твоей ногой нечего и думать идти.

– Тогда… на переговорах… – прошептал Филота, – эти варвары рассказывали Александру… о своей стране… К западу от устья Марга… Стоит город… Сингидун…

Кратер ничего не ответил. Посидел еще немного на земле, переводя дух. Потом поднялся.

– К западу, говоришь?

Он оглянулся. К юго-востоку все небо затянули темные тучи. На западе гораздо светлее, но солнце уже садится.

– Ну что ж… Пойдем на запад.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

[Magnum]

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Это я называю правильным финалом!

Хорошая книга, хороший финал.

П.С.

замеченные опечатки

получить свежих лошадей, и Додону македоняне с кардийцем буквально влетели.

и в Додону

А помнишь, еще при Филиппе Александр срывался у них от гнева своего отца?

скрывался

[etselop]

Коллега, я не понимаю, шо таки все?

Где же прода?

[Инженер]

В дворцовых дневниках говорится, что Пифон, Аттал, Демофонт и Певкест, а затем Клеомен, Менид и Селевк легли спать в храме Сараписа, чтобы узнать у бога, не будет ли полезнее и лучше принести Александра в храм и умолять бога об излечении. Раздался голос, исходивший от бога: не надо приносить Александра; ему будет лучше, если он останется на месте. «Друзья» так и объявили; Александр же умер, словно смерть и была для него лучшим уделом. Почти то же самое написано у Аристобула и Птолемея. Записали они следующее: «друзья» спросили у Александра, кому он оставляет царство? Он ответил: «Наилучшему». Другие рассказывают, что к этому слову он прибавил еще: «Вижу, что будет великое состязание над моей могилой»

Флавий Арриан. «Поход Александра»

Книга вторая

Состязание царей

1

Пир шакалов

Каппадокия. Зима первого года 114-й Олимпиады[1]

[1] 323 год до н.э.

Скрипнула дверь, разорвав предутреннюю тишину. Человек, стоявший у распахнутого настежь узкого высокого окна и смотревший в ночь, не стал оборачиваться. Быстрая, уверенная, с легким подшаркиванием, походка вошедшего выдавала того с головой. Шаги приближались. Шляпки маленьких медных гвоздей на подошвах сапог гостя еле слышно цокали по полированным почти до зеркального блеска каменным плитам. Человек, стоявший у окна, ждал, не произнося ни слова, не поворачиваясь. Всегда внимательный к повадкам окружающих, тех кто был выше его, ниже или равен по положению, он знал, где остановится вошедший. Там, откуда удобнее всего достать противника (если бы собеседник вдруг стал таковым) боевым топором. Более всего привычный именно к этому виду оружия, гость, совершенно о том не задумываясь, всегда старался держаться от людей именно на таком расстоянии, не ближе, ни дальше.

«Надо бы всыпать палок кое-кому за несмазанные петли».

Шаги замерли.

Человек у окна ни единым жестом он не обнаружил внимания к вошедшему, продолжая изучать яркий серебристо-желтый обломанный диск, что висел в ночном небе, подавляя сияние близких звезд.

Зал, бесцеремонно вырванный из глубокого сна неприятным резким звуком, поспешил вновь погрузиться в безмолвие, но его опять потревожили:

– У тебя тоже бессонница, мой друг? – вздогнули высокие своды.

– Нет, – ответил вошедший, – сейчас не до праздного созерцания звезд. Только что прибыл мой человек.

– Что ему удалось узнать?

– Немного. Но достаточно. Они договорились и не скрывают своего удовольствия по этому поводу. И, похоже, наши худшие опасения подтверждаются.

Человек у окна обернулся.

– Ты уверен в своем лазутчике?

– Он многократно подтвердил свою преданность. Не вижу причин для сомнений. Пора действовать. Люди готовы. Прикажи и мы отправимся немедленно.

– Стоит ли ехать тебе?

– Мы ведь уже обсуждали это. Так будет надежнее.

Вздох.

– Все-таки я не понимаю, почему ты хочешь участвовать в этом деле сам. Риск слишком велик.

– Ты же знаешь, что для меня нет в жизни большей радости, чем возможность лично плюнуть в глаза этому сыну шакала, прежде чем его душу утащит Визареша[2]. Даже если он меня узнает, это уже никак ему не поможет.

[2] Визареша – дэв смерти в зороастризме, утаскивавший души в ад, если на посмертном суде злые дела человека хотя бы на волосок перевешивали добрые.

Вновь пауза. Еле слышное потрескивание пламени светильников растворялось в ночи.

– Я все же сомневаюсь. Если мы совершим ошибку, она встанет нам слишком дорого. Окажемся между двух огней.

– Не будет никакой ошибки, все подготовлено.

Ответ прозвучал не сразу.

– Хорошо. Пусть все случится, как задумано. Да благословит тебя Светозарный Михр, друг мой. Ступай.

Большой отряд, не менее трех сотен всадников и несколько повозок, приближался со стороны Анкиры к мосту, перекинутому через реку Галис[3].

[3] Современное название – Кызылырмак («Красная река»).

Впереди колонны бок о бок ехали три человека. Двое из них зябко кутались в плащи, натянув на уши македонские береты-каусии. Лицо первого, худое, гладко выбритое, раскрасневшееся от холода, выдавало человека, возрастом достигшего середины четвертого десятка. Его соотечественник был несколько моложе и приходился ровестником третьему из всадников, возглавлявших колонну, персу. Впрочем, густая и длинная черная барашковая борода последнего изрядно его старила. Одетый в пестрое шерстяное платье, хорошо сберегающее тепло и защищающее тело от злого зимнего ветра, обликом он резко отличался от македонян.

Все трое, незначительно оторвавшись от своей свиты, две трети которой составляли македоняне-гетайры, а одну треть персы, «бессмертные» из тысячи «шафрановых», вели коней шагом и неспешно беседовали.

– Что же, эти сады столь обширны? – расспрашивал старший македонянин.

– О, да! Настоящие леса, огороженные высокой стеной. Шахиншах часто устраивает там грандиозные охоты. Однажды мне выпала честь участвовать в одной из них. Помню, тогда в сады из царских зверинцев выпустили сразу дюжину львов, и Добронравный государь лично сразил стрелами пятерых. Столько же убил Мазей.

– Разве льва можно убить одной стрелой? – недоверчиво спросил второй македонянин.

– При должном умении, – усмехнулся перс, – шахиншах, как и положено великому государю, потомку знаменитых стрелков, превосходно обращается с луком, ежедневно упражняясь. Хотя, справедливости ради стоит заметить, что не каждый лев пал от единственной стрелы. И в тот раз один чрезвычайно хитрый зверь сумел скрыться от загонщиков. Его потом ловили довольно долго.

– Надо думать, великий царь охотится не пешим?

– Ну, разумеется. Государь всегда охотится верхом или стоя на колеснице, а иногда даже, сидя на спине слона.

– Слона?

– Да. В зверинцах шахиншаха содержится три десятка слонов, большинство их доставили из Индии еще в правление Оха.

– Много слышал об этих зверях. Как на них ездят? Так же, как на лошади?

– Нет. Охотник едет в седле-кресле, укрепленном у слона на спине, а на шею садится погонщик, который правит зверем.

– Каким образом?

– Насколько мне известно, ногами и острым стрекалом. Если нажать обеими ступнями у слона за ушами, он пойдет вперед. Если провести по скулам и шее пятками назад – попятится. Как-то так. Я не знаток, но слышал, что зверь этот очень умен и способен заучить несколько десятков команд.

Старший скривил губы в гримасе, должной, по-видимому, означать: «Сколько же удивительного бывает на свете», и покачал головой. Помолчал немного, потом спросил:

– Помниться, в Сардах, почтенный Кофен, один из твоих людей упомянул, что в той битве, кажется, при Задракарте, вы сражались с множеством слонов.

– Нет, уважаемый Селевк, это не так, – покачал головой Кофен, – Барсаент действительно привел с собой отряды индийцев и пятнадцать боевых слонов, но в сражении они не участвовали. В горах не развернуться со слонами.

– В каких же случаях их используют? – поинтересовался Селевк, сын Антиоха.

– На равнине, почтеннейший. Против конницы. Кони плохо переносят слоновий запах, пугаются, когда те трубят, да и вообще, внешний вид столь огромных зверей внушает страх не только лошадям.

– Да… – вздохнул македонянин, – многое бы отдал, чтобы посмотреть на такое диво.

Он повернулся к товарищу.

– Завидую тебе, Автолик, ты, наверное, увидишь.

Тот не ответил. Некоторое время они ехали в молчании.

– Смотри, достойный сын Антиоха, – вытянул вперед руку Кофен, – подъезжаем к Галису. Приметные скалы.

Над дорогой нависали несколько каменных столбов причудливой формы. Селевк усмехнулся.

– Что тебя так развеселило, почтеннейший? – вежливо поинтересовался Кофен.

– Вспомнил тот день, когда мы приближались к устью Киликийских Врат и вошли в одну долину, где из земли торчали тысячи подобных скал. Только… еще чуднее. Все войско едва животы не надорвало.

– Почему? – удивился перс.

Селевк, вместо того, чтобы ответить, затрясся от беззучного хохота. Автолик тоже заулыбался. Перс смотрел на них с недоумением.

– Мы тогда все ощутили себя ничтожными вшами, бегающими по зарослям у корня могучего приапа. Локтей сорок в высоту. И таких там видимо-невидимо.

Перс нахмурился, не сразу поняв, о чем говорит македонянин, а когда до него дошло, скривился. Эти нечестивые яваны, что ставят своим богам и героям статуи, обнажая их тела, совершено потеряли всякий стыд. Все мысли об одном.

– Говорят, – продолжал рассказывать Селевк, – те столбы возникли от того, что в той долине бог Приап победил говорящего осла Диониса, состязаясь с ним в длине своего…

– Прошу тебя, давай оставим эту тему, – поморщившись, перебил его Кофен.

Селевк прыснул в кулак, но продолжать не стал. Однако, как перс не гнал из головы недостойное сравнение, все же вынужден был признать, что огромные каменные грибы на ножках из пористой породы, увенчаные твердыми базальтовыми шляпками, встречающиеся во многих уголках Каппадокии, более всего похожи на то, чем прославен беспутный бог плодородия, коему поклоняются яваны.

Кофен неодобрительно качал головой, а Селевк, не глядя на него, скалил зубы. Царская дорога петляла у подножия каменных столбов, приближаясь к Галису, реке, погубившей некогда царство Креза[4], а ныне вновь служившей границей двух миров.

Зима в тот год выдалась неровная. В самом ее начале обильные снегопады укрыли землю плотным белым ковром и сделали дороги непроходимыми, но уже в посидеоне[5] началась затяжная оттепель. Здесь, недалеко от Анкиры, Царская дорога не была замощена камнем и копыта лошадей, колеса купеческих телег, превратили ее в кашу. Снег растаял, грязь осталась. В конце зимы ударили сильные заморозки, и она замерзла, превратившись в ноздреватый камень. Лошади спотыкались едва ли не на каждом шагу, повозки, подкрыгивая на неровностях, скрипели и трещали, поминутно грозя развалиться.

[4] Лидийский царь Крез, воевавший с персами, получил от дельфийского оракула предсказание: «Галис-реку перейдя, Крез великое царство разрушит». Царь решил, что оракул имеет в виду гибель державы Кира Великого и переправился через пограничную реку, но потерпел поражение и действительно разрушил великое царство. Свое.

[5] Середина декабря – середина января.

К востоку от Галиса, скованого льдом, слишком тонким, чтобы выдержать вес человека, начиналась Каппадокия. Впрочем, говорить «начиналась» – не совсем верно. Эта земля, именуемая с глубокой древности «Страной прекрасных лошадей», лежала по обе стороны реки, но сейчас всякий, кто поминал Каппадокию, имел в виду ту ее часть, что пребывала под властью персидского царя и его сатрапа.

Прошло десять лет с того дня, как Антигон Одноглазый сделался единоличным хозяином в этой части Ойкумены, подчинив себе земли к западу от реки. За эти годы персы предприняли одну единственную попытку вернуть утраченое. Через четыре года после несчастливой для Дария битвы при Адане, новый сатрап Каппадокии Ариарат смог отобрать у Монофтальма слабо защищенную Анкиру, но сумел удержать ее всего на одну зиму, после чего могучим пинком был отправлен назад в столицу своей сатрапии, Газиуру, и больше на земли соседа не покушался.

Полководца, что огорчил каппадокийского сатрапа, звали Селевк, сын Антиоха. Один из телохранителей царя Александра, старший телохранитель Антигона, отличившийся в сражении на берегах Сара, Селевк быстро возвысился. Циклоп доверял ему теперь не только свою персону, но и командование войсками. Столь стремительному взлету сына Антиоха способствовало то, что подле Одноглазого осталось совсем мало знатных македонян, занимавших при Филиппе и Александре высокие посты.

Тридцатичетырехлетний Селевк остался в Анкире наместником Антигона, который возложил на него обязанности по охране восточных границ своего… царства, не царства – государства, собранного, как лоскутное одеяло, из множества мелких кусочков, зачастую состоявших друг с другом в весьма непростых отношениях.

Великая Фригия и Лидия готовы были именовать Антигона царем. Варварские говода Карии и Вифинии склонялись к тому же, но эллинские полисы и, в первую очередь, Галикарнас и Милет горячо против этого протестовали. Ионийцы, убедившись, что владычество персов, похоже, в ближайшие десятилетия не вернется, постоянно вспоминали о народовластии. Кое-кто тяготился «под пятой тирана», в которого фантазиями досужих людей моментально превратился Антигон, не сложивший с себя полномочий верховного стратега после возвращения из Киликии. Иные вразумляли недовольных, убеждая их, что тиран Антигон – это лучшее, что можно придумать. Повсюду наблюдалось брожение умов. Всяк, мнящий себя философом, выкрикивал на рыночных площадях полисов идеи обустройства идеального государства, заимствованные у Платона и Аристотеля. При этом мешал их, противоречащих друг другу, в общую кашу, которую с удовольствием вкушали праздные зеваки.

Всеионийский съезд, к коему присоединились посланники из Лидии и Фригии, ежегодно подтверждал полномочия автократора, после чего всенепременно следовало бурление в среде недовольных, постепенно сходящее на нет.

Монофтальм не горел желанием мириться с ограничением своей власти, но открыто не выступал против разношерстной толпы крикунов и продолжал игры в демократию. Исподволь копил силы несколько лет, пока не почувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы припомнить кое-кому старые обиды.

Первый поход Антигона в Пафлагонию вышел неудачным. Ни варвары, ни эллинские колонии на южном берегу Понта, Одноглазому не покорились. Войско вернулось ни с чем, что вызвало новый всплеск антимакедонских настроений в Ионии. Как же, обложил верховный стротег народ поборами, дабы содержать войско, назанимал денег у уважаемых людей, а все впустую. Добычи нет. Потери, опять же… Однако вернувшийся из похода автократор навел пошатнувшийся порядок железной рукой. Самых буйных отправили в изгнание, а кое-кого сгоряча даже побили камнями. Скинул волк овечью маску, окончательно закрепив за собой именование «тиран» и крикуны, осознав, что шутки и игры кончились, вынуждены были прикусить языки. Теперь ворчали про себя, с оглядкой.

Второй поход вышел более счастливым. Гераклея Понтийская сдалась на милость победителю. Покорились многие приморские племена. Могущество стратега Азии росло медленно, но верно. Почти не обращая внимания на происходящее за пределами своих владений, он неспешно, но тщательно создавал свое государство практически из ничего, как когда-то Филипп.

Циклоп, схожий с покойным царем не только лицом, «украшенным» черной повязкой, скрывавшей пустую глазницу, сформировал не сишком большую, но постоянную армию, обученную по македонскому образцу. Она стала ему надежной опорой, как и горстка верных людей, уцелевших в череде несчастий, что обрушились на македонян, лишив их родины. Пердикка, Селевк, Гарпал, Леоннат и другие, разделили судьбу Антигона Одноглазого, его победы и неудачи. Про себя они давно уже наделили его царским венцом, хотя и не провозгласили это вовсеуслышанье. Не пришло еще время.

Тот, кто волен распоряжаться судьбами, решил видать, что чаша бедствий испита македонянами до дна, и можно до поры оставить их в покое. На владения Циклопа почти не покушались соседи, и часть Азии от Эгейского моря до Таврских гор на какое-то время превратилась в островок мира и спокойствия посреди бурного моря кипящих людских страстей.

Эллины, как и в прежние времена, постоянно ссорились между собой, заключали и расторгали союзы, воевали друг с другом, мирились, но почти не заглядывались на Ионию. Афины, вновь примерившие звание гегемона, избавившись от грозного северного медведя и приручив слабого, неуверенного в себе медвежонка (в чем были совершенно уверены), спешили загрести под себя как можно больше чужого, не слишком задымываямь, что заглатывают кусок, который вряд ли способны переварить. Впрочем, чаши весов в Эгеиде, качнувшись, все же удержались в равновесии. Все больше усиливался Родос, без пламенных речей и бряцанья оружием, тихо и незаметно создававший собственную морскую державу, уже способную испортить аппетит афинянам. Все больше полисов задумывались над тем, чью сторону принять в грядущем противостоянии. Тлеющие угли прокатившегося по Элладе пожара грозили разгореться с новой силой.

Впервые за пару столетий эллины оказались предоставлены сами себе. Некогда могущественное персидское царство трещало по швам, и царю царей было совсем не до западных соседей. Теряя силы в борьбе с разбегающимися сатрапами, многих из которых посетила мысль, что неплохо бы сбросить с плеча ослабевшую руку Ахеменидов, Дарий смирился с тем, что земель, захваченных Монофтальмом, не вернуть и, наконец, прислал к Антигону посольство с предложением мира.

В конце осени первого года сто четырнадцатой Олимпиады, Кофен, сын Артабаза, прибыл в Сарды, нынешнюю резиденцию Циклопа, во главе многочисленной свиты. Антигон принял посольство радушно и три дня развлекал Кофена пирами и охотами. На четвертый день начались переговоры.

Почти всю зиму персы пользовались гостепримством македонян, а ближе к весне, не дожидаясь разлива рек, засобирались восвояси. О чем Антигон и Кофен договорились, ведали немногие, но обе стороны всенародно объявили, что остались довольны друг другом и мир заключен на вечные времена. Антигон обеспечил Кофену почетный эскорт гетайров во главе с Селевком, кои должны были проводить посла до границы сатрапии Ариарата. Кроме того, в Вавилон отправлялось ответное посольство, которое возглавлял Автолик, сын Агафокла, один из двух братьев погибшего при Адане гетайра Лисимаха. Македонского посла сопровождала сотня «друзей».

Вот, наконец, и мост. Кофен, придержав коня, приказал своим людям переходить на противоположный берег.

– Ну, будь здоров, посол, – Селевк, протянул вперед правую руку.

Перс дружелюбно сжал предплечье македонянина.

– Да благословят тебя Пресветлый Михр и Ахура Мазда, достойный сын Антиоха. Может быть, Благие Бессмертные еще позволят нам увидеться. Воистину, те месяцы, что я наслаждался вашим гостеприимством, со всей ясностью показали мне, как хорошо дружить с вами, македоняне, и как скверно воевать.

– Все в руках судьбы! Пусть она будет к тебе благосклонна.

– И к тебе! – Кофен поворотил коня, ударил его бока пятками.

Селевк повернулся к Автолику. Он сдружился с ним за последние годы, чувствуя за собой вину, что тогда, на берегах Сара, не сумел выручить его брата, погибшего практически у него на глазах в самом страшном испытании, что когда-либо выпадало на долю македонян.

– Будем ждать тебя к осени, брат. Возвращайся с добрыми вестями. Нам нужен мир с персами. Слишком много дел на западе требуют внимания.

– Не будем прощаться, брат, – улыбнулся Автолик и, широко раскрыв ладонь, на которой белел шрам от ножа, отворившего некогда кровь для братальной чаши, сжал предплечье Селевка.

Загрохотали по мосту колеса телег с имуществом послов и дарами, зацокали копыта лошадей.

Сын Антиоха некоторое время смотрел вслед удаляющимся персам и своим товарищам. Дорога, пробежав пару стадий открытого пространства, повернула к северу и скрылась за скалами. Сотня македонян, что осталась с Селевком, двинулась в обратный путь. Настроение у всех было приподнятое. Воистину, лучше вместе пить, чем воевать.

«Страна прекрасных лошадей» – не скифская степь, а каменистое безлесное плоскогорье. По обе стороны от дороги хаотично громоздились скалы, остро заточенные ветрами, словно драконьи зубы. Временами каменный лес редел, и колонна достигала обширного открытого пространства, но даже здесь взгляд упирался в усеянные пещерами белые склоны далеких утесов.

Люди здесь почти не занимались земледелием, на бедной почве мало что росло. Потому каппадокийцы – скотоводы. Отчаянный народ, разбойничий.

Через каждые четыре парасанга[6] на Царской дороге был устроен заезжий двор для путешественников, со свежими лошадьми для гонцов, комнатами для ночлега. Все сатрапы, по землям которых шла дорога, обязаны были ее охранять, для чего здесь регулярно проезжали отряды конных стражей. Памятуя об этом, персы свиты посла несколько ослабили бдительность. Если на македонской территории они чувствовали некоторое напряжение, то теперь перебрасывались шутками и, мешая эллинские и персидские слова, переговаривались с македонянами. До очередного заезжего двора оставалось совсем немного.

[6] Парасанг – персидская мера длины, равная 5549 м.

Дорога пересекла бурую равнину и вновь углубилась в частокол скал-зубов. По левую руку громоздился утес, словно рукой человека расчерченный горизонтальными полосами разных оттенков серого. Неровная стена, собранная на манер хитона в бесчисленные складки, возвышалась на пятьдесят локтей.

С вершины утеса за колонной следил одинокий всадник. Его заметили.

– Пастух? – спросил Автолик.

– Может быть. Что-то он мне не нравится, – ответил перс.

Кофен повернулся к воину, что ехал в десяти шагах позади послов.

– Тиркам, возьми десять человек и проследуй вперед, проверь, что там за поворотом, – он повысил голос и крикнул остальным, – эй, прекратить пустые разговоры. Смотреть в оба!

– Опасаешься разбойников? – спокойно поинтересовался македонянин, – неужели думаешь, что нападут на отряд, вооруженный до зубов? Видно же, что это не охрана купеческого каравана. Да и сколько их должно быть, чтобы они совсем страх потеряли?

– Береженого бережет Ахура Мазда. От купцов приходили доносы на Ариарата, что, дескать, плохо дорогу охраняет. Расплодилось головорезов…

Несколько персов унеслись вперед.

Кофен вновь посмотрел на всадника на утесе и вдруг заорал:

– К оружию!

Автолик вздрогнул, схватился зе меч. Его лошадь с жалобным ржанием взвилась на дыбы, переступила задними ногами и рухнула за землю, придавив своей тушей ногу македонянина. Мгновенная острая боль вышибся из сына Агафокла сознание.

Гетайры и «бессмертные» закричали все разом, хватаясь за оружие. Некоторые уже хрипели и корчились на земле, судорожно хватая скрюченными пальцами древки стрел, впившихся в тело. Те летели в колонну со всех сторон.

На вершине утеса расположилось множество стрелков, которые практически безнаказанно избивали свиту послов. Отчаянно ржали раненные лошади, кричали люди. Многие персы и македоняне ринулись в каменный лес по правую руку от дороги, но и оттуда в них целилась смерть.

Кофен, бранясь черными словами, выдернул из горита лук, стрелу, но не успел даже растянуть тетиву – правое плечо обожгло болью. Спустя мгновение еще одна стрела ударила его в печень. Перс слетел с коня, спиной плашмя впечатался в землю, ударился затылком.

Засаду неведомый враг обустроил грамотно. Никто из персов и македонян не смог вырваться, ни вперед, ни назад. Нападавшие стремились выбить лошадей, после чего люди становились совсем не сложной добычей. Мало кто из гетайров и «бессмертных» смог добежать до таившихся за скалами убийц и схватиться врукопашную. Как ни искуссны были в ратном деле «бессмертные», их задавили числом. Врагов было очень много и они не оставили своим жертвам ни единого шанса.

Вскоре все было кончено.

Воины, устроившие засаду, вышли на дорогу из укрытий и принялись методично добивать раненных, собирать трофеи, ловить немногих уцелевших каким-то чудом лошадей.

Кофен был все еще жив. После удара головой, перед глазами стоял кровавый туман, но он различал голоса.

– Господин, начальник яванов жив! Добить?

– Нет! Дай-ка взгляну! – голос, звучащий, как из глубокого колодца, показался послу смутно знакомым.

– У него, похоже, всего лишь раздроблена нога. Зажмите в лубки, возьмем с собой.

– Прости господин, – свистящий шепот, – зачем он тебе?

– Пригодится.

Кто-то наклонился над Кофеном.

– Какая приятная картина! Век бы любовался!

Чья-то оскаленная в ухмылке бородатая рожа. Знакомая.

– Жаль, шелудивый пес, породивший тебя, уже подох, а я этого не видел. Ты сейчас к нему присоединишься. И до всех твоих братьев я рано или поздно доберусь.

– На… бар… зан? – прохрипел Кофен.

– Он самый!

Схватив посла за волосы, Набарзан рубанул его по шее акинаком. Хлынула кровь. Кофен дернулся, захлебываясь, и замер. Набарзан ударил снова. Потом еще раз. И еще. Вытер клинок об одежду убитого, вложил в ножны. Поднялся и протянул голову посла одному из своих людей, подошедшему с кожаным мешком.

– Багавир, проверить, чтобы ни одной живой твари здесь не осталось. Собрать все ценное. Трупы стаскать на сотню шагов за скалы, бросить зверям.

– Вдруг найдут?

– Да кто тут их найдет? Пастухи? От страха в штаны наложат. Останешься старшим. Заканчивай здесь. Я возвращаюсь.

– Слушаюсь, господин!

Набарзану подвели коня, он вскочил ему на спину и, в сопровождении двух десятков воинов, чьи лица были скрыты длинными головными платками, умчался прочь. Поперек спины одной из кобыл лежал бесчувственный Автолик.

Варвары раздевали убитых догола, не церемонясь отрезали пальцы, дабы добраться до колец и перстней, вырезали из тел стрелы.

Над побоищем, предвкушая обильную трапезу, уже описывал круги белоголовый сип.

Изменено 1 Jun 2013 пользователем Инженер

[Magnum]

Член Юпитера!

Отличное начало.

[Инженер]

Маленькая прода

К сожалению была очень тяжелая неделя. Не до письма.

В начале изменил одну фразу Набарзана. Он уже не рассказывает, как ему хочется зарезать Кофена. Это важно для сюжета. По ходу поймете, почему. Я переиграл маленько

* * *

– Очнулся?

– Ты... кто... такой? – выдавил из себя Автолик.

– Это не имеет значения. Достаточно того, что я знаю, кто ты, Автолик, сын Агафокла.

– Знаешь... – посол облизал губы, попробовал пошевелиться, но был наказан острой болью, едва не швырнувшей его обратно во тьму. Застонал.

– Не дергайся. У тебя сломана рука, раздроблена нога. Скверные переломы. На ноге нет живого места. Ее, скорее всего, придется отнять. Если лекарь за тебя немедленно не возьмется, умрешь. Знаешь, от чего зависит его появление здесь?

– Догадываюсь...– прошептал Автолик и чуть громче, с усилием, спросил, – чего ты хочешь?

Набарзан приблизился, вынырнув из полумрака слабо освещенной коптящим масляным светильников комнаты, но Автолик так и не смог различить его лицо: глаза отчаянно слезились. Впрочем, он бы все равно не узнал этого человека. Они не встречались прежде. Судьба развела их в битве при Адане, но даже если бы им суждено было столкнуться там и разойтись невредимыми, едва ли они смогли бы запомнить лицо противника.

– Я знал, как зовут посла, знал, сколько у него людей, когда он пересечет Галис. Мне многое известно о тебе, сын Агафокла, а еще больше о нем.

С этими словами Набарзан, который свое имя македонянину так и не назвал, водрузил на стол возле ложа Автолика какой-то предмет, похожий на...

Посол сжал зубы.

– Зачем вы напали? – прошептал он, глядя в мертвые глаза Кофена, – кто вы, чего хотите?

– Мне неинтересно отвечать тебе, македонянин, – сказал перс, – мне интересно спрашивать.

– Я ничего не скажу тебе, ублюдок, – прошептал Автолик, закрыв глаза.

Он хотел протереть их, ничего не видел за мутной пеленой, но не смог поднести левую, уцелевшую руку к лицу: словно налитая свинцом, она отказывалась слушаться, пальцы дрожали, как у пьяницы,

Набарзан прикоснулся к покалеченной ноге. Автолик взвыл, дернулся, причинив себе еще большую боль.

– Может, и не скажешь, – согласился Набарзан, – по правде сказать, я на это не рассчитывал. Не собирался брать пленных. То, что ты здесь и еще жив – лишь прибавка к моей удаче, которая и без того велика.

– Не будет у тебя никакой удачи.

– Ты заблуждаешься, но это не важно.

Автолик, замерев, пытался успокоиться, но боль никуда не делась. Тупая, пульсирующая, она не давала сосредоточиться. Мысли неслись бешенным галопом, сменяя друг друга и ни одна не задерживалась дольше, чем на мгновение. Голова кружилась, ему казалось, что ложе под ним норовит перевернуться и дабы не упасть, он судорожно вцепился в него здоровой рукой.

– Что вам предложил шахиншах?

Набарзан говорил на ионийском наречии довольно чисто, но титул царя царей произнес на персидском. Это не помешало Автолику понять, о ком идет речь: за время общения с персами он довольно неплохо изучил их язык, что послужило одной из причин, почему послом к Дарию Антигон отправил именно его.

– Иди... к воронам...

Набарзан некоторое время молчал.

– Ты будешь умирать очень медленно, и мне для этого не придется даже пальцем пошевелить. Скоро у тебя начнется жар. Нога распухнет, почернеет. Если ее не отрезать, ты умрешь. В страшных мучениях.

Автолик не ответил. Попытался приподнять голову, чтобы сглотнуть скопившуюся в горле слюну. Неудачно. Закашлялся, забился, едва не скатившись в бездну небытия, удержавшись на краю пропасти чудом.

– Что вам предложил шахиншах?

– И... ди... к во... ро... нам...

– Дурак, – сказал перс, – запираясь, ты мне не вредишь. Я же сказал, что не собирался брать пленных. Узнаю все равно. Невесть какая тайна. У меня достаточно людей и в Сардах и в Келенах. Даже в Милете есть мои люди. Неужели столь важно для тебя сохранить тайну на месяц-другой? Ведь до твоего возвращения из Вавилона Антигон все равно ничего не предпримет, а я уже буду знать твои планы. Ты лишь незначительно усложнишь мне задачу, но не сделаешь ее невозможной.

Автолик молчал.

– Вижу, тебе тяжело говорить. Я помогу тебе. Скажи только «да» или «нет» и будешь спасен. Останешься калекой, но будешь жить! Шахиншах отказался от притязаний на весь южный берег Понта? Да или нет?

Посол не отвечал.

– Что он потребовал взамен? – допытывался Набарзан.

Автолик сообразил, как можно сбежать от допроса. С искаженным лицом, собрав все силы и волю в кулак, он рванулся, хватаясь за пустоту и ослепленное вспышкой боли сознание мгновенно померкло. Он ударился затылком о доски, но уже не почувствовал этого.

Набарзан еще некоторое время сидел подле бесчувственного македонянина, потом поднялся и вышел. Вместо него в комнате без окон, скрытой в подвале резиденции правителя Каппадокии, появился человек неприметного вида и, скрестив ноги, уселся прямо на пол в ее самом темном углу.

Ариарат ужинал в одиночестве, погруженный в тяжелые думы. Авантюра, в которую втянул его Набарзан, уже продолжительное время не давала шахрабу Каппадокии спокойно спать. Первый ход задуманной игры уже сделан, пути назад нет. Действительно, нет?

Исчезновение послов в Вавилоне обнаружат через месяц. Трупы не найдут. Доказать, что они были убиты именно в Каппадокии, а не в Армении или Мидии, будет непросто. Дело, конечно, серьезное и шахиншах обязательно устроит дознание, пришлет наделенного полномочиями человека. Но тот ничего не найдет. Набарзан уверял, что никто из свиты послов живым не ушел. Мосты уже сожжены или еще есть возможность спрыгнуть с площадки несущейся колесницы, не сломав себе шею?

Какие действия предпримут шахиншах и Одноглазый, когда станет ясно, что оба посла мертвы? Обвинят в том друг друга? Мирный договор станет невозможен, как рассчитывает Набарзан? И что тогда? Все это обсуждалось заговорщиками десятки раз, но Ариарат до сих пор мучился неопределенностью, не слишком доверяя уверенности Набарзана.

Антигон, конечно, все равно наложит лапу на эллинские города Понта, какое ему дело до того, как на это посмотрит обессиленный Дарайавауш? В том, что помешать этому не удастся, Ариарат не сомневался, помня трепку, которую задал ему Селевк. Потеря Малой Каппадокии[7], Синопы и Трапезунда обрубит поток денег в казну шахраба. Его владения и так невероятно бедны в сравнении с куда более цветущей Фригией. Торговлю с западом прибрали к рукам македоняне, если они отсекут и выход к морю...

[7] Территория на южном берегу Черного моря, которая впоследствии называлась Понтийским царством.

Мир Дарайавауша с Антигоном не нес шахрабу Каппадокии никакой выгоды, одни огорчения. Фактически, шахиншах закрывал глаза на то, что неугомонный Одноглазый и «Страну прекрасных лошадей» рано или поздно приберет к рукам. Не смогут македоняне и персы найти виновного в гибели послов, обвинят в том друг друга, снесет ли в этом случае Дарайавауш оскорбление? Набарзан уверял, что шахиншаху не до запада, он уже несколько лет обращен взором на восток, не до запада ему, потому и хочет обезопасить себе спину. Окажет ли помощь против Антигона, когда тот вторгнется в Малую Каппадокию?

Набарзан утверждал, что беспокоиться не стоит, любой исход выгоден. Если Дарайавауш в помощи откажет, это окончательно подтвердит его слабость, и рассчитывать нужно только на себя. Что, в сущности, не так уж плохо.

«Ты прекратишь сбор податей для Вавилона, ослабляющий твои силы. Твой прадед Анаф не платил дань персам, подчиняясь лишь на словах, а сын его, Датам, самостоятельно вел войну с Синопой против воли шаха Артахшассы. Разорил ее окрестности и, хотя так и не завоевал, все равно смог принудить к дани и ослаблению торговых пошлин для каппадокийских купцов. Заставил яванов чеканить монету с его, Датама, клеймом. Сейчас ты, потомок царского рода, вынужден принимать собственную вотчину из рук шахиншаха, как милость, а сможешь, наконец, сам стать шахом, могучим и независимым».

Заманчиво. Помимо немалой денежной подати, Каппадокия ежегодно поставляла в Вавилон полторы тысячи отборных лошадей, две тысячи мулов и пятьдесят тысяч овец. Прекратив выплаты дани, Ариарат ослабит персов и возвысится сам. Будут деньги для содержания большого войска, для уплаты наемникам, удастся усилить конницу и тогда он сможет померяться силами с яванами. Очень заманчиво.

Синопа и Трапезунд слишком важны, чтобы отказываться от них. Хоть там и не сидит его, Ариарата, наместник, но города эти негласно под рукой каппадокийского шахраба. Антигон захватил Гераклею Понтийскую, прибрал к рукам Пафлагонию, и Ариарат сразу же ощутил себя лишенным левой руки. Что будет, когда Одноглазый станет единоличным хозяином южного берега Понта? И где он остановится?

Нет, все сделано правильно. Однако остается вероятность того, что яваны и персы докопаются до истины. Поймут, кто их поссорил. Тогда Ариарат окажется между двух огней. Его сметут. Риск велик. Может, все-таки, еще не поздно отказаться от этой затеи? Концы в воду, будь, что будет?

Ариарат встал из-за стола. Есть не хотелось. Любимые блюда не лезли в горло. Не горячило кровь вино, лишь порождая раздражение от путающихся мыслей.

Набарзан сказал, что пленник молчит. Лицо у него было при этом... слишком спокойное. Ариарат не поверил. Набарзан стремится все загрести под себя. Не допустил людей шахраба до допроса македонянина. Дескать, в том нет нужды. Он, столько лет служивший хазарапатишей, первым тысячником великого шаха, справится лучше.

Ариарат, которому давно уже не нравились подобные демонстрации независимости своего первого советника, с пристрастием допросил кое-кого из его людей, приставленных к пленному (их господин, конечно, о том узнал, но виду не подал, тем самым еще сильнее раздув угли подозрений шахраба) и те признались – в бреду македонянин называл имя Птолемея Лагида.

– И все?

– Еще брата звал. А потом простонал: «Птолемей, у нас не было выбора».

Не было выбора. О каком выборе идет речь?

Устав ломать голову. Ариарат попытался снова разговорить Набарзана.

– Ты так и не добился слов, что подтвердили бы наши предположения?

– Нет, он молчит.

– Вообще ничего не сказал? Даже в бреду?

Набарзан смерил шахраба долгим взглядом и усмехнулся:

– Нет. В бреду он бредит. Несет всякую чушь. Совсем плох, скоро ступит на мост Чинвад[8] или куда-там идут яваны, когда душа их покидает тело. Не обращай внимания.

[8] В зороастризме – мост, разделяющий царства живых и мертвых.

Не обращать внимания на слова Набарзана Ариарат больше не мог. Не так давно один из самых могущественных людей в державе Ахеменидов, хазарапатиша уже несколько лет тайно состоял на службе шахраба Каппадокии. Первый советник, пребывающий в тени. Могучий, ценнейший союзник.

Шахрабу начинало казаться, что подданные боятся бывшего блистательного придворного гораздо больше, чем его самого. И когда он вновь успел обрести такое влияние?

Правитель Каппадокии вновь и вновь возвращался мыслями к тем дням, когда Набарзан появился в Газиуре, пытаясь обнаружить в давних событиях, приведших всесильного хазарапатишу к падению, нечто такое, на что тогда не обратил внимания. То, что могло бы помочь ему разгадать нынешнюю игру своего союзника.

[Инженер]

Бактрия. Восемью годами ранее

Слон протяжно затрубил, подчиняясь командам махаута[9] попятился, остановился и поднял правую ногу.

– Хорош! – цокнул языком Бесс.

– Отлично обучен! – вторил ему Барсаент, шахраб Арахосии и Дрангианы, приведший в Бактру две тысячи индийцев и пятнадцать слонов, – отловлен в землях Такшасила, люди которого уверяли меня, что даже у Навравы[10] нет столь крупного слона. Этот обошелся мне втрое дороже обычного.

– Праапта Айравата! – пробасил темнолицый широкоплечий воин, сидевший на спине слона позади махаута, разместившегося у того на шее.

– Что он сказал? – спросил Бесс у Барсаента.

– Говорит, этот слон – настоящий Айравата. Так они называют царя всех слонов, на котором ездит сам Индра-громовержец.

Махаут круто наклонился вперед, и слон послушно опустился на колени. Воин спустился на землю. Барсаент представил его:

– Перед тобой, шах – храбрый Ваджрасанджит, чье имя означает – «неукротимое оружие Индры». В бою он стоит дюжины самых искусных армтака[11]! Вот увидишь, твои враги побегут от одного только его вида!

Воин почтительно поклонился Бессу.

– Доблести воздастся по заслугам, – шах благосклонно приветствовал индийца кивком головы и, толкнув бока высокого тонконогого жеребца-аргамака, двинулся вдоль выстроившегося для смотра войска прибывших союзников.

Слоны свернули хоботы в кольцо и затрубили. Погонщики и воины-индийцы, потрясая оружием закричали:

– Бхадрам те махаатман бах раджан[12]!

– Славься тысячу лет, блистающий доблестью шах Артахшасса, арий из ариев! – вторили им бактрийцы и персы.

Аргамак под Бессом проникся торжественностью момента и затанцевал. Шах поднял правую руку, приветствуя своих воинов.

[9] Махаут – погонщик слона.

[10] Соперничавшие друг с другом индийские цари (раджи) Таксил и Пор. Первый без боя покорился Александру Македонскому, а второй был побежден им в битве при Гидаспе.

[11] Армтака (перс.) – «бессмертные». Отборные воины персидских царей. Число «бессмертных» всегда равнялось десяти тысячам.

[12] «Блага тебе, великий духом царь!» (санскрит).

После битвы при Адане Бесс бежал из Киликии, захватив мать, жену и дочерей шахиншаха. Отступая с поля боя, не видя всей картины происходящего, наместник Бактрии пребывал в уверенности, что Дарайавауш разгромлен и, может быть, даже убит. Бессу мерещилась преследующая его по пятам македонская конница, рвущаяся к персидскому обозу, и он искренне полагал, будто спасает семью повелителя, а вовсе не свою собственную шкуру.

Прибыв в Исс, шахраб решил осмотреться. Узнав от других следующих по пятам беглецов, что македоняне заняли Адану и захватили обоз, а о судьбе шахиншаха все еще ничего не слышно, Бесс заметался. В голове роились мысли, одна безумнее другой. Держава обезглавлена. Если погиб и Оксафр, то у шахиншаха не осталось наследников мужского пола. Бесс происходил из боковой ветви рода Ахеменидов, но о правах на престол могли заявить многие, в том числе и те, кто не состоял в родстве с покойным шахиншахом, например, могущественный Мазей.

Начинать борьбу за опустевший трон, не выяснив в точности, какова же судьба шахиншаха, было совершенным безумием. Бесс понимал это, но самообладания ему хватило всего на пару дней. Дарайавауш не появлялся, все это время он собирал осколки войска на севере. Бесс, не получая от повелителя никаких вестей, не выдержал и вновь бросился бежать. Его сопровождал со своими людьми Атизий, который должен был охранять обоз.

Беглецы достигли лагеря в Сохах, где стояли корабли финикийца Адземилькара. Вышло так, что судно, доставившее новости о происходящем в Киликии, пересекло Исский залив и прибыло в Сохи раньше, чем там появился Бесс, и первой всем стала известна эллинская версия исхода битвы при Адане. Гибель шахиншаха так и не подтвердилась, но шахраб уже не мог сдержать свои фантазии.

Шахраб Бактрии отправился к Арбелам. Достигнув этого города, он свернул на дорогу, ведущую в Экбатаны, справедливо рассудив, что появление в Вавилоне, где властвует законный наместник Мазей, не сулит ему ничего хорошего. Именно шахраба Вавилонии Бесс видел своим самым главным соперником в борьбе за трон.

В Экбатанах беглец перевел дух и начал рассылать письма возможным сторонникам. Первым получил предложение присоединиться Атрупатак, шахраб Мидии. Он ответил осторожным отказом. Его примеру последовал Фратаферн, шахраб Гиркании. Бесс почувствовал их расположение к Мазею и страх вновь начал поджаривать ему пятки.

Через два месяца, уже зимой, в Экбатанах стало известно, что Дарайавауш жив и даже объявил, будто победил при Адане. Внутри бактрийского шахраба все оборвалось. Он понял, что проиграл. Его обвинят в трусости и предательстве. Спасением семьи шахиншаха уже не прикрыться, слишком много свидетелей его измены. Да, измены. То, что Бесс полагал повелителя мертвым, никоим образом беглеца не оправдывало.

Что же делать? Раздумывал он над этим не долго.

Ахемениды, завоевавшие половину мира, считали Бактрию и Согдиану одними из самых ценных своих приобретений. Эти шахры ежегодно приносили в казну свыше девятисот талантов. Богаче их была только Вавилония. Малая Азия могла поспорить с Бактрией, если все составлявшие ее области рассматривать совокупно, но шахи, ради упрочнения своей власти, почти никогда не вручали их одному своему наместнику.

Важнейшую шахру, занимавшую северо-восточный угол великой державы, шахи отдавали в управление своим родственникам. Иногда ближайшим, например, младшим сыновьям, которые не могли претендовать на трон, иногда более дальним, происходящим из побочных ветвей рода.

Отвлеченность Ахеменидов на запад, удаленность Бактрии, давно уже привели к брожениям в умах тамошней знати, подумывавшей о том, чтобы избавиться от обременительной власти персов. Бактрийцы исправно продолжали отправлять в Вавилон подати и по первому зову являлись большими отрядами в войска своих повелителей, но год от года все сильнее тяготились этими повинностями.

Бесс в качестве шахиншаха бактрийцев вполне устраивал. Хотя и перс, Ахеменид, он сумел стать для них практически своим, полностью разделяя их свободолюбивые устремления. Еще до того, как его посетила мысль выслужить себе у Дарайавауша богатейшие земли на западе, он положил много усилий по сплочению возле себя бактрийцев и согдов и немало в этом преуспел.

И вот теперь, когда он сжег мосты, ему остался лишь один пусть спасения – открыто объявить об отделении Бактрии и Согдианы от Персидской державы.

Поняв, что в Мидии никто его не поддержит, Бесс бежал на восток. Семью Кодомана он продолжал удерживать, теперь уже в качестве заложников. Прибыв в Бактры, шахраб начал немедленно действовать. Договориться с соседями оказалось довольно простым делом. Здесь, на задворках державы, среди неприступных гор и непроходимых пустынь, где расстояния столь велики, что способны без следа поглотить любое войско, шахрабы считали себя совершенно независимыми. Что им далекий Вавилон? К примеру, Барсаента куда более заботили отношения с индийскими раджами. Конечно, наместники еще не решались сбросить власть Ахеменидов, но все это до поры. Вот пора и пришла.

Барсаент горячо приветствовал выступление Бесса. Сатибарзан некоторое время колебался. Его шахра Ария ближе всего к Вавилону и возмездие Кодомана должно было пасть на него первого. Однако, многочисленные выгоды, кои, не жалея, сулил Бесс, перевесили осторожность.

Следовало выбрать единого вождя. Здесь шахрабы не колебались. Хотя каждый из них в мечтах примерял тиару властителя на себя, они все же согласились с тем, что Бесс, как наиболее знатный, достоин возглавлять союз. Впрочем, единоначалие Ахеменида ограничивалось лишь войной. В мирное время шахрабы не собирались подчиняться никому. Это не помешало Бессу-парадату[13] провозгласить себя шахом «Владеющим праведным царством», Артахшассой. Пятым с таким именем.

Дарайавауш, измученный неудачами, с лицом, черным от горя из-за неожиданной разлуки с матерью, женой и дочерями, с коими он никогда не расставался, прибыл в Вавилон в середине зимы. Бесс в это время еще только приближался к границе Бактрии, пробираясь через заснеженные перевалы. Шахиншах не знал наверняка, но догадывался, где находится и куда направляется изменник-похититель. В погоню немедленно отправили тысячу всадников-мидян во главе с молодым Артабедом, одним из сыновей Мазея. Шахрабам Атрупатаку и Фратаферну было приказано снабдить погоню всем необходимым, обеспечить лучшими лошадьми, припасами и проводниками.

Артабед достиг Гирканских гор[14] в самый разгар зимних вьюг. Ахура Мазда отвратил свой лик от друга правды и справедливости. Путь, которым совсем недавно прошел Бесс, оказался закрытым. Атрабед не смог пробиться через заваленные снегом проходы и, потеряв множество людей и лошадей, был вынужден задержаться в Задракарте до весны. Возвращаться, не выполнив приказ, он не рискнул.

С таянием снегов сын Мазея, значительно усилив свой отряд людьми гирканского шахраба Фратаферна, вторгся в Арию. Здесь, возле города Сузия его встретил Бесс, который заранее узнал о приближении врага. Молодой Артабед приказал Бессу вернуть семью шахиншаха, получил отказ, опрометчиво вступил в сражение с превосходящими силами противника и был разбит, едва сумев унести ноги.

Этой победой Бесс продемонстрировал свою силу колеблющемуся Сатибарзану, окончательно склонив его на свою сторону. Нескольких пленных мидян отпустили, отрезав им уши и носы и велев передать шахиншаху, что в случае повторного вторжения, его мать, жена и дочери будут казнены.

Дарайавауш в отчаянии рвал волосы. Успокоившись, все взвесив и обдумав, он отправил к мятежному родственнику послов. Предложение шахиншаха злые дэвы в «Доме Лжи»[15] вполне могли бы использовать для того, чтобы доставить новые страдания его блистательным предкам-завоевателям. Земли, которые те в течение почти трех веков собирали в единую великую державу, Кодоман с легкостью готов был раздавать направо и налево. Дарайавауш признавал Бесса свои братом и отказывался от всяких притязаний на Бактрию и Согдиану (про Арию, Дрангиану и Арахосию не было сказано ни слова). Пусть только Бесс вернет его, Кодомана, семью.

[13] Парадат (перс.) – «поставленный во главе».

[14] Западная, наиболее невысокая часть горной системы Гиндукуш, расположенной преимущественно на территории Афганистана и Пакистана. Греки считали ее продолжением Кавказского хребта, тянущегося в их представлениях до Индии.

[15] «Дом Лжи» (Друджо Дмана) – самая страшная область ада в зороастризме.

Обнаглевший мятежник послам отказал. Он все еще был не вполне уверен в своих силах и надеялся избежать вторжения, прикрываясь заложниками.

Мазей, которому обещали в жены Статиру, старшую дочь шахиншаха, горячился, ратуя за то, чтобы выжечь до основания гнездо мятежа и в назидание всем жестоко расправиться с Бессом и прочими изменниками. Хазарапатиша Набарзан, которому уже было известно о том, сколько союзников привлек на свою сторону Бесс, предлагал действовать тоньше, подкупить кое-кого из бактрийской знати и выкрасть заложников. А уже потом предавать Бактрию огню и мечу. Ему активно противодействовал Артабаз, которого Дарайавауш, потерявший при Адане множество придворных и ценных советников, вновь приблизил к своей персоне. Старик, девять сыновей которого один за другим заняли видные посты в государстве, отговаривал шахиншаха от предложений Набарзана, упирая на то, что они слишком рискованны. Он советовал направить к Бессу еще одно посольство. Вызывался ехать сам. Уверял, что сможет уговорить мятежника.

Дарайавауш разрывался между советниками, метался, как лев в клетке. Прошло несколько месяцев. Наконец, совершенно измучившись, но, так и не приняв окончательного решения, шахиншах решил поступить, как предлагали все три советника. В конце весны шестого года со дня восшествия на престол Добронравного государя, сорокатысячное войско персов выступило в поход на Бактрию.

– Я думаю, уважаемые, – важно объявил Барсаент, облизывая жирные пальцы, – нам не стоит дожидаться, пока Кодоман вторгнется в Бактрию и его воины начнут топтать эту цветущую землю.

Присутствующие на торжественном пиру, устроенном Бессом в честь прибывшего шахраба Арахосии, не сговариваясь, подчеркнуто игнорировали тронное имя шахиншаха, и вообще отзывались о Дарайавауше с пренебрежением.

– Ты совершенно прав, почтенный Барсаент, – согласно кивнул князь Датаферн, – на первом же совете, который созвал великий шах, когда стало известно, что на нас идет сам Кодоман, мы почти единодушно высказались за то, чтобы встретить его не в Бактрии.

– Почти?

– Почтенный Хориен высказался против, – проговорил с набитым ртом Вакшунварт.

Спантамано покосился на него и усмехнулся.

– Только он один? – еле слышно проговорил согдиец.

Вакшунварт раздраженно отмахнулся.

– Не начинай снова, уважаемый.

– Почему? – спросил Барсаент.

– Дескать, в Гиркании, где Фратаферн знает все тропки, у персов будет преимущество, – объяснил Спантамано, – опять же, там персы получат все необходимое, а нам придется из-за каждой овцы бодаться с местными.

– Пусть приходят, – важно заявил Хориен, князь паретаков, – мы всех их тут похороним.

– Он такой храбрый, потому что надеется отсидеться на своей Скале, – шепнул Барсаенту Спантамано.

Тот понимающе покивал: князь паретаков владел одной из самых неприступных крепостей Бактрии, которая по его имени именовалась «Скалой Хориена» и располагалась на неприступном со всех сторон утесе. Лишь узкая тропка круто взбиралась наверх.

– А вот Датафен прямо-таки рвется в поход, – добавил согдиец, – еще бы – пойдут персы на Бактру, его поля потопчут в первую очередь.

– Зачем же идти в Гирканию? – спросил Барсаент, – не лучше ли встретить врага в Арии? В дружественных землях всеми уважаемого Сатибарзана?

– Потому что всеми уважаемый Сатибарзан, – заявил, поглаживая бороду Хориен, – так же трясется за свои земли, как и почтенный Датаферн.

Князья пересеклись взглядами, едва не зарезав друг друга.

– Рискованно идти в Гирканию, – сказал вождь саков Мавак, прибывший в Бактру всего за пару дней до появления здесь индийцев.

– Это еще не решено, – сказал Бесс, – Ария или Гиркания. Но не Бактрия. Я не хочу сюда пускать Кодомана.

– Почтенный Мавак не хочет углубляться в горы, как и всякий истинный сак, – усмехнулся Вакшунварт, – в степи он, не напрягаясь, измотал бы врага бесконечным отступлением.

– Ты что же, обвиняешь меня в трусости? – вспылил вождь саков.

– Ни в коем случае! – примирительно поднял руки Вакшунварт, – всем известно, что саки – храбрые воины. Перехитрить врага – большое искусство, и именно таким способом они победили великого Куруша.

– Нет, – возразил Мавак, – Куруша разбили в открытом бою.

– Не спорьте, уважаемые, – встрял Датаферн, – не стоит ссориться.

Бесс поспешил сменить тему беседы.

– Почтенный Барсаент, ты сегодня говорил, что этот твой индиец – величайший воин?

– Именно так! Под солнцем нет бойца сильнее.

– Каким оружием он лучше всего владеет?

– Ваджрасанджит знаменит тем, что является знатоком многих воинских искусств. Он в равной степени ловко обращается с мечом и копьем. Способен голым кулаком одолеть доспешного воина. Да не одного за раз. И в изучении Дханур-Веды, Знании Лука, весьма преуспел. Немного кшатриев сравнятся с ним.

– Поистине, выдающийся воин, – кивнул Бесс, – но я не хочу, чтобы здесь пиру пролилась кровь, а для устройства состязания лучников нам пришлось бы покинуть сей славный пир, ибо тут слишком мало места. К тому же на дворе уже ночь. Пусть сразится без оружия с нашим бойцом, и выясним, кто лучший.

– Ха! С великим удовольствием посмотрю, как Ваджрасанджит переломает кости твоим поединщикам, почтенный Бесс!

Далеко не все союзники самозваного Артахшассы привыкли именовать его шахом. Впрочем, Бесс до поры дипломатично не настаивал на этом.

– Состязание!

Все присутствующие оживились. Барсаент велел пригласить индийца, а Бесс повернулся к Вакшунварту:

– При тебе ли сейчас тот борец, что в прошлом году раскидал дюжину человек во время празднования навруза?

– Конечно, после того случая я сразу взял его в свою свиту.

– Пусть покажет нашим гостям, что в Бактрии самые сильные воины.

– Это честь для меня, великий шах.

Спантамано, занятый высасыванием мозга из кости, покосился на Вакшунварта и бросил:

– Смотри, не осрамись.

Тот сверкнул глазами, но ничего не сказал. Освободили место.

Прибывший Ваджрасанджит, узнав, для чего его вызвали, невозмутимо разделся, оставшись в одной набедренной повязке-дхоти. Случись здесь эллины – непременно зашумели бы, бурно восхищаясь рельефной мускулатурой индийца, который обликом своим напоминал бронзовую статую, немного потемневшую от времени. Ваджрасанджит стянул черные волосы красной лентой, таким образом, что на лбу его разместился вышитый золотой лик Сурьи-солнца, пригладил свои великолепные длинные усы с подкрученными кончиками (бороды он не носил) и изготовился к поединку. Правую сжал в кулак, левую опустил вниз, прикрывая пах.

Его противник, бактриец, обликом напоминал скорее зверя, чем человека. Волосатый, массивный, широкоплечий, он выглядел значительно крупнее индийца. Скинув полосатый халат и оставшись в одних шароварах, бактриец прорычал нечто нечленораздельное, требуя поддержки от гостей, которые ответили ему одобрительным ревом. Горделиво поиграв мышцами, он принял низкую стойку и изготовился ловить индийца.

Гости притихли.

– Сломает, как тростинку, – заявил Вакшунварт.

– Если схватит, – спокойно парировал Барсаент.

– Конечно схватит, – уверенно заявил Датаферн.

– Заклад?

– На сто сиклей, – сказал Барсаент.

– Вах, уважаемый, разве это ставка для столь высокородного и одаренного достоинствами и богатством?

– Тысяча сиклей!

– Три тысячи[16]! – азартно крикнул Вакшунварт.

[16] 3600 персидских сиклей равны одному греческому таланту.

– Принимаю, – сказал, поколебавшись, шахраб Арахосии.

– Я бы поставил на индийца, – невозмутимо заявил Спантамано, отпив вина, – Сигисбарн, это всем известно, могуч, как десять медведей, но он и борется, словно дикий зверь, а не воин. А индиец выглядит именно воином. Я люблю мастерство, а не грубую силу.

– Будешь участвовать? – спросил согдийца Датаферн.

– Нет уж, как-нибудь без меня.

Датаферн хмыкнул: хитрость и осторожность Спантамано давно была притчей во языцех.

Бактриец по-медвежьи приближался к невозмутимому Ваджрасанджиту, намереваясь сгрести его в захват. Еще несколько гостей поставили на борца. Сигисбарн рванулся вперед, но индиец попятился в танце, не давая бактрийцу приблизиться.

– Хватай его! – заорал Вакшунварт.

– Бей! – крикнул Барсаент.

Медведеподобный борец ярился, но схватить отступающего противника никак не получалось. Тот держался на расстоянии и лишь пару раз, замешкавшись и едва не попавшись, раскрытой левой ладонью отшиб в сторону могучую волосатую длань противника.

– Да что же он бегает, как баба! – разочарованно воскликнул Датаферн.

– Хватай! Хватай! – неслось со всех сторон.

– Сигисбарн, ломай его! – крикнул Вакшунварт, – загоняй труса в угол!

Борец, поначалу сбитый с толку танцем противника, и сам уже сообразил, что бесконечно отступать тому просто некуда: четырехугольное пространство между приземистыми столиками пирующих, восседавших на дорогих коврах, совсем невелико. Сигисбарн, поначалу горевший желанием произвести на гостей впечатление, перестал рычать и метаться, стал двигаться продуманнее, и совсем скоро бойцу Барсаента действительно стало некуда отступать. Борец бросился вперед, нагнув голову, проходя индийцу в ноги. В это мгновение Ваджрасанджит, наконец, ударил. Голова борца мотнулась, едва не оторвавшись, но его противника это уже не спасло. Сигисбарна не смогла бы остановить теперь и кирпичная стена. Падая, он зацепил своей широченной лапой голень индийца и сшиб его с ног.

– А-а-а! – в восторге орал Вакшунварт, глядя, как его поединщик впечатывает спину противника в пол.

Хрустнули кости, однако Ваджрасанджит успел прижать подбородок к груди и его затылок избежал встречи с каменными плитами. Сигисбарн перелетел через индийца и снес столик с чеканной серебряной посудой, опрокинув на гостей, не успевших отскочить, блюдо с жареным мясом.

Барсаент раздражено скривился. Борец медленно поднялся на четвереньки. Потом на колени. Встал. Ошалело помотал башкой и вдруг покачнулся. Ноги его подломились, и он приземлился на задницу.

– Моя победа! – ликовал Вакшунварт, – мой боец одолел!

– Чего же он тогда сидит на полу? – буркнул Барсаент.

– Ну и что! Твой вообще лежит!

Однако индиец уже стоял на ногах. Жесткое падение не прошло бесследно, выглядел он помятым, но взгляд имел куда более осмысленный, чем у бактрийца.

– Мой человек победил! – радостно возопил шахраб Арахосии.

– Нет! – орал Вакшунварт, – спина твоего человека коснулась земли! Он проиграл!

– Не было такого уговора!

– О чем тут договариваться? Каждому известно: борец, спиной коснувшийся земли – проиграл!

– Пусть оба встанут, – предложил Датаферн, – победитель тот, кто сможет самостоятельно уйти.

Сигисбарн снова поднялся, но едва сделал шаг, как ноги опять подкосились. Его увели под руки. Ваджрасанджит ушел сам, потирая правое плечо.

– Это нечестно! – бушевал Вакшунварт, – мой человек победил!

– Твой борец на человека-то не похож, – ехидно заметил Барсаент, – настоящий дэв. Какой дурак станет бороться с дэвом по правилам?

– Да ты… – задохнулся яростью Вакшунварт и схватился за акинак, висевший на поясе.

Его примеру немедленно последовал Барсаент. пятеро индийцев из свиты шахраба Арахосии встали стеной за спиной своего предводителя. То же самое сделали и несколько бактрийцев.

– Вот так по дури и рушатся союзы, – спокойно заявил Спантамано и опустил в рот щепоть изюма.

До Бесса дошло, что добром это все не кончится.

– Не ссорьтесь, почтенные! – шах встал между князьями, хищно раздувающими ноздри, – только миром!

Многочисленные призывы к примирению развели стороны по углам. Шах почтительно обратился к старейшему из князей, присутствовавших на пиру, чтобы тот разрешил спор. Беззубый старик прошамкал, что, дескать, в поединке никто не победил. После этого Вакшунварт сразу же ушел с пира.

Следующим утром он нанес визит князю Хориену и о чем-то долго с ним совещался. Вскоре после этого из ворот в сопровождении немногочисленной свиты выехал сын Вакшунварта, молодой Гистан, и отбыл в неизвестном направлении.

Еще через три дня войско шаха Артахшассы Бесса и его союзников выступило навстречу персам.

[Magnum]

На самом интересном месте!

Бесс и его союзники просто прекрасны! Надеюсь, они победят.

[etselop]

Сцену поединка - не одобряю :sorry:

[Magnum]

Сцену поединка - не одобряю

А я - наоборот. 99.9 процентов подобных поединков в мировой литературе кончаются трупом. В кои-то веки ничья!

[etselop]

А я - наоборот. 99.9 процентов подобных поединков в мировой литературе кончаются трупом. В кои-то веки ничья!

+1 -0.2

"Результатом я доволен, а игрой - нет!"©Пирр

Итог - да, но сам ход поединка странен. Я, конечно, не великий знаток индийской традиции единоборств, так - немного почитывал и посматривал - и за 2000 с гаком лет что-то могло поменяться, но... Что удивило:

1) Индус бьёт кулаком. (И не случайно, а сразу готовится). Это не менее странно, чем бьющий кулаком каратист или ушуист. Скорее ударил бы открытой ладонью (с тем же эффектом). Это ж не англичанин и не эллин (см. пункт 2.)

2) Индус бьёт ГОЛЫМ кулаком по черепу (даже не по морде! - по затылку) - и не ломает пальцы. Никаких перчаток/бинтов/ремней не описано.

3) Самостраховка при падении на спину отнюдь не сводится ко втягиванию затылка. Руки-то у него совершенно свободны - удар обеими ладонями в пол - и в норме вообще никаких травм серьёзнее синяка/ссадины (и те при невезении).

вот-вот матчасть весьма хромает.

Борец бросился вперед, нагнув голову, проходя индийцу в ноги. В это мгновение Ваджрасанджит, наконец, ударил.

Чем он ударил-то? Борца в момент прохода в ноги ударом не только не остановишь, но и удар способный борцу навредить/оглушить нанести практически нереально (можно, если сильно повезет на колено поймать)

Хрустнули кости, однако Ваджрасанджит успел прижать подбородок к груди и его затылок избежал встречи с каменными плитами.

Прям так и хруснули кости? Лучше написать просто что индус успел сгруппироваться. Дыхалку такое падение кстати сбить может по счету раз.

Сигисбарн перелетел через индийца

А почему борец перелетел через индуса? Не понятно

[Инженер]

Я тоже не знаток боевых искусств, поэтому будем разбираться.

Для начала при подготовке к этой сцене я попытался выяснить, что из ныне известного можно применить в 4-м веке до РХ в Северной Индии.

По времени подходит калари-паятту. Но не подходит по локализации. Как и варма-калаи.

Вроде бы можно (вроде бы) описать ваджра-мушти. Вот и пляшем от этого.

Ассиметричная техника. Мощный праворукий удар, левая рука применяется только для защиты.

Техника применялась, как с ваджрами (кои описываются по-разному, от кастета до палки и даже булавы), так и с голыми руками.

Теперь по поводу того, что индус бьет кулаком, причем голым и по черепу.

Да, выглядит нереалистично, согласен. Но я держал в уме еще одну фичу, которая в тексте не упомянута.

Я решил для натягивания на нужный мне сюжет (индус таки уел бактрийца нокдауном, что привело к обидам и усилило напряженность среди союзничков, которые и так стреляют глазками по сторонам) почерпнуть сюда кое-какие фичи из мукки-бази.

Это искусство северной Индии. Когда зародилось - х.з. С "древнейших времен". Подгоним под сюжет.

Техника силовая. Очень силовая.

Характерная черта - набивка рук о твердые предметы (камень, дерево, металл). Кроме того, много внимания уделяется способности держать удар.

Таким образом индус, раз он расписан, как весь такой крутой, вполне мог треснуть голым кулаком по черепу бактрийцу и не поморщиться при этом.

Чем он ударил-то? Борца в момент прохода в ноги ударом не только не остановишь, но и удар способный борцу навредить/оглушить нанести практически нереально (можно, если сильно повезет на колено поймать)

Тут не знаю, что ответить. Сам спортивной борьбой не занимался. Отец в юности занимался. А я в качестве подготовки ролики смотрел, борец против боксера. В жизни бывает всякое, а в этой сцене специально делается акцент на том, что бактриец вообще-то вовсе не техничный борец. Он просто охрененно сильный. Спитамен об этом говорит.

Прям так и хруснули кости? Лучше написать просто что индус успел сгруппироваться. Дыхалку такое падение кстати сбить может по счету раз.

Хорошо.

А почему борец перелетел через индуса? Не понятно

Да, перелетать он не будет. Исправлю.

Вы бы сразу, коллеги, развернуто высказывались, что не нравится. А то неодобряете молча, ладно сейчас на критику раскрутились.

Я уж задумываюсь, кто хоть это читает? Кроме коллеги Магнума, конечно За что ему отдельное спасибо.

Вот как бы вы, коллеги описали сию драку? Что-нибудь имеете сказать в качестве помощи, к тем словам, что уже сказали?

Надеюсь, они победят.

Надейтесь-надейтесь, хе-хе. Мучаться будут все, включая победителей

Из предваряющего куска ведь уже ясно, что Набарзану точно поплохело.

[etselop]

Вы бы сразу, коллеги, развернуто высказывались, что не нравится. А то неодобряете молча, ладно сейчас на критику раскрутились.

Я уж задумываюсь, кто хоть это читает? Кроме коллеги Магнума, конечно За что ему отдельное спасибо.

Вот как бы вы, коллеги описали сию драку? Что-нибудь имеете сказать в качестве помощи, к тем словам, что уже сказали?

Я в последнее время несколько занят работой и еще парой проектов - так, что на форуме появляюсь эпизодически, и писать что то дольше пары коментариев времени нет особо

Попробую сегодня вечером подробнее отписаться

[etselop]

Теперь по поводу того, что индус бьет кулаком, причем голым и по черепу.

Да, выглядит нереалистично, согласен. Но я держал в уме еще одну фичу, которая в тексте не упомянута.

Я решил для натягивания на нужный мне сюжет (индус таки уел бактрийца нокдауном, что привело к обидам и усилило напряженность среди союзничков, которые и так стреляют глазками по сторонам) почерпнуть сюда кое-какие фичи из мукки-бази.

Это искусство северной Индии. Когда зародилось - х.з. С "древнейших времен". Подгоним под сюжет.

Техника силовая. Очень силовая.

Характерная черта - набивка рук о твердые предметы (камень, дерево, металл). Кроме того, много внимания уделяется способности держать удар.

Ну во первых - все эти байки про смертоносные искуства прошлого- это просто байки. Я вам так скажу - бой с развитой ударной техникой и методами по наработке этой техники - это детище современности, детище спорта.

Во вторых, как ты кулак не укрепляй если ты зарядишьголой рукой в лоб, или там выше лба твой кулак разлетится вдребезги т.к кости черепа попрочнее косточек кисти. Если же кулак не разлетелся это значит или промазал ты, или удар слабый.

Тут не знаю, что ответить. Сам спортивной борьбой не занимался. Отец в юности занимался. А я в качестве подготовки ролики смотрел, борец против боксера. В жизни бывает всякое, а в этой сцене специально делается акцент на том, что бактриец вообще-то вовсе не техничный борец. Он просто охрененно сильный. Спитамен об этом говорит.

Тут все же лучше попробовать а не смотреть ролики ). Грубо говоря в противостоянии уларника против борца, у ударника важнейшая задача - держать дистанцию и расстреливть борца ударами издалека. Если борец дорвался - пиши пропало. Так вот если бактриец кинулся неудачно/медленно индус просто удет с линии атаки.

Что еще надо учитывать - борцы когда знают что в ответ может прилететь удар, выполняют проход прикрывая лицо руками. Вариантов у оппонента вообщем-то при таких раскладах несколько, все они подразумеваю, что начало прохода в ноги замечен вовремя:

-уйди с линии атаки, а там уже многое возможно

- попробовать поймать на колено (если четно никогда в своей жизни чтоб у кого то получилось не видел)

- если лицо/челюсть млохо прикрыты можно поймать на апперкот, видел такое пару раз на соревнованиях

- исполнить то что показывают в начале этого ролика (т.е в момент захвата ног выплнить захват шеи)

Т.к у вас задача усложняется тем, что вы стремитесь изобразить ничью то можно предположить следущее - индус встречает противника апперкотом, который оказывается достаточно сильным, чтоб оглушить, но недостаточно сильным, чтобы остановить бросок, либо индус захватывает шею, но не успевает еще что-либо сделать и бросок проходит успешно, но! индус не отпускает шею противника и втыкает его головой в землю