Круги на воде

[etselop]

Где же прода?

[Урус-хай]

etselop, в голове автора

[Инженер]

2

Царь без царства

Корик, Киликия. Лето второго года 114-й Олимпиады

То был совершенно обычный летний день. Заурядный на востоке или, скажем, в Беотии. А вот в Афинах – нет. Здесь, как раз, всенародно праздновался Новый год[23], и на государственных должностях торжественно сменились несколько сотен граждан, во главе с новоизбранным архонтом Кефисодором.

[23] Аттический Новый год наступал в первое новолуние после летнего солнцестояния.

При всех достижениях своего пытливого ума, эллинам никак не удавалось навести порядок в исчислении времени, хотя пытались многие. И если в вопросе определения длительности года они, худо-бедно, но находили общий язык, то когда год начинать и как именовать месяцы, каждый полис решал сам. Не слишком заботясь единообразием. Вот и выходило, что с темных веков, когда Зевс низверг отца своего в Тартар, в отсутствии Крона-временщика Эллада погрузилась в хаос во времени.

Конечно, некоторые ученые мужи пытались восстановить порядок, но, изучая движение небесных тел, иной раз переступали черту дозволенного общественной моралью и начинали сомневаться в существовании богов. Дабы избежать падения нравов от подобного вольнодумства, приходилось даже принимать против святотатцев специальные законы. Вроде того, каким афинянин Диопид остудил горячую голову философа Анаксагора, утверждавшего, будто все небесные тела – суть раскаленные глыбы металла.

Ныне времена наступили совсем срамные. Ксенофан Колофонский не таясь издевался на верой сельской темноты в бессмертных могущественных существ, похожих на людей и осуждал «безнравственность богов Гомера». Аристотель, занимаясь толкованием учения Ксенофана, пришел к мысли, что тот принимал за бога все сущее в единстве своем. Одновременно знаток природы вещей, не опасаясь разделить участь Анаксагора, открыто рассуждал о движении небесных сфер.

Софистов развелось без счета, и всяк норовил «сделать человека лучше» (за деньги, разумеется), отлучив его от обычаев, завещанных предками и от зари времен принятых в родном полисе. Повсюду разрушалась старая добрая старина.

Подобным скорбным настроениям в умах эллинов в немалой мере способствовало то, что все явственнее они ощущали себя живущими в эпоху перемен, ведущих, разумеется, к худшему. На востоке трещало по швам Персидское царство, вековой враг. Вроде бы впору радоваться, ан нет. Огромную державу трясло так, что дрожь отдавалась аж в Сицилии, на которой хватало своего беспокойства: прямо на глазах опасно усиливался Карфаген. Под боком у сицилийских эллинов, в Стране Телят[24], их собратья, еще совсем недавно процветавшие, ныне терпели непрекращающиеся притеснения от местных варваров, сдерживать которых уже не хватало сил. В Египте, который год бушевала война, словно гигантский водоворот затягивавшая в себя все новые и новые жизни. Освободившись от власти персов, Страна Реки погрузилась в междоусобицу. Очень многие рванули на дележ лакомого пирога. Тысячи эллинов-наемников уже сгинули на жарком юге, но поток их, жаждущих легкой военной добычи, не ослабевал. Да и без них там крови лилось немеряно.

Сравнительно спокойно было на севере. Для эллинов спокойно. Варвары мало обращали на них внимания, упоенно истребляя друг друга. Скифы не беспокоили эллинские колонии Понта, им было не до того: наследники некогда могучего царя Атея, павшего в сражении с Филиппом Македонским много лет назад, вновь принялись выяснять, кто из них более достоин венца Деда и власти над землями, которые старик полвека собирал по малым кусочкам, словно огромную мозаику. Резались друг с другом фракийцы. Царь Севт восстанавливал свое расколотое на три части государство, и, хотя имел немалые претензии к эллинам и македонянам (как и они к нему), но старался угли до поры не раздувать.

Саму же Элладу не просто потряхивало – колотило так, как не каждое землетрясение способно.

Козы давно уже слизали соль с камней, когда-то бывших Семивратными Фивами, но мир в Беотию так и не пришел. Попыткам уцелевших фиванцев восстановить город активно противились Орхомен, Платеи и Херонея. Афины тайно поддерживали одних, одновременно обещая помощь другим, и пожар вокруг Копаиды[25] никак не затухал.

[24] Италия.

[25] Копаида – крупное озеро в Беотии.

Спартанцы, потерявшие полторы тысячи своих воинов при Фермопилах, едва ли не треть от всего числа граждан, казалось, должны бы уже совсем убраться из очереди жаждущих гегемонии в Элладе, однако же нет. Поднаторевшие в интригах едва ли не лучше всех, они умудрились возродить почти развалившийся Пелопоннесский союз и, хотя не достигли того могущества, какое имели в год победы над Афинами восемьдесят лет назад, но старого врага покусывали за пятки нещадно. Сначала исподтишка, а теперь, перетянув на свою сторону много полисов, недовольных новым возвышением Афин, уже в открытую.

Неприязненно поглядывая на то, как Афины мало-помалу воссоздают свой, некогда разрушенный, Морской союз, родосцы сговорились с жителями Коса и Книда, образовав Островную Лигу. Десять лет назад на Родос бежал изгнанный из Афин оратор Эсхин, сторонник Македонии. Сейчас он активно выступал против своей родины, призывая островитян не допустить создания второго Морского союза, который на словах зальет эллинам глаза сладким медом, а на деле наденет на них рабские ошейники. История явно норовила повториться для тех, кто не извлек из нее уроков.

Впрочем, пока Лиге было не до того. Ее больше беспокоил другой противник, не менее серьезный, разделаться с которым следовало в первую очередь. Он не возник из ниоткуда, он существовал всегда, представляя собой постоянное бедствие, вроде неистребимых комаров. Вот только кусались эти «комары» не в пример больнее, да, к тому же, от года к году умножались и жирели.

В большинстве эллинских периплов[26] сказано, что двигаясь с востока на запад вдоль берега Киликии, путник достигнет той части этой страны, что именуется Суровой, тотчас после того, как минует устье студеной реки Каликадн[27].

[26] Перипл (греч.) – «плыть кругом, огибать». Описание примет берегов, используемое кормчими. Периплы ценились выше карт.

[27] Современное название – Гёксу. Именно в этой реке утонул Фридрих Барбаросса в 1190 году во время Третьего Крестового похода.

Далее горы Тавра подходят к морю так близко, что провести торговый караван по узкой полосе между их отвесными склонами и морским прибоем становится весьма затруднительно. Путникам удобнее всего здесь нанять судно и продолжить путешествие на запад морем. Обходной путь по суше слишком долог и таит в себе много опасностей, пролегая по горным перевалам, где путешественников поджидают разбойничьи племена. Однако, идти морем, хотя и значительно ближе, но нисколько не безопаснее.

У берегов Киликии с древнейших времен пролегала морская дорога, соединявшая Финикию с Элладой. Здешние воды коварны, море усеяно скалами, а берега изрезаны глубокими бухтами, где таятся быстроходные и верткие корабли алифоров, морских разбойников. Не зря берег сей издревле именуется Пиратским, а киликийцы, его населяющие – худшими из людей. Ну, разве что после критян и каппадокийцев, хотя кое-кто наверняка оспорил бы и это утверждение.

Эллины никогда особенно не задумывались над тем, что те, кого они именовали киликийцами – по сути, не единый народ. Уроженцы этой негостеприимной земли в среде пиратов едва ли даже составляли большинство. Кого здесь только не было: критяне, сирийцы, финикийцы, жители Ликии и Пафлагонии, эллинские эвпатриды удачи[28] и, конечно же, сами киликийские горцы, сменившие за века морского разбоя пастушьи палки, изогнутые крюком на одном из концов, на мечи и боевые топоры.

Пиратский берег превратился в бич мореплавания. Пугало, пострашнее Сциллы и Харибды[29]. Никто не мог справиться с разбойными, ни финикийские боевые эскадры, направляемые владыками персов, ни эллины, даже во времена расцвета Морского союза Афин. Впрочем, никто и не предпринимал по-настоящему серьезных попыток уничтожить пиратство в этих водах. Ведь это могло повредить интересам многих уважаемых людей. Среди которых в разное время оказывались персоны весьма могущественные.

[28] Эвпатриды (греч.) – «благородные» (буквально – «славные отцами»). Древнейшая афинская аристократия. Термин «эвпатриды удачи» (по аналогии с «джентльменами удачи») придуман историком Александром Снисаренко.

[29] Сцилла и Харибда – мифические морские чудовища, пожиравшие корабли. Обитали, согласно представлениям древних греков на берегах Мессенского пролива.

Да и, собственно, о чем тут вообще говорить, когда каждый второй купец, стоило ему внезапно встретить слабейшего собрата, при условии безнаказанности сам обирал его до нитки, не слишком мучаясь угрызениями совести? А афиняне еще во времена законодателя Солона, не мудрствуя, считали ремесло моряка, пирата и купца – суть, одним и тем же.

Однако занятие сие разбойное, сколь бы не почиталось некоторыми, как вполне обыденное и даже естественное, разумеется, не могло сравниться с плотницким или гончарным. Опасное ремесло. И жилось киликийцам (вернее – «киликийцам») на этих берегах вовсе не привольно, ибо если их не пытались уничтожить могущественные державы, то друг друга пираты резали с завидной регулярностью.

Неизвестно, кому первому из них пришло в голову укрепить свое гнездо, но идею все сочли весьма разумной, в результате на побережье Киликии Суровой возникло несколько крепостей. Самыми мощными из которых стали Корик и Коракесион – крепости-близнецы.

Обе располагались на небольших полуостровах, соединенных с материком узкими перешейками. Коракесион стоял на скале, высотой почти в четыреста локтей, возле границы Памфилии и Киликии[30]. Его собрат господствовал над водами вблизи Кипра. Побережье между крепостями изогнулось дугой лука в четыре тысячи стадий длиной.

[30] Развалины крепости располагаются в 12 километрах от современной Аланьи.

Коракесион, Воронья Скала, считался более неприступным, а Корик имел лучшие гавани, которые практически никогда не пустовали. Здесь всегда было многолюдно. Большие и малые корабли алифоров теснились у пирсов Корика, словно стаи морских птиц, чьи необъятные крикливые базары – обычное дело для здешних мест (особенно в близком устье Каликадна). Пираты вставали тут на длительную стоянку, спускали награбленное в местных кабаках, латали корабли и зализывали раны, зимовали, в скуке и праздности коротая дни за игрой в кости, безудержной выпивкой и поножовщиной.

На словах Корик пребывал под рукой персов, и каждый сатрап Киликии сажал сюда градоправителем своего человека. На деле тот не обладал никакой властью, но пиратские вожаки терпели его, ибо присутствие наместника создавало видимость некоей «законности» данного места, где каждый из них мог перевести дух, не опасаясь своих «братьев».

Наместник служил посредником между вождями, выступал третейским судьей в их спорах. Вообще-то он был посажен сюда, дабы бороться с пиратами, но все прекрасно понимали, что это задача невыполнимая. Не можешь победить – возглавь. Или, хотя бы, создай такую иллюзию.

В лучшие для персов годы сатрапам удавалось прижать пиратов к ногтю. Но даже тогда они не могли полностью истребить разбойных и всего лишь немного приуменьшали их наглость. Разумеется, никаких податей в казну сатрапа Корик никогда не платил. Даже в годы, когда Киликией правил могущественный Мазей, обладавший достаточными личными средствами, чтобы содержать собственную внушительную армию и флот, он предпочитал не бороться с пиратами, а поставить их на службу собственным интересам. Это, в немалой степени, способствовало взятию им более привлекательной вершины – наместничества над Вавилонией, богатейшей сатрапией державы персов. Сменивший его Арсам, оказался слишком слаб, и алифоры снова распоясались. Однако наместника не гнали. Зачем избавляться от того, что приносит пользу? Поэтому он остался даже тогда, когда Киликию разграбил Антигон, и сатрапия погрузилась в хаос безвластия.

Пережив пару особенно кровавых усобиц, пираты сами установили некий неписанный свод правил собственного пребывания в Корике. Наместника именовали архонтом-эпонимом, а из своих рядов выбирали архонта-полемарха, который обеспечивал какой-никакой порядок и дозор. Если же полемарху приходило в голову поубивать конкурентов, как в прежние времена, и сделаться единоличным хозяином прекрасно укрепленной крепости, прочие алифоры моментально объединялись против него. Все они были заинтересованы в нейтралитете Корика. В этом смысле крепость выгодно отличалась от Коракесиона, где давно уже никто из «законных» государей этой части Ойкумены не имел никакой власти и влияния, в результате чего Вороньей Скалой владел тот, кто мог ее удержать.

Родос, стоящий на важнейшем морском торговом пути с востока на запад, боролся с киликийцами две сотни лет, с самого своего основания в северной оконечности одноименного острова. Боролся силой и хитростью. Мечом и подкупом. Однако все, что ему удавалось доселе – это сохранение положения дел, при котором ни один удачливый пират из Корика, Коракесиона, Патары или Фаселиды не успевал собрать под свою руку больше трех десятков кораблей, прежде чем его съедали конкуренты.

Но недавно все изменилось.

Солнце приближалось к зениту, разбрызгивая по теплым волнам свои бесчисленные отражения. Глубоко в толще дышащего жизнью прозрачного синего стекла виднелись темные спинки тунцов, мелькали стремительные тела дельфинов-белобочек, состязавшихся в скорости с триерой и неизменно обыгрывавших ее. Их плавники вспарывали играющую бликами солнца водную гладь прямо возле бронзового шестилоктевого бивня рукотворного морского чудовища, что неспешно приближалось к гавани Корика.

Дневной бриз нес освежающую прохладу разогретому солнечными лучами побережью. Ветер с моря, попутный для двухмачтовой триеры, однако паруса на ней были подтянуты к опущенным реям. Корабль шел на веслах: до берега оставалось совсем немного и моряки не рисковали бороться с ветром во время маневрирования в опасной близости от скал.

Со стен крепости триеру заметили задолго до того, как она приблизилась к гавани. И весьма заинтересовались, ибо подобные корабли появлялись в Корике нечасто.

Триера для пиратов слишком велика, требует много народу на веслах. Только самые сильные и удачливые вожди могли позволить себе содержать такую команду, ведь две сотни ртов ежедневно хотят жрать и при дележе добычи делают доли каждого пирата совсем крошечными. Чтобы взять «купца» столько бойцов совсем не нужно, а драться с военным кораблем финикийцев или родосцев рисковал только полный идиот, или неудачник, не сумевший сбежать.

Пираты пользовались совсем другими судами. Размерами поменьше, маневренными, скоростными и не требующими много гребцов. От их быстроходных келетов паруснику удрать было практически невозможно. Даже парусно-весельным акатам и керкурам тяжело уйти от пирата. Финикийские купцы выходили в море на больших вместительных, хотя и неповоротливых гаулах. Разбойные, позарившиеся на эту лакомую, но вовсе не беззащитную добычу, рисковали встретиться с немаленькой, хорошо вооруженной охраной.

Келет не мог взять на борт достаточное количество людей, чтобы справиться с таким противником, но выход алифоры нашли. И довольно давно. Они изобрели гребное судно с полутора рядами весел. Этакая полутриера. Гемиолия. Гребцов поменьше, воинов побольше. Часть гребцов работала прямо на верхней палубе, освобожденной в носовой части от скамей-тран, которые могли бы помешать бойцам перебираться на зацепленный абордажными крючьями корабль. Совсем немного времени потребовалось киликийцам, критянам и даже иллирийцам для того, чтобы оценить гемиолию. Очень быстро она стала их излюбленным судном.

Потому-то здесь, в Корике, на приближающуюся одинокую гемиолию никто не обратил бы внимания, а вот триера заинтересовала.

– Смотри-ка, – дозорный, первый заметивший гостей, тронул своего напарника за локоть, – интересно, кто это?

Его товарищ нахмурился, пристально всматриваясь, почесал бороду и с некоторым сомнением заявил:

– Вроде «Трезубец».

– С чего ты взял? Было бы чего на парусе нарисовано, так парус свернут.

– «Трезубец» это, – уже увереннее сказал первый, – смотри вон, из акростоля[31] как раз он и торчит, на солнце блестит. Видишь?

[31] Акростоль – окончание кормы на античных военных кораблях, традиционно выполненное в виде загнутого рыбьего хвоста (у финикийцев – скорпионьего).

– Нет, – прищурился второй.

– Точно он, зуб даю. Ты мои глаза знаешь. Я эту триеру не раз видел. У нее еще зрачок на носу зеленый намалеван.

– Верю я тебе, верю, – согласился второй, – предупредить Ойнея-то?

– Надо бы. Не обрадуется, если его Законник врасплох застанет. Как бы бошки потом не поотрывал.

– А с чего ты взял, что там Законник?

– Кому же еще быть? Он и есть. Чую, не к добру тут появился.

– Думаешь, из-за Красного?

– Не иначе. Видать, большая заваруха будет…

Зазвучали команды келевста, приказывающего гребцам оставить работу. Таламиты и зигиты, гребцы нижнего и верхнего яруса, втянули весла в чрево триеры, а траниты продолжали их осторожно ворочать, подводя корабль, направляемый опытным кормчим, к пирсу. Наконец крылья морской птицы были полностью сложены.

Вдоль бортов триеры протянуты толстые канаты, предохранявшие корпус от повреждений, неизбежных при жестком соприкосновении с каменным пирсом. Полностью погасить удар они не могли, да в том и не было нужды: разве может он свалить с ног моряка, который и не к такому привычен?

Несколько матросов проворно спрыгнули на пристань, товарищи бросили им причальные концы, которые немедленно были укреплены на вмурованных в камень, отполированных канатами бронзовых тумбах-тонсиллах[32].

[32] Тонсиллы – бревна или тумбы, закрепленные на причале, к которым привязывали канатами судно при швартовке. Предшественники современных кнехтов.

На пирс опустили сходни и по ним на берег сошли три человека. Один из них, загорелый темноволосый бородач лет сорока пяти, одетый в простой выгоревший на солнце хитон, внешне никак не выделялся среди большинства здешних обитателей. Разве что дорогая перевязь с мечом в ножнах, отделанных серебряными накладками, украшенными искусной чеканкой, говорили о том, что это не простой моряк. Он шел первым и по его гордой независимой осанке можно было предположить, что именно этот человек начальствует среди прибывших.

Однако вовсе не он сразу же приковал внимание всех портовых зевак, а один из его товарищей. Тот представлял собой персону исключительно яркую. Судя по его облику (едва ли не самую важную деталь которого составлял полосатый головной платок-немес) этот человек явно родился в стране Великой Реки, катящей свои воды с юга на север, одаривая черную от ила землю неисчислимыми благами.

Гладко выбритое смуглое лицо египтянина заметно молодило его в сравнении с бородачами-спутниками, однако, несколько морщинок возле внешних уголков чуть прищуренных глаз говорили о том, что он, вообще-то, здесь самый старший.

По рядам алифоров, сбежавшихся посмотреть, кто это прибыл, пробежал шепоток:

– Пожарник… Пожарник это…

Египтянин, прекрасно говоривший на койне, общегреческом языке, который в последние годы стремительно вытеснял все прочие наречия в восточной части Срединного моря, усмехнулся. Несмотря на это прозвание, к тушению пожаров он не имел никакого отношения. Его второе прозвище, полученное на родине, несло в себе прямо противоположный смысл и на языке предков звучало, как «Хатем». Несущий огонь. Разумеется, такое имя египтянин получил не при рождении, а заслужил своим искусством, которого всякий, кто имел несчастье с ним познакомиться, если оставался жив, боялся, как… огня.

Истинное имя Пожарника никто не знал, египтянин был известен скрытностью и подозрительностью, в чем мало отличался от третьего из гостей. В нем опытный глаз без труда определял телохранителя. И дело здесь даже не в льняном панцире, в который тот облачился, а в пристальном взгляде воина, скользившем по окружающим со все подмечающим вниманием. Его рука, так же, как и у первого, лежала на рукояти меча, вот только у того она была расслаблена, а у телохранителя пребывала в легком напряжении.

– Кого я вижу! Демарат! – встречающий гостей здоровяк, шириной плеч способный посрамить Антея, раскинул руки в приветствии.

– Радуйся, Конон! – широко улыбнулся эвбеец, – не ожидал тебя тут встретить.

Конон, по прозвищу Булыжник, усмехнулся.

– Как раз мне-то здесь самое место, а вот кого из богов нам проклясть за удовольствие лицезреть тебя, дорогой друг, в этом унылом городишке?

– Я тоже рад тебя видеть, – оскалился Демарат, – кто из Братьев сейчас в Корике?

– Кроме меня только Ойней. Ну и Марсий еще. Он тебе нужен?

– Марсий? Он все еще изображает тут главного?

– Не притворяйся, будто не знаешь. Кто же его сменит?

Демарат задумался.

– Хорошая идея. Сменить Марсия… Хм… Зажился он здесь, а толку от него никакого.

– Все под себя подмять хотите? – не слишком дружелюбно прошипел Конон.

– Все – не все… Ладно. Значит больше никого?

– Никого.

– Скверно.

– А кто тебе нужен? – Конон подозрительно покосился на Пожарника, египтянин это заметил, но и ухом не повел, – зачем ты приехал?

– Дело у меня… к тому, кого застану. Застал тебя, стало быть, к тебе.

– И к Жадному?

Демарат поморщился.

– Выходит, что так. И к Жадному. Раз он здесь.

– И зачем это мы, сирые и убогие, тебе понадобились?

– Не мне.

– Ах да, как я не догадался. Стало быть, сам сильномогучий и блистательный Заяц до нас чего-то домогается?

– Не кривляйся. Не в театре, чай. Не по достоинству тебе. И за языком следи. Этот Заяц таков, что целую свору вас, Псов, загонит, не напрягаясь. И ты это знаешь.

– Хорошо-хорошо, – пробасил Конон, – не Заяц – Законник.

– Тьфу ты… – сплюнул Демарат, – не пойму я вас, алифоры. Что нельзя нормальными именами зваться? Истинно, Псы – одни кликухи позорные. Жадный, Кривой…

– Вот ты, Демарат, нас сейчас разбойными назвал, стало быть, себя отделяешь? А справедливо ли это?

Эвбеец усмехнулся, чуть искривив губу.

– Ладно, пошли к Ойнею. Побеседуем за справедливость. Где он сейчас?

– В подвале северной башни. Пыточная там у него. Развлекается.

– Вот как? С кем?

– Да попался тут один дурень… Из наших. К Левому хотел перебежать.

– К Левому? Разбегаются, значит? Стало быть, я вовремя. И о Левом тоже поговорим. Пошли.

– Уахенти[33]? – спросил египтянин.

[33] Уахенти (египетск.) – «первый на ладье», капитан.

Демарат обернулся, смерил его взглядом.

– А ты, пожалуй, на «Трезубце» оставайся. За старшего.

Хатем кивнул, но телохранителю приказ Демарата не слишком понравился.

– Опасно, – он покосился на рожи пиратов, с интересом разглядывавших эвбейца, – еще бы кого взять.

– Брось, – махнул рукой Демарат, – если эти милейшие люди захотят нас зарезать, всей командой «Трезубца» не отобьемся.

Булыжник заулыбался.

– Приятно, когда среди нас столь разумные люди!

– Ты ведь не станешь меня резать, Конон? – спросил эвбеец.

– О чем ты говоришь, конечно же нет, дорогой друг!

– Вот и хорошо. Поскольку в противном случае ни тебя, никого из вас эти стены не спасут. И вы все это знаете.

Конон перестал улыбаться. Поджал губы.

– Ну, чего ты на меня так уставился? Пошли к Жадному. Поговорим. О делах наших скорбных…

[Magnum]

Что-то проды давно не было...

О делах наших скорбных…

Как-то анахронистично прозвучало

[Инженер]

Как-то анахронистично прозвучало

А про: "Ну что вы, блатные, за народ. Одни кликухи позорные", - вам так не показалось?

Это вообще-то не глюк. Автор вполне может подобрать другие слова. Но не хочет. Автор любит подобное хулиганство.

Я бы сказал, что анахронистично звучит прозвище "Пожарник". Вот это да, где-то близко к косяку. Но пока так будет, а там посмотрим. Пока ничего лучше в голову не лезет.

пахнет пожароопасным керосином

Это да, гореть будет хорошо. И много. И подробно. Довольно скоро.

[etselop]

Истинно, Псы – одни кликухи позорные. Жадный, Кривой…

хм, стремно как-то. Может : "Ну, что за погоняла?"

Информаци про кораблики и прочее из "эвпатридов" брали, или что поновее вышло?

[Урус-хай]

По кличкам - достаточно нормально. А вот сильного человека могли назвать Гераклом.

[etselop]

По кличкам - достаточно нормально. А вот сильного человека могли назвать Гераклом.

Угу, я так понимаю вы не в теме. У чотких пацанов - погоняла, а кликухи - они у зверья разного там

[Инженер]

Может : "Ну, что за погоняла?"

Блин. Ну это же "Место встречи". Неужели не узнали? Для того и вставляются эти анахронизмы, чтобы улыбнуло. Кое-кому не нравится, разумеется, что автор подобным образом хулиганит, ну так всем не угодить.

А вот сильного человека могли назвать Гераклом.

Пафосно. Это пиратское чмо не заслужило, чтобы так называться.

Информаци про кораблики и прочее из "эвпатридов" брали

Да. Еще немножко Хлевов. Моррисон с Гарднером. Да и так по мелочи отовсюду, где есть зерно правдоподобия.

или что поновее вышло?

Выйти-то вышло, но я не читал, а спецы сильно критикуют. Автор - юрист, занимается морским правом. Не историк. Заодно можете на цену посмотреть.

[moscow_guest]

Неужели не узнали?

Так это действительно кто-то не узнал?

[etselop]

Блин. Ну это же "Место встречи". Неужели не узнали? Для того и вставляются эти анахронизмы, чтобы улыбнуло. Кое-кому не нравится, разумеется, что автор подобным образом хулиганит, ну так всем не угодить.

Нет, не признал. Думал скопировано с фени и тп

[Инженер]

Жадный Ойней, уроженец Памфилии, старикан, недавно разменявший седьмой десяток, был знаменит среди разбойных уже тем, что дожил до своих лет вполне благополучно. Более того, хотя и постепенно сгибаемый в последнее время старческими болезнями, он до сих пор сохранил достаточную силу (во всех смыслах), чтобы держать в узде немалую свору Псов и дюжину кораблей. Но все же годы брали свое неумолимо. Чем старше становился Жадный, тем сильнее наглела молодежь.

Подвизались на одном из кораблей Ойнея два брата-близнеца. Паламед и Промах. Впрочем, по имени их звали редко, предпочитая незамысловатые прозвища – Левый и Правый. Как водится, близнецов постоянно путали. Братья отличались большой целеустремленностью, тараном перли, дабы пролезть из грязи в князи, давя конкурентов, как тараканов. Ойней сразу разглядел в близнецах угрозу себе, и попытался их окоротить. Те взбунтовались. Что ж, Жадного уже многие молодые и дерзкие пытались отправить «на покой». Чаще всего им предлагали посмотреть на красоты Посейдонова царства и погостить там, как можно дольше, чему весьма способствовал камень, привязанный к ногам. Некоторые отдали концы более изощренными способами: к старости у Ойнея изрядно разыгралось воображение. Конечно, подобная живучесть деда объяснялась вовсе не его боевыми качествами. Тут уж, хочешь, не хочешь, а старость – не радость. Дело было в другом. Жадный заслужил свое прозвище невероятной скупостью, но ему все же хватало ума подбирать себе в ближний круг людей так, что те за него горой стояли. Им он ничего не жалел, хотя и ворчал все время, что, дескать, излишняя доброта постоянно вводит его в убыток. Ну и удачлив был, конечно, как без этого. Невероятно удачлив. Потому и тянулись к нему люди: надеялись, что от его удачи им перепадет. Хорошо перепадало лишь немногим. Остальные довольствовались объедками. Не будь Ойней скупым, он мог бы обрести еще большее влияние в пиратском братстве.

Многие пытались свалить Жадного Ойнея, но не преуспели. У близнецов тоже не получилось. Когда поняли, что проиграли, попытались сбежать. Паламед попался. Ойней повесил его за правую руку на стене Корика. Пират висел там два дня, а в ночь на третий Промах пробрался в крепость и сумел его снять. Близнецам удалось скрыться. Паламед лишился правой кисти и части предплечья. Позже заказал себе на культю железный крюк, после чего прозвище «Левый» закрепилось за ним окончательно, больше его уже не путали с братом.

Через некоторое время близнецам удалось у кого-то отхапать келет. Набралась команда. Первое время еле сводили концы с концами, но природное упорство все же принесло плоды. Дела братьев поперли в гору, о них снова заговорили. Вспомнил и Ойней «неблагодарных ублюдков». Устроил на них охоту, да только те уже не щенками были. Пришлось Жадному утереться. Он не смог уничтожить наглецов. Впервые за всю свою долгую пиратскую жизнь. Звезда Ойнея начала клониться к горизонту, а братья, напротив, оказались на коне. К ним сбегалось все больше людей, бросая прежних вожаков.

Впрочем, Жадного они все еще не могли пересилить, всего лишь заставили считаться с собой, вынудили разделить «охотничьи угодья». Обе стороны не оставляли мыслей о том, как бы прищучить недруга, но все их планы порушились в одночасье. В водах Киликии появились новые игроки. Куда могущественнее прежних хозяев.

Ойнея Демарат с Кононом застали за трапезой. Жадный вкушал опсон[34] прямо в пыточной, с набитым ртом продолжая допрос еле живого, подвешенного за локти человека. Время от времени подручные окатывали того водой, поскольку он давно уже балансировал на зыбкой грани между заполненной болью явью и спасительным беспамятством.

– Ну, так куда спрятал? Скажи, больше мучать не буду.

[34] Вторая перемена блюд во время обеда. Обычно в нее входили блюда из рыбы, а в зажиточных эллинских домах и из мяса. Первая перемена блюд, «ситос», обычно состояла из хлеба и оливок.

– По-моему, Ойней, он тебе уже ничего не скажет, – раздался за спиной голос Конона.

Жадный обернулся.

– Ты чего сюда приперся? Вали давай. Не твоего это ума дело.

Булыжник его слова проигнорировал.

– Чего ты от него добиваешься?

– Сказал, не твое дело.

– Мне тоже интересно, Ойней, – выступил из-за спины широкоплечего пирата Демарат.

Жадный поперхнулся. Вскочил и тут же упал обратно на табурет. Судорожно вытер жирные пальцы куском хлеба.

– Да не суетись ты, – усмехнулся эвбеец, глядя на метания пирата, который когда-то отличался хладнокровием, но к старости все больше превращался в сварливую рыночную торговку, которая день за днем собачится с покупателями по любой мелочи, не понимая, что тем самым только убыток себе наносит.

– Чего приехал? – недружелюбно поинтересовался Ойней.

– Поговорить. Радуйся, Ойней.

– Говори.

– К столу не пригласишь?

– Садись. Ложа вот нету, извиняй.

– Ничего.

Демарат отыскал глазами еще один табурет, приставил к столу и сел. Хмыкнул, оценив трапезу Жадного, и бесцеремонно оторвал ногу жареной курицы. Конону места не досталось, он остался стоять, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

– Что, прямо тут разговаривать будем? – пробасил Булыжник.

Ему не ответили. Некоторое время Демарат просто молча жевал.

– Чем он тебе не угодил? – наконец спросил эвбеец с набитым ртом, указав костью на пытаемого.

– К Левому хотел сбежать и еще троих подбил.

– А что ты там его спрашивал, насчет «куда спрятал»?

– Не важно, – огрызнулся Ойней.

– Не, – покачал головой Демарат, – это вон ему (кивок в сторону Булыжника), может и не важно. А мне до всего есть дело. Чего-то курица у тебя какая-то жесткая. Пережарил твой повар, по башке ему надо настучать. А это что у нас тут?

Эвбеец поднес к носу кувшин-онхойю, понюхал, поболтал, налил в приземистый килик и выпил, не разбавляя. Скривился.

– Кислятина…

– Что бы ты в этом понимал… – поморщился Ойней.

– Так что он там спрятал?

– Серебро, – неохотно ответил старик.

– Много?

– Где-то половину мины.

– Полмины? Да на эти деньги всего-то корову можно купить. Да и то – тощую. Ты из-за этого так разошелся? – Демарат оглянулся на Конона, тот только плечами пожал, дескать: «Ну, Жадный, что с него возьмешь».

– Ты меня жизни не учи, – огрызнулся Ойней.

– Ладно-ладно, – примирительно сказал Демарат, – не будем ссориться. Поспрашивать вас хочу кое о чем.

– Спрашивай.

Эвбеец помолчал немного, собираясь с мыслями, и начал:

– Я насчет Красного. Что о нем слышно?

Ойней и Конон переглянулись.

– В Коракесионе Красный, – ответил Булыжник.

– Это я знаю, он там уже два года. Я о другом. Не слышали вы о каком-нибудь необычном шевелении с его стороны?

– Каком таком «необычном»? – спросил Жадный.

– Ну, вот вроде этого, – Демарат снова указал на замученного, который висел, не подавая признаков жизни, – говоришь, хотел бежать к Паламеду, а мы все прекрасно знаем, что близнецы сейчас крутятся возле Красного. И много у вас в последнее время таких беглых?

Ойней хотел что-то сказать, но Конон его опередил:

– Много.

Жадный попытался испепелить здоровяка недовольным взглядом, но не преуспел.

– Многие к близнецам перебежали, – повторил Конон.

– Неблагодарные твари, – буркнул Ойней.

Булыжник посмотрел на Демарата и с вызовом заявил:

– Пока мы не прогнулись перед Законником, такого не было. Где это видано: «Этого пропускай, того не трожь…»

– А вы хотели, как раньше, без разбору всех резать?

– Никогда не резали без разбору. Так только скудоумцы кровожадные поступали. Так их всех Законник истребил. У нас всегда свои законы были. Неписанные. Овец стригли, а не резали. Купец заплатил – идет безопасно. Никто не тронет. Из десяти купцов семеро платили. И не роптали, кстати. Любой уважающий себя торговый человек эту плату всегда учитывал и без барыша не оставался. А сейчас…

– Что, добычи мало стало?

– Мало. Почти весь навлон[35] вам идет. Что нам остается? Только резать без разбору, как ты говоришь.

[35] Навлон – фрахт, плата за проезд на судне. В данной ситуации пираты называют этим словом плату за беспрепятственный проход в контролируемых ими водах.

– Ты так складно поешь, – усмехнулся Демарат, – словно у вас тут прежде Золотой век был.

– Да, он самый. Когда кругом мир, рабы стоят дорого. Можно нехило навариться на выкупах, если прошерстить по берегам. Особенно, когда знаешь, кого хватать. А этот ваш «великий поход», – Конон презрительно сплюнул на грязный пол, на который Демарат побрезговал бы ступить босиком, – кругом развязал войну. Куда не посмотри, везде кто-то кого-то бьет. Цены на рабов сбили. Ради выкупа хватать бесполезно. Навлон чуть ли весь вам отдай. Вот и остается, что тупо резать.

– Да-да, – покивал Жадный, – а купчишки боятся. Братья прозябают впроголодь, особенно зимой, и толпами перебегают к Красному. У него Законника на шее нет.

– У него Родос под боком, – заметил Демарат.

– Родос, ха… – усмехнулся Ойней, как-то не очень уверенно.

– Родос и вчера был, – возразил Конон, – и позавчера. Раньше я мог спокойно сбыть рабов по хорошей цене на Делосе, а теперь из-за ваших терок с Красным, дальше Фаселиды не пройти. А, между прочим, мы тут все слышали, что в прошлом году афиняне решили вспомнить старый Периклов закон, по которому ни в одном порту Союза опять нельзя продавать рабов-эллинов. Только варваров. Из-за вас все барыши теряем.

– Между прочим, не так уж давно, когда в Киликии сидел Мазей, вы откатывали ему не меньше. И не роптали. Это Арсам-недосатрап вас так избаловал. Совсем поводья отпустил.

– Ойней, – деланно удивился Конон, – ты помнишь, чтобы так было?

– Не помню, боги свидетели, – оскалился Жадный.

– Вот видишь Демарат, раз уж Ойней такого не помнит, а он у нас самый старший, то о чем говорить?

Эвбеец не ответил. Задумчиво покачивая килик, он омывал вином его стенки. Пауза затягивалась.

– Так ты чего приехал, Демарат? – спросил Ойней, – в молчанку играть? Загадками разговаривать, или послушать, как мы тебе поплачемся? Чего ты хочешь? Вернее, чего Законник хочет?

Демарат молчал. Перед глазами его стоял недавний разговор с Птолемеем.

«Думаю, надо рассказать все прямо», – с некоторыми сомнениями в голосе предложил Лагид.

«Опасно. К тому же они могут ничего не знать. Даже, скорее всего».

«Не вижу другого выхода. Пусть не знают. Узнают от тебя. Это тоже хорошо. Надо посмотреть, как себя поведут. Сразу станет ясно, можно ли им доверять в предстоящем деле».

– Был у нас в Фаселиде один человек, – заговорил Демарат, – и где-то с месяц назад он смог передать через некоего купца, знать которого вам совсем необязательно, скиталу. Незадолго по Посейдоновых Игр[36], когда почти никто еще не выходил в море, нарисовалась возле Фаселиды триера с розой на парусе[37]. Ходила целыми днями взад-вперед на горизонте. Не прямо против города, но имеющие глаза заметили. На ночь где-то к берегу приставала скрытно. Продолжалось так два дня. А потом с востока пришла еще одна триера. С тряпкой на акростоле. Красной.

[36] Праздник в начале марта, открывающий навигацию.

[37] Красная роза – эмблема Родоса.

Конон присвистнул.

– И что, никто не вышел поговорить с родосцами?

– Я же сказал, – ответил Демарат, – еще до Игр дело было. Все корыта на берегу. А эти, видать отчаянные ребята попались. Ради какой-нибудь мелочи так не рискуют. Это не говоря о том, что родосцы тайно встретились с Красным и о чем-то беседовали. Вот это уже настораживает, будь здоров.

– Да уж… – пробормотал Ойней.

– Это не все. Через несколько дней после той скиталы, пришло из Фаселиды еще одно послание. Корзина. А там голова.

– Чья? – спросил Конон.

Ойней поджал губы.

– Он настолько обнаглел, что в открытую издевается?

– Похоже на то.

– Н-да… И что обо всем этом думает Законник?

– Тут и думать не о чем. Родос купил Красного. А это значит – будет война.

– Может вовсе не с нами, а с Афинами?

– И поэтому Красный сманивает ваших людей?

– Почему бы нет? – предположил Конон, который, не смотря на облик тупоголового мордоворота, отличался большим умом, потому и ходил в вожаках, а не просто махал дубиной в первых рядах абордажников.

– Если Лига наконец-то решила открыто выступить против Афин, ей стоит заключить союз с Агисом Спартанским, а не с пиратом, которому совсем нет резона воевать, сидя далеко в стороне от мясорубки, – возразил Демарат.

– Я слышал, – сказал Ойней, – у Агиса дела идут совсем неважно. Никто его особо и не поддерживает. Сами спартанцы воевать не могут, а старое персидское золото давно уже тю-тю. Сомневаюсь я, что персам сейчас есть дело до Эллады.

– Во-во, – поддакнул Булыжник, – на Тенаре небось афиняне заправляют, а вовсе не Агис. Вот он и ищет наемников подешевле.

– Эка вы быстро обратили желаемое в действительное, – недовольно скривился Демарат.

Эвбеец имел за пазухой неотразимый аргумент, но Птолемей настрого запретил ему использовать его. Эту тайну следовало до поры сохранить, ибо, узнав ее, алифоры точно бы обгадились на месте.

Дальнейший разговор совсем не складывался. Эвбеец видел, что пираты намотали на ус его предупреждение, но вида подавать не хотят. Конон точно решил сыграть в собственную игру, да и Жадный наверняка постарается проверить рассказ Демарата. Все выходило так, как эевбеец и опасался. Псы ненадежны. Угроза в лице Красного их не напугала. Хотя, скорее не так. Наоборот – напугала до дрожи в коленях, до такой степени, что безудержное бегство представляется им, куда лучшим выходом из положения, чем борьба с оружием в руках под знаменами Птолемея.

– Ойней, а ведь если я прав, и Красный соберет против нас большую силу, он же вас, как икру тонким слоем по хлебу размажет.

– Кишка лопнет, – усмехнулся Жадный, – уйдем, не догонит.

– В какой-нибудь норе надеешься пересидеть? Может и пересидишь. А потом что? Ведь так уже не будет, – Демарат булькнул кувшином, – вино, жратва от пуза, бабы, власть. На баб-то, кстати, хватает еще силы? Сменяешь все это на унылую дыру, в которой подохнешь, захлебнувшись в собственном дерьме, всеми покинутый? Не лучше ли отстоять твое нынешнее положение, дав бой?

– Еще неизвестно, что лучше, – буркнул Булыжник.

– Если вы надеетесь договориться с Красным, то не выйдет. Людей-то ваших он заберет, а вот вас на корм рыбам отправит. Зачем вы ему?

– Законник на нас жиреет, еще и кровь за него проливай? – прошипел Ойней.

– Птолемей готов убрать свои руки с вашего горла, – парировал Демарат, хватаясь за соломину, – мы уменьшим свои доли в навлоне. Скажем до пяти.

Конон поднял голову. До сего момента при дележе любой добычи, включая плату купцов за беспрепятственный проход, полагалось двадцать долей отдавать Птолемею Лагиду, царю-без-царства. Отчего доли и рядовых пиратов и тех вождей, что не пытались обманывать своих людей, изрядно уменьшались. Если в команде алифоров насчитывалось, скажем, полсотни бойцов, то делить добычу приходилось на семьдесят частей, но чаще всего на еще большее число (поскольку вождь и его ближники получали более одной доли).

– Вот с этого и надо было начинать! – усмехнулся Жадный.

Спустя два года после битвы при Адане, Птолемей Лагид, оказавшийся в одночасье некоронованным владыкой Кипра, укрепив свою власть на острове, решил, что с пиратскими безобразиями в его водах пока заканчивать и сил для того у него уже достаточно.

Первое время Птолемей, скорее для приглушения совести, нежели совершенно искренне, продолжал считать себя соратником Антигона, но всему его окружению уже было вполне очевидно, что пути верховного стратега Азии и его хилиарха окончательно разошлись. Неарх и Демарат остались с Лагидом, причем, если критянин некоторое время колебался, не желал становиться изменником в глазах Одноглазого, то эвбеец о том даже не задумывался. Наемника впечатлило, с какой легкостью предприимчивый македонянин обрел то, о чем всего за несколько дней до начала их киликийской авантюры они не могли и мечтать. Царскую власть, никак не меньше. Уж если ему подчинились все островные царьки. Не сразу, конечно. Первыми Лагида горячо поддержали Солы, а потом перед ним склонился Саламин. Изгнание проперсидски настроенной олигархии из последнего внушило прочим царькам, что с пришельцем лучше не ссориться.

Птолемей поступил довольно мудро. Он помнил, что граждане Сол активно влились в его войско в надежде умерить влияние Саламина и возвысить родной город. Лагид не стал их разочаровывать. Он сделал Солы своей столицей, а Саламин подчеркнуто задвинул на вторые роли, хотя получил с этого скорее убытки, нежели какую-то выгоду. В торговом и военном отношении сей город, удобно расположенный прямо напротив Финикии, выглядел куда привлекательнее, но Птолемей намеревался первым делом покорить души людей, а уж потом подсчитывать монеты в сундуках.

Лагид не принял царского титула, дабы не раздражать островных царей. Год употребил на то, чтобы со всеми договориться и к каждому подобрать какой-нибудь ключик. В конце концов, ему удалось добиться тех же результатов, что и Антигону в Ионии. Города сохранили самоуправление, но образовали союз, верховным стратегом которого стал Птолемей.

Благодаря Лагиду в цари Саламина выбился местный стратег Пнитагор (предыдущий царь, Фитагор Никакой и несколько влиятельных олигархов отправились в изгнание), однако Птолемей не горел желанием оставлять ему единоличную власть и позаботился о противовесе, устроив так, что стратегом города стал некий Никокреонт (так же метящий в цари), с которым Пнитагор состоял в терках. Кроме этого Лагид оставил в городе гарнизон из тысячи человек под началом своего брата, Менелая, а сам разделил власть с Пасикратом, царем Сол. Тот без особого сопротивления признал македонянина своим соправителем, ибо сил воспротивиться такому положению дел не имел, а охлос готов был носить Птолемея на руках.

Итак, достаточно осмотревшись, решив большую часть кипрских дел, Птолемей взялся за пиратов. К тому времени он уже обладал внушительным флотом. Тридцать триер ему сдал наварх Аристомен, бывший наемный флотоводец Дария, перешедший на службу к македонянину и впоследствии не раз доказавший свою верность. За год Лагид построил еще два десятка, благо не испытывал недостатка в высушенном строевом лесе, запасенном на многочисленных верфях кипрских городов.

Птолемей действовал решительно. Ему активно помогал Фратаферн-лазутчик, бывший пират. За свою насыщенную жизнь, сириец основательно оброс связями и теперь пользовался ими, выдавая своему господину одно за другим тайные укрытия разбойных.

Алифоры не горели желанием встречаться с военным флотом, и норовили переждать напасть в своих убежищах. Одни скрывались в укромных гаванях, вытаскивая корабли на берег. Другие запирались в крепостях. Птолемей преследовал их повсюду. Алифоры, в прежние времена нагло заходившие в почти любой порт, и даже отваживавшиеся прямо там грабить несчастных купцов, поначалу похвалялись, дескать: «Мы, Псы, затравим Зайца. Пусть приходит!» Когда Заяц пришел, оказалось, что это они, скуля и толкаясь, стремились забраться поглубже в безопасную нору. Таких гонений пираты давно не испытывали. Киликийским сатрапам и кипрским олигархам они служили одним из важнейших источников дохода, поэтому тем и в голову не приходило заняться уничтожением разбойных, оттого тех и развелось без счета.

Однако Птолемей вовсе не ставил перед собой благородную цель очистить море от разбоников. Он хотел не истребить их, а подмять под себя, показать независимым и наглым алифорам, кто здесь сильномогучий вождь. Псов следовало посадить на цепь и приучить гавкать по команде, а вовсе не когда тем вздумается. Пиратов такая перспектива не устраивала, и они отчаянно сопротивлялись. Кое-кого Лагид пустил на корм рыбам или спалил. Непримиримых вырезал, остальных укротил. Это заняло у него, с перерывами, почти четыре года. Родосцы не могли достичь хотя бы малой толики подобного успеха десятилетиями.

Корик Птолемей долго не трогал, оставил на закуску. К концу четвертого года травли туда набилось множество разбойных, не сумевших сбежать на запад. Вот когда гавани Корика оказались запружены разномастными корытами, Лагид и взялся за них всерьез. Пираты приготовились к обороне, избрали вождя, которым стал Жадный Ойней. Несколько самых авторитетных, вроде Конона, стали своего рода стратегами. Алифоры были уверены, что взять их в этой крепости будет очень непросто.

Птолемей, однако, стены штурмовать не собирался. Он поступил иначе. Драме требовался эффектный финал.

Почти два десятка лет назад, в самом конце войны Артаксеркса Оха с фараоном Нектанебом, легкий египетский корабль, получив таранный удар, выбросился на берег возле Пелусия. Несколько человек спаслись. Среди выживших оказался молодой посвященный жреческого Братства Тота. Этот человек, которого товарищи звали Хатемом, знал секреты огненных зелий, одни из которых порождали прилипчивое пламя, которое очень сложно потушить, а другие вспыхивали, высвобождая за мгновение невероятную мощь, разрушавшую корабли. Оказавшись на земле, занятой персами, египтяне не смогли пробиться к своим, но, захватив рыбачье суденышко, сумели добраться до Газы. После долгих мытарств они разжились пиратской гемиолией, у которой таран был отлит в форме, кхм… приапа. За что и прозвали ее «Себеки мэт». Впрочем, египтяне не стали умножать собой число алифоров, а принялись наемничать, служа финикийским царям. Спустя несколько лет «Себеки мэт» оказался среди кораблей, которые сдал Птолемею Аристомен. Хатем, потерявший к тому времени почти всех своих товарищей, поступил на службу к Лагиду.

Пираты знали, с кем имеют дело. Мало кто из них не слышал о том, что случилось с флотом Автофрадата на острове Лада, несколько лет назад. Разбойные приняли меры. Для защиты от огненных кораблей они перегородили гавань здоровенной цепью, которую кое-кто из прошлых владетелей Корика предусмотрительно заказал на Кипре еще тридцать лет назад. В ту пору царь царей Артаксеркс активно топил в крови восстания в разных уголках своей державы, и у разбойных было опасение, что и до них дойдет черед.

Птолемея о существовании цепи предупредили многочисленные перебежчики загодя, поэтому он не стал снаряжать корабли, начиненные смолой, опилками и прочей горючей требухой. Еще задолго до травли пиратов, Лагид слышал от финикийцев некую байку, повествующую о тайном искусстве одного из своих триерархов.

– Я помню, как твои соотечественники, Хатем, спалили Автофрадата в Навкратисе с помощью какого-то «неугасимого огня». Собственными глазами видел его разрушительную силу. О тебе болтают, будто ты знаешь сей секрет. Это правда, или бредни досужих людей?

– Это так, достойнейший. Люди, поведавшие тебе об этом, не лгали.

– Значит, ты можешь создать такой огонь?

– Могу.

– Чего ты хочешь за свой секрет?

Хатем улыбнулся.

– Секрет сей из моих уст не узнает никто против моей воли.

– Ты уверен в этом? – хмыкнул Птолемей, – способы, знаешь ли, есть разные.

– Я сумею умереть, достойнейший, прежде, чем слабая плоть предаст мое Ка.

Лагид долго смотрел египтянину прямо в глаза. Тот легко выдерживал его взгляд.

– Что ж… Я не стану принуждать тебя. Но ты мог бы помочь нам. Жаль, что не хочешь…

– Почему же? Я сказал лишь, что не открою секрет, и он уйдет со мной в Землю Возлюбленных, если конечно, до той поры Владычица истин не пошлет мне ученика, которого я сочту достойным. Я создам для тебя чаши Гнева Тути. Но никто не должен застать меня за работой.

Птолемей шагнул вперед, сжал жесткой ладонью плечо египтянина.

– Да будет так, Хатем. Если все получится – проси любую награду. И скажи, что тебе нужно для создания огня?.

– Кровь Геба и Сети-Инет-Ра, солнечную соль.

– Что это и где можно достать?

– Я расскажу. Кровь Геба можно купить у торговцев фенех, это то самое черное земляное масло, что вы, эллины, называете нафтой. Далеко за ней ехать не нужно, продадут в Тире или Сидоне. А вот за солнечной солью придется отправиться на мою родину, в страну Реки. Там все еще неспокойно. Нужно добраться до Города Белых Стен.

– До Мемфиса? Тогда это несложно, город давно уже в руках Неферкара. Он помнит меня и не откажет в помощи. С тобой поедет Неарх.

Все необходимое для создания неугасимого огня доставили через три месяца и Птолемей начал свое решающее наступление на алифоров. Мастера Лагида поставили на три пентеры несколько массивных камнеметов-палинтонов, после чего египтянин, тщательно сберегая тайну, приготовил зелье,

Пентеры встали на якорь в полутора стадиях от входа в гавань, прикрытые триерами на случай прорыва пиратов. Заработали камнеметы. В тот день к удаче Птолемея стояла сушь такая, что, казалось, воздух трещит. Волосяные торсионы палинтонов не слишком страдали от неизбежной в море сырости и пристрелка горшками, начиненными просто сырой нефтью, не заняла много времени. А потом Хатем применил «специальные» горшки и для алифоров разверзлись огненные врата Тартара.

Не спасла их цепь. Злое неугасимое пламя породило зарево, хорошо видимое с берега далекого Кипра. Корабли обратились в головешки. Несколько сот человек сгорели заживо. Остальные, укрывшиеся за стенами неприступной крепости, были совершенно деморализованы, сдались и покорились.

Птолемей стал властелином всей восточной части Срединного моря. Он заявил о себе так громко, что даже тирийцы, имевшие флот в сотню триер, не ощущали себя сильнее македонянина и вынуждены были с ним считаться.

А связь Птолемея с Египтом, до сего дня мимолетная, почти случайная, крепла день ото дня, хотя он еще не догадывался, насколько тесно сплелась нить его судьбы со Страной Реки.

------------------

По поводу последней фразы. Если кто-то заподозрил здесь детерминизм, то спешу успокоить, его не будет.

Насчет моего обещания: "Гореть будет хорошо. И много. И подробно. Довольно скоро", то речь шла не об этом эпизоде.

Здесь, как вы могли заметить, совсем немного и без подробностей.

[etselop]

которым Пнитагор состоял в терках

однако странно звучит.

на корм рыбам или спалил.

или сжег

Почти два десятка лет назад, в самом конце войны Артаксеркса Оха с фараоном Нектанебом, легкий египетский корабль, получив таранный удар, выбросился на берег возле Пелусия. Несколько человек спаслись. Среди выживших оказался молодой посвященный жреческого Братства Тота. Этот человек, которого товарищи звали Хатемом, знал секреты огненных зелий, одни из которых порождали прилипчивое пламя, которое очень сложно потушить, а другие вспыхивали, высвобождая за мгновение невероятную мощь, разрушавшую корабли.

Ну, что за моветон, что за крипта?

За что и прозвали ее «Себеки мэт»

"Кроколий хер"? Ну тут расшиврока должна быть, бо я сначала подумал, что "Собачий хер"

[Magnum]

Все прекрасно, но

– Это не все. Через несколько дней после той скиталы, пришло из Фаселиды еще одно послание. Корзина. А там голова.

– Чья? – спросил Конон.

Ойней поджал губы.

– Он настолько обнаглел, что в открытую издевается?

чья голова - я тоже не понял. :resent:

[Инженер]

Ну, что за моветон, что за крипта?

Моветон и крипта - это то, что сейчас в теме "Фермопилы неприступны" творится. А тут нет крипты.

Чего тут криптоидного? Нефть и селитра. Никаких сифонов. Вот их бы могли назвать криптой. Вот горшок пустой, он предмет простой. Зажигалки известны со времен Среднего Царства. А уж в ассиро-вавилонских разборках использовались в полный рост. И в Библии помянуты. Натриевая селитра есть в Египте и на Синае в естественном виде.

Хотя я тут малость перестарался. Аммиачную селитру Хатем набодяжить не сможет и игданит не получит (к сожалению, а то бы бабахнуло будь здоров), но ему хватит и натриевой. Бонба будет пожиже, но всяко веселее, чем опилки с серой у Энея Тактика. Исправлю "тротиловый эквивалент".

"Кроколий хер"? Ну тут расшиврока должна быть

Не надо ничего расшифровывать. О некоторых вещах лучше догадываться, чем получать их в разжеванном виде. А кто не догадался, не смертельно.

чья голова - я тоже не понял.

Ну а здесь, раз такое дело...

Думал, не возникнет проблем.

Ладно. Голову отпилили лазутчику Птолемея, который сидел в Фаселиде. Пират Красный его разоблачил, зарезал и Птолемею намекнул: "все я про тебя знаю".

Пираты все вымышленные, ессно. Хотя мне известна парочка исторических, но по времени лет на двадцать позже, посему я их не стал притягивать сюда.

[etselop]

Моветон и крипта - это то, что сейчас в теме "Фермопилы неприступны" творится. А тут нет крипты.

Хозяин-барин. Мне явным анархонизмом и неизведаными тайнами египетских жрецов попахивает.

А что там в теме про Фермопилы творится? По-моему просто ВВВ, по привычке, толсто троллит

[Инженер]

Мне явным анархонизмом и неизведаными тайнами египетских жрецов попахивает.

Ага, неизведанные тайны. Вообще, в первой книге есть куда более спорные моменты, на которые никто (почти) не обратил внимания. Зажигалка по сравнению с ними - сущий пустяк. Рекомендую Носова, "Историю осадного искусства".

Рекомендую книгу Лукаса "Материалы и ремесленные производства Древнего Египта". Про бонбу там ничего нету, но зато много другого интересного есть. Лично я читал местами разинув рот. Книжка не желтая - масса ссылок на источники и исследования, на читатель, проверяй.

Особенно вставляет использование природных ресурсов, которых не только нет в Египте, но и нигде поблизости тоже нет. Минералы Кавказа, Афганистана, ЮАР. Торговля со всем жгла. Но не просто торговля. Вот, к примеру, широко известно египтологам синее стекло. Секрет его был утерян и потом заново изобретен в Карфагене. Синее стекло египтяне делали, поскольку оно имеет сакральный смысл - это символ Маат, символ Вечности. Для изготовления синих артефактов применяли лазурит (он непрозрачный, правда). Ближайшее месторождение - Афганистан. В литпамятниках упоминается экспедиция за лазуритом. В будущую Бактрию, ага. Помнится несколько лет назад за эту крипту моего соавтора и засмеяли. Ну, допустим, Аменхотеп III про экспедицию присочинил, а лазурит купил через миттани. Не будем умножать сущности. Тот же Лукас считает, что лазурит попал в Египет по торговой цепочке. Ладно. Но он баснословно дорог, а синего камня или стекла надо много. Тогда они изобретают синее стекло. Но для производства его нужен кобальт (анализы подтверждают, что стекло в 58% случаев окрашено кобальтом, а остальные подобные артефакты созданы с применением соединений меди). Но его в Египте тоже нет. А есть на Кавказе и в Персии. Вроде по торговой цепочке тоже можно достать. Проблема в том, что кобальтовые руды не могут дать представление, что с их помощью можно получить материал синего цвета. Т.е. возникает вопрос, откуда египетские мастера знали, что именно эта дорогая привозная руда нужна. Ведь страны, где ее могли добыть, подобным искусством не владели, археология ничего подобного не подтверждает.

Это так, к вопросу о прошаренности жрецов Тота, которые отвечали за ремесленые тайны.

Ну можно не верить, да. Понимаю, небылиц и мегатеорий вокруг Египта понастроено дохера. Проще не верить, ведь пруфы найти непросто. Инет сильно засран. Вот все уверены, что египетская армия - это какие-то голые дикари в платках и набедренных повязках. Везде только такие реконструкции. Горелика открыть, кому-то видно не судьба. Или на нерусских ресурсах погуглить фотки и прорисовки находок доспехов.

И к недавнему вопросу про возможность пробивания стрелой гоплитского щита. Не из индийского лука (данных нет), а из египетского - открываем того же Горелика, стр. 67 (я конечно, не буду сие обратно вертать в тот эпизод, смысла нет). Горелик упомянул только литпамятники, но есть и материальные подтверждения.

Изменено 19 Mar 2013 пользователем Инженер

[Antonius Block]

Инженер, а ссылку на Горелика можете сбросить?

А то страница указана, а название книги - нет.

[etselop]

Ага, неизведанные тайны. Вообще, в первой книге есть куда более спорные моменты, на которые никто (почти) не обратил внимания.

Первую книгу, я как-то по привычке заглотил, не обращая внимания на мелкие детали. Возможно потому, что там не было таких задержек с продой, как сейчас. А тут вот вычитываю, есть желание помочь автору "улучшить" произведение по мере сил

[Инженер]

Инженер, а ссылку на Горелика можете сбросить? А то страница указана, а название книги - нет.

Пардон, стормозил.

Горелик М.В. "Оружие Древнего Востока. IV тысячелетие - IV век до н. э."

http://www.mirageswar.com/weapon/9720-oruzhie-drevnego-vostoka-iv-tysjacheletie-iv-v.do.html

Только насчет страницы надо будет уточнить, поскольку это второе издание, а у меня первое

там не было таких задержек с продой, как сейчас

Напраслину возводите. Я и тогда писал и сейчас пишу где-то 10 страниц А5 в неделю. Причем тогда параллельно писал "Фракийца", а сейчас "Ар Мегиддо 2".

А тут вот вычитываю, есть желание помочь автору "улучшить" произведение по мере сил

За это всегда благодарен. Но в данном случае я за собой стекания в фантастику не ощущаю. Звиняйте.

Я, вообще-то, всегда осторожно подхожу к матчасти. Приведу пример. Вот не было у меня достаточной инфы за протокатафрактный доспех коня и всадника у персов в IV веке. Одна картинка того же Горелика (ее много где приводили, а самой книги его тогда у меня не было). Так я в сцене битвы при Адане осторожно Набарзану дал 600 таких всадников. И думал, будут пинать.

А сейчас у меня сразу из нескольких источников есть достаточная подтверждаюшая инфа. Оспрейка, Горелик и Ксенофонт.

Еще немного оффтопа:

Я прекратил выкладку Мегиддо из-за недоверия некоторых к матчасти. Недавно мой соавтор на СИ сцепился с одним археологом за то же самое. Никто никого не убедил, хотя долго мерялись пруфами и в итоге все свелось к выяснению, считать ли авторитетов, представителей разных научных школ, авторитетами, если они писали и копали в первой половине XX века, а сейчас уже XXI. На чем и мирно разошлись. Спорные моменты, такие спорные... Книжку, кстати, дописали. Сейчас вторую пишем. И многие спорные моменты я все же убедил соавтора порезать или эффект от них уменьшить. Пара специалистов тоже кое-что покритиковала приватно, вопиюще-спорное прирезали. Так что, кто не боится увидеть кое-что срывающее шаблон, добро пожаловать ко мне на СИ. Коллега Магнум, помнится, хотел мои куски почитать. Так там финальная редакция и вычитка моя, все македонские и некоторые египетские эпизоды. А если вопросы к матчасти будут, мой соавтор обязательно ответит. Сюда-то он не придет. Он часто не горит желанием выкапывать пруфы, они почти все бумажные, да еще сканы из библиотек, из редких археологических сборников. Но если его хорошо зацепить, то он начинает все это выгребать из закромов и сканировать.

Вот тут она лежит: http://samlib.ru/t/toktaew_e_i/megiddo.shtml

[Antonius Block]

Спасибо!

[Инженер]

Спасибо!

Оказалось, что это то же самое издание, что и у меня. Тот же pdf. У того, кто сканировал и собирал, руки растут из жопы. Обратите внимания, там все страницы перепутаны. Я целый час его разбирал, сортировал и собирал заново.

[Antonius Block]

Тогда может Вы пожалеете коллег и выложите здесь отсортированный файл? :)

[etselop]

Напраслину возводите. Я и тогда писал и сейчас пишу где-то 10 страниц А5 в неделю. Причем тогда параллельно писал "Фракийца", а сейчас "Ар Мегиддо 2".

Ну значит зимой время для меня тянется дольше.

Но в данном случае я за собой стекания в фантастику не ощущаю. Звиняйте.

как по мне перебор:

а другие вспыхивали, высвобождая за мгновение невероятную мощь, разрушавшую корабли.

кстати а как с нефтью на тот момент в Египте дела обстоят?

Приведу пример. Вот не было у меня достаточной инфы за протокатафрактный доспех коня и всадника у персов в IV веке.

Про этот доспех еще Вершинин писал, и вроде тогда уже немало копий поломали.

А сейчас у меня сразу из нескольких источников есть достаточная подтверждаюшая инфа. Оспрейка, Горелик и Ксенофонт.

Ну оспрейка источник сомнительный.

Я прекратил выкладку Мегиддо из-за недоверия некоторых к матчасти. Недавно мой соавтор на СИ сцепился с одним археологом за то же самое

Вы про Ипи Ра Бла-Бла-бла? Как по мне он попросту сказки мошнейшие задвигает. А уж как он жег в обсуждении какого-то переноса, предлагая перенести войска Рамзеса на встречу Бату, и описывая как бравые египтянцы раскатают жалких монгол...

[Инженер]

Тогда может Вы пожалеете коллег и выложите здесь отсортированный файл?

http://rusfolder.com/35616921

как по мне перебор

Вы про Ипи Ра Бла-Бла-бла? Как по мне он попросту сказки мошнейшие задвигает.

Ну оспрейка источник сомнительный.

Все понятно.

Когда кандидат исторических наук, специалист по эллинизму мне советовал оспрейские издания работ Н.Секунды и В.Хекеля (со словами о последнем: "Известный специалист по теме"), он как-то забыл предупредить, что подходить к ним надо осторожно, поскольку некоторые коллеги с ФАИ сомневаются в компетентности этих изданий. Вот ведь досада.

Статья Шитякова по армии и флоту XVIII династии напечатана в оксфордском сборнике. Какие же лохи там сидят, в сказки верят. Но ничего, коллеги с ФАИ всех разоблачат.

Дело старика Ложкина живет и побеждает.

А уж как он жег в обсуждении какого-то переноса, предлагая перенести войска Рамзеса на встречу Бату

Мне тут недавно рассказали, что высказывания некоторых коллег не следует принимать всерьез, ибо троллинг. Видать, это относится не ко всем. Коллеги разберутся, кто троллит, а у кого просто поток безумного сознания.

Письмо жреца-чтеца, посвященного Братства Тота, Небка к верховному жрецу храма в Крокодилополе (Шедите) 25 год Менхеперра (1501 г до н.э.)

Из собрания папирусов Британского музея.

Перевод с древнеегипетского М.А. Коростовцева

Сборник статей "Медицина и химия Древнего Египта" 1952 М. "Наука"

Вечно живи почтеннейший Брат

Жрец храма Тота в Крокодилополе

Во имя Его Величества Менхеперра

Да жив он вечно во здравии и силе

По слову его высокородного сановника пишу тебе

Мало зловонной соли для Гнева Тота у нас

Братства в Фивах Бехдете и Коптосе делает ее по 70 хека в год

Да и везти далеко зловонный камень негорючий с [соляных] полей

Спрячь папирус сей в трубку серебра, да запаяй

Как очищать горючую красную, для неугасимого огня ведомо тебе

Для того чтобы зловонный камень стал горючей зловонной солью способа два

Первый отринь, ибо мало выходит в стеклянных чашах да мало крови Апопа для сего

И опасно очень

В большом чане плотно закрыв, кожи не жалея перед тем посушив дабы ни капли [не было воды]

Брось зловонного камня полхека да прокаливай полчаса

Получишь белую зловонную соль

Проверь горит ли она и холодит ли в воде

Не медля примешай толченый уголь и воск и совсем немного крови Геба

Пусть мастера смешивают тщательно

Храни в хекатах залитых слоем асфальта

Гарпуны с медными трубками чаши и короткие но вместительные стрелки

Для осадных арбалетов удар слонихи и атака слона самых новых

Мы тебе вышлем как заполнять и запечатывать ведомо тебе ибо

Неугасимых стрел и чаш братство твое Инимаат немало делает

На сем прощаюсь с Братом

М.А. Коростовцев (1900-1980) - египтолог, профессор, доктор наук, академик Академии Наук СССР.

С нетерпением жду песТни о том, что этот текст, переписанный в библиотеке - фейк.