Круги на воде

[Voldi]

Инженер,

Скажите плиз Ар Мегидо у вас на посольстве Птолемея к фараону заканчивается или есть где-то более полная версия?

[Инженер]

Ар Мегидо у вас на посольстве Птолемея к фараону заканчивается или есть где-то более полная версия?

Первая книга да. Вторая уже пишется.

Тут у меня случилось страшное. Я вчера хотел выложить проду "Кругов", но в результате каких-то загадочных манипуляций с файлами обнаружилось, что не хватает четырех страниц, которые как раз идут следующими.

Если с концами сдохли... блин, там был рассказ сирийца, я конечно знаю, что он там говорил, но писать это заново... Он писался "на волне", а теперь будет в огорчении.. Надеюсь, что просто забыл на работе. Это все от того, что развелось файлов с разными вариантами, Ту забракованную главу я искромсал нещадно, три раза переписывал. Хоть систему контроля версий ставь под это дело.

Заодно спрошу мнения коллег - как считаете, стоит ли вставить беглый рассказ авторской речью (т.е. повествование, как в учебнике, просто для знакомства читателей) о египетских делах, начиная с обретения независимости фараоном Амиртеем? Или ну его нафиг, ограничиться полстраницей сильно сжатого? Имен-то страшных я порезал, и повествование линейное включил, Но не покидает ощущение, что без исторического экскурса кому-то будет не очень понятно.

[Voldi]

Инженер,

Обязательно вставьте. Все-таки египетские дела для большинства -- темный лес.

И выкладывайте и здесь, не только на СИ.

Изменено 6 Apr 2013 пользователем Voldi

[Инженер]

Заезжий двор «Золотая рыба» считался заведением приличным. Выпивка здесь была не по карману портовой голытьбе, редко случались драки и прочие непотребства. Хозяин «Золотой рыбы» был человеком предприимчивым и нашел способ выгодно выделиться на фоне конкурентов. Он не просто сдавал комнаты для ночлега, но и держал повара, который готовил обеды для постояльцев. В других заезжих домах таких услуг не оказывали и всякий, кто там останавливался, вынужден был сам заботиться о пропитании, гоняя рабов на рынок за продуктами, да еще и приплачивая хозяину за возможность воспользоваться очагом. Хитрый трактирщик за свои услуги плату брал большую, зато его новшество избавило состоятельных купцов от лишней суеты. Те, кто посмеивался над ним, дескать, разорится дурень, оказались посрамлены. Многие кинулись подражать, но мало кто преуспел так, как владелец «Золотой Рыбы», ибо он оказался первым.

В этом благочинном заведении Фратаферн не первый раз встречался с людьми, которые помогали ему, а через него Птолемею, быть в курсе многих событий, о которых не кричат во всеуслышание на каждом углу. Портовые пьянчуги, завсегдатаи душных прокопчённых подвалов, где за обол-другой наливали дешевую кислятину, в насмешку называемую вином, разумеется, не могли рассказать сирийцу о том, что происходит в соседних государствах, а даже самые захудалые купцы таких мест избегали.

Дела разведки, внутренней и внешней, в те годы на широкую ногу были поставлены только у персов и египтян. Последние уже в глубокой древности опутали сетью шпионов Финикию, Сирию и даже Двуречье, нагло меняли ханаанских царьков, травя ядами неугодных, стравливали их между собой, ослабляли противника, не обагряя его кровью собственные мечи. Высоты, которых некогда достигла тайная дипломатия ремту[40], впоследствии лишь частично покорились владыкам Ассирии, которые активно перенимали опыт Страны Реки. Дальше продвинулся персидский царь Кир Великий, о котором Ксенофон говорил, будто он многих приучил видеть в соглядатайстве доходное дело и использовать свои глаза и уши на пользу царю.

[40] Ремту – самоназвание египтян.

Эллада, опутанная сетями этих самых глаз и ушей, не могла и мечтать, чтобы противостоять им. Персы всегда знали о том, что там происходит и без большого труда сохраняли ее разобщенной, щедро подкармливая нужных для того людей. На этом поприще гордые эллины в сравнении с презренными варварами оставались сущими детьми.

Посему Фратаферн, далеко не последний в ремесле лазутчика, оказался для Птолемея ценнейшим приобретением. Он не имел армии соглядатаев во всех концах державы, как царский хазарапатиша, но способов узнать нужное, всегда хватало и без того.

Большинство купцов, осведомителей сирийца, получали за свои услуги немалую плату, некоторые трудились за страх. На этот раз предстояла встреча с человеком, который не относился ни к первым, ни ко вторым, причем сам Фратаферн не очень-то и желал его видеть. Однако сам факт появления цепного пса Набарзана, спустя столько лет, интриговал настолько, что отмахнуться от встречи сириец не мог.

Багавир пил вино, сидя за добротным дубовым столом, к которому никогда не прикасался нож подвыпившего моряка, из тех, что в каждом портовом кабаке норовят, забавы ради, вырезать на столешнице рисунок или надпись непристойного содержания. Здесь за подобными вещами строго следили.

Фратаферн подсел к каппадокийцу и не слишком дружелюбно, но все равно учтиво его приветствовал:

– Будь здоров сто лет, почтенный Багавир. Какими судьбами здесь?

– Здоровья и тебе, уважаемый Фратаферн, – ответил тот, – вот, искал встречи с тобой.

– Чего тебе надо и как ты узнал, что я здесь? Говори и убирайся.

– Я смотрю, ты не очень-то рад меня видеть, – улыбнулся Багавир, – разве мы расстались врагами?

– Ну что ты, вовсе нет! – оскалился сириец, – если не считать, что я с некоторым трудом унес ноги от твоего господина в прошлый раз.

– Я думаю, ты тогда перестарался, – дружелюбно заметил Багавир, – Ахура Мазда свидетель, тогда мы совсем не собирались хватать тебя. Было велено всего лишь присматривать, куда ты ходишь и с кем встречаешься.

– О, в таком случае прошу простить меня. Видать, превратно истолковал намерения Набарзана. Это все от моего скудоумия. Ведь ослу понятно, что столь благородный господин не мог желать зла тому, кто, терпя постоянные лишения, служил ему верой и правдой долгие годы.

Багавир состроил печальную мину.

– Воистину, ты, друг мой, тогда поторопился. А вот мне господин за это едва голову не оторвал.

– Но, хвала Светозарному, я вижу, что она все еще на твоих плечах.

– Да, боги строги, но милостивы, – покивал каппадокиец.

– Однако я слышал, с твоим господином они обошлись сурово.

– Воистину так, – печально вздохнул Багавир, – именно поэтому я разыскал тебя. Мне нужна твоя помощь, почтенный Фратаферн.

Сириец отклонился от стола и взглянул на собеседника чуть искоса.

– Я, конечно, готов забыть прошлые обиды, но боги так и не снабдили меня богатством и добродетелями, которые позволили бы мне щедро одаривать помощью всякого просящего, не терпя убытка.

– Я попрошу немногого и заплачу достойно, – пообещал каппадокиец.

– Деньги меня не интересуют, – заявил Фратаферн.

– Я заплачу тем, что ты очень хочешь получить уважаемый. А пуще тебя – твой нынешний господин.

– Мой господин силен и могущественен, – сказал сириец небрежно, – даже представить не могу, в чем бы он мог нуждаться. Да и что может предложить слуга опального вельможи, который забился в неведомую нору, да так глубоко, что уже несколько лет о нем ни слуху, ни духу?

Багавир дернул щекой.

– Думаю, все же есть кое-что, для него весьма интересное. Касающееся человека, чье имя давно исчезло из разговоров мужей и все называют его Красным.

Фратаферн владел собой великолепно и сумел сохранить на лице невозмутимое выражение. Помолчал немного, прикидывая, стоит ли и дальше терзать собеседника показным снисходительным равнодушием или уже хватит? Любые новости о набирающем силу сопернике слишком важны, чтобы ими пренебрегать.

– Ты упоминал об услуге. Едва ли я могу что-то обещать тебе, без ведома моего господина.

– О, в данном случае именно ты можешь помочь нам, почтенный Фратаферн. Нынешний интерес и затруднения моего господина никоим образом не касаются Птолемея Лагида.

– Чего ты хочешь?

– Мой господин надеется восстановить свое положение при дворе великого шаха. Ты знаешь, в ту пору, когда он пребывал в расцвете могущества, лишь одна сила оставалась вне его власти.

– Эгиби, – усмехнулся Фратаферн.

– Великий торговый дом Эгиби, – кивнул Багавир.

– Я вхож в дом Эгиби, но не имею там сколь-нибудь заметного влияния, чтобы хоть как-то способствовать возвращению Набарзана.

– От тебя требуется совсем немного, – заверил каппадокиец, – всего лишь написать рекомендательное письмо.

– Едва ли оно будет иметь большую ценность, – скептически хмыкнул Фратаферн.

– Мой господин долго отсутствовал в Вавилоне. Сейчас он вынужден действовать почти вслепую. Мы не знаем, остались ли там верные люди.

– Это вряд ли, – уверенно заявил сириец, – хазарапат принял Фарнабаз. Я думаю, еще при жизни его почтенного отца, всех ваших передавили. Кого-то заставили служить силой, иных перекупили. Так же, как в свое время поступил сам Набарзан. Не понимаю, чем вам помогут купцы Эгиби?

– С твоим письмом они примут меня, и я смогу передать послание моего господина.

– Что в послании?

– Прости, почтеннейший, я не могу тебе этого рассказать. Скажу лишь, что моему господину стало известно о неких злоупотреблениях сыновей Артабаза.

– И вы надеетесь, что купцы Эгиби, вхожие к шахиншаху, откроют ему глаза, – с удовлетворенным видом подвел черту Фаратферн, – конечно, иначе он не станет слушать Набарзана и при дворе уже никого не осталось, кто вступился бы за него. Вот только купцам какая выгода?

– На сей счет не волнуйся, – улыбнулся Багавир.

Сириец некоторое время безмолвствовал. Потом сказал:

– Ты явно о многом умолчал. Предлагаешь мне кота в мешке. Я не люблю такие игры. Должна быть веская причина, чтобы я согласился удовлетворить твою просьбу.

– Причина веская, – кивнул каппадокиец, – я могу назвать имя того, под чью дудку пляшет Красный. И не только он. Одно имя, без подробностей. Мой господин не всеведущ, но кое-что ему известно.

– Всего лишь имя, – хмыкнул сириец, – разве оно может иметь какой-то вес? Я полагаю, моя услуга стоит большего.

– Уверяю тебя, такому человеку, как ты, почтеннейший, будет достаточно этого имени, чтобы распутать целый клубок загадок.

– Кто? – резко спросил Фратаферн.

– Мы договорились?

– Кто? – нетерпеливо повторил вопрос сириец, – говори и ты получишь письмо, если имя впечатлит меня.

Багавир несколько бесконечно долгих мгновений смотрел на него немигающим взором, а потом сказал:

– Мазей.

– Мазей? – переспросил Птолемей.

– Он самый, если верить этому пройдохе.

– Он представил какие-нибудь доказательства?

– Нет.

Лагид встал из-за стола, прошелся по комнате, заложив руки за спину.

– Ты расплатился с ним?

– Да, он получил рекомендательное письмо. В нем нет ничего, что могло бы прямо или косвенно повредить нам.

– Мазей… Мазей был сатрапом Киликии и наверняка богатство его семьи изрядно умножилось на здешних морских делах. В которые мы влезли, как лиса в курятник.

Лагид подошел к окну и оперся руками о раму.

«Мог ли Мазей свести Красного с Родосом? Допустим, мог. Каким образом, все равно не выяснить. Как и то, откуда обо всем этом известно опальному Набарзану. Что если все это – хитрая игра бывшего хилиарха против нас? Но зачем она ему? Наши интересы никогда не пересекались, он в немилости у Дария и в бегах. О нем ничего не слышно уже семь или восемь лет. И ведь есть кое-что, подтверждающее слова перса. Новый тирийский флот. В свете сказанного, едва ли он построен для войны с Амиртеем или Неферкаром. Дария только ленивый не бил в последние годы. Силы его истощены и он не станет вести две войны одновременно. Получается, что флот Адземилькара – кинжал, направленный нам в спину».

Птолемей взял со стола колокольчик, позвонил. Дверь отворилась, и на пороге появился раб.

– Найди Неарха.

Раб поклонился и вышел. Лагид посмотрел на сирийца.

– Ты свободен.

Фратаферн без лишних слов последовал примеру раба.

Птолемей вновь подставил лицо ветру.

«С Египтом придется поступить иначе».

[Инженер]

3

Восходящее солнце

Мемфис, Египет

Древняя, как само время, колыбель человеческой памяти, Черная Земля, страна Та-Кем, кою персы звали Мудрайа, а эллины – Айгюптос, некогда простиралась от порогов великого Хапи, до земли, где реки текут обратно[41], а властью своей дотягивалась до таких мест, о которых и поныне эллины не имели ни малейшего представления. С той поры много вод унесла Река в Зеленое море[42], нет счета им. Краски древней Двойной Короны поблекли, сила и мощь рассыпались в прах, подхваченный ветром. Тьма с востока принесла ночь в Священную Землю.

Та-Кем пережила несколько волн захватчиков. Последняя, персидская, захлестнула страну на шесть поколений, больше чем на столетие. Однако из всех народов, побежденных персами, египтяне оказались едва ли не самым несгибаемым. По крайней мере, в их состязании за сие звание с эллинами, было бы чрезвычайно сложно предсказать победителя. Жители Та-Кем отчаянно сопротивлялись, страну постоянно сотрясали большие и малые восстания. Наконец, выступление саисского шепсера[43] Аменертеса Избавителя[44] увенчалось успехом, он изгнал персов.

В последующие семьдесят лет Двойной Короной обладало несколько чрезвычайно деятельных фараонов. Воспользовавшись тем, что державу двух Артаксерксов, Аршака Мнемона[45] и его сына Оха, сотрясали усобицы и восстания, Страна Реки перешла в наступление.

Фараоны – Хакор[46], Нектанеб, его сын Джедхор, и племянник, тоже Нектанеб, не только успешно отражали вторжения персидских воинств, ведомых эллинскими стратегами, но и сами переносили войну в земли врага, наступали в Сирии, действовали в Иудее и даже какое-то время владели Тиром. Они заключали союзы с эллинами, строили храмы, покровительствовали искусствам, мечтали о новом рассвете Священной Земли, но так и не смогли восстановить могущество былых времен. Персы поочередно сокрушили всех мятежных царей и сатрапов, собрались с силами и вновь обратили свой взор на Египет. Очередное вторжение огромной армии Артаксеркса Оха Черная Земля отразить не смогла.

[41] Реки, текущие обратно – Тигр и Евфрат.

[42] Зеленое море, Великая зелень – Средиземное море.

[43] Шепсер – правитель области (шепа), на которые был разделен Египет. Греки звали шепсеров номархами, правителями номов.

[44] Аменертес – фараон XXVIII династии Амиртей.

[45] Аршак – царь Артаксеркс II. Обладал выдающейся памятью, за что был прозван греками Мнемоном («Памятливым»).

[46] Хакор – фараон XXIX династии Ахорис.

Тогда, двадцать лет назад, уже казалось, что тьма опустилась окончательно и эта земля уже никогда не увидит рассвета, нового восхода юного Хепри.

То были дни доблести, дни горя, дни отчаяния. Теснимые персами, остатки воинства Нектанеба, второго фараона с таким именем, отступили на юг, до самой границы Нубии, и закрепились в Семне, древней цитадели построенной более тысячи лет назад.

Здесь произошло последнее сражение той войны. Персы и эллины-наемники не смогли взять эту неприступную крепость, хотя число ее защитников было совсем невелико. Войско, ведомое стратегом Никостратом, опустошило округу, припасы подошли к концу, а до городов Священной Земли отсюда было слишком далеко. Захватчики ушли. Нектанеба, который более не представлял опасности, оставили в покое. Здесь, на дальнем юге, фактически в изгнании, фараон прожил недолго. Он умер через два месяца после окончания осады Семны и в народе ходили слухи, будто персы отравили его. Единственный сын фараона был тяжело ранен и до конца так и не оправился. Он прожил всего ни три разлива дольше отца и отправился в Землю Возлюбленных бездетным. Род Нектанеба прервался. Из всех его близких родственников уцелел лишь трехлетний мальчик Неферкар, внучатый племянник фараона.

С египтянами Ох обошелся очень сурово. Персы разграбили и осквернили храмы, срыли стены нескольких городов, убили священного быка Аписа, мясо которого подали на обед царю царей.

Несколько лет спустя Артаксеркс был отравлен евнухом Багоем, взор персов на время отвратился от Египта, чем воспользовался авантюрист, удачливый предводитель наемников Хабабаш. Он изгнал сатрапа, захватил власть и даже короновался в Мемфисе. Два года спустя, когда в Вавилоне улеглись страсти и взошедший на престол Дарий Кодоман воздал цареубийце Багою по заслугам, персы вышибли Хабабаша из Египта, в третий раз захватив Священную Землю.

Дарий не стал следовать политике Оха. Он решил замирить Египет раз и навсегда, причем не оружием. В земле, где не прекращались волнения и смута, где народ постоянно восставал против завоевателей, оно здесь было бесполезно, этого не видел только слепой. Царь царей позволил надеть Белый Венец, корону Верхнего Египта, одному из знатнейших шепсеров. Впрочем, персы позволили ему принять лишь внешние признаки власти, титул и церемониал. Дарий все-таки назначил своего сатрапа, но им на сей раз стал не перс, а кушит Сабак, один из военачальников наемных войск. Сей выбор объяснялся тем, что кушит прекрасно разбирался в египетских делах, но при этом никогда не сговорился бы с местной знатью против персов.

Спустя три года, в начале зимы, Египта достигли известия о том, что войско царя царей разбито далеко на севере эллинами, а ушедший на войну по воле Дария Сабак, тяжело ранен или убит. Владыка Белого Венца увидел в том новый шанс Священной Земли. Он действовал стремительно. Его воины вошли в Фивы с поднятыми знаменами и вырезали персидский гарнизон. Военачальник Мазак уцелел и отступил в Дельту. Восставший шепсер не обладал достаточной силой, чтобы сражаться с персами в одиночку и после первого успеха занялся поиском союзников. Его поддержал Знаменосец Великой Зелени[47] Хашехем Аменертес, внук Аменертеса Избавителя, известный эллинам под именем Амиртея, так же как и его дед. К ним присоединилось еще несколько шепсеров, не столь влиятельных. Предложение вступить в союз послали и юному внуку покойного Нектанеба, который все эти годы так и жил на дальнем юге.

[47] Знаменосец – адмирал флота. Великая Зелень – Средиземное море.

Разумеется, двенадцатилетний мальчик, никем не признанный наследник, сам по себе никого не интересовал, но за ним стоял регент, старый полководец Каиурпехти, «Бык, великий мощью». А вот он уже имел для мятежников большую ценность.

Союзники боролись с Мазаком целый год. Не получающий никакой помощи от царя царей, осажденный Хашехемом в Пелусии, персидский военачальник сдался. Ему подарили жизнь, отпустив на все четыре стороны. В третий раз рухнула власть персов в Египте, но мир в Священную Землю не пришел, ибо союзники посмотрели друг на друга и каждый решил про себя, что Двойная Корона лучше всего будет смотреться на его собственном челе.

Началась длительная междоусобица, в которой приняли деятельное участие эллины. Немало их сражалось за каждую из сторон. В драку на стороне молодого претендента ввязался афинянин Леосфен, а Белую Корону приехал поддержать спартанский царь Агис.

Персия, завязнув во внутренних делах, оставила без внимания Элладу, и золото царя царей, без которого Спарта не имела ни малейшего шанса вернуть себе хотя бы призрак гегемонии, перестало поступать в казну города без стен. Агис, заключивший тайный союз с Фессалией и Македонией, готовился выступить против Афин. Ему нужно было много золота, и он последовал примеру своего знаменитого деда Агесилая, который по той же самой причине, что и внук, активно участвовал в возведении на престол Нектанеба. Теперь же спартанцам и наемникам, которых они навербовали, получив задаток, предстояло сражаться против потомка этого фараона.

Молодой претендент оказался между двух огней. С одной стороны – усилившийся соперник в Мемфисе, с другой – владеющий морем Хашехем Аменертес. А тут еще у берегов Дельты появился флот персидского наварха Автофрадата, который, не имея сил для вторжения, разорял прибрежные селения. Хашехем, которому сие было на руку, бездействовал. Большую часть флота он прибрал к рукам в самом начале смуты, и отразить персов оказалось некому. И тогда мальчик-фараон обратился за помощью к человеку, кто мог это сделать, ибо имел сильный флот и не состоял в дружественных отношениях ни с одним участником драки.

Птолемей приехал в Египет весной четвертого года сто двенадцатой Олимпиады, временно взвалив борьбу с пиратами на Демарата. Он привел тридцать триер, запросил за свои услуги сто талантов золота, получил их и выступил против Автофрадата.

Старый персидский наварх, про которого практически забыли в Вавилоне (Дарий воевал на востоке), будучи воодушевлен бездействием Хашехема, не стал играть с Птолемеем в прятки по тростникам, и дал сражение в Дельте, но удача в тот день от него отвернулась. Лагид победил, Автофрадат сгорел вместе со своим кораблем, и с флотом персов было покончено.

И все же, несмотря на успехи полководцев молодого претендента война затягивалась. Противоборствующие рати вытаптывали посевы, опустошали амбары крестьян. Принявших сторону противника, жгли целыми селениями. Наемники совершали одно святотатство за другим, разоряя древние храмы. Священная Земля, грозила превратиться в сплошное пепелище. Все понимали, что пора заканчивать бессмысленную бойню.

Развязка наступила совершенно неожиданно. Главный соперник Неферкара внезапно тяжело заболел и сгорел за месяц. Лишившись вождя, его сторонники склонились перед молодым претендентом. Тот торжественно короновался в Мемфисе под именем Нектанеба Третьего.

Воцарение юноши оказалось омрачено смертью его старого воспитателя и соправителя. Немало в народе ходило пересудов об этом, как и о внезапной, а от того очень подозрительной, болезни владыки Белой Короны, однако те, кто был посвящен в тайну загадочных смертей, не торопились ее раскрывать.

Три силы в Египте сократились до двух. Аменертес по-прежнему сидел в Пелусии и сжимал в кулаке несколько шепов восточной Дельты. На большее его сил не хватало, но и захваченного он из рук не выпускал, пиратствовал у южного берега Великой Зелени и даже совершил лихой налет на Газу, захватив богатую добычу. Засматривался на Тир, но сцепиться с царем Адземилькаром пока не решался.

Во всем же остальном Египте наступил долгожданный мир. Молодой Нектанеб распустил наемников, не стал преследовать возвращающихся на родину эллинов Агиса и щедро одарил своего союзника Птолемея, отношения с которым из года в год становились все теснее.

Тускло горели лампады. Великий Хапи, разлив которого затянулся до начала сезона жатвы, нещадно парил. От жары не спасали ни опахала, ни масла, которыми каждое утро натирали тело.

Неферкар, худощавый молодой человек двадцати трех лет, смотрел на слепящую глаза огненную медь, разлившуюся от дворца Белостенного Града Весов[48] до противоположного берега. Сегодня завершилось строительство гробницы для деда. Закончена роспись ее стен и теперь для потомков сохранится повесть о восемнадцати славных годах правления Величайшего Нехет-Нефеба, чье имя он, Неферкар сделал своим.

Очень долго заботы войны не позволяли отдать почести деду, но сейчас, наконец, дело сделано. Молодой фараон сам утверждал роспись, не сомневаясь, что мастера все исполнят в точности и теперь, при известии о том, что работы завершены, на него нахлынули воспоминания. Он смотрел в вечность и перед глазами, как наяву, вставали те дни, «полные славы и боли», как когда-то говорил Бык, его наставник, заменивший отца, умершего слишком рано и не увидевшего возрождения Та-Кем.

Возрождения...

Еще далеко не всю Священную Землю Триединый благословил долгожданным миром, но постепенно жизнь налаживается. Надолго ли? Свободу, добытую мечом Аменертеса Избавителя, его потомки отчаянно защищали семь десятков лет, но все же не удержали. Мог ли знать дед, торжествовавший свою первую победу над Охом, что всего через семь лет персы соберутся с силами и ударят снова? Да так, что ему уже никогда не увидеть стовратных стен Уасита[49]...

[48] Град Весов, Весы Обеих Земель, Хет-Ка-Пта, Мен-Фи, Белые Стены – Мемфис. После угасания древнего города Маати от него остались только цитадель Мен-Фи и храм Духа Птаха. При первых фараонах Древнего Царства столица была отстроена на месте Маати, в компромиссном месте между Долиной и Дельтой – Весы Обеих Земель.

[49] Уасит – Фивы Египетские.

За спиной раздались шаги и молодой фараон обернулся.

В дверях, ведущих на открытую террасу дворца, где фараон любовался рекой и предавался воспоминаниям, стоял Менкаура, Верховный Хранитель трона, одетый в церемониал, самой приметной деталью которого была леопардовая шкура. Возрастом он превосходил фараона на десять разливов и имел невероятно редкие для египтян голубые глаза, с прищуром смотревшие из-под золотисто-синего платка-немеса.

– Живи вечно, Величайший.

– И ты живи вечно, Миу, – отозвался Неферкар.

Миу, Камышовый Кот. Менкаура получил это прозвище за хитрость и хватку. Царственная супруга Величайшего иначе к Хранителю и не обращалась, так же, как и маленький наследник, который увидел всего два разлива и совсем недавно залопотал первые слова. Миу посмеивался и говорил, что для настоящего кота он слишком лыс и бесхвост, однако «змей» и «мышей» Хашехема, которые время от времени норовили устроить себе гнездо в Белостенном граде, дабы подгадить в «амбарах» фараона, душил отменно. Впрочем, Аменертес все равно не оставлял попыток пристроить своего человека где-нибудь возле высших чиновников Владыки Венцов.

– Прибыл Неарх, – доложил Менкаура, – корабль свой оставил в Себенните, его потрепало штормом, потребуется ремонт. Сюда на колеснице приехал.

– Он во дворце?

– Да, ждет.

– Зови. Приму прямо здесь.

Все приближенные Птолемея, давнего союзника, всегда находили в Мемфисе радушный прием, а Неарх бывал здесь чаще других. Критянину исполнилось тридцать пять лет, он был немного старше Миу. Тем не менее, ни он, ни сам Птолемей, никогда, даже при жизни регента, Каиурпехти-Быка, не относились к молодому фараону с пренебрежением. Не смотрели свысока, как на зеленого юнца, ибо тот после смерти своего наставника-соправителя, в затянувшемся противостоянии с Хашехемом, не раз продемонстрировал и мудрость, не по годам, и немалые познания в военном искусстве.

– Радуйся, Величайший, живи вечно, – приветствовал фараона критянин, одновременно на эллинский и египетский манер.

– Радуйся и ты, Неарх. Добрые ли ты вести привез?

Критянин некоторое время молчал, словно не решаясь начать. Наконец, сказал:

– Не очень. Я приехал, чтобы предостеречь тебя, царь Нектанеб. Твой караван в этом году лучше пусть постоит в Дельте. Отправлять его опасно.

– Почему? Что случилось?

– Возле Кипра началось какое-то нехорошее шевеление. Купцы, которым мы платим за то, чтобы держали глаза и уши открытыми, рассказали, что Адземилькар построил в прошлом году тридцать новых триер. И продолжает строить. Несколько раз его корабли ходили на юг. Может в Газу, а может...

– В Пелусий?

– Именно так. Мы подозреваем, что он сговаривается с Амиртеем. Но вряд ли это союз против тебя.

– Почему вы так решили?

– Потому что сговор зреет не только у тебя под боком, царь, но и далеко на севере, в наших водах. Птолемей уверен, что это звенья одной цепи. Это союз наших врагов. Родос, не покорившиеся пираты, тирийцы и Амиртей. Они не опасны для нас каждый по отдельности, но все вместе...

– Вы уверены, что это не совпадения?

Неарх покачал головой.

– Ни в чем нельзя быть уверенным. Никто не пришел к нам и не заявил открыто: «Эй, македоняне, мы тут решили выбить вас с Кипра и собрались в могучую кучку». Но в такие совпадения я не верю. Зачем новые триеры Адземилькару, да еще столько?

– Может быть, Дарайавауш решил снова попытаться отвоевать северный берег Великой Зелени? – подал голос Менкаура.

– Не думаю, – ответил критянин, – в каждом порту сейчас судачат о том, что Дарий предложил мир Антигону. Если это так, против кого строит флот Адземилькар? Либо Амиртей купил его помощь против тебя, царь, либо они все вместе собрались выступить против нас.

Фараон задумался. Заложив руки за спину, прошелся по террасе. Остановился.

– И поэтому вы решили не сопровождать караван в этом году?

– Да. Если мы, согласно нашей сделке, как и прежде, отправим часть наших кораблей для защиты твоих ладей-кедровозов от возможного нападения Амиртея, то обнажим свои берега, и нам в спину ударит Родос с примкнувшими к нему пиратами. А тирийцы все равно нападут на караван. Поэтому, царь, Птолемей просит тебя в этом году не посылать ладьи.

Фараон дернул щекой, посмотрел на Хранителя.

– Мне нужен кедр. Запасы высушенного дерева на верфях подходят к концу. Не из пальмовых же досок строить боевые ладьи. Без них берега Та-Кем беззащитны.

– Наш флот все еще не в силах тягаться с Аменертесом, – добавил Менкаура, – ты же знаешь, почтенный Неарх, Священная Земля была разорена войной, от флота мало что осталось, а хитрый Хашехем сберег свои корабли. Сейчас он лишь делает набеги на берега Земли Тростника, но вскоре решится на вторжение. Ходят слухи, что он сговорился с персами и те пообещали ему Двойную Корону. Пусть и под властью человека-орла.

– Есть способ преодолеть твои трудности, Величайший, – сказал Неарх, – ты знаешь поговорку: «Враг моего врага – мой друг?»

– Да. К чему ты клонишь?

– Родос противостоит Афинам. До войны дело еще не дошло, но все к тому идет. Таким образом, Афины – это враг нашего врага. То есть, они могут стать нашим другом.

– Предлагаешь заключить с ними союз?

– Почему нет? В прошлые годы немало афинских стратегов состояли на службе твоих царственных предков, Величайший.

– Пожалуй, это неплохая мысль, – сказал Миу, – мы могли бы серьезно снизить цену на хлеб для афинских купцов. В обмен на триеры.

– Согласятся ли афиняне? – задумался фараон, – я слышал, они в последние годы распылили свои силы, пытаясь усидеть сразу на нескольких стульях. К тому же, ваша с Птолемеем идея все равно лишает меня корабельного леса, почтенный Неарх. А вверять свою безопасность наемникам... Не в обиду тебе, Неарх.

– Поверь мне, Величайший, – усмехнулся критянин, – я построил много кораблей. Киликийская сосна незначительно уступит ливанскому кедру. Как и кипарис.

– Кипарис? – удивленно спросил Неферкар.

– Он самый, – кивнул Неарх, – это я тебе, царь, как критянин говорю. Если твои кедровозы пойдут на восток, в Финикию, о том сразу станет известно Амиртею и он начнет действовать. А если на запад, через Кирену на Крит – он не узнает.

– Пожалуй, – сказал Менкаура, – в устье западного рукава Хапи ладьи Хашехема действительно появляются редко.

– Это все конечно хорошо, – засомневался фараон, – но сколько продлятся переговоры с Афинами? Путь туда, назад... До осенних штормов не так уж много времени.

– Не буду тебя обманывать, Величайший. В этом году вряд ли на твоих верфях пополнятся запасы корабельного леса. В любом случае. Но последовав нашему с Лагидом совету, ты получишь его в следующем году. А если все же станешь настаивать на ливанском кедре – можешь не получить никогда. Если наши дела пойдут плохо.

Фараон не ответил. Оперся ладонями о перила террасы, задумчиво рассматривая тростниковые ладьи, плавно рассекающие волны Хапи, в которых отражался угасающий красный лик Атума.

– Я не могу принять решение сходу. Нужно все тщательно обдумать.

– Разумеется, Величайший, – поклонился Неарх.

– Миу, размести с почетом нашего гостя, пусть он отдохнет с дороги, – распорядился Неферкар.

Большой Совет Дома Маат, состоящий из высших военачальников, жрецов и «Хранителей», ведавших защитой трона от внешних и внутренних врагов, фараон созывать не стал. Половина постоянных членов совета отсутствовала в столице, и предложение Птолемея обсудили в очень узком кругу.

Три года назад предприимчивый Лагид вступил в тайный сговор с царем Библа Адар-Мелеком и предложил молодому фараону свои услуги посредника в поставке ливанского кедра, в котором тот остро нуждался. С тех пор египетское золото щедрой рекой, раздваиваясь, словно Великий Хапи, текло в сундуки Птолемея и финикийцев.

Адар-Мелек пошел на эту сделку, дабы досадить своему конкуренту Адземилькару. Во времена Оха Тир не поддержал восставшие против персов Библ и Сидон, а когда те потерпели поражение и понесли жестокое наказание, изрядно поднялся на беде братьев. С тех пор среди финикийцев давно тлели угли взаимной ненависти. Адар-Мелек рассчитывал, что воссозданный египетский флот доставит немало беспокойства тирийцам. Основания для подобных надежд он имел весомые. В прошлые годы египетские триеры, построенные по финикийскому образцу, считались очень серьезной силой, а их экипажи отличались отменной выучкой. В течение нескольких лет флот фараонов Хакора и Джедхора господствовал в этой части Срединного моря. И даже сейчас, после кровавой и разорительной усобицы, египтяне представляли для «Страны Пурпура» большую угрозу. Не так давно Хашехем совершил набег на Газу. Город не взял (собственно, и не пытался), но окрестности опустошил изрядно.

Царь Библа направил пять тысяч работников валить лес на склонах Ливана, тысяча волов вывозила его к побережью, где драгоценную древесину грузили на подошедшие к назначенному времени ладьи Нектанеба. Для того, чтобы увеличить их грузоподъемность, мастера фараона обратились к опыту своих предшественников, еще тысячу лет назад перевозивших ливанский кедр на сдвоенных, соединенных бортами судах.

Адар-Мелек стремился сохранить это предприятие в тайне от персов, но для этого оно было слишком грандиозным и чем дольше длилось, тем чаще все его участники задумывались, что скоро персы очнутся и лавочку прикроют.

Собственно, хазарапатиша Фарнабаз давно знал о делах Лагида и финикийцев, но его они не особенно интересовали. С тех пор, как он женился на дочери свергнутого и бежавшего в Сузы Вакшунварта, мысли сына Артабаза занимала мятежная Бактрия. Он давно уже подумывал, что эту землю неплохо бы оставить в наследство своему сыну и периодически намекал шахиншаху, что существование независимых самозваных царей Хориена и Спантамано – это оскорбление его величества.

Дарайавауш снова воевать за Бактрию не хотел, но Фарнабаз был терпелив и вновь и вновь заводил этот разговор, стараясь обставить дело так, чтобы шахиншах пребывал в уверенности, будто сам отворяет свой разум для этой мысли, без посторонней помощи.

Так или иначе, но Адар-Мелека персы пока не трогали. Птолемей брал на себя защиту кедровозов. Он неоднократно предлагал Нектанебу отказаться от услуг финикийцев, брался завалить египетские верфи киликийской сосной, которой на склонах Тавра за тысячу лет не вырубить. Однако судостроители Священной Земли со времен древнейших фараонов настолько прикипели к драгоценной желто-красной смолистой древесине, что не представляли, как это – строить боевые ладьи не из кедра.

Адар-Мелет тоже не раз задумался, зачем же ему нужен Лагид, но Птолемей, вертясь, как уж на сковородке, искусно отодвигал царя Библа от прямого общения с фараоном.

Нектанеб был очень щедр и отказ Лагида от сделки, которая до краев набила его сундуки золотом, наводил на мысль, что угрозу Птолемей оценивает более чем серьезно. Но его предложение советникам фараона, разумеется, не слишком понравилось. Как это так, отказаться от кедра, вообще от поставок корабельного леса, по меньшей мере на год? С Лагидом отношения отлажены, а как будет с Афинами и Критом?

– Мы предлагаем другое, – заявил фараон Неарху после совета, – пусть Птолемей сам строит ладьи для нас. Насчет цены договоримся. И мастеров своих пришлем, чтобы корабли вышли такими, какие привычны нашим морякам.

– Не знаю, согласится ли Птолемей, – покачал головой критянин, – наши верфи не стоят без дела. Мы тоже строим флот, вынуждены, раз его строит Адземилькар. Иначе наши враги, объединившись, сомнут нас.

– Если Птолемей вступит в войну, я окажу помощь, – заявил Нектанеб, – ладьи не сражаются сами по себе. Им нужны гребцы и воины. Я пришлю своих воинов, не требуя платы, рассчитывая, что и он поможет мне, если я окажусь в затруднительной ситуации. Мы давно знаем друг друга, но все наши отношения доселе были основаны на золоте. Я же предлагаю нечто большее – союз и взаимопомощь.

Критянин смотрел в глаза фараона, потом покосился в сторону Миу, который во время этого разговора держался чуть поодаль. Менкаура еле заметно кивнул.

– Я передам твои слова, царь Нектанеб, – торжественно объявил Неарх и, понизив голос, добавил, – и не вижу причины, почему бы Лагид не принял твою руку.

Изменено 1 Jun 2013 пользователем Инженер

[Инженер]

4

Все против всех

Вавилон

Утопающий в зелени садов, пестрящий многоцветьем красок, поражающий роскошью дворцов и величием храмов, город, носящий гордое имя «Врата Бога», дремал в полуденном мареве. Хотя, пожалуй, такое утверждение несправедливо. По правде сказать, Вавилон никогда не спал. Жизнь в огромном городе, самом большом из всех, что есть на свете, не замирала и ночью, а то, что творилось на его улицах днем, иначе, как столпотворением и язык не поворачивался назвать.

Долгобородый Уту-Шамаш[50], неспешно едущий по небосводу, жалел Вавилон и, желая принести ему давно забытое отдохновение, старался палящим зноем разогнать муравьиную толкотню на его улицах и площадях, словно забыв, что должен нести людям не вред, а благо. Днем – живым, а ночью – мертвым.

[50] Уту-Шамаш – бог солнца у вавилонян и ассирийцев.

Но как не старался бог, людей на улицах почти не убывало даже в самые жаркие дни. Они стремились укрыться в тени, под крышами и навесами, но не прекращали своей шумной суеты.

Вавилон дремал, мечтая о глубоком забытье. Он был очень стар, за две тысячи лет своего существования повидал столько, что уже ничему не удивлялся и кипучая деятельность смертных его совсем не интересовала. Они плодились и размножались, стекались в древний город со всех краев земли. Одни строили дома, дворцы и жилища богов, другие потом рушили их, предавали огню, похваляясь своим правом сильного, а третьи возводили заново. За два тысячелетия Вавилон разросся так, что человек, идущий степенным шагом, потратил бы весь световой день на то, чтобы обогнуть его стены. Но, скорее, свалился бы раньше, ибо войско, идущее в поход, преодолевает то же расстояние за три-четыре перехода.

Состязаясь за право обладать Вавилоном, эти ничтожные муравьи некогда даже меняли русло Евфрата, и тогда город изнемогал от жажды. Он очень устал от них. Вот бы кто взял их всех за раз и переселил куда-нибудь подальше. Тогда бы он, наконец, отдохнул...

Под стать усталому городу был и его нынешний владыка. Оплакав жену, Дарайавауш, казалось, утратил всякий интерес к жизни. Он выдал замуж дочерей. Старшую, как и обещал когда-то – за Мазея, младшую за Оронта, шахраба Армении. Сын, шестнадцатилетний Ох, активно готовился принять тиару, которая в одночасье стала слишком тяжелой для его отца.

Всегда отличавшийся благородством, миролюбием и мягкосердечием, Дарайавауш когда-то желал улучшить жизнь подданных, но теперь по большей части ограничивался лишь рассуждениями об этом, почти ничего не предпринимая на деле. Сам себе он в том признаться не мог, целиком и полностью уверенный, что вытаскивает царство из глубочайшей ямы, куда оно угодило, как он теперь утверждал, стараниями его предшественников. Шахиншах не желал слушать советников, когда они осторожно заводили разговоры о восточных мятежниках и западных захватчиках.

«Больше никаких войн! Хватит их на долю Парсы».

Жизнь текла размеренно, Дарайавауш проводил дни, ухаживая за обширным, истинно царским садом, что любил делать лично, устраивал охоты, по-прежнему путешествовал между столицами и все чаще сторонился государственных дел.

Имея такого повелителя, любая самая крепкая держава развалилась бы в два счета, но ближайшие соратнике Кодомана удержали царство от сползания в бездну, ибо сами совсем не хотели там оказаться. Этими спасителями, остановившими распад государства, стали Мазей и Фарнабаз. Причем, как это ни удивительно, действовали они не только не сообща, но и относились друг к другу с неприязнью.

Хазарапатиша Фарнабаз поглядывал на восток, а шахраб Вавилонии Мазей смотрел на запад. Оба стремились завладеть вниманием шахиншаха и незаметно подтолкнуть его в направлении, которого каждый из них вожделел. Уже несколько лет соперники пребывали в равновесии, поскольку Дарайавауш не разделял устремлений ни того, ни другого.

Мазей мечтал сделать своего сына Гидарна шахрабом Киликии, которая стараниями нечестивых яванов пребывала в фактическом безвластии, хотя все еще считалась частью царства. Воевать за нее предстояло с македонянами, засевшими на Кипре, но Кодоман драться не хотел. Вообще, при упоминании Киликии он делался крайне раздражительным и злым, поскольку вынужденно окунался в неприятные воспоминания.

Действовать самостоятельно Мазей не решался. Он задумал устроить так, чтобы яблоко само упало прямо в рот, и уже добился в этом кое-каких успехов, но тут на доске для игры появились фигуры еще одного цвета, извлеченные из старого пыльного сундука. Они совершенно изменили планы Мазея, но к его великому удивлению и удовольствию, вовсе не грозили крахом замысла, а напротив, открыли перед шахрабом Вавилонии новые возможности.

Тот день Мазей собирался посвятить отдыху. Накануне он вместе с военачальником Бупаром инспектировал городской гарнизон и весьма утомился. Шестьдесят два года, не мальчик уже. Нынче же, уделив утро делам, после полудня он удобно разместился на ложе возле небольшого, создающего прохладу фонтана, устроенного прямо под крышей одного из покоев его дворца. Раб-виночерпий бдительно следил, чтобы кубок хозяина не оставался пустым, а сам Мазей, слушая негромкую песню флейт, лениво наблюдал за полураздетой танцовщицей, изо всех сил старающейся понравиться господину. Перс довольно поглаживал бороду, предвкушая окончание танца.

Вошел поверенный и наклонился к уху шахраба.

– Достопочтенный Мушезиб-Мардук просит принять его, господин.

Мазей удивленно поднял глаза на слугу.

– Он сказал, по какому делу?

– Нет, господин.

Ну, еще бы... Стал бы один из самых влиятельных купцов Эгиби раскрывать суть дела рабу.

Мазей поднялся, еще раз коснулся взглядом обнаженной груди танцовщицы, огорченно вздохнул.

– Пошла вон. Все убирайтесь.

Когда рабы-музыканты покинули покои, шахраб распорядился.

– Зови.

Поверенный согнулся в поклоне и удалился.

Мазей подошел к распахнутому окну, обращенному на юг. Он сделал своей резиденцией летний дворец царя Навуходоносора, расположенный в северной оконечности города, у внешней стены. Приезжая в Вавилон, шахиншах этим дворцом не пользовался. Отсюда, с верхних этажей дворца, все великолепие Вавилона просматривалось, как нельзя лучше.

Могучие стены, сложенные из кирпича песочного цвета, словно зубчатая корона, опоясывали город двойным кольцом. На их фоне ярко выделялись покрытые синей глазурью ворота Иштар, украшенные изображениями львов, быков и сиррушей[51].

Тридцать лет назад сразу за воротами возвышались знаменитые на весь мир висячие сады – рукотворная, покрытая яркой зеленью гора, возведенная Навуходоносором для своей жены, дочери царя мидян, выросшей в горах и тосковавшей в равнинном Междуречье по дому. После ее смерти сады постепенно хирели, пока, наконец, мощное наводнение не разрушило фундамент. Террасы обрушились. Теперь они так и лежали в руинах. Шах Артахшасса не озаботился восстановлением садов, да и Дарайаваушу было не до них.

Останки садов из дворца не видны, зато позади них глаз сразу выхватывал главное достояние Врат Бога – огромный зиккурат Этеменанки, высотой в сто восемьдесят локтей.

За спиной Мазея послышался легкий шорох, и он обернулся. В дверях стоял невысокий плешивый старик, купец, обладатель «испуганного» имени «Мардук, спаси меня», которое когда-то носил один из царей Вавилона.

– Да продлит Сын чистого неба[52] бесконечно жизнь твою, досточтимый и великолепный Мазей, – согнулся в почтительном поклоне купец.

[51] Сирруш – мифическое существо, имеющее рогатую змеиную голову и чешуйчатое тело змеи, львиные передние и орлиные задние ноги. Один из символов верховного бога вавилонян, Мардука.

[52] «Сын чистого неба» – так переводится имя Мардука.

– Благословен будь и ты, достопочтенный Мушезиб-Мардук, – поприветствовал посетителя перс, – что привело тебя ко мне?

Шахраб прекрасно знал, что столь поспешный переход к делам в Эгиби считали верхом невежества, но таким образом напомнил о своей важности и нежелании плясать под дудку купцов.

Времена расцвета великого торгового дома давно миновали. Подавив первое восстание вавилонян, персы убили главу Эгиби, Итти-Мардук-балату просто за то, что он слыл богатейшим человеком в Вавилоне. Перед смертью тот успел спрятать почти все деньги, а его сын смог обрести покровителя в лице одного из военачальников завоевателей и спас свою семью от гибели и полного разорения, однако с трехсотлетним процветанием ростовщиков из Иудеи[53] было покончено.

[53] Эгиби – искаженное вавилонянами иудейское имя Иаков. Так звали основателя купеческой династии.

Мушезиб-Мардук мог кривиться сколь угодно долго, но возразить не смел. Несколько лет назад Кодоман позволил захиревшим Эгиби снова стать откупщиками податей. В немалой степени тому способствовал Мазей, предок которого как раз и забрал купцов под свою руку. С тех пор они снова поднялись, хотя еще не достигли прежнего могущества.

– Я не отниму много твоего драгоценного времени. Я всего должен передать тебе письмо.

– Давно ли купцы Эгиби стали письмоношами?

– Дело это очень деликатное. Человек, который к нам обратился, низкого звания, не имеющий нужных связей. Он опасался, что будет добиваться твоего приема долгие месяцы или письмо окажется в чужих руках. Вероятнее всего оно легло бы на стол к хазарапатише, чего сей муж очень хотел избежать.

Мазей посмотрел на Мушезиб-Мардука заинтересовано. Все верно, простолюдину почти невозможно попасть на прием к шахрабу Вавилонии, но с чего посланник решил, что письмо достанется хазарапатише? Или он хочет обратить внимание на...

Старик усмехнулся. Каков хитрец! Если кто-то пытается избежать общения с Фарнабазом и при этом хочет сообщить нечто важное, то на это действительно стоит обратить внимание!

– Ты знаешь этого человека?

– Нет, достопочтенный Мазей, но у него была при себе рекомендация от нашего уважаемого партнера, потому мы и согласились передать тебе письмо и, если ты пожелаешь, свести с доставившим его.

– Отрабатываете обязательства? – хмыкнул шахраб.

– Дом Эгиби с вниманием относится ко всем своим партнерам, – почтительно склонил голову купец.

– Давай письмо.

Вскрыв запечатанный футляр, шахраб развернул папирус, пробежал глазами первые строчки.

«Набарзан, сын Мегабиза, желает здравствовать сто лет достопочтенному Мазею и да хранит его Ахура Мазда!»

Мазей поднял глаза на купца. Пожевал губами.

– Доставь ко мне этого человека, я хочу побеседовать с ним.

Мушезиб-Мардук, пятясь и кланяясь, удалился. Шахраб вернулся к чтению.

«Прости несчастного изгнанника, мой старый друг. Я осмелился побеспокоить тебя, чтобы сообщить печальную новость. Как мне стало известно, посол великого шаха был убит вместе со всей своей свитой во Фригии. Злодеи, свершившие это, остались неузнанными, но я имею основания подозревать...»

Мазей торопливо дочитал письмо и свернул его, едва не разорвав папирус. Вернулся к окну. Некоторое время молчал, а потом прошептал еле слышно:

– Вот и заключили мир...

-------------------------

Здесь закончилась вторая глава. Далее я вынужден сделать большую паузу. Много на то причин, одна из них в том, что сюжет далее продуман недостаточно хорошо. Пребываю в сомнениях, когда включать эпирскую линию, прямо сейчас или чуть погодя, да и вообще там еще многое обдумать надо. Мозг перегружен всякими проблемами и заботами и не пишется так легко, как раньше. Надеюсь, это временно.

Да, сегодня, похоже, можно отпеть мои мечты об издании этой книги. Only for Samizdat

Изменено 1 Jun 2013 пользователем Инженер

[Magnum]

А говорили, никаких иудеев не будет!

Да, сегодня, похоже, можно отпеть мои мечты об издании этой книги. Only for Samizdat

(грустно) Надо брать англосаксонский псевдоним, прикинуться иностранным писателем и пихнуть роман в ту же серию, где Прессфилд, Мэри Рено и Колин Маккалоу.

[Georg]

после Акция в Средиземном море несколько веков не было крупных морских сражений с применением спецсредств, логично предположить, что идеи и секреты были утрачены

Ну не то чтобы утрачены - когда Средиземное море перестало быть римским озером, и римлянам снова пришлось вести серьезные войны на море, старые технологии "разархивировали" - правда только на Востоке, бо обанкротившийся Запад средств на сие не имел. У Феофана описано как в 515 году флот мятежного Виталиана был сожжен в результате обстрела с императорских кораблей керамическими снарядами с самовозгорающейся смесью (кстати императорским флотом тогда командовал будущий император Юстин, дядя Юстиниана). И - к сожалению не упомню источник - где-то встречал инфу что сие ноу-хау было использовано и про разгроме вандальского флота Гейзериха у мыса Тенар.

Но вот о сифоне в Поздней Античности никаких сведений нет, он появляется только при Каллинике. Учитывая то, что в Ранней Византии полный корпус трудов Герона, Архимеда и прочих сохранялся, полагаю что если огненосный сифон и существовал до Каллиника, то слабенький, действительно вроде "жаровни на шесте", юзать который не сочли эффективным. А Каллиник изобрел девайс "нового поколения".

Это так, к вопросу о прошаренности жрецов Тота, которые отвечали за ремесленые тайны.

То-то даже в манускрипте XII века, обнаруженном в одном из коптских монастырей, монаси чтят "во святых отца нашего Гермеса Трисмегиста", то бишь Тота. :grin:

[Antonius Block]

Уважаемый Инженер!

Посмотрите данную тему, пожалуйста: http://fai.org.ru/forum/index.php/topic/31485-%D0%B2%D0%BD%D0%B8%D0%BC%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8E-%D0%B0%D0%B2%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B2-%D1%84%D0%B0%D0%B8/

[Инженер]

Посмотрите данную тему

Благодарствую. Попробую.

[Antonius Block]

Надеюсь, у Вас все получится!

[Инженер]

Изменил разбивку по главам. Имеющийся текст порезал на 4 главы (было 2). Их названия:

1. Пир шакалов

2. Царь без царства

3. Восходящее солнце (египетская глава с как бэ намекающим названием, кому на средиземноморщине жить хорошо)

4. Все против всех

Нижеприведенная прода относится к 4-й главе.

Случилось страшное. Некоторое время назад коллега Магнум распиарил меня в ЖЖ (за что ему мое превеликое благодарствую) и благодаря этому на мою персону обратил внимание один из френдов коллеги Магнума. Профессиональный историк, эллинист. Он и на ФАИ есть, правда давненько не появлялся.

Так вот недавно у нас с ним состоялся научный, хе-хе, диспут по поводу того, когда же Антигону вышибли глаз. Дело в том, что источники здесь сильно путаются в показаниях. И я прочитал их несколько иначе, чем принято в научных кругах.

Не сказать, что там непрошибаемые аргументы, но с профессионалом спорить нет желания. Потому в первой книге придется что-то делать со второй главой, где Антигон окривел и лежит с замотанной башкой в Лампсаке. Вот ведь, блин.

Ну да ладно, это лирика, а теперь прода:

Милет, начало осени

– И все-таки, каков наглец! – прошипел Селевк, нервно похлопывая раскрытой ладонью по мраморным перилам.

Военачальник стоял на балконе дворца, когда-то принадлежавшего милетскому тирану Аристогену и разглядывал позолоченный скорпионий хвост финикийской пентеры, только что миновавшей западную башню, сторожившую вход в Бухту Львов. Корабль вышел на простор Латмийского залива и моряки, отвязывая веревки-сейраи[54], распускали дорогой пурпурный парус с вышитым золотым человекоорлом Ахеменидов.

[54] Сейраи – древнегреческие аналоги гитовов и горденей, снастей, предназначенных для подтягивания парусов к рею. Греки использовали их, в том числе и для уменьшения площади паруса при слишком сильном ветре.

– Объяснимая дерзость, – буркнул стоявший рядом Пердикка, – ее можно извинить. Я бы на его месте…

– Уже мечом размахивал? – низкий голос прозвучал за спинами стратегов и они обернулись.

Вышедший на обширный балкон человек обликом сильно отличался от стоявших возле перил: он значительно превосходил их возрастом, единственный из присутствующих носил бороду, которую неумолимое время щедро украсило серебром. Но первым делом при взгляде на него бросалось в глаза вовсе не это, а черная повязка, прикрывавшая левый глаз. Мощную фигуру Антигона покрывал шерстяной гиматий, задрапированный по афинской «ораторской» моде таким образом, что скрывал обе руки. Недобрый знак для хорошо знавших автократора Азии: так он одевался, когда размышлял о чем-то неприятном. Тяжелые мысли, волнение, иногда вызывали дрожь в мышцах, озноб. Антигону казалось, что он мерзнет, тогда он плотнее кутался в плащ. Верховный стратег этого досадного свойства стыдился. «Дрожит, как осиновый лист». Ему казалось, что люди увидят и сочтут его малодушным. «Стареет Монофтальм, сдает». Нет уж. Не дождутся. Ему перевалило за шестьдесят, но в старики записываться пока еще рано. Слишком мал Деметрий, а младший сын, Филипп, которого Стратоника родила уже здесь, в Азии, и того меньше. Нельзя превращаться в развалину, пока они не станут мужчинами.

Впрочем, вряд ли те немногие, кто присутствовал при переговорах с послом Дария Ариобарзаном, заметив состояние автократора, заподозрили бы в нем неуверенность или даже страх. Антигона трясло вовсе не от этого. Он с трудом подавлял желание свернуть послу шею.

– Мой брат был убит во Фригии! – выплевывал обвинения персидский посол, средний сын покойного Артабаза, – на захваченных вами землях! Кто его убил? Вы даже не знаете! Под властью великого шаха такого не могло случиться! Вы превратили цветущую страну в разбойничий вертеп! Или вы молчите по другой причине? Может вам все-таки известно имя подлого убийцы? Желаете его скрыть?

– Тебя ввели в заблуждение, – еле сдерживаясь, ответил красный от бешенства Селевк, – я лично проводил твоего брата до границы Каппадокии! Если на послов напали, это произошло не внутри наших границ! С достопочтенным Кофеном в Вавилон ехал Автолик, сын Агафокла и с ним сотня отборных воинов. Нам ничего не известно об их судьбе.

– Кто сможет подтвердить правдивость твоих слов? – прошипел Ариобарзан, – другой македонянин? Нет вам веры! Мы протянули вам руку дружбы, а вы подло ударили по ней мечом!

Антигон сохранил хладнокровие усилием, поистине титаническим. Утихомирить взбешенного посла, который совсем потерял разум и сыпал обвинениями, не выбирая слов, оказалось чрезвычайно трудно. Ариобарзан перестал кричать, но полностью успокоиться все равно не мог, слишком накрутил себя за время морского путешествия из Сидона в Милет. Заявил, что если македоняне невиновны в убийстве посла, то пусть назовут имя убийцы. Великий шах подождет до весны, а потом пусть Антигон пеняет на себя.

– Мы наведем порядок во Фригии.

Дабы не усугублять ситуацию, послу не стали напоминать, чем кончился прошлый персидский поход для наведения порядка.

Отправляя Ариобарзана к Одноглазому, Дарайавауш ожидал расследования, но Мазей, который настоятельно рекомендовал шахиншаху послать именно сына Артабаза, рассчитывал совсем на другое. Хазарапатиша, которого гибель Кофена вывела из себя, как и надеялся шахраб Вавилонии, оказался неспособен тщательно обдумать ситуацию и поддался страстям, хотя они противоречили его интересам. Он поддержал кандидатуру Ариобарзана. Разумный и осторожный отец братьев давно покинул бренный мир и не смог дать шахиншаху мудрого совета. Опасаясь Мазея, никто из придворных не решился донести до повелителя мысль о том, что жаждущий мести Ариобарзан сделает только хуже. В итоге так и получилось. Сыновья Артабаза не желали ни о чем разговаривать с Антигоном, они хотели крови. До такой степени, что устремления Фарнабаза на восток в одночасье стали второстепенными. К удовольствию Мазея, который «в кои-то веки» горячо и искренне поддерживал хазарапатишу в его горе и всячески способствовал убеждению шахиншаха в том, что мир с подлыми яванами – большая ошибка. Наглецы-македоняне сочли великого шаха слабаком, а ведь «кое-кто» предупреждал, что так и будет. Нечего с ними заигрывать.

Ариобарзан сделал то, что от него ожидали и, не задержавшись в Милете ни минуты, уехал, оставив македонян в смятении.

Антигон подошел к стратегам. Селевк, ожидая продолжения речи про «размахивание мечом», смотрел на него, чуть выпятив верхнюю губу в недовольной гримасе, но автократор молчал.

Усилия моряков-финикийцев, наконец, увенчались успехом. Трепещущий парус поймал ветер, и пентера заскользила гораздо быстрее, растворяясь в бледной дымке.

– Мечом помахать мы успеем, – сказал Антигон, – тут надо разобраться.

– Дарий, – Селевк кивнул в сторону удалявшегося посольского корабля, – похоже, не хочет разбираться.

Антигон покачал головой.

– Не верю я, что этот крашенный петух передал слова царя, скорее всего своими собственными тут плевался.

– И не побоялся, что царь снимет ему голову за то, что он развязал войну? – спросил Пердикка.

– Царство трещит по швам. Думаю, на царя сатрапы оглядываются в последнюю очередь. Кофен пробыл у нас всю зиму. Пусть тень его мирно спустится в Аид и не скитается неприкаянной среди живых. Я ему верю. Верю, что Дарий хотел мира. Но и не сомневаюсь, что этот мир кому-то из персов поперек горла.

– Думаешь, Кофена убил кто-то из своих?

– Возможно. Селевк, тебе нужно ехать в Анкиру и внимательно следить за тем, что будет делать Ариарат. Если все же не миновать войны, то начнется она не раньше весны. Есть время, чтобы исправить ситуацию. По крайней мере, попытаться. Но сидючи здесь или в Сардах, ничего не выяснить. Избегай столкновений с Ариаратом, они только подольют масла в огонь. Уж не он ли в этом замешан?

– Какая ему в том выгода? – задумался Пердикка, – должен понимать, что в случае войны, драка у него под боком начнется. Или вообще прямо во дворе.

– Может быть, ему стало известно о предложении Дария? – спросил Селевк.

– Я тоже об этом думаю, – согласно кивнул Антигон, – это его напрямую касается.

– А если все это подстроил Лагид? – вдруг предположил Пердикка.

Селевк посмотрел на него, потом оба, не сговариваясь, взглянули на Антигона.

– Н-да… – только и смог вымолвить сын Антиоха, почесав переносицу.

Вождь молчал, поджав губы и, не отрываясь, смотрел вдаль. Его лицо совершенно окаменело. Через некоторое время, так и не ответив на слова Пердикки, он повернулся и удалился прочь.

– А я его на днях во сне видел, – сказал Селевк.

– Кого?

– Птолемея.

– И что?

– Ничего. Стоит. Смотрит…

– Тьфу ты… – сплюнул Пердикка, – давай, поплачь еще, что он твой лучший друг.

С этими словами он резко повернулся и ушел вслед за Антигоном.

– Какие уж тут друзья… – медленно проговорил Селевк.

Дарий предложил македонянам Синопу. Сей вольный эллинский город персам не подчинялся и, хотя они имели некоторое влияние на тамошних «лучших людей», подарить его царь царей не мог. В свою очередь, Антигон мог прибрать город к рукам и безо всяких договоров с взаимными уступками. Тем не менее, предложением он заинтересовался, поскольку между строк читался отказ Дария от борьбы за Малую Каппадокию. А там, глядишь, «Страна прекрасных лошадей», отрезанная от моря и зависимая от торговых правил, какие ей навяжет Монофтальм, сама упадет ему в руки. Кофен дал понять, что в Вавилоне закроют на это глаза. И добавил, что царь царей рассчитывает на тесную дружбу и даже династический брак. Как раз сейчас подыскивается невеста шестнадцатилетнему Оху. Наследнику. Антигону осталось лишь посетовать, что у него нет дочери.

Что же царь царей хочет взамен?

А хочет он немного. Всего лишь очистить море от пиратов, обнаглевших до того, что собственное государство строят. Разбойное.

Что сие означало, объяснять никому не пришлось. Селевк предложил прогнать посла немедля. Леоннат – отказать вежливо. Гарпал советовал подумать. А Пердикка… Он произнес страстную речь о разошедшихся дорогах. Антигон выслушал всех и предложил Кофену пользоваться гостеприимством, приятно провести время в охотах и пирах.

Стратег-автократор думал долго. В конце концов, настойчивость Пердикки взяла верх. Наверняка, впоследствии какой-нибудь ученый муж записал бы, что решение о поддержке Родоса и персов в борьбе против Птолемея, взвешивалось Антигоном на весах совести всю зиму. На деле же советники и ближайшие соратники Одноглазого колебались вовсе не потому, что не желали становиться «предателями дружбы». Да, подобные мысли приходили им в голову, но довольно успешно отгонялись. Циклопу они стоили нескольких бессонных ночей. Сторонником дружественных отношений с царем-без-царства оставался только Селевк. Все прочие давно уже считали, что их с Птолемеем дороги действительно разошлись безвозвратно. Лагид в одночасье оказался злокозненным врагом. Многое ему припомнили, а еще больше сочинили, для душеспокойствия.

Однако все рассудили, что начинать войну с Птолемеем без союза с Родосом бессмысленно. Лагид имел сильный флот. Монофтальм не испытал бы трудностей в постройке даже большего числа кораблей, но где взять выученные команды? Война предстояла преимущественно морская.

И все же на союз с Родосом Антигон долго не мог решиться, ибо это означало, что вся Эгеида, балансирующая на краю пропасти, будет немедленно сброшена в пучину большой войны. Ее угли, раскаляясь, начали угрожающе багроветь. Уже случились первые столкновения, пока еще небольшие, незначительные. Предвестники бури.

Не все это видели. Немногие понимали. И к числу этих немногих не относилась толпа на Пниксе, которую раздражало возвышение Островной симмахии. Направляемые Демосфеном и его сторонниками, Афины обнаглели настолько, что за последние два года прислали к Циклопу пять посольств, предостерегая его от поддержки Родоса. Демосфен и Гиперид не ограничились устными угрозами. Само существование Азиатского союза во главе с македонянами, выводило их из себя. И потому тетрадрахмы с совой серебряной рекой катились в сундуки горлопанов на агорах Эфеса, Милета и Галикарнаса, призывавших народ свергнуть тирана-кровопийцу.

– Хватит терпеть Одноглазого!

– А вы слышали, менялу Кодра кинули в темницу?

– О боги, за что?

– Говорят, обвинили в чеканке фальшивой монеты.

– Ложь это, я знаю Кодра! Честнейший человек! Македоняне схватили его за то, что он прилюдно поносил Гарпала!

– Верно-верно, дом его Гарпалу и достался.

– И почтенный Бакид бежал на Эвбею. Его имущество разграбили. А ведь он поначалу горячо поддержал этих македонских варваров. Вот какова их благодарность.

– А знаете, кто присвоил себе мастерские Бакида? Сириец Абрадат!

– Не может быть!

– Боги свидетели – не вру! Сей варвар стелется перед Циклопом, так за это ему позволили безнаказанно обирать народ. Нечестивец окружил себя роскошью, живет, как царь!

– А лидийцы Циклопа уже в открытую царем называют!

– Вот он их и привечает. Истинно говорю, граждане, скоро всякий эллин станет рабом варвара. Понаехали тут…

– С ума сойти… Что творится, всеблагая Агротера… Душно стало в Эфесе, граждане. Лучшие уехали, пора и нам собираться.

– Пропала Иония. При персах и то свободнее дышалось.

– А то! При персах мы спокойно пили хиосское, а теперь эти дурни полуфракийцы умудрились даже с Хиосом рассориться. Из-за чего? Из-за того, что Аполлопид дружит с Афинами!

– Аполлопид, вообще-то, такой же тиран, как и Одноглазый, – возражали трезвомыслящие.

– Ничего подобного! – с непоколебимой уверенностью отвечали недовольные, – свободу он не душит. Да и храбрец, к тому же – не прогнулся перед Антигоном, как многие.

– Хорошо быть храбрым, когда за спиной афинский флот.

– Дурак он. Как бы не пришлось потом гиматий грызть в отчаянии. Сколько полисов под Циклопом и где Хиос? Сравнили мышь с быком. Антигон стократно сильнее.

– Видели мы его силу. Как ему в первый Пафлагонский поход наподдали!

– Ну а во второй он наподдал.

– Нашел, чем гордиться. Разогнал по горам варваров и думает, что победил.

Ионийцы раскололись. Богачи, служившие в прошлые годы опорой персам, вздыхали об ушедших временах и все более открыто поносили Монофтальма. Все, что бы Антигон не сделал, было для них нехорошо. Простой люд, которому под властью персов жилось невесело, откровенно радовался их страхам. С Ионии, Карии, Лидии, и обоих Фригий, в казну царя царей ежегодно утекали тысяча двести талантов. И лежало это бремя вовсе не на плечах аристократов, которых варвары ставили над их согражданами. Македонянам советовали вырезать олигархов и отобрать все их имущество.

«Лучших людей» Антигон, последовав давнему примеру Фемистокла, обязал построить и снарядить для него флот. Те, расставаясь с деньгами, роптали, предпочитая не вспоминать, что сия повинность была придумана в превозносимых ими до Олимпа Афинах, за счет чего город Паллады и стал гегемоном в Элладе в Золотой век Перикла. Они помнили только то, что было удобно.

– В Афины надо уезжать, – вздыхали богачи, опасливо поглаживая пояса с зашитыми в них монетами.

– Валите! Кому вы там нужны? – злорадствовала беднота, поддерживавшая македонян.

Те хватали смутьянов, кому-то всыпали палок, кого-то изгнали. Волнения поутихли, но не исчезли совсем. Однако, на счастье Антигона, через некоторое время поток серебра из-за моря изрядно истончился и грозил прерваться совсем. Это убавило число крикунов. Немногие горели желанием мутить народ бесплатно.

Афины тоже не избежали брожения умов, впрочем, для них это было привычное состояние. Бесславно закончившаяся осада Амфиполя изрядно подкосила партию войны. Афиняне вспомнили про миротворца Фокиона, старик оставил свой огород и вновь стал выступать на Пниксе. Экклесия, живущая сиюминутными страстями, разделилась на два лагеря. Весы заколебались. Успехи Ликурга, который, не обнажая меча, смог расколоть Эпир, перессорив долопов, хаонов и феспротов с молоссами, не смогли перевесить неудачу Леосфена и Харидема. Победа Александра Линкестийца над другим Александром, Молоссом, вместо воодушевления заставила граждан афинских задуматься над тем, а так ли слаба Македония, как уверяет Демосфен и прочна ли цепь, на которой сидит его ручной царь.

В конце третьего года сто одиннадцатой Олимпиады[55] в Афины прибыла делегация Тарента. Сей италийский город воевал с местными варварскими племенами и, теснимый ими, взывал о помощи. Тарентинцам требовались наемники. Много наемников. Не только воины, но и опытный полководец. Ранее им отказал Молосс, теперь они обратились к афинянам, из которых в настоящее время наиболее выдающимся считался Ликург. Ему и предложили.

Демосфен с жаром ухватился за эту идею и призывал не ограничиваться делегированием стратега для командования наемниками, он предлагал собрать государственное ополчение. Вот тут его красноречие и было вдребезги разбито Фокионом, который припомнил Народному собранию сиракузскую авантюру почти столетней давности, окончившуюся реками слез, когда тысячи афинских семей потеряли своих сыновей, мужей и братьев.

– Граждане афинские! – говорил Фокион, – вспомните, как звали одного из стратегов, попавших в плен и казненных в Сиракузах?

Он сделал многозначительную паузу и закончил:

– Демосфен! Удивительное совпадение, не правда ли? Демосфен снова тащит нас в авантюру, ради сомнительных выгод. Да, Италия и Сицилия очень богаты, и установить там свое влияние весьма привлекательно, но кто сказал, что сей спелый плод сам упадет нам в рот?

Фокион переломил настроения народа. Послам отказали, а Ликурга и Леосфена, дабы им не пришло в голову отбыть в Италию частным порядком, избрали на следующий год стратегами. Ликург получил задание завершить принуждение островов – Кефаллении, Закинфа и Левкады – к вступлению в новый Морской союз, третий по счету[56].

[55] Начало лета 332 г. до н.э.

[56] Первый союз (Делосская симмахия) образовался во время греко-персидских войн, отличался жестким диктатом Афин и был распущен после их поражения в Пелопоннесской войне. Второй союзный договор был гораздо мягче и исключал вмешательство Афин в дела союзников. Распустил эту симмахию Филипп Македонский.

Стратег преуспел, что позволило сторонникам Демосфена вновь задвинуть Фокиона в тень. В течение нескольких лет к союзу присоединились полсотни полисов. Чаще всего против своей воли. Афиняне вновь чувствовали в своих руках силу и потому добровольные денежные взносы членов сообщества, как и во времена Делосской симмахии, были заменены обязательной грабительской данью-форосом. Это вызывало всеобщее возмущение и, как и сто лет назад, в конце концов, привело к войне.

Внимательно следя за усилением Островной симмахии во главе с Родосом, засовывая палки в колеса Антигону, афиняне прозевали сговор Фессалии и Македонии с, казалось, совершенно ослабленной Спартой.

В самом начале это была очень странная война, незаметная, без походов многотысячных армий, осад и сражений флотов. Но, все же, неторопливость зачина противостояния никого в Элладе не обманывала…

В самом начале весны, через месяц после отъезда Кофена, к Антигону приехал Эсхин. Бывший блестящий афинский оратор, давний сторонник македонян, изгнанник, он объявил своим новым отечеством Родос и теперь употреблял свое красноречие для его славы, выгоды и пользы.

За чашей вина, расставив на клетчатой доске петтейи[57] золотые и серебряные фигурки, изображавшие триеры, Эсхин и Антигон обсудили сложившуюся ситуацию.

[57] Древнегреческая настольная игра, похожая на шашки.

Родосу и персам мешает Птолемей. Афинам мешает Родос. Спарте, Фессалии и Македонии мешают Афины.

«Враг моего врага – мой друг».

Так?

Так.

Значит, Афины и Птолемей против Родоса, Фессалии, Македонии, Спарты.

Так с кем лучше быть Антигону?

– А если Антигон хочет остаться в стороне? – поинтересовался Монофтальм.

– Не думаю, что у него получится, – ответил Эсхин.

– Агис Спартанский подмял под себя Крит. Лагид дружит с Египтом. Линкестиец активно договаривается с одрисами. Афиняне снова склонили на свою сторону этолийцев, – задумчиво проговорил Антигон, – только поднеси уголек, полыхнет так, что мало не покажется никому.

Он не отказал Эсхину, но и не сказал «да». Весна и почти все лето пролетели в переговорах. Послы Антигона посетили Ликию и Памфилию, съездили в Пеллу к Линкестийцу, встретились с Меноном и Агисом. На верфях строились боевые корабли, вооружалось войско, но Монофтальм все еще не принял решение о присоединении к Островной симмахии.

«Только поднеси уголек…»

Антигон не хотел делать первый шаг. Никто не хотел. Пара столкновений союзников Афин и Спарты в Акарнании и Арголиде за таковой не считались, добавили напряженности, но не сдвинули с места армии, не заставили дороги Эллады вздрогнуть от поступи десятков тысяч гоплитов. Все стороны продолжали выгадывать удобный момент. И вот, кто-то этот самый первый шаг все же сделал. Лагид не выдержал? Неужели это он убил послов? Киликийские врата никем не охраняются, кроме местных варваров, но им отряд, справившийся со свитой послов явно не по зубам. Неужели и правда, Птолемей?

Ищи, кому выгодно. Ему выгодно. Его хотели предать, но он слишком умен и осторожен, чтобы заговор проворонить. Узнал и упредил. Больше некому. Мысль о том, что в убийстве может быть замешан Ариарат или вообще кто-то другой, совершенно покинула голову Антигона.

«Птолемей, что же ты творишь?»

Антигон собрал совет, но, заняв место во главе стола, долго молчал.

– Надо договориться о встрече, – не выдержал Селевк, – я не верю, что это он.

– Кто? – спросил Гарпал, которого еще не посвятили в суть происходящего.

– Нечего с ним разговаривать, – резко сказал Пердикка.

– Да с кем же?

– С Птолемеем, – медленно проговорил Антигон, – с ним действительно разговаривать не о чем. О подобных вещах бесполезно спрашивать напрямую. Разве что в пыточной…

Селевк поджал губы. Его худое лицо сейчас напоминало обтянутый кожей череп. Высокий лоб сына Антиоха, гладко выбритый, чуть раздвоенный подбородок и скулы, остроту которых подчеркивали впалые щеки, покрылись испариной. Стратег придвинул к себе масляный светильник и разглядывал пляшущее пламя.

– Скоро зима, – напомнил Антигон, – до весны в драку никто не полезет.

– А весной все будут воевать против всех, – негромко сказал Селевк.

Антигон согласно кивнул.

– Надо уладить дела с персами, – сказал Пердикка.

– Да. Нужно немедля отправить к Дарию нового посла. Морем. Пока не начались осенние шторма.

– В море Лагид.

– Под надежной охраной. Да хоть половину флота пошлем. И, кстати, пора разобраться с Красным. В прошлый раз он пытался юлить.

– Еще бы он не юлил, – хмыкнул Гарпал, – для него плясать под дудку Родоса – все равно, что медведю заключить союз с пчелами против меда.

– Но пока жив и в силе Лагид, Красному не светит занять его место, – отметил Селевк.

– Пердикка, пошлешь надежного человека на Скалу, – распорядился Антигон, – пора окончательно определиться, с кем мы и кто с нами.

Стратег-автократор поднялся из-за стола. Советники тоже встали.

– И считайте, что война уже началась, – закончил Антигон.

[Владислав]

SIG is comming!!!

Инженер - Велик

[Инженер]

5

Мальчик, до которого никому нет дела

Южная Италия, окрестности города Пандосия, поздняя осень

Варвар корчился в грязи, подтянув колени к животу. Он с головой погрузился в мутную черную жижу и дергался, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха. В другой ситуации Дион с интересом бы понаблюдал, что убьет варвара раньше – копье, пронзившее потроха, или вода, которая все прибывала и уже скрывала колени сражающихся. Он бы даже непременно побился с кем-нибудь об заклад, поставив на то, что раненый скорее захлебнется, но сейчас думать о том некогда – луканы продолжали напирать, и приходилось пятиться.

Прикрываясь щитом и методично работая копьем, красно-бурым от крови, Дион молил всех богов одновременно, чтобы не позволили ему споткнуться о скрытую в воде корягу или завязнуть в засасывающем иле. Находясь на волосок от смерти, отражая удары врагов, которые столь же неуверенно держались на ногах, но при этом все равно неудержимо ломились вперед, этолиец не прекращал зубоскальство:

– Девки! Я! Вас! Всех! Люблю!

Он бил, не разбирая цели – щит, тело, перекошенное злобой лицо, что на пути окажется, и орудовал своим копьем с невообразимой быстротой. Эвмен не отрывал глаз от наседающего врага и не видел Диона, но знал, что тот жив и рядом: этолиец, носящий прозвище «Репейник», трещал без умолку, каким-то чудом не сбивая дыхание.

– Я уж приап! До крови! Натер!

Изловчившись, он вогнал наконечник копья в лицо очередному вражескому воину.

– На-ка за щеку, красивая!

– Это не… де-е-вки… – выдохнул Эвмен, нырнув в ноги неосторожного варвара.

Иззубренный клинок, на котором красовались выбоины размером с ноготь (и как до сих пор не сломался?) наградил лукана страшного вида раной на бедре.

– Это… падай, с-сука…

Кардиец сбил раненого с ног.

– Катамиты…

– Ха! Откуда их…

Дион не договорил, сорвавшись в семиэтажную брань: его копье наконец сломалось и этолиец, не теряясь, ткнул обломком прямо в лицо своего противника.

На Эвмена налетел очередной варвар, здоровый детина, лишившийся оружия. Он прорвался почти вплотную к кардийцу и двинул его краем щита в лицо. Эвмен отшатнулся и едва не упал. Сумел удержаться на ногах и, когда здоровяк вцепился ему в горло, пырнул его мечом снизу вверх под нагрудник, состоящий из трех больших бронзовых дисков.

– Твою… за ногу… – кардиец отпихнул труп и выплюнул выбитый зуб.

Три тысячи луканских воинов теснили эллинов, стараясь спихнуть их в реку. Затяжные дожди заставили ее выйти из берегов, и вся округа превратилась в огромное болото. Пятый день лило, как из ведра. За стеной дождя ничего нельзя было толком разглядеть дальше, чем на полсотни шагов. Дозорные, стуча зубами, не могли думать ни о чем, кроме сухого укрытия, очага и постели, а потому потеряли бдительность и проворонили атаку варваров. Стараясь укрепиться на возвышенности, подальше от беснующихся вод Ахерона, эллины вынужденно разделили войско на две части: редкие островки суши были слишком малы для того, чтобы все воины разместились в одном месте.

Варвары напали на рассвете и в первые же минуты боя перебили множество сонных эллинов. Почти все командиры наемников погибли почти сразу – луканы прорвались к их палаткам. Уцелел только Эвмен и, удержав бегство растерянных людей, сумел сплотить их вокруг себя, и даже послать за помощью во второй лагерь. И все же ему пришлось бросить обоз и отступать. Силы оказались слишком неравными. Луканы теснили наемников к разлившейся реке.

Спустя час в сражении ни с той, ни с другой стороны уже не просматривалось никаких признаков правильного строя. Толпа против толпы. Воины бились по колено, а где-то и по пояс в грязи. Даже самые сильные очень быстро утомились, и поле боя теперь напоминало ленивое копошение кучи навозных жуков. Против каждого эллина сражалось два варвара. Люди Эвмена отступали, но все еще находили в себе силы огрызаться.

– Я твою мать-порну драл оглоблей!

– Amprufid[58]… – потрясенно повторял какой-то молодой луканский воин, совсем еще мальчишка. Трясущимися пальцами он пытался запихать в свой распоротый живот вываливающиеся кишки, – amprufid…

– Да подохни уже!

Фокеец Антиф, плюясь грязью, выдавливал глаза седобородому воину. Тот орал нечеловеческим голосом и безуспешно пытался оторвать руки эллина от своего лица. В десятке шагов от них, стоящий на коленях парень, лет двадцати на вид, судорожно вцепился в древко копья, ударившего его под левую ключицу, и, не замечая раны, с перекошенным лицом кричал старику:

– Pa-a-tir[59]!

[58] Amprufid (оск.) – «нечестно». Оскский язык – общий язык сабелльских племен (кампанцев, самнитов, луканов, бруттиев).

[59] Patir (оск.) – «отец».

Рядом Репейник дубасил другого варвара обломком копья и вопил нечто нечленораздельное, причем с явными нотками восторга. В эту минуту он выглядел страшнее Фобоса. Черный, как эфиоп, невысокий, шириной плеч Дион мог бы запросто измерить собственный рост. Борода-лопата, и обычно-то не слишком опрятная, торчала грязными клочьями. Шлем Репейник потерял, но его мокрая бритая голова блестела под холодными струями ливня не хуже начищенной бронзы, а глаза и вовсе извергали молнии. Своего противника он вбивал в грязь, словно сваю.

Эвмен, пока не получивший ни царапины, но совершенно выбившийся из сил, не чувствующий ни рук, ни ног, двигался, как сиракузская механическая игрушка, у которой кончается завод. Его бесили струи воды, барабанящие по шлему. Льняной панцирь намок и сковывал движения. Из-за смятого чьим-то молодецким ударом бронзового козырька (у Эвмена в тот момент потемнело в глазах, и он едва не познакомился с Хароном) вода заливала левый глаз, да и правый никак не мог проморгаться. Кардиец различал лишь круглые аргивские щиты и маячащие над ними шлемы с перьями. Им не было конца и края.

– Похоже, сдохнем тут... Не зря это болото зовут Ахероном…

– Да где же этот горшок засратый?! – в сердцах сплюнул Дион.

– Pertumum! Sivom pertumum![60] – кричал варвар в шлеме с большим алым гребнем. Еще и панцирь у него дорогой, украшенный чеканкой. Видать – начальник.

Вокруг предводителя варваров кипела самая ожесточенная схватка, и Эвмен старался протолкаться туда, но не мог. Только и осталось, что орать:

– Убейте этого петуха!

Люди кардийца и без его воплей знали, что нужно делать, навалились скопом, превозмогая раны и усталость. Через некоторое время алый гребень пропал.

– Embratur![61] – в отчаянии закричали луканы.

[60] Pertumum! Sivom pertumum! (оск.) – «Уничтожить! Всех уничтожить!»

[61] Embratur (оск.) – «командир».

Эвмен заметил, что варвары внезапно ослабили натиск, отхлынули. Он выпрямился во весь рост и даже попытался привстать на носки, стараясь разглядеть, что происходит за их спинами. Бесполезно. Сапоги-эндромиды вязли в грязи, а дождь даже не думал стихать. Ничего не видно. А между тем, кто-то явно атаковал луканов с тыла. Лязг оружия и крики, скрытые стеной слез зашедшегося в рыданиях неба, доносились откуда-то с севера, со стороны гряды низких холмов. К крикам людей прибавилось конское ржание.

– Вот и твой «горшок», Репейник, – сказал Антиф, безрезультатно пытавшийся оттереть грязь с лица, – за что ты его так не любишь?

– Неужели явился – не запылился? – обнажил не слишком белые зубы Дион.

– Аполлодор?! – донесся издалека чей-то крик, превозмогающий шум битвы.

– Сюда! – немедленно откликнулся кардиец, – сюда, Агафокл!

– Эвмен? Где Аполлодор?

– Убит!

– Держись, кардиец! Иду!

Эвмен различил конские фигуры и всадников, избивавших луканов. Лошади вязли, жалобно ржали, и атака пришедшей подмоги едва не захлебнулась, но сам факт появления свежих сил противника совершенно выбил у луканов, уже праздновавших победу, землю из-под ног. Они не знали про существование второго лагеря, обнаружить его не дал все тот же проливной дождь, что позволил скрытно подобраться к первому, и в итоге, мешая обеим сторонам, больше пользы принес эллинам.

– Вот ведь, жить будет долго, зараза! – хохотнул Дион, – только что помянули и тут, как тут!

– Навались! Помощь пришла! – закричал Эвмен.

– Агафокл! – радостно подхватили несколько сотен глоток.

Через час все было кончено. Удар конницы никак нельзя было назвать сокрушительным, но, не имея понятия, какие силы атакуют их в спину, варвары отступили. Тем не менее, победа эллинов мало отличалась от катастрофического поражения. Один из лагерей наемников полностью уничтожен, разгромлен обоз. Избежавших ран чуть ли не по пальцам сосчитать можно. Болото запружено трупами. Черная земля с красными лужами… И еще этот бесконечный ливень, пробирающий до костей…

Мимолетная радость уцелевших от осознания того, что не придется им сегодня отправиться на свидание с Перевозчиком, быстро сменилась унынием. Ну, выжили сегодня. И дальше что? Сдохнем завтра. Худо идет эта война, очень худо. И вроде тянется-то вяло, будто не сегодня надо, а все к одному… Который год топчем одни и те же поля… Напрасно все…

Подобные настроения в последнее время бытовали не только среди наемного воинства Тарента, но и чуть ли не во всех эллинских колониях Южной Италии. Звезда этой земли, Великой Эллады, более трехсот лет ярко горевшая на небосклоне западной части Ойкумены, неуклонно клонилась к закату.

Долгое время Тарент, город, основанный спартанцами, оставался самой могучей силой в Италии, но после смерти Архита, семикратного верховного стратега, философа-пифагорейца и друга Платона, военная слава тарентинцев померкла. Горожане погрязли в роскоши и лени и вскоре оказались не в состоянии защитить себя от нападений воинственных италийских варваров. Тогда тарентинцы обратились к своей метрополии, Спарте, с которой давно уже прекратили все отношения. Спартанцы отправили им на помощь войско, во главе которого встал царь Архидам из рода Эврипонтидов. Он воевал в Италии пять лет и погиб в случайной стычке с япигами.

Четыре года спустя тарентинцы, подыскивая ему замену, обратились к царю Эпира Александру, но тот собирался вмешаться в македонскую междоусобицу и отказал им[62]. Отказали и спартанцы. Один из царей, Агис, отправился наемничать в Египет, а другой, Клеомен из рода Агиадов, был уже слишком стар. Тарентинцы сказали, что вовсе не обязательно ставить над войском царя, сгодится любой опытный полководец, способный умело руководить разношерстной наемной братией, но все равно получили отказ. Не до Италии сейчас спартанцам.

[62] В реальной истории Александр согласился и несколько лет сражался в Италии с луканами и бруттиями.

Тоже самое ответили и афиняне. Послы вернулись назад ни с чем. Но полководец для Тарента все же нашелся.

Его звали Агафокл. Происхождения он был низкого. Его отец Каркин, горшечник из Регия, будучи изгнан из родного города, переехал на Сицилию. Рассказывали, что от сына он отрекся, напуганный какими-то туманными предсказаниями о будущем мальчика и того воспитал родной дядя, брат матери. Когда Агафоклу исполнилось семь лет, Каркин раскаялся в своем проступке и признал сына. Воссоединившаяся семья поселилась в Сиракузах, где Агафокл стал обучаться у отца гончарному ремеслу.

Юноша выделялся броской красотой и некий Дамас, аристократ из числа самых богатых и родовитых граждан Сиракуз, стал оказывать ему знаки внимания. Впоследствии Тимей из Тавромения[63], который Агафокла люто ненавидел и всегда выступал против него, активно распространял сплетню о том, что не иначе сын Каркина все же подставил Дамасу свою задницу. Как, мол, еще объяснить его столь стремительное возвышение?

[63] Тимей из Тавромения – знаменитый историк, современник и политический противник Агафокла, изгнанный им из Сиракуз. Именно он ввел летоисчисление по Олимпиадам.

Было это или нет, но в прелюбодеяниях Агафокла замечали неоднократно, в том числе и с женой его благодетеля. После смерти Дамаса он взял ее за себя и унаследовал имущество покойного, сделавшись богатейшим гражданином Сиракуз.

Благодаря Дамасу он стал стратегом и прославился в войне против Акраганта, ибо был отчаянно смел, умел произносить пламенные речи, выделялся статью и громоподобным голосом. Высокий, широкоплечий, необычайно сильный, он заказал себе столь тяжелые доспехи, что никто другой никогда не осмелился бы их одеть, опасаясь, что они скуют его движения. Агафокл же словно бы и не ощущал веса брони.

Достигший, таким образом, известности и значительного влияния, Агафокл вошел в число стратегов, возглавивших войско, отправленное Сиракузами в Италию для помощи союзным эллинским городам.

Сиракузяне успешно отразили нападение бруттиев на Кротон, но задерживаться в Италии не стали. Однако Агафокл остался. В том походе он не получил верховного командования и подчинялся стратегу Сострату. Между ними давно тлела взаимная неприязнь, в конце концов, выросшая в открытое противостояние. В Кротоне Агафокл с отрядом верных ему людей попытался захватить власть, но не преуспел и бежал в Тарент, где стал наемным полководцем.

«Агафокл теперь начальник, Агафокл над всем царит, все лежит на Агафокле, Агафокла слушай все», – распевал тогда Дион, наслышанный о доблестях нового стратега.

Однако отношения сиракузянина с тарентинцами с первого дня не заладились. Те знали о неудачной попытке сына Каркина устроить переворот в Кротоне, потому сразу отнеслись к наемнику настороженно. Норовили всюду держать его за руки, выведывать каждый шаг, и не желали отдавать под его начало все свои силы. Хотели усидеть сразу на двух стульях.

Италики, которых со времен Архидама никто не бил, совершенно распоясались. Агафокл избегал столкновений с главными силами луканов, но все равно получал от них крепкие затрещины. Свое искусство полководца сыну Каркина приходилось употреблять на то, чтобы всего лишь нести как можно меньший урон. Ни о каких победах с такими нанимателями, как тарентинцы, нельзя было даже мечтать. Это донельзя раздражало Агафокла, привыкшего к успехам. Ему давно уже хотелось послать тарентинцев к воронам и уехать, но возвратиться в Сиракузы он не мог, пока там главенствовал Сострат и его приспешники.

В самом начале удача некоторое время сопутствовала Агафоклу. Ему удалось освободить захваченную луканами Гераклею. Но этот успех остался единственным. Гераклея прежде принадлежала Таренту, а Агафокл собрался оставить ее себе. Это рассорило его с тарентинцами и те отозвали свое ополчение. Сиракузянину пришлось отказаться (по крайней мере, на словах) от притязаний на город, где он разместил свою ставку. Тогда Тарент вернул под его начало конницу, но пехота все равно осталась дома. Дескать, пора уборки урожая, некогда воевать.

Агафокл планировал поход вглубь Лукании, но эта затея встала ему очень дорого: наемники возмутились нищенской, по их мнению, оплатой, многие покинули войско. Стратег потребовал от тарентинцев увеличить плату, но те ограничились предоставлением всего двадцати талантов сверх оговоренного. Лучших воинов, ядро своей армии, сиракузянин на какое-то время удержал, заплатив им ситархию, «продовольственные деньги», из собственного кармана. Он прекрасно понимая, что его состояние не бездонно, пополнить его можно лишь из военной добычи, а ее не взять, когда войско разбегается? И все же он еще не потерял надежды переломить ситуацию в свою пользу.

Знакомство Агафокла с Эвменом состоялось два года назад, когда сиракузянин впервые появился в Таренте. Кардиец к тому времени воевал в Италии уже не первый год. Он приехал сюда рядовым наемником, но благодаря своему уму, отваге и воинским умениям, которые когда-то давным-давно, кажется, в другой жизни, отметил в нем царь Филипп, приобрел уважение товарищей. В конце концов, на одной из сходок наемников, недовольных задержкой выплаты оговоренного жалования, Эвмена избрали представителем на переговорах с нанимателем. Кардиец оплаты добился и тем самым еще больше упрочил свой авторитет. Он стал одним из вождей наемной армии Тарента. Пусть не самым значительным, но это было только началом, как говорили его товарищи.

Отношения кардийца с сиракузянином установились прохладно-ровные. Последний быстро понял, что Эвмен себе на уме, его, Агафокла, далеко идущие честолюбивые замыслы не разделяет, и верным соратником не станет. У него свой путь. Ну, на нет и суда нет. Главное, чтобы здесь и сейчас воевал хорошо. А там посмотрим…

В нынешнем году, едва осень вступила в свои права, Агафокл предпринял давно замышляемый им поход. Десятитысячное эллинское войско вторглось вглубь Лукании. Своей целью сиракузянин выбрал город Грумент. Он не стал осаждать или штурмовать его, ограничился разграблением окрестностей. Поля недавно убрали, и амбары ломились от зерна.

Сыну Каркина удалось обмануть бдительность луканов, послав тарентскую конницу в рейд вдоль северной границы их земель, отделенных от Апулии рекой Брадан. Варвары, заподозрив, что враг угрожает их столице, Потенции, собрали ополчение и отправили его на север. Тогда основные силы Агафокла и появились под стенами Грумента.

Наемники взяли богатую добычу и немедленно отправились восвояси. Агафокл не чувствовал себя достаточно сильным для чего-то большего и всего лишь собирался выплатить воинам обещанное, удержав их от разбегания. По весне он рассчитывал захватить Пандосию, теперь же хотел пройти мимо этого города, не трогая его. Именно здесь, из-за испортившейся погоды не дойдя до Гераклеи всего пятьдесят стадий, половину дневного перехода, войско и обоз с богатой добычей, встали на ночлег. Где и приняли бой с луканами, возникшими словно из-под земли.

Большая часть обоза досталась варварам. Они отбили захваченный скот, а телеги, груженые амфорами с зерном, разломали, когда стало понятно, что разгромить наемников не получилось. Амфоры разбили, отдав зерно дождю на разорение. Подмокшее потом никто не стал собирать, так и бросили.

Эллины пришли в отчаяние, но до Гераклеи мало кто дал волю чувствам – слишком сильным вышло потрясение. А уже в городе, поделив то немногое из добычи, что удалось сохранить и, с горя, заполонив кабаки, они стали думать, что делать дальше.

– Нечего тут больше ловить, – задумчиво сказал Дион, теребя серебряную серьгу в правом ухе.

Балагур этолиец, про которого говорили, что он даже в Тартаре не перестанет улыбаться, был непривычно мрачен.

– Верно говоришь, – поддакнул Антиф, – пускай кто другой за Тарент воюет, а с меня хватит. Я тут двадцать лет уже толкусь сдуру. Приехал с тремя оболами в кармане, уеду с пятью. Охренеть, как обогатился за три года. Считай, ни за что своей печенкой луканское копье накормил тогда, под Метапонтом.

– Разливай.

Они сидели в темном сыром полуподвальном помещении, еле-еле освященном коптящими светильниками. Народищу в этот захудалый кабак, слывший самым дешевым, набилось – тьма. Не протолкнуться, не продохнуть. Раздумывая о своей неопределенной судьбе, наемники мрачно надирались до скотского состояния, а потом шатались по улицам Гераклеи, пугая горожан. Никто их не мог утихомирить.

– Подставляй.

Сдвинули кружки-киафы, забулькало вино, в полумраке казавшееся черным. Всем не хватило.

– Вот зараза… Эй, хозяин! Еще вина!

Трактирщик, проворный толстяк (как и положено человеку его занятия) подскочил и поставил на стол еще кувшин. Сам. Видать, и у него дела шли совсем скверно, раз не мог содержать рабыню, чтобы разносила так называемым «гостям» так называемую «еду», на которую желудок бурно восставал от одного только ее вида и запаха. А, нет, девка все же была, только ее уже кто-то лапал в темном углу провонявшей плесенью комнаты. Повалили грудью на стол и задирали подол хитона. Она не сопротивлялась. Дион поймал себя на мысли, что на ее лице не было вообще никакого выражения. Маска с мертвыми глазами.

– Ну, где ты там?

– Сейчас-сейчас. Вот, благородные господа. Не будет ли благородным господам угодно запла…

– Пошел… ик… воронам, – огрызнулся Антиф.

Фокейца уже изрядно штормило. Дион выглядел гораздо трезвее. Впрочем, он всегда ухитрялся держаться на ногах, когда прочая веселая компания уже грохотала дружным храпом на заблеванном полу. В этот раз до такого еще не дошло, но Антиф активно трудился над этим.

Хозяин, до которого уже давно дошло, что его беззастенчиво грабят, поспешил удалиться на трясущихся ногах. Он неустанно молился, чтобы наемникам хватило рабыни, и они не начали интересоваться, где изволят почивать его жена и дочь. Он предусмотрительно отправил их к родне, но не был уверен, что там безопасно: наемники заполонили весь город. Немногочисленная городская стража даже не пыталась противостоять пьяной агафокловой рати.

Сам сын Каркина, еще совсем недавно собиравшийся оставить Гераклею себе, закрыл глаза на то, что его собственные воины вели себя здесь, словно победители в захваченном городе.

Антиф плеснул себе в кружку из нового кувшина. Отпил.

– Сука… Нассал он туда, что ли? Дай-ка я ему…

– Сиди… – Дион положил тяжелую руку на плечо фокейцу, – сиди, друг Антиф. Не лишай меня приятной беседы…

– Ну давай… Побеседуем… Друг Дион… Начинай.

– Что начинать?

– Беседу.

– А-а… О чем?

– Ну… Не знаю…

За соседним столом грянули песню:

– Раз на деда тень упала... Столько девок набежало! Разойдися – дед кричит! Это меч мой так торчит!

– Он зарезанный что ли? – спросил Антиф.

– Кто?

– Дед.

– Какой?

– Ну меч торчит… Не слышал, что ли? Он же взад торчит?

– Ну и что?

– А песня про приап… А он… Ну, как его… Вперде… Вперед... Да… Вперед…

Дион покатал вино по стенкам полупустого киафа и рассеянно пробормотал:

– Много я пил, много ел и на многих хулу возводил я. Ныне лежу под столом, винной сраженный лозой.

Антиф криво усмехнулся.

– Гудите?

Этолиец обернулся у стола стоял Эвмен.

– Не… – Дион повел указательным пальцем перед своим носом, – мы не пьем.

– Точно, – икнул Антиф, – это же моча, а не вино, как ее пить?

– Смотрите, кого я привел, – сказал Эвмен.

– Ба! – Антиф так запрокинул голову, что едва не кувыркнулся на спину, – кого я вижу! Тевтан!

– Как ты здесь оказался? – спросил Дион.

– Искал вас, – ответил человек, названный Тевтаном, – сорока на хвосте принесла весточку, что вы тут гниете.

Было ли его имя, на языке иллирийцев означавшее «Вождь народа», истинным, или он прикрывался громким прозвищем, никто не знал. Тевтан на сей счет не распространялся. Так или иначе, оно себя оправдывало. Иллириец, чье лицо украшал страшного вида шрам, действительно был вождем. Правда, очень маленького народа, который целиком размещался на веслах пиратской либурны[64]. Со всей честной компанией он водил дружбу уже давнехонько, хотя и не наемничал, как они. Жил морем, сам по себе.

[64] Либурна – небольшое парусно-гребное судно с одним или двумя рядами весел. Использовалось иллирийскими пиратами, а впоследствии было заимствовано у них римлянами. Некоторые либурны были дипрорами, то есть могли двигаться кормой вперед, что давало им непревзойденную маневренность.

– Он с хорошей новостью, – сказал Эвмен, – об этом после. Я с Агафоклом сейчас говорил. Ему окончательно надоела эта мышиная возня.

– Еще бы не надоела, – хмыкнул Репейник, – так нас давно не пинали.

– Если бы не он, нас бы уже черви жрали, – напомнил Эвмен.

– Не без этого, – согласно кивнул Дион, – это что, теперь тарентинцам придется жопы от лож оторвать и на войну самолично?

– Мне сейчас Агафокл рассказал кое-что, – усмехнулся кардиец, – он сам только узнал. В Тарент посольство приезжало. Не поверите, кто.

– Я ваще во что хошь пверю! – Антиф попытался подпереть качающуюся голову рукой.

– И кто?

– Римляне.

– А эти что тут позабыли?

– Да видать их тоже припекло.

В те годы главный очаг италийского пожара находился все же не на юге, а гораздо севернее, ближе к сердцу Страны телят, в богатейшей плодородной Кампании. Там бушевала война могучих самнитов и молодых волков, римлян, совсем недавно выползших из своего провонявшего болотом логова на Тибре и громко клацавших зубами в надежде урвать кусок побольше и посочнее.

Борьба протекала с переменным успехом, но, несмотря на то, что консулы отправляли в Рим одно за другим донесения о победах, здравомыслящие прекрасно видели, что одолевают самниты[65], которые прибрали к рукам Капую. Все попытки римлян перенести боевые действия из Кампании в Самний успеха не имели, в родных горах самниты не проиграли ни одного сражения. Тогда Сенат решил поискать союзников в тылу своих врагов, и римляне впервые познакомились с эллинами.

[65] В нашей реальности самниты вынужденно воевали на два фронта, поддерживая своих союзников луканов, которых бил Александр Эпирский. Благодаря этому римляне действовали успешнее.

– Ну и как?

– Никак, – улыбнулся Эвмен, – говорят, произвели впечатление надменных гордецов. Никто из них даже не говорил по-эллински.

Дион прыснул. Незнание местными языка просвещенных сынов Эллады даже за многие тысячи стадий от ее сердца воспринималось, как проявление невероятного невежества. Уж луканы-то и бруттии, прожив бок о бок с эллинами не первый век, свободно владели речью колонистов и даже иногда использовали их письменные знаки.

– Надо полагать, дружбы не состоялось, – уточнил Репейник.

– Не состоялось. Но нас, друзья, это теперь не касается. Ни римляне, ни луканы, ни вообще Италия.

– Что так?

Эвмен посмотрел на иллирийца.

– Эакид бежал из Эпира, – сказал Тевтан.

[Magnum]

Отлично! Еще и южная Италия - экзотика, такое не каждый день увидишь!

вода заливала левый глаз, да и правый никак не мог проморгаться. Кардиец различал лишь круглые аргивские щиты и маячащие над ними шлемы с перьями.

Будут ли при таком ливне перья по-прежнему маячить?

пополнить его можно лишь из военной добычи, а ее не взять, когда войско разбегается?

Тут явная опечатка, но непонятно где. Либо надо убрать вопросительный знак, либо вместо "а ее не взять" написать "а где ее взять".

Варвары, заподозрив, что враг угрожает их столице, Потенции,

Этот город заслуживал лучшей судьбы!

– Никак, – улыбнулся Эвмен, – говорят, произвели впечатление надменных гордецов. Никто из них даже не говорил по-эллински.

Ну не до такой же степени? Или это из первоисточников?

[61] Embratur (оск.) – «командир».

Пишите прямо - император.

[62] В реальной истории Александр согласился и несколько лет сражался в Италии с луканами и бруттиями.

Не стоит ли добавить "...и погиб от их рук"?

[Инженер]

Еще и южная Италия - экзотика

Я же еще в первой книге сказал:

"– Ну что ж… Пойдем на запад".

Вокруг Италии еще покрутимся в этой книге. Правда, вряд ли в числе персонажей будут римляне, еще не решил.

Но в третьей книге гречишки будут активно набигать и ногебать тогоносцев.

Будут ли при таком ливне перья по-прежнему маячить?

Хе, вопрос, конечно, интересный. Не проверял. Не знаю. Наверное вид будет не нарядный, но торчать будут все равно, не страусиные же.

Тут явная опечатка

Ага, она. Благодарствую.

Этот город заслуживал лучшей судьбы!

Потенция стоит крепко!

Ну не до такой же степени? Или это из первоисточников?

Это срисовано с посольства Луция Постумия, после которого началась Пиррова война.

Аппиан:

"С большим трудом и проволочками, они допустили послов на общее собрание, и, когда они выступили, стали издеваться, что они не всегда хорошо говорили по-гречески; смеялись они и над их одеждой и над пурпурной каймой. А некто Филонид, человек, ведущий себя по-шутовски и любитель поглумиться, подойдя к Постумию, главе посольства, повернулся задом и, наклонившись вперед и подняв свою одежду, сневежничал на одежду посла. И весь театр смеялся, как будто это было смешно. Постумий же, протянув запачканную одежду, сказал: "Большим количеством крови смоете это вы, радующиеся таким веселым зрелищам". И так как тарентинцы ничего не отвечали, послы удалились. А Постумий, не смыв бесчестия со своей одежды, показал ее римлянам"

Культурные греки, чё. Насрали на край тоги. Все, война.

У меня тут показана точка зрения Эвмена. Понятно, что он мог и приукрасить события.

Пишите прямо - император.

На меня руками замашут

Не стоит ли добавить "...и погиб от их рук"?

Можно.

Изменено 9 Jun 2013 пользователем Инженер

[Инженер]

Иллирия, весна

Сонное солнце выглянуло из-за гор, осветив кроны сосен, и лениво полезло на небосвод, в полглаза разглядывая, что же интересного нынче происходит в пробуждающемся лесу. Еще задолго до появления светила, в предрассветном прохладном сумраке разноголосый птичий хор уже вовсю славил новый день торжественными гимнами. Главным в этом священнодействии выступал местный пернатый царь и его родичи, чьи громкие щелчки эхом разносились по округе на три стадии, перекрывая все прочие звуки.

Все больше возбуждаясь, глухарь прохаживался по толстой сосновой ветке, вертелся, расправив крылья, важно распустив хвост и задрав голову в небо. Его черный с зеленоватым металлическим отливом зоб блестел, как броня. Наконец он перестал щелкать и начал точить.

Внизу от одной из сосен немедленно отделилась тень, сделала три длинных прыжка и замерла, прижавшись к другому дереву. Хрустнула ветка, но глухарь этого не услышал, он был слишком занят. Прервав песню, он некоторое время молчал, а потом снова начал щелкать. Тень оставалась неподвижной. Петух опять заточил, и подкрадывающийся охотник сделал еще два прыжка.

Он подслушал прилет глухарей на ток еще накануне вечером, когда они шумно рассаживались на ветках. Осторожно, стараясь не подшуметь птиц, охотник удалился на приличное расстояние. Устроился на ночлег в заросшем кустарником овраге, а незадолго до рассвета вернулся и стал ждать. Когда петухи начали один за другим токовать, выбрал жертву и стал приближаться к ней.

Становилось все светлее, и уже можно было разглядеть, что охотник ростом невелик и в кости совсем неширок. Подросток. Подобравшись совсем близко, во время очередного точения он растянул лук, прицелился. Глухарь, не замечая опасности, расхаживал себе по толстому корявому суку внутри шатра из длинных пушистых иголок.

Вдруг песня захлебнулась и петух, с треском ломая мелкие ветки, полетел вниз. Охотник застыл не несколько мгновений, превратившись в статую, а потом недоуменно опустил лук. Его стрела все еще лежала на тетиве. Немного в стороне, примерно в сотне шагов, захлопали широкие крылья – это поспешил ретироваться другой петух, испуганный шумом.

Подросток вышел из укрытия и направился к месту падения птицы. Совсем мальчишка, лет двенадцать на вид. Худой, загорелый, он был одет в простые льняные штаны и такую же рубаху с безрукавкой из козьей шкуры. На ногах кожаные поршни. Непокрытую голову украшала копна темных волос, в лучах солнца слегка рыжеватых.

На лице его красовалось неподдельное удивление. До отпевшего свою последнюю песню глухаря он дойти не успел: сбоку раздвинулись кусты, и парень едва не столкнулся нос к носу с еще одним претендентом на добычу, который, судя по всему, как раз и снял петуха с дерева.

Выглядел второй охотник точно так же, как первый. Разве что оказался выше чуть ли не на голову, да еще и шапка меховая росту немало прибавляла.

Его губы скривились в снисходительной усмешке, он совсем не выглядел удивленным.

– Ты кто такой? – недружелюбно поинтересовался первый.

– Тебе-то что? – небрежно ответил второй, – иди своей дорогой.

– Сам иди. Это мой глухарь.

– Головой ушибся? На стрелу вот эту глянь. Чья?

Первый нахмурился и засопел. Спорить, действительно, не о чем. Перед наглым наскоком соперник не спасовал, да и с чего бы? Этакая жердь... Лук в руках. Добротный и, по всему видать, мощный.

– Я с ночи его тут пас! – обиженно заявил первый.

Смешок.

– Да ты что! Гляньте на него, пастух выискался! Давай, вали отсюда!

– Сам вали!

Первый решительно метнулся вперед, схватил за шею покойного певца, но тут же был сбит с ног и покатился по земле, укрытой ковром из желто-бурой прелой хвои. Жалобно хрустнула берестяная фаретра[66].

[66] Фаретра (греч.) – сума-чехол для стрел. Считаю, использовать это слово здесь уместнее, чем тюркское «колчан», скифо-персидское «горит» или славянское «тул».

– Ах, ты...

Горе-охотник вскочил и бросился на улыбающегося обидчика. Длинный попытался увернуться и помочь первому протаранить головой ближайшее дерево, но тот, как видно, в подобных потасовках числился все же не бестолковым новичком. Встречи с деревом он избежал, и, падая, сумел зацепить соперника. Теперь уже оба отправились пересчитывать своими косточками выпирающие из земли сосновые корни.

Глухарь равнодушно таращился на драку остекленевшим глазом. Ему было все равно, кому доставаться.

Хвою поединщики приминали недолго. С длинного слетела шапка и из-под нее вывалились две толстых косы. Противник замер в изумлении с занесенным кулаком, а девчонка, недолго думая, стряхнула его с себя и мигом оказалась на ногах. Она подобрала свой лук, уцелевший в драке, и схватила в охапку глухаря.

– Отвали, рыжий! Это мой петух, я его добыла!

С этими словами она метнулась в кусты. Затрещали сучья, только ее и видели.

«И вовсе я не рыжий», – подумал подросток, потирая ушибленный локоть и с тоской глядя на переломанные при падении стрелы.

Он вздохнул и прислушался. Никто вокруг больше не щелкал, не точил, весь ток распугали. Парень подобрал забытую девчонкой шапку, повертел в руках, поднялся и побрел прочь.

* * *

В этом году, в середине месяца охоты[67], когда олени уже сбросили рога, снег все еще лежал на северных склонах иллирийских гор. Оплывший, присыпанный хвоей, он не желал сдаваться наступающей весне, которая давно уже одержала безоговорочную победу в речных долинах, и стойко держал безнадежную оборону, стараясь не замечать, как на многочисленных проталинах распускаются подснежники. Его жизнь уходила в землю и тут же возрождалась в звонкой песне ручьев, радующихся новому пробуждению. Они щедро делились своей прибывающей силой с реками, спешившими поскорее сбросить в море зимнее сонное оцепенение.

Либурна Тевтана по высокой воде поднялась до слияния Апса и Эордайка. Здесь, на границе земель тавлантиев и дассаретов, в месте традиционного торга, Эвмен и его спутники сошли на берег, купили лошадей и наняли проводника, чтобы продолжить путешествие посуху.

Их путь лежал к высокой горе, что возвышалась в основании «дельты», образованной изгибом Эордайка. Дорога взбиралась все выше и круче и всадники, не утруждая лошадей, вели их шагом. Эвмен ехал следом за проводником, иллирийцем Бойкеном. Дион и Антиф держались позади. Фокеец верховую езду недолюбливал, периодически начинал стенать и жаловаться, щедро даря Репейнику поистине безграничные возможности для зубоскальства. Сам Дион сидел на лошади, как пришитый, что не так уж и удивительно для этолийца[68], хотя он большую часть своей наемнической жизни воевал пешим.

[67] Месяц оленьей охоты, элафеболион – март-апрель.

[68] Полибий считал этолийскую легкую конницу лучшей в Греции.

Солнце еще не набрало летней силы и, сияя в зените, не могло разогнать лесную прохладу, но его лучи слепили глаза и Антиф с Дионом надели широкополые войлочные шляпы. Эвмен не последовал их примеру. Ветер трепал его волосы и кардиец блаженно щурился, вдыхая запахи весны. Он чувствовал могучий прилив жизненных сил и необыкновенную ясность мысли.

Дорога спиралью взбиралась на гору посолонь. Впереди лес начал редеть.

– Подъезжаем? – нетерпеливо ерзая, поинтересовался Антиф, уже раз десять рассказавший спутникам, что его задница превратилась в сплошную мозоль.

– Да, близко уже, – ответил проводник, сносно говоривший по-эллински.

– Ты это и вчера говорил, когда на ночлег вставали. А с утра уже вон сколько отмахали.

– А он, как скиф, – негромко сказал Дион, – для него, что один конный переход, что три – все «скоро».

– Ты, Репейник, сам-то хоть раз скифа видел? – спросил фокеец.

– Не-а. Но у меня еще все впереди. Я же не такой старый пень, как ты.

– Тьфу ты, – сплюнул Антиф, волосы которого действительно щедро посеребрило время, – бесстыдник, никакого в тебе нет уважения к летам.

– Ага. Нету.

– Это все оттого, что твой почтенный батюшка мало кормил тебя ивовой кашей, пока ты поперек лавки лежал, – наставительным тоном заметил Антиф.

– Твой, не менее почтенный, в свое время и вовсе отлынивал от сего благополезного занятия. И не он один, кстати. Вспомни-ка, как твоя разбойная ватага несчастного старика обчистила. Ведь все, что было нажито непосильным трудом, до последнего надкусанного обола выгребли.

– Это ты о чем? – опешил Антиф.

– Не помнишь, что ли? Деда Ситалка?

Эвмен, не оборачиваясь, прыснул. Фокеец кинул на него подозрительный взгляд и, нахмурясь, переспросил:

– К-какого еще Ситалка?

– Да уж, старость не в радость, – протянул Дион, состроив печальную рожу, – тебе, Антиф уже пора на лавке перед своей лачугой сидеть, дряхлые кости на солнышке греть, а ты все по горам скачешь, аки молодой и резвый козел.

– Какого еще Ситалка?! – рявкнул фокеец.

– Который Аполлон[69], – бросил через плечо Эвмен и добавил, – не мучь его, Дион, сейчас он взбеленится, я тебя выручать не стану, потому как сам нарвался.

[69] Ситалк – «дарующий хлеб». Этим именем Аполлона называли в Дельфах.

– Аполлон? – захлопал глазами Антиф, – а причем здесь...

Он вдруг замолчал и поджал губы. Эвмен, как наяву увидел кулак, летящий в ухо Репейнику, но то была лишь игра воображения. Фокеец, потемнел лицом, но даже не взглянул на этолийца. Опустил глаза, рассматривая костяшки пальцев, сжимающие поводья.

– Зря ты, Дион, – покачал головой кардиец.

Тридцатисемилетний Эвмен и его ровесник Дион Репейник были моложе Антифа всего лет на пять, но тот, изрядно побитый жизнью, выглядел гораздо старше своего истинного возраста. Безбородым юнцом он сражался с македонянами в рядах своих соотечественников, когда Фокида бросила вызов Дельфийской амфиктионии[70], присвоив казну храма и, тем самым, совершив ужасное святотатство. Фокейцы считали знаменитое святилище своим и предпринимали уже не первую попытку забрать его в единоличное владение. Часть украденных у бога сокровищ они пустили на оплату наемникам и неимоверно усилились. Их возмущенные соседи, амфиктионы, не смогли справиться с ними в одиночку (на сторону Фокиды встали Афины) и призвали на помощь Филиппа. Царь Македонии охотно воспользовался благовидным предлогом, чтобы влезть во внутренние эллинские дела, да еще и выступить защитником святыни, после чего его уже гораздо реже называли варваром. Он разгромил святотатцев, разрушил их города и получил в награду право голоса в совете амфиктионов. Пустили эллины козла в огород. Несколько тысяч фокейцев и служивших им наемников (за которыми из-за оскорбления Аполлона Дельфийского закрепилась слава людей без страха и совести), уцелевших в резне, отправились в изгнание. Многие приехали на Сицилию, где какое-то время сражались под знаменами сиракузского стратега Тимолеонта против карфагенян. Некоторые позже переправились в Италию, пополнив наемное войско спартанца Архидама. Среди них оказался и Антиф, который с тех самых пор не ступал на родную землю.

С Эвменом он подружился раньше, чем узнал, кем тот является, из-за чего впоследствии испытал некоторые душевные метания, ибо всем сердцем ненавидел покорителей своего отечества. Уговорил себя, что кардиец в те годы был совсем еще мальчишкой, да вдобавок и не македонянином. Тех Антиф не мог простить до сих пор.

С Дионом дела обстояли схожим образом, а в какой-то мере даже интереснее: Репейник сражался с македонянами в рядах этолийской фаланги при Фермопилах и едва не встретился с кардийцем в бою (о чем, конечно, оба не подозревали). Впрочем, в отличие от Антифа, неприязни к македонянам он не чувствовал, хотя Кратер в той битве изрядно потоптался по его соотечественникам. Дион отличался острым языком, временами напоминая Эвмену обитателя одной афинской бочки, но при этом все же имел нрав скорее добрый, нежели скверный. Хотя иногда, увлекшись, перегибал палку ехидства. Товарищи ценили Репейника за бескорыстие, нестяжательство. При этом он никогда не отказывался хорошо поесть и выпить, а уж сколько женщин перелюбил, не поддавалось счету.

– Надулся? Зря. Признай – сгубила жадность абдеритов[71]. Что заслужили, то и получили. Я бы даже сказал – легко отделались.

[70] Амфиктиония – религиозный союз городов, совместно охраняющих какую-либо святыню.

[71] Абдерит – уроженец города Абдеры во Фракии. Этим словом греки называли простаков.

– Ты, лысый, сам в своей желчи не потони, – буркнул фокеец, – язык, как помело, смотри, отхватят. До смертного часа будешь над всеэллинским горем потешаться?

– До чьего?

– Что, «до чьего»?

– До чьего часа смертного? Моего или твоего?

– Да пошел ты...

Указание, куда ему следует отправиться, Репейник проигнорировал.

– И, кстати, про «всеэллинское горе» кончай заливать. Например, нам, этолийцам, на эту вашу...

– Да вам всегда на все насрать. А я говорю – всеэллинское. Сколько лет бодались, сколько городов схлестнулось, сколько народу полегло... А под конец даже победители оказались в проигравших, под пятой Филиппа, будь он проклят.

Эвмен, услышав эти слова, даже ухом не повел.

– Это не Филипп вас победил, а Аполлон наказал.

Антиф пропустил замечание мимо ушей.

– Ты вот меня святотатством попрекаешь, Репейник, а я что, Филомел? Или Ономарх? Или, может быть Фалек[72]? Их попрекай!

[72] Филомел, Ономарх, Фалек – фокейские стратеги.

Дион открыл было рот, чтобы возразить, но Эвмен опередил его:

– Репейник, заткнись уже.

Некоторое время ехали в молчании.

– А почему дед? – вдруг поинтересовался Антиф.

– Какой дед? – спросил Дион.

– Ты сказал: «ограбили деда Ситалка». Почему дед?

– Так ему в обед сто лет. Разве нет?

– Да уж поболе, – фыркнул Эвмен.

– Он, вообще-то, вечно молодой, – возразил Антиф.

– Вечно пьяный, – хохотнул Дион, – хотя это не про него. Лучше бы вы храм Диониса какой ограбили. Веселый Вакх еще бы и проставился для такой дружной компании.

– Расскажи это Александру, – сказал Эвмен, – он, когда разрушил Фивы, как раз по твоей мысли поступил. Нет уж, друзья, с богами лучше не ссориться. Ни с какими.

– Да уж... – Антиф снял шляпу и почесал затылок, – как нас еще боги варваров примут?

– Для начала вшами наградят, – подал голос проводник, – они всегда так поступают со спесивыми эллинами, чтоб, значит, от нас, немытых варваров, не отличались.

– Не зли, Бойкен, фокейца, – сказал Репейник, – у них с богами разговор короткий. А вшей они и сами кому хочешь занесут.

– Эвмен, зачем ты потащил с собой этого дурня, – вздохнул Антиф, – Бойкен, не сердись. Расскажи лучше, каким богам вы молитесь?

– Разным, – ответил без особой охоты проводник, – почитаем и Зевса Додонского среди прочих.

– Вот тебе и варвары, – подмигнул Эвмен, улыбнувшись в ответ на немое изумление фокейца, – думаю, ты еще многому там удивишься.

Бойкен не обманул – путешествие действительно подходило к концу. Дорога выбралась из поредевшего леса примерно в паре стадий от крепостных стен, опоясывавших голую вершину горы, словно царский венец высокородную лысину. Отсюда до массивных дубовых ворот уже было рукой подать, если напрямик рвануть. Однако пришлось заложить изрядный крюк, поскольку по кратчайшему пути влезть на кручу верхом не представлялось возможным. Крепость не имела рва: обрывистые склоны и без него обеспечивали достаточную защиту, да и выкопать его в каменистом грунте – занятие не из легких.

– Кодрион, – сказал проводник, – столица князя Агрона, сына Клита, сына Бардилея.

Главный город дассаретов даже по эллинским меркам совершенно справедливо назывался именно городом, а уж для варваров это и вовсе был своего рода Мегалополь. Разве что в неприступной глуши располагался. Стены Кодриона, сложенные из дикого камня, достигали в высоту девяти локтей. Венчались они не зубцами, а деревянной крытой галереей с бойницами.

Эллины называли этот город – Хрисондион. Намекали на расположенный неподалеку золотой рудник[73]. Именно его сия крепость и призвана была защищать, оставаясь в первые годы своего существования довольно небольшой и малонаселенной.

Построил ее бывший углежог Бардилей, пришлый дардан. Возвысившись у себя на родине, он явился в эти места с большой дружиной, назвался князем и отстоял этот титул. Бардилей объединил многие иллирийские племена, а столицей своей сделал город Скодру[74], расположенную севернее, в землях ардиеев.

[73] Хрисос, хрисион (греч.) – золото.

[74] Современный албанский город Шкодер.

Через некоторое время князь-углежог усилился настолько, что смог менять по своему желанию македонских царей. Он изгнал царя Аминту и посадил на трон в Пелле своего ставленника. Беглец и трое его сыновей долго собирались с силами, неоднократно воевали с иллирийцами, терпели от них поражения, несли урон от внутренней смуты до тех пор, пока младший из братьев, Филипп, не взял власть в свои руки (отец и старшие к тому времени уже сложили головы). Он заключил мир с девяностолетним Бардилеем, и скрепил его браком с самой младшей дочерью князя, Авдатой, которую бодрый дед умудрился зачать в семьдесят.

Через год Бардилей умер, а собранные им племена раскололись. Сыновей старикан настрогал на целую фалангу, и они сразу же передрались между собой, в итоге потеряли не только Скодру, но и почти все отцовские владения. Клит, единственный уцелевший, смог закрепиться в землях дассаретов. Его ближайшие соседи тоже остались независимыми, а над северными племенами власть взял князь дарданов Граб. В союзе с фракийцами он предпринял попытку повторить успех Бардилея и снова потеснить Македонию, но теперь это была уже совсем другая страна. Граб потерпел сокрушительное поражение от Пармениона, после чего иллирийцы осмеливались лишь по мелочи гадить на границе.

С Клитом великий македонянин не враждовал. Тот без особых потрясений укреплял власть, сел в Кодрионе и частично перестроил крепость, превратив ее в быстро растущий город. После смерти Филиппа, он, обманутый иллюзией слабости Александра, выступил против Македонии в союзе со своим зятем, Главкием, князем тавлантиев. Дассареты захватили пограничную крепость Пелион. Александр быстро продемонстрировал Клиту всю глубину его заблуждения, но после смерти царя в Азии, иллирийцы опять взялись за старое.

Клит прожил еще несколько лет и, умирая, завещал власть старшему сыну, Агрону. К нему же перешла и клятва Эвмена, вместе с его подопечным.

Путники приблизились к городским воротам, одна из створок которых была приоткрыта. В башне скучала стража. Из-за стен доносился шум городской жизни: собачий лай, конское ржание, тюканье топора, крики играющих детей. Над высокими острыми крышами мазанок клубился дымок, а легкий ветер доносил вкусные запахи чего-то съедобного, смешанные с «ароматами» коровьего, овечьего и конского навоза.

Снаружи стен эллинских городов днем всегда снует по своим делам куча народу. Здесь же Эвмен и его товарищи встретили всего пару человек. Кодрион жил привычной размеренной затворнической жизнью и пришельцами не интересовался.

Кардиец приблизился к воротам и окликнул стражу.

– Чего надо? – лениво поинтересовался один из воинов, очевидно, старший.

Увидев, что разговаривает с чужеземцами, он задал вопрос на эпирском диалекте эллинского, которым здесь многие владели.

– Мы эллины, – представился Эвмен.

– Откуда?

– Из разных мест. Князя хотим увидеть. Дома ли князь?

– Да князь-то дома, только на кой ты ему, бродяга?

– Ты не мог бы, добрый человек, передать начальным над тобой людям, что с князем очень бы хотел встретиться Эвмен из Кардии? Князь меня знает. А я тебя вознагражу за труды.

В руках Эвмена появилась серебряная монетка, прибавившая интереса в глазах стражника.

– Передам, – ответил тот.

– Ну вот, – Эвмен повернулся к спутникам, – увидим князя. Надеюсь, увидим и царя.

[Инженер]

Два десятка мальчишек возрастом от десяти до тринадцати лет, вооруженных длинными палками, игравшими роль копий, и щитами, плетенными из лозы, штурмовали крутой, лишенный растительности склон, стараясь сбросить вниз его защитников, таких же «воинов», как они сами. Сражение кипело нешуточное: отроки орали ломающимися голосами нечто нечленораздельное в чем одновременно слышался и восторг и непереносимая обида. Кто-то, еще час назад изображавший «сурового мужа», не выставляющего напоказ чувства, теперь не удержал слез и, размазывая их по грязному лицу, дубасил кулаками поверженного противника. Кого-то кусали за ногу, кому-то выворачивали нос. Лишь немногие пытались удерживать подобие строя.

Чуть в стороне на замшелом валуне сидел, поглаживая левую ногу и сердито хмурясь, человек средних лет, наставник отроков. Рядом стоял юноша, лет на пять старше тех, что участвовали в бою. Вид он имел тоже весьма недовольный.

– Пладомен, Тестим, ну что же вы! – кричал наставник, – Торкула, не стой столбом! Бей!

Защитники одолевали. Еще пара минут и последние из штурмующих кубарем покатились вниз, ломая щиты. Победители издали дружный торжествующий вопль.

Наставник встал и, опираясь на палку, направился к побитому «войску», бойцы которого сгрудились внизу и, поскуливая, потирали синяки и ссадины. Юноша обогнал его, подхватил с земли пару потерянных деревянных мечей и крикнул:

– Торкула, вставай! Я не могу больше видеть этот позор! Вставай, поднимайся. Докажи, что ты не квашня, которую я только что наблюдал!

Он кинул меч одному из мальчишек. Тот нехотя встал.

– Защищайся!

Юноша с ходу бросился в атаку, заставив отрока попятиться. Кленовые «клинки» с треском столкнулись.

– Раз. Два. Сверху. Справа, – Удары сыпались со всех сторон, Торкула пятился по кругу, улавливая движения противника скорее случайно, чем осмысленно. – Три. Хорошо. Четыре. Плечо. Пять. Эх…

Деревянный меч, вращаясь, пронесся возле виска Неоптолема, сидевшего на корточках среди сверстников. Торкула, отброшенный крепкой затрещиной, отлетел в противоположную сторону.

– Тьфу ты… Это тебе за то, что такой неуклюжий! Андроклид, чему ты учишь этих бездельников? – молодой Бардилей, средний из трех сыновей покойного князя Клита, не скрывая раздражения, отшвырнул в сторону учебный меч, – я готов провалиться сквозь землю от стыда! И этот теленок называется моим братом!

– Молодой господин многоискусен в воинских забавах, – голос наставника, еще недавно резкий, возбужденный, вновь стал ровным и спокойным, – я хорошо помню тебя, каким ты был пять лет назад. Ты потерял бы меч уже на счете «три».

Бардилей вспыхнул, но сдержался, бросил испепеляющий взгляд на Андроклида и, резко повернувшись, направился дальше вниз по склону, к деревьям, возле которых смирно стоял гнедой конек.

Андроклид неодобрительно покачал головой, протянул руку Торкуле, рывком поставил его на ноги.

– Что вы смогли понять, юноши?

Отроки молчали. Наконец один из них робко поднял руку.

– Говори, – разрешил наставник.

– Нельзя стоять, как истукан, когда враг выбил оружие. Торкула мог поднырнуть у него под рукой и ударить в солнечное сплетение.

– Безусловно. Но я рассчитывал, что вы увидите и поймете другое. Молодой Бардилей превосходит в силе и мастерстве своего брата, и он не был утомлен предшествующей дракой, но победил он не поэтому. Торкула не допускал и тени мысли, что способен взять верх. Юноши, возможно когда-нибудь, кому-то из вас доведется встретиться в бою с человеком или целым войском, многократно превосходящим вас силой и опытом. И если вы скажете себе: «Эта сила превосходит мою», вы проиграете сражение еще до его начала. Торкула, что помешало тебе победить?

– Это красивые слова, учитель, – проворчал отрок, – мне казалось, его меч всюду.

– Тебе показалось, – подтвердил Андроклид, – твой брат слишком рано решил, что уже стал настоящим воином. Рубить мечом – только клинок портить. Внимание юноши. Внимание, прежде всего. Молодой Бардилей был раздражен, он ярился и рубил. Так поступать не следует. Опытный боец пронзил бы его, по меньшей мере, дважды, пока он там машет своей деревяшкой. В тесном строю не намашешься. Да и в поединке выпад намного быстрее взмаха. Если ты пеший – никогда не руби. Коли, работай ногами, держи врага на расстоянии и подгадывай благоприятный момент, жди, что ошибется. Если он мечом машет, такой момент наступит быстро. В строю прикрывайся щитом. Если у него копье, то преимущество врага не сложно обратить в его же слабину. Отбей наконечник, стремительно сближайся и коли.

– А если конный?

– Если ты конный, то ног у тебя четыре и они себе на уме. Вы, зачастую, пока еще в собственных двух ногах путаетесь. Совсем иначе нужно действовать в конном бою. Тут врага на расстоянии вытянутой руки не удержишь. Хотя, я слышал, скифы весьма искусно управляются с конем, но их на него сажают прежде, чем они научатся ходить. И до конного боя доберемся. Всему свое время. Сейчас отдыхайте, скоро продолжим.

Андроклид удалился вслед за Бардилеем, который еще не уехал и, задержав его, принялся что-то втолковывать.

Торкула плюхнулся на землю рядом с Неоптолемом и спросил:

– Ну и дальше что?

– Что?

– Про девчонку-то доскажи.

– Я тебе уже все рассказал.

– Что, так и разбежались?

– Разбежались.

– Ну ты и дурень.

– Сам ты дурень.

– Я бы хоть имя ее спросил.

– Зачем?

– Как зачем? Интересно же, кто такая, откуда взялась.

– Может это Плешивого Гаравантия дочка?

– Скорее уж внучка, он же старый, как Додонский дуб.

– Дочка-внучка, наплевать. Он же колдун, в волка оборачиваться может.

– Это кто сказал?

– Все говорят. Не слышал разве?

Неоптолем покачал головой.

– Ну ты дал! – Восхитился Торкула, – все знают, он один не знает! Ты прям, как с этого самого дуба свалился. Девка ему накостыляла, а он и рот разинул, простофиля!

– Всем расскажи еще.

– И расскажу.

– По шее получишь.

– Ха, какие мы грозные!

Неоптолем поймал Торкулу за ногу, тот попытался вывернуться, но не смог.

– Пусти.

– Не пущу. Скажи лучше, я слышал, вчера приехали какие-то важные послы? Не знаешь, кто?

– Кто тебе сказал?

– Даор.

– Он-то откуда знает? Ну да, приехали. Агрон говорить с ними будет, – Торкула приосанился, – и меня позовет.

– Ты-то там зачем? – фыркнул Неоптолем.

– Затем.

– Радуйтесь, господа послы! – поддразнил друга Неоптолем, – смотрите и расскажите своим властителям: вот, по правую руку от меня сидит мой воевода Баралир Тана, великий воин. По левую – брат мой младший, Бардилей. А этот грозный воитель у меня между ног – мой второй брат, Торкула.

Торкула зарычал, извернулся и ткнул растопыренными пальцами в лицо Неоптолема. Тот отклонился и, заставив сына Клита пробежать вокруг себя с вывернутой в небо правой рукой, уронил его лицом вниз.

– Ах, ты… – прохрустел землей Торкула.

Неоптолем уселся на него верхом и победно продолжил:

– Не смотрите, что он столь хил телом. Своим свирепым взглядом и громогласным голосом он обращает в бегство тысячи врагов! Нет силы, что не поверг бы оземь сей доблестный…

Торкула извернулся, стряхнул с себя Неоптолема и лягнул его пяткой в живот. Тот кувыркнулся через голову, уселся на колени и, запустив пятерню в свои волосы, принялся вытряхивать землю. Подняв голову, он увидел, что друг сидит подле него на корточках и потирает локоть. Некоторое время они молчали.

– Все-таки не может это быть дочка Плешивого, – сказал Торкула, – он один живет, как перст.

– Я знаю. А кто же тогда еще? Я всех девок местных знаю.

– Значит не местная. Пришлая, – предположил Неоптолем.

– И так вот одна здесь борзо ходит? А может это морок был? Плешивый и нагнал.

– Зачем ему? И я с мороком дрался, стрелы ломал?

– Мало ли? Махался с пустотой, поди. Хотел бы я на тебя в этот момент глянуть, – хохотнул Торкула и высказал еще одну мысль, – может она дриада?

– Да прямо, – недоверчиво протянул Неоптолем, – дриады с луком не охотятся.

– Больно много ты дриад видел.

– Побольше твоего, – рассеянно хмыкнул Неоптолем и, помолчав, добавил, – как бы ее снова увидеть?

– Женилка зашевелилась, да? – захихикал Торкула и немедленно покатился по земле, – ты что?

– Болтаешь много, – Неоптолем ногой подкинул лежавший на земле шест, ловко поймал его и, рисуясь, прокрутил над головой, – день у тебя сегодня такой, Торкула – день большого валяния в пыли. Нападай!

Впрочем, напасть сын Клита не успел: вернулся Андроклид.

– Так, хорош прохлаждаться, – скомандовал наставник.

Отроки вскочили, подтянулись и победители.

– Вы сейчас устроили беспорядочную свалку. Кто так воюет, того все бьют, кому не лень. Побеждает монолит. Сейчас и поглядим, как вы друг за друга стоите. Разбиться на пары. У одного будет копье, у другого щит. Всех касается. Кто сидел наверху, там и остается.

– Нечестно, – подал голос Торкула, – наша очередь там сидеть.

– А кто тебе сказал, что в бою с тобой будут только по чести поступать? – спросил Андроклид, – ты и твоя дружина снова наступаете снизу. Тот, у кого щит, прикрывает себя и копейщика. Кого сбросят вниз, отправятся спать голодными.

– Учитель, – подал голос Неоптолем, – в фаланге у каждого щит есть.

– Разумеется, мой мальчик, но в этом случае имеется шанс, что ты сегодня спать будешь сытым. Поверь, это очень вредно. Начали!

* * *

– Уходите, я задержу их.

Неандр воткнул в землю перед собой несколько стрел и расчехлил лук. Андроклид мрачно поглядел на него, скинул заплечный мешок и вытянул из-за пояса топор.

– Нет, – остановил друга Неандр, – останусь только я. Вы должны идти.

– Мы умрем вместе, – упрямо сказал Андроклид.

– Тогда умрет и мальчик, – спокойно и как-то даже устало, словно учитель бестолковому ученику, ответил Неандр, – пожалуйста, Андроклид, не спорь со мной. До нашей цели еще далеко. Мы не должны погибнуть… сразу все.

– Почему ты? – продолжал упорствовать тот, – останусь я.

– Ты уже оставался. Забыл?

Посыпались камни, и на узкой горной тропе появился Эвмен.

– Они приближаются, пора уходить.

– Я остаюсь, – заявил Неандр.

Андроклид промолчал. Десять ударов сердца Эвмен смотрел Неандру в глаза, затем протянул руку.

– Мы еще встретимся, мой друг.

– Разве что в Аиде, – улыбнулся Неандр, сжимая мускулистое предплечье Эвмена. Поправил перевязь с мечом и добавил, – правда говорят – тени не помнят прошлой жизни. Боюсь, что не узнаю тебя.

– Мы еще встретимся, – уверенно заявил Эвмен и повернулся к кормилице, – они догоняют нас, ты сможешь идти быстрее, женщина?

Нянька молча кивнула. Эвмен повернулся и зашагал прочь. Андроклид и Неандр обнялись. Хромой воин принял ребенка у Дейпилы:

– Сколько у него стрел? – спросил Эвмен, кивнув на Неандра.

– Немного, – ответил Андроклид, – но я его знаю, ни одна из них не пройдет мимо.

Загудела тетива, и стрела унеслась в цель. Эвмен обернулся: Неандр высунувшись немного из-за огромного валуна, служившего ему укрытием, и растянув свой тугой лук, выцеливал следующую жертву. Кардиец видел лишь его спину, но почему-то был уверен, что тот улыбается.

Он задержал погоню почти на час. Двое оставшихся мужчин, женщина и ребенок успели перебраться на соседнюю гряду. Тропа заложила солидный крюк и теперь, несмотря на то, что беглецы и их преследователи находились совсем рядом друг от друга, между ними лежала глубокая пропасть. Отсюда Эвмен хорошо видел, как несколько человеческих фигурок пытались танцевать на узкой тропе. Солнце играло на их клинках. У Неандра кончились стрелы, и он бился мечом. Одна за другой фигурки срывались и падали, сраженные его рукой. Наконец он сам, пронзенный мечом Аэропа, шагнул в пропасть, словно бы по своей воле, и беззвучно полетел вниз, раскинув в стороны руки.

– Мы еще встретимся, – прошептал Эвмен и, отвернувшись, двинулся дальше.

На щеке Андроклида блестела светлая полоска: начался дождь.

Шел дождь. Мелкий, моросящий дождь, почти бесшумный, легким, едва заметным перестуком невесомых капель по крыше, он вторгался в заунывную песню горской флейты. Небо, еще утром ясное, сейчас было почти полностью затянуто тучами, лишь далеко на западе пробивался тусклый свет солнца.

Прикрыв глаза, Эвмен слушал печальную мелодию флейты. Он не видел музыканта, ему казалось, будто песня льется отовсюду. Словно вода, сглаживающая острые грани прибрежных камней, музыка притупляла остроту чувств, успокаивала, баюкала.

Кардиец стоял, опершись о перила высокого крыльца буриона – «дворца» князя дассаретов. Бурион представлял собой трехэтажный бревенчатый сруб. Резные коньки и наличники маленьких закрытых слюдой окон, точеные перила, выкрашенные в темно-красный цвет дубовые бревна и изящная башенка на крыше, резко выделяли его среди скромных иллирийских мазанок.

Бурион был самым высоким сооружением в Кодрионе и, располагаясь на темени горы, возвышаясь над крепостной стеной, позволял наблюдателю, даже не поднимающемуся в башенку, а стоящему на крыльце, видеть округу, как на ладони.

– Что-то ты печален, Эвмен.

Завороженный музыкой, кардиец не услышал шагов подошедшего человека. Князь встал рядом с ним, скрестив руки на груди. Эвмен, не открывая глаз, сказал:

– Небо плачет, Агрон. Как тогда… Десять лет назад в этот день мы спускались с гор к Апсу. Они почти настигли нас.

– Аэроп – ищейка получше любого пса, – согласно кивнул Агрон.

– Он еще жив?

– Нет. Уже нет. Сложил голову, как и многие соратники Эакида. По правде сказать, в Эпире сейчас нет его соратников. Царь бежал на Керкиру.

– В Додоне теперь Алкета? – спросил Эвмен.

– Да. Его неожиданно поддержали долопы. Он привел пять тысяч акарнанцев. Им всем не нравилось, как ведут себя афиняне в Амбракийском заливе.

– Ты очень неплохо осведомлен об эпирских делах, –похвалил Эвмен, – признаться, удивил меня.

– У доносят о том, что творится даже в Этолии, – сказал князь, – тут иначе нельзя. Сейчас я заключаю союз с хаонами.

– Не назвал им свои цели?

– Назвал.

– И они согласились?

– На мальчика – нет. Пусть властвует над парабеями и молоссами, а они, хаоны, станут жить своим умом. Еще не сговорились окончательно.

– Власть еще надо взять. Каковы силы Алкеты?

– Не так уж и велики. Просто Эакид умудрился со всеми разругаться, вот от него люди и бегут.

– А что молоссы?

– Они в каком-то оцепенении. А что? Алкета – самый законный из претендентов, если подумать. Вот никто и не свистит.

У эпирского царя Ариббы было два сына, Алкета и Эакид, а так же племянник Александр. Старшего сына Арибба не любил, тот глубоко разочаровал отца своим скверным нравом, необузданным пьянством. Царь решил, что Алкета не только не годится в наследники, но и вообще ему не место в Эпире. Он отправил сына в изгнание и тот много лет прожил в Этолии и Акарнании, не вмешиваясь в дела родины.

Однако и Эакиду отцовский трон поначалу не достался: Филипп возвел на него Александра. Время Эакида пришло, когда двоюродный брат сложил голову в македонской смуте, но правление младшего сына Ариббы с самого первого дня задалось чрезвычайно беспокойным. Началась междоусобица и царь расточил в ней и без того невеликие свои силы. Вот тогда вернулся Алкета, поддержанный кое-кем из знати, решившей, что непросыхающим царем управлять будет несложно.

В Эпире столкнулись интересы множества игроков, большей части которых до этой горной страны не было дела. Акарнанцы, поддержавшие Алкету, вступили в союз со Спартой против афинян, опекавших Эакида. Вот и вышло, что не эпироты воевали друг с другом, а Спарта и Афины, руками эпиротов. Впрочем, подобное повторялось уже не в первый раз.

Афиняне Алкету проворонили и тот выгнал их ставленника из страны. Эвмен лично нового царя молоссов не знал, но будучи о нем достаточно наслышан, предположил, что те долго его выносить не смогут. А потому – не пришло ли время вернуть в Эпир законного царя?

Этот вопрос он и приехал задать Агрону.

– Ему летом будет только лишь двенадцать, – ответил князь.

– Отличный возраст, – сказал Эвмен, – Александр, сын Филиппа, в семь лет принимал персидских послов и те дивились его недетским вопросам.

– Слышал я эту байку, – хмыкнул Агрон, – уж не тебе ли Олимпиада ее велела записать, дабы возвеличить своего отпрыска?

– Нет, – усмехнулся Эвмен, – я в то время сам был отроком и еще не состоял в свите Филиппа. А его архиграмматиком стал еще позже. Двенадцатилетние мальчишки сейчас в цене, Агрон. Ты же помнишь, как восемь лет назад наш керкирский сиделец предлагал за него двадцать талантов?

– Продешевил, скупердяй, – сказал князь, – увидишь Неоптолема, поймешь почему.

– Андроклид постарался?

– Постарался. Не зря хлеб ест. Мальчишка станет настоящим царем.

– Вот видишь, сам признал.

– Нет, Эвмен. Ты пропустил мимо ушей слово «станет». Если доживет до совершеннолетия. По меньшей мере. Не созрело еще яблочко, зеленое пока, а ты уже рвать собрался.

– Не прямо сейчас. Такие дела быстро не делаются. Если ты придешь в Эпир с войском и посадишь на трон Неоптолема – хуже такого расклада и придумать нельзя.

– Это еще почему?

– Потому что ты посадишь на трон самозванца-варвара. Эпироты его не примут и постараются избавиться. Тебе придется постоянно там держать войско.

– Ты прав, – задумался Агрон, – и что предлагаешь?

– Надо, чтобы молосская знать сама захотела Неоптолема. А это непросто. Мы же столько сил приложили, чтобы до мальчика никому не было дела, чтобы его считали мертвым. Теперь пришло время воскреснуть и проявить себя. Надо говорить с нужными людьми, пустить слухи. Устроить, наконец, свадьбу. Такую, чтобы весь Эпир полнился разговорами о ней.

– Рано о свадьбе думать. Ни моя коза еще не созрела, ни парень.

– Через год будет в самый раз.

– Возможно, но до той поры еще дожить надо.

– Что ж, подождем. А я пока осмотрюсь тут, как следует. Слишком долго торчал в Италии. Но не без толку. У меня семь сотен верных людей.

– Семь сотен, – усмехнулся Агрон, – великая рать, да.

– Не скажи. Это люди войны. Они прошли огонь и воду. Закаленные бойцы.

– Наемники, – скептически заметил Агрон.

– Наемники, да. Каждый лично предан мне.

– Чем ты будешь им платить, пока мы не начнем? Учти, здесь им болтаться я не позволю. Начнут разбойничать.

– Не волнуйся, то – моя забота.

Эвмен оперся локтями о перила. Двор, опоясанного забором буриона пустовал, лишь в дальнем углу кардиец приметил двух девочек лет десяти-двенадцати. Та, что постарше, стреляла из лука. Мишенью служило медное кольцо, подвешенное на веревке к брусу, прибитому к забору. Младшая наблюдала и, время от времени, бегала, чтобы раскачать остановившийся маятник, усложняя подруге задачу.

Кольцо еще и вращалось, но лучнице это, казалось, совсем не мешало. Стрелы одна за другой вонзались в забор, дырявя пятно размером с кулак. Лишь одна из пяти, звонко встретившись с кольцом, отлетала в сторону. На моросящий дождь девочки, одеждой не отличимые от мальчиков, выдаваемые лишь длинными косами, не обращали внимания.

– Которая из них? – спросил Эвмен.

– Та, что поменьше, – ответил Агрон, – моя дочь, Динентила.

– А старшая чья?

– Моя, – прозвучал голос за спинами князя и кардийца.

Эвмен обернулся. В дверях стояла женщина средних лет, одетая в простое платье без украшений.

– Кинана? – обомлел кардиец, – как ты здесь…

– И ты радуйся, Эвмен, – усмехнулась женщина, – что, мне не место в доме моего двоюродного брата? Почему ты так удивился?

– Да я… – кардиец потерял дар речи, – я думал, ты в Македонии.

– Что мне там делать? Ждать, пока кто-нибудь отравит? – Кинана, дочь царя Филиппа и Авдаты, родной сестры Клита, посмотрела на князя и добавила, – я хотела взглянуть, чем занимается моя девочка, но не буду вам мешать.

Она повернулась и, бросила через плечо:

– Позже поговорим, Эвмен, если захочешь.

Когда женщина ушла, Агрон объяснил:

– Она приехала за пару дней до тебя. Все эти годы жила в Тимфее, в доме Полисперхонта.

– А Линкестиец?

– Он ее не трогал. Не замечал. Или делал вид, что она не существует.

– Почему сразу не приехала сюда, после всего, что случилось в Македонии? И почему появилась теперь?

– Поди, пойми ее, – хмыкнул Агрон, – дикая кошка.

После этих слов князь тоже удалился. Эвмен остался один. Снова посмотрел на девочек.

Младшая, стало быть, Динентила. Невеста Неоптолема. Заключить этот брак он, Эвмен, поклялся Клиту. И ни минуты не сомневался, что клятва будет исполнена.

А старшая, значит – Адея. Дочь Кинаны и Аминты, племянника Филиппа, которого тот лишил власти. Дочь претендента на престол, не желавшего такой доли и никогда не жаловавшегося на свою судьбу, убитого Александром…

«Боги, как я мог забыть о ней?!»

Адея, дочь Кинаны, внучка Филиппа. Неоптолем, сын Клеопатры, внук Филиппа. Кровь Аргеадов…

Эвмен перевел взгляд на Динентилу, потом снова на Адею.

Неоптолема в городе не оказалось. Вместе с наставником и сверстниками, отпрысками знатных иллирийских семейств он находился в воинском лагере. В те годы среди иллирийских и фракийских племен принято было приглашать для высокородных юношей учителями эллинов. Не только в качестве воинских наставников. Здесь варвары сами были не дураки, но прекрасно знали, что у эллинов есть чему учиться. Так же знатные отроки изучали койне, знакомились с обычаями просвещенных соседей. Всем хотелось достичь высоты, покорившейся варвару Филиппу.

Агрон послал за Неоптолемом гонца и на следующий день тот вместе с Андроклидом явился в Кодрион под очи отдохнувшего с дороги Эвмена. Увидев хромого воина, кардиец едва не прослезился. Они обнялись.

Следом за наставником в дружинный обеденный зал, где состоялась встреча, вошел мальчик. Эвмен сделал по направлению к нему два шага и замер. Неоптолем тоже остановился. Он изучающе разглядывал Эвмена, которого не видел несколько лет и помнил весьма смутно.

Парень кардийцу определенно нравился. Он был одет по-эллински, в чистый белый хитон, умыт и причесан. На ногах обычные, ничем не примечательные сандалии. Волосы ровно подстрижены и стянуты простым кожаным шнурком. Никакой роскоши. Держится спокойно и уверенно. Ровная осанка, гордо вскинутая голова. Царский сын. Молодец, Андроклид.

– Радуйся, мой царь.

Эвмен позабыл все слова, которые готовил для этой встречи. Из головы никак не шла Адея.

Боги на Олимпе злорадно потирали руки. Не было в их бессмертной жизни развлечения интереснее, чем наблюдение за тем, как смертные станут исполнять свои клятвы.

[Инженер]

Небольшая заклепочная прода

6

Рождение гекатонхейров

Милет

В глубоких ямах, вырытых на западном берегу Гавани Львов, внутри опок, собранных из досок и глины, смешанной с песком, медленно остывала бронза, принявшая форму корабельных таранов, каждый длиной в два человеческих роста. Некоторые ящики уже разобрали, разломали глину, и теперь рабочие, покрытые потом и копотью, сами под стать бронзовым статуям, очищали бивни триер от окалины, спиливали литники.

В неопионах, корабельных сараях, расположенных неподалеку, тоже кипела работа. Там визжали пилы, стучали топоры. Здесь безраздельно царили два фессалийца, Харий и Диад, ученики известного механика Полиада. Под их руководством милетские мастера корабельных дел создавали флот, который мощью своей должен был превзойти все, прежде ходившее по морям Ойкумены.

Возле привычно изогнутой рыбьим хвостом кормы одного из гигантов стоял мальчик тринадцати лет. Он смотрел, как рабочие медными гвоздями прибивали к проконопаченному днищу корабля свинцовые листы.

– Вот ты где, Деметрий, – приметил отрока Пердикка, вошедший на верфь, – я тебя потерял.

– Скажи, Пердикка, – спросил мальчик хилиарха, – а зачем свинец?

– Такую защиту придумал афинянин Фемистокл, чтобы как можно сильнее испортить пир червяку-древоточцу. Правда, на военные корабли их стали ставить только через сто лет. Ну, или чуть пораньше. Для защиты от чужого тарана. Во время Пелопоннесской войны коринфяне защищали свои триеры просто дополнительными досками.

– Помогло?

Пердикка усмехнулся.

– В битве при Сиботских островах афиняне без натуги щелкали коринфские орехи.

– Сиботская битва же до Пелопоннесской войны была, – недоуменно заметил Деметрий.

– Да? Ну, значит, перепутал я. Да, не мудрено, ты же сейчас учителям внимаешь, а я двадцать лет назад, – Пердикка почесал заросшее пятидневной щетиной горло, – правда я учился у Аристотеля.

«Оно и видно, как учился», – подумал Деметрий, но говорить сие вслух поостерегся.

Сын автократора Азии обошел корму кругом и, прищурившись, нахмурившись, с видом знатока изрек:

– Чего-то слишком широка для пентеры.

– А это и не пентера, – ответил Пердикка.

– Гексера[75]? – спросил мальчик, – какие Дионисий Сиракузский[76] изобрел?

– Ну, изобрели-то, скорее всего, мастера Дионисия, а не он сам, – усмехнулся Пердикка, – еще его отец собрал в Сиракузах лучших механиков со всей Эллады и они построили ему множество хитрых машин. И ты не угадал: в гексере два таламита, два зигита и два транита[77] с каждого борта. А здесь на одного транита больше.

– Ух ты. Мощь. Гептера значит. Кто-нибудь прежде строил такие?

– Нет. Мы первые[78].

[75] Гексера – гребной боевой корабль, в котором на веслах одного борта в поперечном сечении сидело шесть человек.

[76] Дионисий Младший (397-337 до н.э.) – тиран Сиракуз, сын Дионисия Старшего.

[77] Таламиты – гребцы нижнего ряда (талам – трюм). Зигиты – гребцы среднего ряда. Траниты – гребцы верхнего ряда (траной называлась скамья гребца, а так же выносной короб, расширявший борта триеры).

[78] Гептеры впервые в истории упомянуты в эпизоде подготовки Александра Македонского к Аравийскому походу (по сообщениям Плиния и Курция Руфа).

Деметрий посмотрел, как мастера крепили гипозомы – толстенные канаты, которые протягивали как внутри, так и снаружи вдоль бортов для дополнительной стяжки и защиты. Потом прошел под днищем гептеры, между дриоксов, подпорок строящегося корабля, приподнятого над землей почти на высоту человеческого роста. Провел рукой по ароматным свежеструганным, еще не просмоленным кипарисовым доскам, собранным в прочный набор корабельного остова, который финикийцы называли магалией. Доски точно пригнаны друг к другу и скреплены шипами из акации.

Нарождающийся гигант завораживал мальчика. Деметрий ежедневно подолгу торчал на верфях, любуясь, как плотники ловко и умело гнут распаренные доски, подгоняя их так точно, что травинку в щель не просунуть. Пользуясь привилегиями сына Антигона, он вникал в секретные чертежи Хария и его помощников. Задавал вопросы. Сотни вопросов, до того толковых, что седобородые мастера не уставали дивиться. Старые соратники Филиппа, глядя на высокого статного юношу, качая головой, примечали в нем невероятное сходство с Александром. Темноволосый Деметрий не очень походил на покойного царя и все же в чертах мальчика многие примечали некое едва уловимое сходство. Возможно, это была лишь игра воображения – уж очень Деметрий напоминал сына Филиппа характером. Он обладал столь же острым пытливым умом, так же живо интересовался войной и политикой, укреплял тело воинскими упражнениями.

«Второй Александр», – говорили старики, не зная, к худу это или к добру.

«Порывист слишком парень. Не укротит себя, закончит свои дни, как первый», – добавляли другие.

– Как его имя? – обернулся мальчик к Пердикке.

– Этот будут звать – «Гиес».

«Гиес» – сын Урана и Геи. Сторукий великан, сторожащий мятежных титанов, низвергнутых в Тартар Громовержцем.

Его братья, «Котт» и «Бриарей» уже спущены на воду. Исполин «Бриарей», приводимый в движение почти пятью сотнями гребцов, сидящих на каждом борту в восемь продольных рядов и три яруса – самый большой корабль, когда-либо построенный в эллинском мире. По крайней мере, так полагал Антигон.

Сейчас «гекатонхейр» стоял у пирса. Рабочие под руководством Диада устанавливали на нем машины, самая большая из которых способна метать камни весом в талант. Это чудовище, пятнадцати локтей в длину, десяти в высоту и столько же в ширину, невозможно было ворочать. Стрелять оно могло только по курсу и предназначалось не для морского боя, а для обстрела прибрежных крепостей. Во флоте, который строил Антигон, такой здоровенный палинтон был единственным, но машины меньших размеров, включая стрелометы-эвтитоны, ставились на корабли во множестве.

В афинских афрактах[79], принесших Фемистоклу победу над флотом Ксеркса (в который входили финикийцы, египтяне и ионийские эллины), гребцы ничем не были защищены от стрел и дротиков противника. Однако легкая подвижная триера отличалась большой маневренностью и скоростью. Эпибаты избегали рукопашной, предпочитали бить врага издали, и сходиться в палубной свалке только в крайнем случае. Основным средством ведения боя долгое время оставался таран. В какой-то момент коринфяне, а следом за ними жители Сиракуз опробовали иную тактику боя. Они стали применять машины. Именно тогда корабли начали расти вширь. К каждому траниту подсадили еще одного гребца, и триера стала тетрерой. Потом она превратилась в пентеру, в гексеру Дионисия. В гептеру Антигона.

[79] Афракт (греч.) – «открытый». Так называли корабли, на которых гребцы не защищались сплошным бортом. Они сидели на виду у всех, между опорами «перил», поддерживавших катастрому – боевую палубу. Афрактами так же часто называли беспалубные суда.

– Вы, македоняне, не морской народ, – рассказывал юному Деметрию родосец Менедем, – предпочитаете грубую силу. Потому навархи вашего царя Филиппа в его войнах с Афинами не полагались на таран, ибо в искусстве маневрирования уступали своим врагам. Они предпочитали сойтись борт о борт и одолеть врага в рукопашной схватке. На такой массивный широкопалубный корабль эпибатов можно посадить гораздо больше, чем на триеру и они, конечно, такой толпой одолеют кого угодно.

Родосец приехал в Милет в качестве военного советника, посланного Антигону союзниками. Опытный моряк, он слыл так же большим знатоком в кораблестроительном ремесле и оказал сухопутным македонянам неоценимую помощь. Предполагалось, что именно он станет главным навархом Антигона.

– Но большой корабль неповоротлив, – возразил Деметрий, – как он сможет увернуться от удара в борт?

– Правильно мыслишь, парень, – хмыкнул Менедем, – далеко пойдешь. Да, гептера не увернется. Вот только потопить ее не так-то просто. Вот, например, представь – твой большой корабль медленно разворачивается и не успевает уклониться от моей легкой триеры, которая влетает тебе в борт. Твоя гептера, напоминаю, тяжелая, я ее остановить мгновенно не смогу. Она продолжает разворачиваться…

– И отламывает твой таран! – мигом сообразил Деметрий.

– Именно так, парень, именно так. Кому от этого хуже будет?

– Тебе!

– Ну, тут по-всякому может повернуться, но вероятнее всего, да, хуже будет мне. Стэйра треснет, откроется течь.

– У меня тоже.

– У тебя в пробоине мой бивень сидит. Но, вообще, да, ты прав. Вот только плавучесть у твоего корабля получше будет. Мой раньше в волны зароется.

Деметрий внимательно слушал и мотал на свой пока отсутствующий ус. Запоминал, подмечал мельчайшие детали и продолжал задавать вопросы.

Не только про корабли.

– Почему отец не объявит себя царем? – спросил он как-то Пердикку, – силы и власти у него побольше, чем у многих варварских царей. По обычаю, войско может избрать царя. Так избрали Филиппа, потому что он побеждал в битвах.

– Ты забыл, Деметрий, что выбирают не любого. Выбирают из претендентов царской крови.

– Но ведь Аргеадов больше нет. Царская кровь дома потомков Геракла канула в Лету.

Хилиарх еле заметно поморщился. И он и Леоннат оба состояли в отдаленном родстве с Аргеадами и царской крови в своих жилах имели побольше, чем Антигон. Однако понимали, что какое бы ни было происхождение, а на одной высокородности в гегемоны не въехать.

– Среди тех, кто следует за твоим отцом, нас, македонян, пока меньшинство. А эллины царей не жалуют. Антигона именуют тираном, некоторые не желают и с этим мириться, а уж если он возьмет царский титул... В нашем войске македоняне не самая большая сила.

– Не понимаю, – покачал головой Деметрий, – почему отец не позовет наших себе на службу. Неужели им всем так нравиться под Линкестийцем?

«И все-таки молод ты еще», – усмехнулся Пердикка, – «многое понимаешь, да не все».

– Есть давний договор между нами, – сказал он вслух, – Линкестиец наш союзник, за это мы признали его царем и не сманиваем к себе соотечественников.

– Может уже пора изменить договор? Не за этим ли отец уехал?

– Может и пора, – загадочно улыбнулся Пердикка.

[Magnum]

Да! Дмитрий Осадчий - один из моих любимых персонажей той эпохи. Надеюсь, он еще зажжет.

[Инженер]

Надеюсь, он еще зажжет

Обязательно. Пренебречь этим товарищем - минус 100 к карме.

Правда неумолимо приближающийся мегаепический военно-морской локальный апокалипипец пройдет без его участия, поскольку Дима еще маленький.

Но в будущем он развернется по полной.

[Инженер]

Амфиполь

Город выглядел таким, каким Антигон его и запомнил. Ему не довелось лицезреть бурную деятельность, которую афиняне развернули здесь одиннадцать лет назад, а потому отсутствие остатков валов, палисада и грандиозной насыпи для подвода тарана его нисколько не удивили. Чего нельзя сказать об Амфотере.

– Ты погляди, – восхищенно цокнул языком пожилой наварх, – и следа не осталось!

– Говоришь, они довели ее до середины стен?

– Нет, так высоко не успели. Но все равно земли тут было перекопано – страх и ужас.

После того, как Севт остался единственным претендентом на Амфиполь, он первым делом предложил Кассандру сдаться. Сын Антипатра ответил отказом. Афиняне убрались, поджав хвост, как побитые собаки – это ли не победа? Уж если они не сдюжили, то чего бояться фракийцев?

Он ошибся. Повторить успех с фракийцами не получилось. Те не подхватили осадного строительства афинян, не предприняли ни одного штурма. Они просто решили подождать, пока яблоко не созреет и не упадет в руку само. В отличие от афинских граждан, одрисы располагали временем и терпением в достатке. Ждать могли целую вечность.

Почти полгода македоняне противостояли афинянам, а против фракийцев продержались всего два месяца. Нет, они не начали голодать, припасов в городе оставалось еще много, на целый год. Просто Кассандр и его стратеги увидели очевидную истину – их сидение в Амфиполе бессмысленно. Севт распустил войско, оставил под стенами всего две тысячи человек. Через месяц он заменил их другими. Царь одрисов никуда не торопился.

– Мы видели, что легко можем их разметать, – рассказывал Амфотер, – но ради чего? Окрестные поля никто не засеял, мы еще по осени выгребли у местных все зерно дочиста. Наши запасы не пополнить и ради этого не стоило выходить. Прорываться? Куда? В Македонии Линкестиец, коего немногие из нас готовы были признать царем. По крайней мере, тогда. Вокруг враждебная Фракия. Куда прорываться? Сидеть можно долго, но не бесконечно, а Севт вел себя так, словно Временщика за яйца схватил, и вечность себе отмерил.

– Нету у Крона яиц. Громовержец их отрезал, – усмехнулся стратег-автократор.

Антигон знал историю осады Амфиполя, но в первый раз Амфотер рассказывал ее очень давно и потому сейчас Циклоп слушал внимательно. Перед встречей с Линкестийцем самое время освежить память.

Ленивый кот не слишком усердно стерег мышку, и македоняне смогли через лазутчиков выяснить, что же происходит на родине. Кассандр даже не успел обрадоваться новости о том, что против Линкестийца выступил Полисперхонт, поддержанный эпиротами (в Амфиполе поход Александра Молосского восприняли именно так), ибо одновременно с ней пришла весть о разгроме войска и пленении князя Тимфеи.

Всякая надежда на помощь была потеряна. И тогда сын Антипатра сам обратился к Севту с предложением сдаться. Царь одрисов благосклонно, хотя и не скрывая удовлетворения, выслушал условия македонян. Да, он выпустит их с оружием. Да, не станет чинить препятствий, если они, убираясь восвояси, не спалят город или не причинят вреда иным способом. Более того, он предлагает столь храбрым воинам перейти к нему на службу. Платить будут щедро. Еще бы не щедро, с пангейским золотом под боком.

Македоняне сдались. И тут же поделились на три неравные части. Большая отправилась на родину. Нет, не воевать с Линкестийцем. Война им уже опротивела до невозможности. Они просто хотели вернуться к своим семьям. А Линкестиец… А что Линкестиец? Чай не людоед какой.

Кое-кто из молодежи, бессемейные или младшие сыновья, не рассчитывавшие на то, что отцы наделят их землей, воспользовались предложением Севта.

Меньшая часть уехала за море и присоединилось к Антигону. Среди них оказались оба наварха – Амфотер и Гегелох.

Сын Антипатра к Севту не примкнул. Посчитал службу фракийцам ниже своего достоинства. Он отправился в Пеллу, понадеявшись на то, что Линкестиец, муж его родной сестры, вредить ему не станет. Не прогадал. Александр принял шурина милостиво, приблизил к себе.

Севт в течение пары лет полностью восстановил царство своих предков. От успехов у него закружилась голова, и он вознамерился загрести под себя еще больше власти. Сцепился на севере с гетами и эллинскими колониями западного берега Понта. Одновременно попытался прибрать к рукам Византий и все побережье Пропонтиды. Бодался с эллинами за полуостров Халкидику. И нигде не преуспел.

Всюду ему надавали по шапке, а еще несколько лет спустя, незадолго до нынешних предгрозовых сумерек, Линкестиец поднатужился и хитроумной интригой, подкупом, безо всяких штурмов и осад вернул себе и Пангей и Амфиполь. Верно говорил некогда царь Филипп: «Осел, груженный золотом, перешагнет стены любой крепости».

Теперь в Амфиполе опять сидел Кассандр, которого Линкестиец назначил гиппархом и наместником Фракии. По крайней мере, той ее части, которая снова прогнулась под встающую с колен Македонию.

И именно здесь была условлена встреча Александра и Антигона, давно ожидаемая обеими сторонами. Бывшие много лет союзниками лишь на словах, теперь они собирались перейти к делу.

В устье Стримона пристали несколько кораблей, и с них на берег сошло почти две сотни человек. В сопровождении столь внушительной свиты Монофтальм въехал в город.

Александр устроил для него пышный прием. Как для царя. Хотя приветствовали они друг друга без титулов. Так договорились заранее, дабы не создавать себе ненужных затруднений. Глупо бы смотрелось: «Я, Александр, царь Македонии, от которой только ленивый не откусил земли, приветствую стратега Антигона, повелителя Вифинии, Эолии, Ионии, Карии, Лидии, Фригии, Пафлагонии…»

Линкестиец проявил мудрость.

Они не виделись более десяти лет, и Антигон поразился переменам, произошедшим с Александром. Младший отпрыск князя Аэропа, единственный уцелевший после резни, которую учинил в его семье сын Филиппа, он первым назвал царем убийцу своих братьев. Тем самым сохранил себе жизнь, но все равно не имел уверенности в том, что опасность миновала. Стоило неосторожным словом или поступком возбудить подозрения нового царя и Александра из Линкестиды уже не спас бы даже его тесть Антипатр. Монофтальм хорошо запомнил испуганный взгляд Линкестийца в те дни. Взгляд загнанного в угол беспомощного зверька.

Теперь же его встретил совсем другой человек. Нет, он не стал выше ростом или шире в плечах. Серебро, поселившееся в волосах, не добавило величия. Но вот взгляд изменился совершенно. На Антигона смотрел человек, исполненный внутренней силы и уверенности, давно уже отбоявшийся свое. Александр по-прежнему оставался царем захолустной державы, но он уже поднял голову, он смотрел исподлобья, он вставал с колен, окруженный соратниками, которые устали от унижений. Они хорошо помнили, как сами унижали других, но вовсе не раскаивались в том. Они хотели вернуть то время и, наконец, захлопнувшаяся дверь приоткрылась. Стараниями Александра, четвертого македонского царя с таким именем.

Они изучающе рассматривали друг друга. Один – средний во всем – в возрасте, в росте, сложении. Говорит негромко. Гладко выбрит по заведенной предшественником и прижившейся моде. Другой – прямая противоположность. Он приметен в любой толпе – высокий, седобородый. Черная повязка пересекает лицо. Голос без натуги пересилит морской прибой.

– Радуйся, Александр, – протянул руку Циклоп.

Македоняне, свидетели встречи с обеих сторон, затаили дыхание. Линкестиец и Антигон сжали предплечья друг друга.

– Радуйся, могучий Антигон, покоритель Азии.

Циклоп чуть прищурил уцелевший глаз. Не остался в долгу:

– Моя душа радуется, когда я вижу, что родина обрела достойного правителя.

– Мне, пока что, не достает твоей силы и мудрости, – сказал Александр.

– Ты несправедлив к себе и напрасно грешишь против истины, произнося столь лестные для меня слова. Ни тебя, ни меня сейчас нельзя сравнить с халибским клинком, который сокрушит любой, даже самый крепкий щит. Ты и я – олово и медь. Пожалуй, поодиночке годимся лишь на миски и котлы. Но вместе…

– Бронза – все же не халибское железо[80], – улыбнулся Александр.

[80] В Древней Греции сталь называлась «халибским железом» (халибас), поскольку именно этому малоазиатскому племени приписывается, по одной из версий, факт ее изобретения.

– А кто сказал, что нашего общего врага справедливо сравнить с ним?

– Не узнаем, пока не испытаем.

– Тогда давай условимся о сроке состязания. Не для того ли встретились?

– Условимся. Все подготовлено к пиру в твою честь, Антигон.

Циклоп кивнул. Не следует вести серьезный разговор на пороге дома

Трехдневный пир, все как положено. Большинство участников упилось до совершено скотского состояния. На радостях. Многие там встретили старых друзей, не виденных много лет. Да даже просто земляки, не знавшие друг друга прежде, стали на том пиру роднее ближайших родичей.

Песни, смех, здравницы. Кто-то тяжко вздыхал о годах, проведенных на чужбине, а его собеседник, подперев нетвердой рукой хмельную голову, рассказывал ему о горестях, пережитых на родине.

«Мы теперь – отрезанный ломоть», – сказал когда-то Таис Сополид.

Да разве так бывает? Он, Сополид, ездил послом Антигона в Пеллу трижды, и всякий раз был принят с почетом, но только сейчас, на этом совершенно безумном пиру понял, что погрешил тогда против истины. Никакой они не отрезанный ломоть. Они – сыновья одних отца и матери, братья. Разве могут родители равнодушно смотреть на возвратившегося домой блудного сына?

Шестидесятилетний Монофтальм, и прежде не отличавшийся ледяным хладнокровием, расчувствовался и прослезился, оценив прием. А ведь это еще даже не Македония. Всего лишь Фракия. Много лет назад он думал, что никогда уже не увидит родных мест. Свыкнувшись с этим, он изгнал из сердца тоску. А когда Сополид привез Стратонику с Деметрием – и вовсе позабыл о печалях. Сейчас снова вспомнил. Грустил и радовался, мрачнел и смеялся. Как и положено вдрабадан пьяному человеку.

В первый день пира они с Линкестийцем не говорили о деле. Но на следующий вечер, протрезвев, хотя свита царя и спутники стратега Азии продолжали гудеть и веселиться, Александр и Антигон оставили их для разговора наедине. Им многое предстояло обсудить.

– По-моему, вы с Меноном слишком торопитесь, – сказал Антигон.

Циклоп стоял возле распахнутого окна, сложив руки на груди, и смотрел на серебряный диск луны.

– Нет, – повторил он, – не нравится мне это. Начинать в боэдромионе… Плохая идея. Лето пролетит стрелой. Не успеем подготовиться.

– Успеем, – возразил Александр, – у нас почти все готово. Я соберу войско менее чем за месяц и приведу к Ферам двадцать тысяч пехоты и три тысячи конницы. Менон соберет свои силы еще быстрее. Займем Фтиотиду, а твой флот войдет в Малидский залив. Возьмем Фермопилы, захватим Ламию, афиняне и опомниться не успеют. Одновременно с нами начнет Агис в Арголиде.

– Нам это не сильно поможет. Но допустим – успех. И что? Каковы ваши цели? Быстрая война в предзимье, грабеж и восвояси с обозом, полным добычи?

– Что тебя в этом не устраивает?

– Начнутся осенние шторма, и я уведу флот. Думаешь, Афины не станут воевать зимой?

– К зиме мы уберемся.

– Тогда это просто разбойничий набег, а не война. Ради чего? Ради добычи?

– Мы покажем силу и заставим считаться…

– Никого вы не заставите считаться с собой.

Антигон подошел к столу, за которым сидел, облокотившись и подпирая кулаком подбородок, Александр. Циклоп присел на свободный стул.

– В любом случае меня такая поспешность не устраивает. Я должен закончить с делами на востоке.

– Промедление может выйти нам дорого. Думаешь, Ликург и Демосфен не узнают о нашей встрече?

– Узнают.

– Тебя это не беспокоит?

– Нет.

– А ведь ты сам только что сказал – Афины не побоятся войны зимой. Когда ты не сможешь прийти на помощь нам с Меноном. Афины будут бить врага по частям.

– И повернутся спиной к Агису? Нет, Александр. Демосфен не дурак. Я расскажу тебе, что он будет делать, и что предпримем мы. Спарта не в силах противостоять Афинам в одиночку. Все это понимают. Спарта сильна своими союзниками. Если афиняне рассорят их – Спарта не соперник. Вот этим и станет заниматься Демосфен. А чтобы усыпить его бдительность мы распустим слух, что ты дал мне десять тысяч македонян для войны на востоке, а я очень щедро заплатил. Афиняне поймут, что угрозы с севера можно не опасаться какое-то время. И ты действительно дашь мне воинов.

– Десять тысяч?

– Я не откажусь и от большего, – усмехнулся Антигон.

«Ага, чтобы они потом провозгласили тебя царем Македонии».

– Столько не дам.

– А я и не прошу тебя делиться своим войском. Просто объяви, что Антигон платит щедро и всякий волен податься к нему на службу.

Александр некоторое время обдумывал слова Циклопа.

– Ты хочешь, чтобы все мое царство перебежало к тебе?

– Не беспокойся. Македоняне – не эллины, которые не слишком дорожат отчим краем. Ты не представляешь, как истосковались на чужбине те, кто остался со мной.

– Хорошо, это можно обдумать. Но каковы твои дальнейшие планы?

– Я предлагаю подождать.

– Пока мы ждем, Демосфен затащит в Морской союз всю Элладу.

– Тем лучше для нас.

– Это еще почему?

– Потому что тогда мы сможем выступить под знаменем освобождения эллинской свободы от тирании.

Александр встал, прошелся по комнате. Остановился у окна, на том самом месте и в той же позе, что и Антигон несколько минут назад. Царь долго молчал. Гость терпеливо ждал. Налил себе вина, разбавив вдвое, по-македонски. Выпил.

– На северной границе неспокойно, – задумчиво сказал Линкестиец, – фракийцы волнуются. Говорят, за Истром пришли в движение какие-то многочисленные племена варваров. Несколько раз переходили реку и били фракийцев. Те считают, что это не просто набеги. Могучий народ идет с севера. Сильные воины. Мы их уже встречали во время похода с Александром, за год до вторжения в Азию.

– Скордиски? Я помню, – сказал Антигон.

– Там не только скордиски… Недавно в Пеллу приезжали послы дарданов. Тоже хотят союза. Всем вдруг стала нужна Македония…

Царь снова замолчал. Антигон решил сменить тему:

– А почему Кассандр так мрачен? Все остальные пьют и веселятся, а он сидит, темнее тучи.

– Кинана сбежала, – рассеянно ответил Александр.

– Кто?

– Кинана. Дочь Филиппа.

– Она жива? – удивился Антигон.

– А почему бы ей быть мертвой? Эта девка – не Аминта, который даже не сопротивлялся, когда пришли его убивать. Эта сама кому хочешь глаза выцарапает. Она сначала сбежала из Пеллы в Тимфею, к Полисперхонту. Обрела в его лице покровителя, хотя старик совсем сдал. Сидит в своей усадьбе безвылазно. Покорился. Даже сына ко мне прислал. В агеме служит. Тоже Александр…

– А какая связь между Кинаной и Кассандром?

– Самая прямая, – усмехнулся Линкестиец, – плотская. Уж я не знаю, как он прознал, где она, только вдруг зачесалось у нашего Кассандра в одном месте. Воспылал, так сказать, страстью. Как слепень к корове к ней лип. Силой хотел взять, но вовремя одумался. Смекнул, видать, что она его во сне зарежет. Эта иллирийская кошка опаснее любого мужа, если ее разозлить.

– Только ли в страсти дело?

– Конечно нет. Кровь Аргеадов, все дела…

– А сам ты почему не пытался взять ее за себя? В качестве дополнительной опоры трону.

Александр повернулся к Циклопу.

– Я дорожу дружбой с Меноном. Я женат на его дочери. А просто кинуть филиппову дочь себе на ложе – какой в том смысл?

– И ты спокойно смотрел, как Кассандр пытается сделаться твоим соперником? Если дело не в страсти, значит, он рассчитывал поиметь права на престол. По крайней мере, для своих детей.

– Ну почему спокойно. Мы все с интересом наблюдали. Зрелище, знаешь ли, было занимательнее аристофановых комедий. Что же до прав – мои права подтверждены войском. А войско, как тебе известно, сажает на трон победителей. Я пока еще ничего не проиграл и под афинскую дудку давно уже не пляшу. Разве что послов их еще не гнал пинками под зад. Но скоро буду.

Линкестиец вернулся за стол.

– Кстати, о женитьбе. У меня есть к тебе еще одно предложение. Как ты посмотришь на то, чтобы скрепить союз браком наших детей? Твоему Деметрию – тринадцать. Моей Эвридике – десять. Поженив их, ты получишь двойную выгоду.

– Дружбу с Меноном, – откинулся на спинку стула Антигон.

– Да.

Фтия, дочь фессалийца Менона, к огорчению отца и мужа не подарила Александру сыновей. Родила двух девочек, старшую из которых назвали Эвридикой, ибо это имя чаще всего давали своим дочерям князья Линкестиды[81].

– Заманчиво, – не стал скрывать Циклоп, – я должен подумать.

Через пять дней посольство отбыло. Стороны остались довольны друг другом. А еще через месяц пять тысяч македонян высадились в Абидосе, где их встретил и возглавил Леоннат. Полсотни гиппагог[82] в несколько рейсов перевезли через Геллеспонт полторы тысячи отборных фессалийских лошадей.

Почти одновременно в Милет прибыли четыре тысячи наемников, которых для Антигона навербовал на мысе Тенар гетайр Балакр, сын Аминты.

Армия Монофтальма теперь насчитывала свыше пятидесяти тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников. В Милете, Эфесе и Галикарнасе на воду спустили около ста кораблей. Их оснастили, укомплектовали гребцами, матросами и эпибатами. Флот Одноглазого вырос в полтора раза и теперь даже без родосских морских сил превосходил афинский.

Держать это воинство без дела было слишком накладно. Да никто и не собирался с такой силищей топтаться на месте. Жребий давно брошен.

В середине скирофориона[83] пятнадцатитысячный отряд Селевка отбыл на границу с Каппадокией. Одновременно с ним десятитысячный авангард под командованием Пердикки вторгся в Ликию.

Флот афинского морского союза сосредотачивался у Эвбеи. Тридцать тысяч персов под командованием Фарнабаза двигались по Царской дороге на северо-запад. Корабли тирийского царя Адземилькара покинули гавани Града-на-острове.

Петля затягивалась. Развязать ее теперь не смог бы никто.

[81] В реальной истории Фтия вышла замуж за Эакида Эпирского и родила троих детей – Деидамию, Троаду и Пирра, одного из величайших полководцев античности. Деидамия стала женой Деметрия.

[82] Гиппагога – специально оборудованное судно для перевозки лошадей.

[83] Начало июля.

[Antonius Block]

Виват автору!

[Владислав]

родила троих детей – Деидамию, Троаду и Пирра

Пирр Македонский - уже хочу!!!!

И эта, проды!!!!

[Инженер]

7

Гордиев узел

Солы кипрские

С громким всплеском якорь ворвался в царство Посейдона, распугав стайку мелкой рыбешки. Моряки подтянули к борту лодку, привязанную веревкой к корме гемиолии. Двое спрыгнули в нее, укрепили в уключинах весла. Еще один устроился на носу, а следом сполз, кряхтя по-стариковски, Жадный Ойней. Моряки оттолкнулись от борта корабля и лодка направилась к берегу.

– Наш пострел везде поспел, – усмехнулся Ойней, углядев среди встречающих мощную фигуру Конона, – и плащик пурпурный даже приодел, видать важных гостей встречает.

Загорелые дочерна полуголые пираты, налегая на весла, заулыбались. Лодка подошла к высокому пирсу и люди, стоящие на нем, помогли Жадному подняться.

– Радуйся, Ойней, – сдержанно приветствовал собрата по ремеслу Конон.

– И тебе не горевать, Булыжник. Прям до слез ты меня растрогал. Еще бы венок нацепил – убил бы наповал. Давно на ветру стоишь-то?

– Как паруса на горизонте показались.

Ойней присвистнул.

– Да не твои, – прищурился Булыжник, – обернись.

Ойней послушался, но увидел только свои четыре гемиолии, вползающие в гавань и убирающие паруса, да еще патрульную триеру Птолемея.

– Не туда смотришь. Дальше. Вон, на острие Кроммия[84].

[84] Древнее название мыса Кормакитис, расположенного на северном берегу Кипра, примерно в 30 километрах от города Солы.

– Его не видать отсюда.

– Да и насрать. Ты что, Ойней, не моряк? – удивился Конон, – не сделал же Кроммий ноги? Не видать, а он там есть. Вон, на два пальца левее.

Он указал рукой туда, откуда пришли четыре гемиолии Ойнея. Все они уже встали на якорь, а вдалеке, в дымке, левее берега, изгибающегося плавной дугой к северу и северо-западу, виднелось еще несколько парусов.

– Ты, Ойней, так торопился, что даже не оглянулся ни разу? – спросил Конон, – так можно на хвосте свою смерть привезти, сослепу-то. Я-то думал – ты к старости осторожным стал.

– Это кто еще такой? – всматриваясь вдаль пробормотал Жадный. Подначку он проигнорировал.

– Скоро узнаем. Хотя и так можно догадаться. Законник собирает всех. Я думаю, это Менелай идет. Судя по числу парусов. Пошли пока в кабак, вмажем за встречу. Птолемей подождет. Не по достоинству нам сразу к нему бежать.

Жадный согласно покивал.

Через пару часов в гавань Сол Кипрских сбежался чуть ли не весь город. Не каждый день видишь зрелище приближающегося огромного флота. Тут-то дальнозоркий, хотя и рассеянный в старости Ойней поимел преимущество перед Булыжником. Он первый разглядел рисунки на парусах кораблей.

– Ты, смотри, не врали ведь. Точно она.

– Кто?

– Гляди, что за зверюга впереди. Я таких здоровенных в жизни не видал.

– Да кто там?

– Не кто, а что. Вон, две титьки на парусе видишь?

– Омега? – прищурился Конон, различив вышитую красным огромную букву на главном парусе первого из приближавшихся кораблей, поражавшего своими размерами.

– Да. Мне говорили про нее. «Две титьки» ее люди кличут. Здоровенная дурища. Таких, поди, и не строил никто прежде.

– Да уж… – почесал бороду Конон.

Через некоторое время стало понятно, что прозвание свое этот корабль получил не только за букву «омега» на парусе, похожую на женскую грудь. Над волнами, взрезаемыми тараном, летела обнаженная золотокожая океанида Каллиройя.

С давних времен лучшими моряками в Великой Зелени считались финикийцы, первыми научившиеся совершать многодневные переходы вдали от берегов. Суда «пурпурных» отличались отличной мореходностью, и значительно превосходили эллинские торговые парусники размерами, но все же Зеленые воды некогда бороздили корабли покрупнее финикийских. Корабельных дел мастеров из Ханаана далеко обставили египтяне, причем сделали это в такой седой древности, о которой помнили лишь покрытые пылью веков папирусы.

Во времена высшего расцвета Страны Реки она расширялась на все стороны света. Гранитные обелиски, установленные на границах державы Тутмесидов, перемещались все дальше на север и северо-восток. Перевозили их огромные ладьи-бариты.

Прошло больше тысячи лет, но кое-какими секретами постройки широкопалубных ладей египетские мастера еще владели. Неферкар прислал своих кораблестроителей к Птолемею и те помогли ему построить на верфях Саламина и Китиона несколько поистине гигантских кораблей, способных нести значительное число метательных машин. Самая большая эннера получила имя «Каллиройя», «Прекрасногрудая»[85]. Так назвал ее Менелай, попросивший мастеров наделить вырезанную из кедра океаниду, украшавшую нос корабля, чертами Таис.

Птолемей назначил общий сбор своего флота и союзников в Солах на середину гекатомбеона[86], «месяца жертвоприношений». К весне ни одна из сторон подготовиться не успела и только сейчас, когда пролетели уже два летних месяца, флоты вышли в море. Начинать морскую войну в конце лета, когда до осенних штормов оставалось всего ничего, было невыгодно, но Антигон не желал ждать, опасаясь, что время работает на Лагида.

Так оно и было. Птолемей не терял зря ни минуты из подаренных ему противником. Он знал, с какими силами предстоит столкнуться и на кого можно рассчитывать в борьбе с ними. Неарх еще раз побывал в Египте и вернулся с помощью от Неферкара. Фараон кораблей выделил немного, поскольку сам в них отчаянно нуждался, но послал союзнику сотню лучников из отборного отряда «Нейти-Иуни» и пять сотен «Храбрейших», своих лучших бойцов.

Гораздо ценнее воинов оказалась помощь Менкауры. Камышовый Кот в самом начале лета сообщил Лагиду, что Хашехем Аменертес, вокруг которого пританцовывали шептуны Мазея, послал персов к Апопу[87] и точно к союзу против Птолемея присоединяться не намерен. Всю подноготную игры старого Крокодила Менкаура еще не знал, но уверял, что вредить Лагиду тот не станет. У него нет интересов на севере. Пока.

[85] Каллиройя – дочь титана Океана. Ройя – гранат, символ женской груди в греческой поэтике. Корень «калли» означает – «прекрасный».

[86] Начало августа.

[87] Апоп – главный демон Дуата, египетского аналога Ада.

Корабли Крокодила шалили возле Газы, чем изрядно нервировали тирийского царя Адземилькара, который все прикидывал, какими силами нагрянуть на Кипр. Да и стоит ли вообще? В последние годы «перс пошел уже не тот». Пронесся слух, будто шахраб Мидии Атрупатак недопоставил в казну ежегодную подать. Придержал на пастбищах пять тысяч нисейских кобылиц и припрятал в сундуках почти сто талантов. И ему это сошло с рук. Заразительный пример.

Вот так и вышло, что «враг моего врага…» Ну и далее общеизвестно. Хотя другом Птолемею Аменертес не стал и не собирался.

Фратаферн подтвердил некоторые сведения Менкауры. Если кто и станет угрожать с востока, то в нынешнем году они на это не способны. Все заняты другим.

Но на западе дела обстояли гораздо хуже. Демарат съездил в Афины и приехал оттуда ни с чем. С Демосфеном ему встретиться не удалось совсем, тот неудобного посла избегал. Демарата принял Гиперид. Результат переговоров эвбеец изложил Лагиду так:

– Он дал понять, что когда придет пора Циклопу отвечать за свои преступления, нас, невинно убиенных, в обличительной речи помянут.

Птолемей скрипнул зубами.

– Союзнички…

От пиратов, ходивших под Лагидом, разумеется, приготовления Антигона к войне не укрылись. К весне время слухов, сплетен и домыслов давно миновало и все прекрасно видели, кто против кого стоит. Участие в заварухе всесильного сатрапа Вавилонии уже не было тайной. Алифоры поджали хвосты. Некоторые, самые храбрые (но не очень умные), вроде Конона, позубоскалили:

– Значит, вознамерился дедушка Мазей утопить Зайца чужими руками? Ну-ну…

Однако большинство обгадилось. Пришлось Зайцу показать зубы, напомнить, что они у него вовсе не заячьи, а вполне себе волчьи. Торжественный проход египетского флота из Саламина в Солы должен был показать кое-кому, что прогулка Циклопа до Кипра и Киликии легкой не получится. Ойней прибыл на смотрины вторым после Булыжника. Тот проявил ожидаемую твердость, граничащую с упрямством, и первым вызвался поучаствовать в драке. Вид огромных эннер, гептер, гексер и прочего, Жадного пронял. Птолемей напомнил Ойнею, что более удачного момента, чтобы разобраться с Красным, не придумать.

Фратаферн старался вовсю, распуская слухи, что с востока опасаться нечего, да и на западе угроза не столь велика. Сразу несколько купцов, поглаживая пояса с лагидовым серебром, объявили, будто афиняне выступили к Хиосу, поддержать своего союзника Аполлопида. Дескать, Одноглазый решил первым делом наподдать ему. Отделить зерна истины от плевел было непросто. Афиняне куда-то действительно выступили. Македонские корабли действительно видели у Хиоса. Их даже у Киклад видели.

– Нельзя позволить Антигону и родосцам соединиться с Красным, – доказывал Птолемей алифорам.

Те кивали. Нельзя. Красного надо бить первым. И побыстрее.

Птолемей лукавил: он знал, что родосский флот уже подошел к Коракесиону. Упредить объединение сил противника не удалось.

– Они все равно узнают, – предупредил Лагида Демарат, – и разбегутся по своим щелям, как тараканы. Неужели ты доверяешь этому продажному ублюдку Жадному?

– Никогда не доверял. А что разбегутся по щелям… Если мы дадим Антигону бой прямо возле их щелей, бежать Псам будет некуда.

– Что ты задумал?

– Встретим наших старых друзей у границы Трахеи.

Демарат покачал головой.

– Хочешь отойти на восток? Оставить им Кипр?

– Антигон не пойдет сюда, пока не встретится со мной. А я позабочусь, чтобы он узнал, что меня на Кипре нет.

Флот собирался в Солах девять дней. Почти две сотни кораблей, больших и малых. Одних гребцов более сорока тысяч. Почти двадцать тысяч воинов. Киликийцы, киприоты, египтяне, македоняне, наемники всех мастей. Наемники… Птолемея не покидало чувство, что вся эта могучая рать совершенно ненадежна. Не было того полузабытого чувства чего-то монолитного, подобного фаланге или атакующей Царской иле, на острие которой он следовал за Александром при Гранике и Херонее, прикрывая царя-друга справа, воодушевленный величайшим доверием. Слева, где угроза для первого всадника выше, всегда скакал Клит. Опытный, умелый Клит, проворонивший клинок Спифридата…

Десять лет Птолемей не участвовал в конном бою. Привык к палубе корабля. Она стала его вторым домом. Вторым? А есть ли у него «первый»? За столько лет, проведенных на Кипре он так и не почувствовал, что находится дома.

Птолемей проснулся посреди ночи, сел на ложе, скосил глаза на его пустующую половину. Таис нет. Она в других покоях с маленьким Лагом. Малыш часто просыпается, до сих пор мучается животом, хотя ему скоро год. Так бывает. Мать говорила, Менелай был таким же во младенчестве. Все время ревел. А он, Птолемей – нет. Всегда спокоен, рассудителен. В три года задвигал такие речи, что от хохота Филиппа ставни на окнах дрожали. Филиппа? А он-то каким боком в этом уголке памяти? Отец в то время редко бывал при дворе. Избегал косых взглядов тех, кто прекрасно знал, чье ложе прежде грела Арсиноя. Лагид почти до самого совершеннолетия жил в отцовской усадьбе, в Орестиде, и в Пеллу впервые приехал за пару лет до того, как был отправлен в Миэзу, вместе с другими знатными юношами учиться у Аристотеля. Почему же в этом воспоминании детства он видит Филиппа?

Лагид встал, набросил плащ на голое тело и прошел в покои жены. Ставни не закрыты и серебряный диск, неспешно плывущий по безоблачному небосводу, заливал спальню тусклым светом. Полнолуние. Таис спала, а рядом с кулачком во рту посапывал Лаг. Беспокойно вздохнул и, не открывая глаз, проверил ладошкой рядом ли мать, нащупал кое-что круглое, большое и вкусное, заерзал и зачмокал. Птолемей улыбнулся.

За спиной по холодному полу прошлепали чьи-то босые ступни. Лагид обернулся: в дверях стояла Эйрена.

– Ты чего здесь? – спросил вполголоса отец.

– Ты завтра уедешь? – зашептала дочь.

Он подошел, взял ее на руки, посмотрел в глаза, серьезные, бездонные.

– Уеду.

– На войну?

– На войну.

Она помолчала, закусив губу, что-то обдумывая.

– Тебя там не убьют?

Он покачал головой.

– Конечно, нет. Кто тебе сказал, что меня там могут убить?

– Леонтиск. Он сказал, что на войне всех убивают.

– Нет. На войне убивают тех, кто испугался и тех, кто отлынивал от палестры. А я не отлынивал и не боюсь.

Эйрена посмотрела на Таис.

– А мама сегодня плакала.

Птолемей прикусил губу. До ночи совещался со стратегами и не зашел к жене.

– Давай договоримся, дочь. Будешь себя хорошо вести, чтобы мама у нас больше никогда не плакала. Никогда-никогда. Договорились?

Закивала.

Он улыбнулся.

– Я вернусь. Обещаю.

Коракесион

Когда после победы над эллинами в битве при Херонее царь Филипп отправил послом к афинянам своего наследника, того сопровождали несколько гетайров. Один из них, молодой Офелл, сын Силана, свел в Афинах знакомство с неким Мильтиадом, который вел род от того самого Мильтиада, что прославил свое имя в веках победой над персами при Марафоне.

Этот же Мильтиад, ровесник Офелла, стоял за партию Эсхина и считал себя другом македонян, за что подвергался нападкам Демосфена, возмущавшегося поддержкой отпрыском столь знаменитого рода врагов государства. Молодой эвпатрид, любитель выпивки и женщин, только посмеивался. Он сидел по уши в долгах (отец, сердитый на разгульного сына денег ему не давал и грозился вообще лишить наследства) и филипповы денежки, небольшим ручейком затекавшие в его кошель, позволяли кутить, почти ни в чем себе не отказывая. На удовольствия с лихвой хватало – македонская золотая река, большей частью оседавшая в сундуках Демада и Эсхина, казалась неиссякаемой и подкармливала многих.

С Офеллом, таким же повесой, эвпатрид быстро сдружился. Они вместе посещали разнузданные пирушки и дома гетер. Поначалу их сопровождал Птолемей, но позже, познакомившись с Таис, охладел к этой буйной компании. Отец Мильтиада рано женил сына, надеясь, что, обзаведясь семьей, тот остепенится. Ожидания не оправдались. Если бы родился сын, необходимость служить примером наследнику, возможно, заставила бы Мильтиада взяться за ум, но на свет появилась дочь. Как-то, во время очередной пьянки, изрядно захмелевший афинянин пообещал своему другу из Пеллы, чтобы тот через несколько лет засылал сватов.

– Она же еще титьку мамкину сосет, – удивился Офелл.

– Так ты погодя присылай. Лет через двенадцать, как созреет. Сейчас-то куда торопиться тебе? Слышал, как у нас говорят: «Всем надлежит жениться, начиная с тридцати лет»? Платон такое изрек. Эх, не слушал мой батюшка Платона…

Сказано было в шутку, да еще и под Акратовым дурманом[88], но Офелл эти слова запомнил. Очень ему хотелось породниться с каким-нибудь знатным семейством. Сын его будет из рода великого Мильтиада. Звучит? Звучит.

Отправившись в азиатский поход, Офелл оказался в отряде Птолемея, и с ним совершил налет на Тарс. Несколько лет сын Силана следовал за Лагидом, но потом их пути разошлись.

Сражаясь с киликийскими пиратами, Офелл захотел большей свободы и власти, чем давал ему Птолемей и, самое главное, увидел возможность, как все это взять. Умный, прозорливый, осторожный, как и сам Лагид, Офелл отличался большей дерзостью своих деяний и жестокостью, которая даже в среде пиратов вызывала удивление. Именно она и наградила его прозвищем, которое немногие разбойные упоминали без дрожи в голосе, а купцы вообще избегали называть, боясь накликать беду. Красный. Помимо склонности Офелла к обильному кровопусканию, в этом имени нашла отражение и его давняя мечта – войти в род Мильтиада[89].

[88] Акрат – спутник Диониса, божок неразбавленного вина.

[89] Мильтос (греч.) – красная краска (охра, сурик, киноварь).

Отделившись от Птолемея, Офелл стал жить собственным умом, неуклонно умножая свои силы. Многие недогоревшие в Корике алифоры сбежались под его знамена цвета крови. Любитель театральных поз, он не жалел денег для окраски суриком и охрой парусов своих кораблей. За пару лет о нем распространилась столь злая слава, что даже бывшие соратники и соотечественники перестали поминать его настоящим именем.

Через некоторое время Красный умудрился захватить неприступный Коракесион, убил прежнего владельца, и стал господином вод Ликии и Памфилии. Вот тогда на него и обратили внимание сильные мира сего. Зачастили на Воронью Скалу гости.

– …короче, «пурпурные», весло им в жопу, чёта заерзали.

Паламед раскусывал скорлупу фисташек и сплевывал ее прямо на пол. Офелл мрачно наблюдал за ним, покачивая в руке полупустой кубок. Левый никогда не отличался манерами и развалился на обеденном ложе, закинув одну ногу на другую, согнутую в колене, отчего хитон задрался, открыв на всеобщее обозрение волосатый срам. Паламеда это не беспокоило, он продолжал хрустеть скорлупой.

– Дальше, – поджав губы, потребовал Офелл.

– Чё дальше. Ничё… Кидают, суки. Фиников, что ли не знаешь? Хитрожопые, как…

– Хватит, – отрезал Красный, – сведения верные?

– Верные, – мрачно подтвердил Промах.

Правый разместился на соседнем ложе. Он выглядел гораздо трезвее брата-близнеца, ковырялся в зубах, вылавливая застрявшее мясо, и до сей поры в разговоре участия не принимал.

Тирийцы решили не связываться с Птолемеем. А как все хорошо шло до сих пор! Когда Красный захватил Коракесион, он, несмотря на все успехи, и мечтать не мог сравняться по силе с Лагидом. Не говоря уж о том, чтобы превзойти Законника. Оставалось только сидеть на Скале и довольствоваться своим куском пирога, далеко не самым большим. И вдруг удача повернулась к нему своим длинным ухватистым хвостом, да встала так близко, что и руку тянуть не надо. Сама сунула его в ладонь.

Первоначальный договор с Мазеем вышел довольно осторожным. Ни Офелл, ни влиятельный перс не надеялись на быстрый успех. Намеревались подпилить сук, на котором сидел Птолемей, не спеша. Если переговоры с Родосом не слишком затянулись, то натравить на Лагида Циклопа не рассчитывали столь быстро. Вмешательство Набарзана, о существовании которого Красный даже не подозревал, ускорило события, при этом вышло так, что Офеллу и палец о палец ударить не пришлось. Все «само» завязалось. Осталось лишь, с полнамека поймав опытным носом ветер, поддакнуть циклопову посланнику, что да, это подлый Законник во всем виноват. И послов зарезал (да вся Киликия об этом говорит!) и вообще творит тут нехорошее.

Красный уже предвкушал, что отсидевшись за чужими спинами, снимет сливки, но новости из Тира наводили на мысль, что мечом помахать все же придется.

Пердикка занял Фаселиду. Вся Ликия покорилась ему без борьбы. Посланник, которого стратег отправил к Офеллу, недвусмысленно намекнул, что от пирата ждут решительных действий, а не просиживания на заднице. Сбор флота назначен у Вороньей Скалы.

«А то мало ли, что там на уме у некоторых…»

Вот уж чего разбойные во все времена не жаловали, так это равной схватки с неопределенным исходом.

Геройски погибнуть за чужие интересы Офелл не желал. Он хотел возвыситься.

– Да чё ты сдриснул раньше времени, Красный, – бодро заявил Паламед, – всех порвем!

В подтверждение своих слов он демонстративно почесал волосатое горло крюком, заменявшим правую кисть.

«Уж ты порвешь».

Неотличимый лицом, но более осторожный и рассудительный брат Левого (по крайней мере, ему хватило ума в свое время не попасться Ойнею), заметил:

– Тут пифия надвое сказала. Неплохо бы соломки подстелить…

– Вот именно, – буркнул Красный, – я тут подумал… Надо бы разъяснить братве, что происходит, а то, мниться мне, многие не понимают. А, Промах, что думаешь?

– Можно и разъяснить, – буркнул Правый.

– Чё разъяснить? – влез Левый.

– Да помолчи ты, – перебил Офелл, – обсказать все подробно, тому же Жадному, что Циклоп, собственно, не против братвы. Он изменника Зайца прихлопнет и все. А ежели стенка на стенку сойдемся, то мало не покажется никому.

– Ты хочешь сманить Ойнея? – спросил Промах.

– Кого? – вскинулся Левый, – эту суку?! Да я его при первой же возможности на куски порежу! Эта тварь поганая надо мной изгалялась, а ты хочешь с ним задружиться?!

– Успокойся, – поморщился Офелл, – не верещи. Башка от тебя болит.

Он повернулся к Правому.

– Придумал я, Промах, как нам посторониться от котла, который скоро забулькает. Надо Циклопу намекнуть, что Жадного и тех, кто к нему прибьется, мы возьмем на себя.

– Хочешь выманить их на драку? Одного Ойнея еще можно приделать, но если полезут все…

– Ты что, дурак? Не будет никакой драки.

На «дурака» Правый не обиделся.

– Все же предложишь ему перебежать к нам? Я согласен с Паламедом. Нам с этим ублюдком не по пути.

– По пути или нет, я бы на вашем месте не зарекался, – загадочно усмехнулся Красный, – помниться, в твоей команде были люди из числа ойнеевой братвы? Приведи-ка ко мне кого-нибудь из них. Понадежнее. Я с ним побеседую.