11.07.1905 Bj?k?

[Алексей]

Великий князь Михаил Александрович, младший брат Николая, находился в своих апартаментах, когда к нему, бледный как полотно, ворвался министр императорского двора барон Фредерикс. Запинаясь, старик доложил о трагедии у Бьёркё.

Михаил, молодой человек, никогда не помышлявший о троне, слушал, не веря своим ушам. Ники погиб? Вместе с Вилли? Это казалось дурным сном. Но телеграммы продолжали поступать, подтверждая худшее. В одночасье 26-летний Великий князь стал де-факто регентом при малолетнем наследнике Алексее, а учитывая гемофилию цесаревича — и вероятным будущим императором.

Государственный совет собрался на экстренное заседание. Атмосфера была гнетущей. Смерть самодержца в разгар революции и проигранной войны была катастрофой. Кто виноват? Немецкая провокация? Английский след? Или, что вероятнее всего, дело рук вездесущих революционеров-террористов? Начальник Охранного отделения Рачковский клялся, что это теракт, но как террористы смогли заложить столь мощный заряд на охраняемую императорскую яхту, было совершенно непонятно.

В Берлине царил не меньший шок, смешанный с яростью. Канцлер Бюлов, получив известие, едва не лишился чувств. Кайзер мертв! Погиб на русской яхте, во время секретной встречи! Первой реакцией военных была немедленная мобилизация. Генеральный штаб был уверен — это провокация русских или, что еще хуже, англичан, действующих руками русских нигилистов. Адмирал Тирпиц требовал немедленно отправить флот в Балтику и блокировать Кронштадт.

Однако здравый смысл возобладал. Наследником престола становился кронпринц Вильгельм, человек, известный своей импульсивностью, но пока не имевший реальной власти. Канцлер Бюлов понимал, что война с Россией сейчас, когда Франция жаждет реванша, была бы самоубийством. Необходимо было провести расследование. Немецкие и русские следователи, скрепя сердце, договорились о совместной работе на месте трагедии.

Сергей Юльевич Витте, глава русской делегации на мирных переговорах с Японией, получил шифрованную телеграмму поздно вечером. Прочитав ее, он долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Император, который его ненавидел, но которому он служил, мертв, И вместе с ним — германский кайзер. Витте, человек циничный и прагматичный, мгновенно оценил масштаб последствий. Это был не просто династический кризис. Это был тектонический сдвиг, способный обрушить всю конструкцию европейской политики.

Его позиция на переговорах, и без того слабая, теперь стала катастрофической. Японцы, узнав о гибели русского монарха и наступившем в Петербурге хаосе, немедленно ужесточат свои требования. Барон Комура, глава японской делегации, был хитер и безжалостен. Он не упустит такой шанс. Витте понял, что теперь ему придется бороться не за почетный мир, а за само выживание Российской империи, которой грозил не только внешний разгром, но и внутренний коллапс. Он отдал распоряжение своему секретарю: «Удвоить охрану. Никаких контактов с прессой. Завтрашний раунд переговоров будет решающим. Мы должны заключить мир. Любой ценой».

Великий князь Михаил Александрович, провозглашенный регентом при цесаревиче Алексее, оказался в центре урагана. Он был человеком мягким, либеральных взглядов и совершенно не готовым к роли диктатора, которой от него требовали правые. С другой стороны, либеральная общественность, оправившись от первого шока, увидела в «Бьёркском изломе» уникальный шанс.

Витте, экстренно вернувшийся из Портсмута, подписав мир на унизительных, но не кабальных условиях (потеря Сахалина и Порт-Артура, но без контрибуции, на чем он настоял, играя на страхе американцев перед чрезмерным усилением Японии), немедленно включился в политическую борьбу. Он стал ключевой фигурой, убеждавшей регента Михаила в необходимости немедленных и глубоких реформ, чтобы сбить волну революции.

«Ваше Высочество, — говорил он на ночном совещании в Царском Селе, — либо вы даруете свободы и парламент, либо через полгода у нас не будет ни парламента, ни вас. Бомба на «Полярной Звезде» была не случайностью, это симптом. Болезнь нужно лечить, а не загонять внутрь штыками».

Под давлением Витте, всеобщей стачки, охватившей страну в октябре, и нерешительности силового блока, деморализованного гибелью монарха, регент Михаил решился. 17 октября 1905 года был обнародован Манифест, даровавший гражданские свободы и учреждавший Государственную Думу с законодательными полномочиями. Он был куда более радикальным, чем тот, что готовился в реальной истории. Власть регента ограничивалась, Россия делала решительный шаг к конституционной монархии.

Новый кайзер Вильгельм III, кронпринц, был тенью своего отца. Менее уверенный в себе, он попал под сильное влияние генералитета, особенно начальника Генштаба Альфреда фон Шлиффена. Военные круги, в отличие от покойного кайзера, не испытывали к России никаких сантиментов. Для них Россия была колоссом на глиняных ногах, потенциальным союзником враждебной Франции, и её ослабление было стратегической целью.

Расследование взрыва на «Полярной Звезде» зашло в тупик. Совместная комиссия не нашла убедительных доказательств ни внешнего заговора, ни внутреннего теракта. Немцы втайне подозревали англичан, русские — японцев или собственных революционеров. Отсутствие ясного врага не позволило развязать войну, но породило волну взаимного недоверия. В Берлине укрепилось мнение, что русские неспособны обеспечить даже безопасность монарха, а значит, как союзники они ненадежны.

Канцлер Бюлов, лишившись поддержки покойного кайзера, был вынужден лавировать между агрессивными военными и более осторожными дипломатами. Марокканский кризис, который Вильгельм II пытался разрешить через личный союз с Николаем II, теперь решался с позиции силы. Германия предъявила Франции жесткий ультиматум, требуя созыва международной конференции и угрожая войной. Без поддержки России, погруженной в хаос, Франция была вынуждена уступить. Это стало крупной дипломатической победой Берлина, но лишь усилило антигерманские настроения в Париже и Лондоне.

Манифест 17 октября не принес немедленного успокоения. Напротив, он расколол общество. Крайне правые, считавшие регента Михаила предателем, начали формировать боевые дружины, устраивая погромы. Крайне левые, особенно большевики и эсеры-максималисты, сочли Манифест обманом и взяли курс на вооруженное восстание. Декабрьское восстание в Москве все равно вспыхнуло, но было подавлено с меньшей кровью. Регент Михаил, в отличие от своего брата, не желал заливать столицу кровью и пошел на переговоры с умеренными рабочими депутатами, что позволило изолировать радикалов.

Председателем первого Совета министров был назначен Сергей Витте. Он начал формировать правительство, впервые привлекая в него не только бюрократов, но и представителей общественности — октябристов и даже отдельных кадетов. Главной задачей Витте было подготовить выборы в первую Государственную Думу и провести аграрную реформу, чтобы выбить почву из-под ног революционеров. Его главным оппонентом стал не столько левый фланг, сколько консервативная аристократия и военные, видевшие в нем разрушителя вековых устоев.

Цесаревич Алексей оставался символом монархии, но его болезнь была государственной тайной,которая все больше становилась секретом Полишинеля. Это обстоятельство делало положение регента Михаила еще более шатким. Многие при дворе шептались, что слабое здоровье наследника — это знак свыше, и что династия обречена. В этой атмосфере неопределенности фигура Григория Распутина так и не смогла приблизиться к трону, вдовствующая императрица Александра Федоровна, сломленная горем и погруженная в мистицизм, была фактически изолирована от принятия каких-либо решений.

В Германии, напротив, власть консолидировалась в руках консервативных элит. Новый кайзер Вильгельм III, не обладая харизмой отца, стал послушным инструментом в руках генерального штаба и крупных промышленников. План Шлиффена, ранее бывший лишь одним из возможных сценариев, превратился в военную догму. Вся экономика и логистика страны начали перестраиваться под нужды будущей войны на западе. 

Альхесирасская конференция по Марокко в начале 1906 года прошла под диктовку Берлина. Германия, продемонстрировав военную мощь и воспользовавшись временной слабостью России, добилась значительных уступок от Франции. Это унижение Парижа привело к двум важным последствиям. Во-первых, во Франции к власти пришли реваншистские круги, сделавшие ставку на ускоренную модернизацию армии. Во-вторых, Великобритания, напуганная агрессивной политикой Берлина и его растущим флотом, окончательно отказалась от политики «блестящей изоляции». Тайные переговоры между Лондоном и Парижем о военном союзе приобрели конкретный характер. Антанта начала формироваться не как расплывчатый союз, а как конкретный военный блок, направленный против Германии.

Первая Государственная Дума, созванная весной 1906 года, оказалась гораздо более левой, чем рассчитывало правительство Витте. Большинство мест получили кадеты и трудовики. С первых же дней Дума вступила в жесткий конфликт с правительством, требуя полной политической амнистии, отмены смертной казни и принудительного отчуждения помещичьих земель.

Витте, оказавшись между молотом Думы и наковальней консервативного Госсовета, был вынужден уйти в отставку. Регент Михаил, стремясь избежать роспуска парламента и нового витка революции, пошел на беспрецедентный шаг. Он назначил премьер-министром Петра Аркадьевича Столыпина, на тот момент саратовского губернатора, известного своей твердой волей, но при этом готового к диалогу с умеренными либералами.

Столыпин пришел к власти не как реформатор, вынужденный искать компромисс. Его знаменитая формула «Сначала успокоение, потом реформы» трансформировалась. Теперь она звучала как «Реформы ради успокоения». Он не мог распустить Думу, не рискуя ввергнуть страну в гражданскую войну. Вместо этого он начал сложнейшую политическую игру, пытаясь провести свою аграрную реформу через враждебно настроенный парламент.

Его главным союзником стал умеренно-либеральный фланг кадетов во главе с Павлом Милюковым. Милюков, понимая, что альтернативой Столыпину является либо военная диктатура, либо анархия, пошел на «исторический компромисс». Кадеты согласились поддержать основы столыпинской аграрной реформы (выход из общины, создание класса фермеров-собственников) в обмен на реальную ответственность правительства перед Думой и расширение местного самоуправления. Это вызвало раскол в кадетской партии, но позволило создать неустойчивое центристское большинство в Думе.

Террор, однако, не прекратился. Эсеры и анархисты видели в этом компромиссе предательство революции. В августе 1906 года, было совершено покушение на Столыпина на его даче на Аптекарском острове.  Столыпин получил ранения, но выжил, а его дети не пострадали так сильно. Это покушение, однако, имело обратный эффект: оно сплотило умеренные силы вокруг премьера. Дума, ужаснувшись варварскому методу борьбы, большинством голосов одобрила введение военно-полевых судов, но с существенным ограничением: их деятельность должна была контролироваться специальной парламентской комиссией. «Столыпинские галстуки» появились, но их применение не было столь массовым и бесконтрольным, как в нашей реальности.

Россия медленно, мучительно, со скрипом превращалась в работающую конституционную монархию. Регент Михаил, не имевший властных амбиций Николая II, все больше становился символической фигурой, подобно английскому монарху, в то время как реальная власть концентрировалась в связке «Премьер-министр – Дума».

Пока Россия была поглощена внутренними преобразованиями, международная обстановка накалялась. «Бьёркский излом» разрушил последние остатки личных династических связей, которые могли бы сдержать конфликт. Политика стала предельно прагматичной и жестокой.

Австро-Венгрия, видя, что Россия ослаблена и занята собой, а Германия стала гораздо более агрессивным и менее предсказуемым союзником, решила действовать. В 1908 году Вена аннексировала Боснию и Герцеговину.

Столыпин, сосредоточенный на внутренних реформах, заявил, что «Россия не будет жертвовать кровью своих солдат ради нескольких скал на Балканах». Дума, где большинство составляли либералы и умеренные, поддержала его. Это было воспринято в Сербии как предательство, но в Европе — как знак того, что Россия вышла из большой балканской игры.

Этот шаг имел далеко идущие последствия. Германия, оказавшая безоговорочную поддержку Австрии, окончательно привязала к себе Вену как младшего партнера. А вот Антанта укрепилась. Великобритания и Франция, увидев пассивность России на Балканах, поняли, что сдерживать Центральные державы придется им самим. В 1911 году, во время второго Марокканского кризиса (Агадирский кризис), когда немецкая канонерка «Пантера» вошла в порт Агадира, именно жесткая позиция Лондона, заявившего о готовности воевать на стороне Франции, заставила Берлин отступить.

Российская империя в это время проводила масштабную военную реформу под руководством военного министра Алексея Поливанова. Но акцент делался не на подготовке к европейской войне, а на создании мобильной, профессионаной армии. 

В 1914 после убийства Франца Фердинанда Россия заявила что не собирается вмешиваться в дела Сербии. Сербия понимая что шансов выстоять против Австро-Венгрии в одиночку нет была вынужденна принять унизительный ультиматум но планировала в случае начала большой войны взять реванш.

В России среди правых кругов очередные поражения вызвали гнев. Заговорщики поддержанные агентами Британии и Франции планировали убийство Столыпина, отстанение нерешительного  регента Михаила  от власти, роспуск Думы и установление военной диктатуры при формальном регентстве над Алексеем ll.

Изменено 2 часа назад пользователем Алексей

[AVGUR]

, отстанение нерешительного Михаила ll от власти

А кто это? Император России Алексей ll которому в 1914 году 10 или 9 лет

[Алексей]

Император России Алексей ll которому в 1914 году 10 или 9 лет

ошибся. Имеется в виду отстаранение регента Михаила. А Алексей может и помереть(в РИ Распутин как-то облегчал его состояние, тут его нет, Александра Федоровна вместо заботы о нем погрузились в мистицизм). 

[AVGUR]

А Алексей может и помереть

Если бы это было прописано, то вопроса бы не было. А раз смерть не прописана, то по умолчанию Алексей жив.

Сергей Юльевич Витте, глава русской делегации на мирных переговорах с Японией, получил шифрованную телеграмму поздно вечером.

Кстати по поводу Витте. Катастрофа произошла 11(24) июля 1905 года  Конференция началась 28(9 августа) 1905

Но по воспоминаниям Витте на момент Бьорка он был в Париже:

Началась по этому предмету дипломатическая переписка между Германией и Францией; германское правительство стало предъявлять различные требования и по обыкновению в очень резкой форме (благо Франция рассчитывать на поддержку обессиленной России не может), явилось опасение разрыва и под шумок французскому правительству было сказано, что, покуда будет Делькассе министром, германская дипломатия будет несговорчива. Поэтому Делькассе слетел и порт-фель министра иностранных дел принял президент министерства и министр финансов Рувье, отличный финансист, умный человек из плеяды сотрудников Гамбетты. Это случилось за несколько месяцев до моего приезда в Париж.

   {368} Hacтроение Франции было таково, что она разочаровалась в существующем в России режиме, приведшем ее к полному ослаблению и позору и, вместе с тем, у нее явилось беспокойство за будущее. Не вздумает ли Вильгельм опять натравить Германию на Францию, дабы, пользуясь удобным случаем, ослабить своего противника на несколько десятков лет. Поэтому, французское правительство и все благоразумные французы, сторонники союза с Poccией, естественно желали окончания японской войны, дабы перетащить ее силы и помыслы из Манджурии на бассейн Вислы.

  

   Как раз, когда я был в Париже, после моего свидания с Лубэ и первого свидания с Рувье, произошел следующий случай.

   Вдруг Вильгельм направился в русские воды, в финляндские шхеры, в Биоркэ, куда поехал и наш Государь. В газетах появилось сообщение, что это свидание совершенно частное, родственное, не имеющее никакого политического значения, в подтверждение чего приводилось, что Императора Вильгельма не сопровождает канцлер Бюлов, а с нашим Государем не поехал министр иностранных дел граф Ламсдорф. Тем не менее, французские газеты забили тревогу и не без основания, так как по прошлому уже убедились, что германский Император всегда сопровождает приятное с полезным и любит соединять удовольствие свиданья с Императором Николаем с возможностью, угождая Его Царскому самолюбию и личному самомнению, втиснуть Ему такую штуку, после которой Poccия чесала бы свой затылок многие и многие годы. Когда я уезжал, за несколько дней до этого из Петербурга, Ламсдорф мне ни слова не сказал об этой поездке, потому что он и сам о ней не знал. Государь также мне не сказал ни слова, хотя, конечно, уже знал, что поедет.

   Я, хотя приходивших ко мне в Париже успокаивал, что эта поездка не имеет никакого политического значения, тем не менее телеграфировал гр. Ламсдорфу. Он мне сейчас же ответил, что это свидание не имеет никакого политического значения, что оно совершенно частное, родственное -- просто вежливый визит.

   С этой телеграммой я поехал к Рувье и успокоил его. Он меня очень благодарил, сказал, что это свидание также весьма обеспокоило президента Лубэ, и что он ему сейчас же сообщит о моем визите и депеше графа Ламсдорфа, чтобы успокоить президента.

   {369} Во время моего пребывания в Париже, с самого вокзала и в течение всего времени, я был всюду охраняем агентами тайной полиции, сопровождавшими меня на велосипедах; префект полиции Лепин встретил меня с русским послом Нелидовым на вокзале (кстати, Нелидов оказался совсем здоровым; точно так, как и Муравьев сейчас же выздоровел, когда вместо него назначили меня), а затем проводил меня. Оказалось, что французское правительство боялось покушения на меня со стороны русских анархистов-революционеров, которые боялись, что мне удастся заключить мир.

   В то время все европейские державы почему то имели обо мне высокое мнение, и все правительства единогласно выражали мнение, что если кто-либо сумет заключить мир, то это только один Витте.

  

   Когда я был в Париже, то я получил письмо от одного из столпов нашей революции Бурцева, который выражал, что нужно уничтожить самодержавие и, если мир может тому воспрепятствовать, то не нужно заключать его. Письмо это я переслал графу Ламсдорфу, который показал его Государю. Оно хранится в моем архиве *.

  

   Когда мы приехали в Шербург, то узнали, что пароход, один из самых больших немецкой гамбургской компании, на который я должен сесть, опаздывает вследствие бури; таким образом, вместо того, чтобы уехать вечером, я уехал на следующее утро, причем ночевал в Шербурге в гостинице около пристани, причем эта гостиница была переполнена так, что мы достали еле-еле две очень некомфортабельные комнаты.

Находясь в Париже Витте вполне может сделать ряд визитов прежде чем куда-то ехать. Притом ехать в Санкт-Петербург более логично чем в Портсмут (куда он в РИ "добирался  6 дней")

Изменено 4 часа назад пользователем AVGUR