Конец Балтийской войны. Правый поворот

[de_Trachant]

на самом деле, конец Балтийской войны ещё в процессе написания и редактуры, однако я понимаю, что уже слишком сильно затянул повествование, и надо двигаться дальше. Поэтому из загашников достаётся текст про непосредственно переворот, в качестве "залога" для продолжения всей альтернативы. Балтийская война будет дописана до конца года зимы, со всеми картами, обещаю.

ч.1. Ежовская папка

ч.2. Командировка тов.Свердлова

ч.3. На Москву!

Ч.4. События в Москве ... ...ря 192... года

Ч.5. Муравьёвиада

Ч.6. Создание ОСП

 

 

 

 

 

 

 

 

Изменено 6 January пользователем de_Trachant

[de_Trachant]

ч.1. Ежовская папка

Начало знаменитой в будущем "папке" дал возмущённый доклад товарища Константинова о возмутительном поведении зав.орготделом Компартии Казакстана Н.И.Ежова. Оный товарищ был в Киркрае в командировке, в ходе которой сотрудничал с гражданином Ежовым по рабочим вопросам. Жили они оба в гостинице, и иногда (вернее, практически всегда) после работы выпивали. И в процессе одной из пьянок произошли возмутительные, с точки зрения Константинова, вещи:

"Едва я разделся и лег в кровать, смотрю, Ежов лезет ко мне и предлагает заняться педерастией. Меня это ошеломило и я его оттолкнул, он перекатился на свою кровать. Только я уснул, как что-то почувствовал во рту. Открыв глаза, вижу Ежов сует мне в рот член. Я вскочил, обругал его и с силой отшвырнул от себя, но он снова полез ко мне с гнусными предложениями"*

Возмущённый Константинов по приезду домой, в Новосибирск (служил он начальником Военторга СибВО), тут же подал жалобу по партийной линии, которая попала в цепкие лапы отдела Наркомата Госконтроля по Центральной Сибири и Киркраю. Ещё не зная о том, что вытянул натуральный бриллиант, руководитель этого отдела эсер Файнберг направил в Кзылорду оперативную группу, имея целью максимум окоротить фракцию леваков, к которым Ежов примыкал. Когда же взятый в оборот прямо у себя на квартире и сильно подпоенный Ежов начал давать показания, сотрудники НКГК не поверили своим ушам. Плача и каясь, Ежов сознался в буржуазном пороке гомосексуализма, и поведал о своих любовных связях, в которых оказались замешаны, например, профсоюзник Боярский-Шимшелевич, сотрудник ВОХР Дементьев, а также... бывший "московский смотрящий" в КНПК, член ВЦИК и руководитель Центризбиркома Филипп Исакович Голощёкин (причём Ежов ласково называл того "Шая"). Порочная связь карлика и Шаи не могла не заинтересовать стоявших за Файнбергом сибирских эсеров, а потому Файнберг и его непосредственный босс, начальник УНКВД по Сибири Евгений Колосов (воленародовец), срочно вышли на своего партийного товарища - начальника Инспекции органов советской власти НКГК Николая Сергеевича Калашникова, после чего в Москву выехал со свежим компроматом лично Колосов, который кроме Калашникова также искал председателя Московского отдела ГПУ НКВД РСФДР Закса и начальника 2-го (особого) отдела 2-го (секретно-оперативного) управления ГПУ Александровича. Обеспечив прикрытие со стороны политической полиции, Калашников и Колосов конспиративным образом изловили Голощёкина и имея на руках свежий ежовский компромат наскоро его раскололи схожим с Ежовым образом. Не то чтобы однополая любовь была порицаема в РСФДР сама по себе (кое-где в угаре разгула и похлеще вещи случались), но "буржуазно-разложенческая" связь между двумя высокопоставленными большевиками могла вызвать ненужные роптания, и поставить крест на карьере участников этой связи. Поэтому Голощёкин кочевряжиться не стал, и полностью отдал себя в руки госконтролёров (будучи свято при этом уверенным, что те действуют законным образом, что являлось не совсем правдой: разработка фигур такого высокого уровня обычно проводилась под руководством самого наркома госконтроля, но Калашникову удалось удачно подсунуть пьяному Куйбышеву на подпись бумажку с разрешением заняться этим делом самостоятельно). И в ходе последующего допроса подтвердил систематические и громадные (до 25% голосов) подтасовки на выборах как в СНД, так и во ВЦИК. С цифрами, которые скрупулёзно фиксировал "для истории".

 

Шло самое начало 1927 года, когда "банда четырёх" уже серьёзно закрутила гайки в собственной партии, и начала перекрывать кислород другим партиям, фактически оттерев тех от любого руководства в стране. "Радикально-коммунистический блок" из РКП (голосующей по воле ЦК, находящегося под полным контролем свердловцев), спиридоновско-прошьяновской ПР/РК, Украинского отдела РКП, КПЛиБ и КПТ имели безопасные 270 голосов в СНД и 57 во ВЦИК. Даже соединившись вместе, нерадикальные коммунисты (ПНК, УКП(о), КРПУ, КПКК ,РКМП (не "Россия которую мы потеряли", конечно, а коммунистическая мусульманская партия Вахитова, Алкина и Муртазина) и КомБУНД - 82/17 мест), регионалы (черновцы, УСП, закавказцы и прочие - 57/12 мест), аграрии (масловцы и казаки - 34/7 мест) и эсеры-"воленародовцы" (35/7 мест), не смогли бы набрать большинства для противодействия свердловской клике. Имея на руках "ежовскую папочку", нетрудно было подсчитать, что при честном подсчёте голосов блок "банды четырёх леваков" набирал бы около 180 мест в СНД и не больше 40 - во ВЦИК. Но взять и просто озвучить цифры с трибуны, или подать их в печати - означало просто выставить себя с голой задницей против сабли: обладая полнотой власти в стране, Свердлов и компания просто-напросто устроили бы такому выступлению обструкцию, объёвив фальшивкой, а потом по-тихому придушили бы оратора в кулуарах, фигурально выражаясь. Тем не менее, папочка всё ещё оставалась убийственным компроматом на коллективное верховное руководство РКП - и старшие партийные товарищи, явно видя накал фракционной борьбы у коммунистов, обострившийся после "высылки в Сибирь" Рыкова и прочих "красинцев", решили сыграть на этом, предложив правым коммунистам блок против левых, приложив к этому блоку ежовский компромат в качестве запального шнура подкладываемого под Свердлова СВУ. Для этого в столицу вновь выехала полутайная делегация в составе Колосова и члена Сибсовнархоза Льва Гольдмана (коммуниста) Формально они ехали раздельно, каждый на консудьтацию по каким-то вопросам в Оргбюро своих партий, а фактически бывший меньшевик Гольдман, как член неформальной группы "сибирской объединённой правой", ехал за консультацией к своим старым товарищам по ЦК Богданову и Базарову. Через Богданова, почти оттёртого от реальной власти, Колосов и Калашников вышли на Енукидзе, давно уже располагавшегося на месте эдакого "медиатора" между коммунистами и народниками, на правах старого и уважаемого члена социал-демократии. Енукидзе снабдил сибирских эсеров контактами "высланных в Сибирь" Рыкова, Рютина и компании (к которым было с улицы на кривой козе не подъехать, даже если работали эти товарищи в одном и том же здании СибСНК). Тем самым к лету 1927 года, в аккурат к началу войны, в Сибири сложился центр заговора против "банды четырёх", в составе выкинутых из столицы лидеров правых большевиков, их товарищей по фракции в ЦК, а также столичных и региональных эсеров-"народовцев" - буквально воссоздалось ядро "объединённого фронта" конца 1917 года, когда сторонники однородного социалистического правительства из разных партий больше доверяли друг другу, чем радикалам-сопартийцам. 

 

Возникал извечный русский вопрос - "что делать"? Превозмочь "банду" легальными способами, что парламентскими, что партийными, не представлялось возможным. Оставалось силовое решение проблемы - скажем, изоляция верхушки от внешнего мира с целью шантажом и угрозами заставить покинуть занимаемые посты, не вынося, таким образом, сора из избы. Но силовое решение означало привлечение силовых структур, что автоматически означало риск возникновения боевых действий и эскалации их вплоть до новой граджанской войны. Тем более что расклады в этих самых силовых структурах были далеко не так однозначны. Однозначно на стороне Свердлова и его команды находился аппарат РВСР (среди колебавшихся можно было назвать куратора спецслужб Гусева и зиновьевца куратора флота Лашевича, а также принципиальную начальницу Агитпропотдела Политупра Землячку), руководимое родственником Свердлова Ягодой Управление Военконтроля (в подчинении у которого находились отряды ЧОН), а также возглавляемые свердловцами Борчаниновым ВОХР ВСНХ, М.Кадомцевым Желдормилиция, и часть верхушки ОГПУ, в частности  1-й зампредседателя Белобородов и начальник 2-го (государственной безопасности) управления Аванесов (правда, внутри своего управления Аванесов мог рассчитывать только на 1-й (оперативный) отдел Петерса) и Управление войск ГПУ И.Кадомцева (в которые входили 1-я дивизия войск конвойной стражи и Дивизия особого назначения при ВЦИК). Лояльным свердловцам, но не безусловно, было Регистрационное управление Штаба РККА (контрразведка). Строго антисвердловски, а, значит, прозаговорщически были настроены флот (причём как наркомат, так и Главное управление Морских сил Республики - в этом Раскольников и Беренс были солидарны), а, значит, и флотские разведка и контрразведка; ряд ВВУЗов, руководимые "полковниками" (Московская объединённая военная школа, Школа тяжёлой артиллерии, Бакинская военная школа и т.д.); армейская разведка и в целом Штаб РККА скорее сочувствовали заговорщикам, а вот военные округа, возглавляемые харизматичными командующими - Муравьёвым, Махиным, Егоровым и т.д. зависели непосредственно от самих командующих. Конечно, Белорусский ВО, накачиваемый Тухачевским, был строго просвердловский. Сильные антисвердловские настроения наблюдались на транспорте (где профсоюзники были почти повсеместно угнетаемы партийными крикунами), и условно-сочувствующими можно было назввать НКВД и НКВВТ, в каждом из которых была своя "мини-спецслужба". Подчёркнутого нейтралитета держался Моссовет Артёма, ВУЦИК Пятакова, ЦИК Донбасса (Ворошилов) и ЦИК Ширванской АССР (Киров), неприязненно к свердловцам относились ЦИК Беларуси (Мясников), Абхазии (Лакоба), Дагестана (Коркмасов), Киркрая (Байтурсынов), а также Северного (Зубарев), Волго-Вятского (Жданов), Нижневолжского (Вольский), Северокавказского (Муралов), Сибирского (Рыков), Дальневосточного (И.Смирнов) краёв и Чернозёмной области (Антонов-Овсеенко); на стороне же "банды четырёх" находились Петросовет (Зиновьев), ЦИК Туркестана (Зеленскоий), ЦИК Средневолжского края (Цвиллинг) и Уральской области (Чуцкаев).

 

После "что делать" нормальный русский интеллигент, конечно, задумается над вопросом "кто виноват", но на этот вопрос ответ был и так очевиден, поэтому логичным стал другой - "как нам обустроить Россию"? Правые большевики, припёртые к стенке, вынуждены были соглашаться на значительные уступки. Эсеры, само собой, понимали, что в одиночку они руководство страной не потянут, к тому же находиться в коалиции с "красинцами" им было приятнее и привычнее, чем, например, с закавказскими демократами, "независимыми казачьими депутатами" или представителями Союза мусульман Туркестана. После "отставки" свердловцев, и последующих перевыборов, предлагалось поделить "по-братски" министерские портфели, ликвидировать "излишние" силовые структуры, навроде Реввоенсовета, и усилить структуры другие, обеспечивающие систему сдержек и противовесов. Главных спорных моментов было ровно три. Во-первых, следовало обезопасить самих себя от цезаризма, внушив армии идею противоположную - цинциннатства. Во-вторых, решить, как обезопасить страну от повторения "бандоварианта" в будущем. Ну и в-третьих, возникала вечная проблема "первых лиц". Конечно, неуспешное решение первой проблемы само собой приводило к успешным решениям двух остальных, но... Но военная диктатура ещё со времён Корнилова была жупелом для русских социалистов. К тому же, памятуя некоторые странности отдельных военных, например, Тухачевского**, лучше было не рисковать. К счастью, эсеровские товарищи в армии - Шкловский, Иорданский - утверждали, что новых бонапартов среди них не имеется. Главное - мягко и аккуратно не допускать до рычагов управления товарища Муравьёва. Например, найти ему необременительную синекуру. А ещё (на этом армия настаивала особо) - разогнать Военконтроль, заменить Реввоенсовет на нормальный Генеральный штаб, и прекратить некоторые из практик, введённых ещё при Троцком, навроде классового отбора учащихся военных учебных заведений. На эти условия заговорщики согласились с лёгкостью. Рабоче-крестьянская Красная армия оказалась разделённой на клики - молодых и дерзких адептов "классовой армии" Фрунзе-Тухачевского, "полевых командиров" из бывших левых эсеров и левых большевиков, и социально-консервативных "спецов". "Банда четырёх" опиралась на первую группу, воспевала вторую (пытаясь встроить её в первую), и всячески подавляла третью; в условиях декларируемого плюрализма "спецы" чувствовали возрастающую несправедливость, и легко пошли на контакты с теми, кто обещал эту несправедливость исправить. Конечно, армия хотела быть аполитичной. Однако предлагаемая заговорщиками схема выглядела как защита республики от диктатуры, а, значит, была вполне приемлема для военных-республиканцев.

 

С проблемами номер два и три было сложнее. Основная причина прихода к власти Свердлова и компании виделась в том, что он смог манипулятивно подчинить себе сверхцентрализованную партию коммунистов путём получения большинства в ЦК, после чего вся партия дисциплинированно продолжила выполнять волю центрального комитета. Это не было чем-то новым - вождизм, слепое следование линии партии и критика фракционности были в порядке вещей в РСДРП ещё в XIX веке. Другие же партии, естественно, никак не могли повлиять на появление у большевиков партдиктатора. Договаривающиеся стороны неожиданно сами для себя пришли к старой черновской идее единой социалистической партии, построенной на смеси бакунинско-прудонистской федералистской идеи с марксистской идеей демократического централизма: в этой партии отдельные фракции и платформы существовали бы на широких горизонтальных связях, программа и устав были бы сформулированы максимально отвлечённо в духе "завета отцов-основателей", при этом сохранялось бы подчинение местных отделов решению центральных органов, которые в свою очередь были бы этим местным отделам подотчётны. Иными словами, система сдержек и противовесов рисовалась в воссоздании на партийном уровне принципа организации Советов, но не на словах (как было декларировано в Уставе РКП), а на деле. Конечно, допускалось бы существование и отдельных партий помимо Объединённой, но, во-первых, это по-прежнему должны были быть советские партии, а во-вторых, их влияние резонно предполагалось минимальным. Отдельным плюсом такой партии виделся расширенный ЦК и большое количество партсинекур, которые уже успели распробовать и к чему успели привыкнуть вчерашние подпольщики и их более молодые коллеги. Правда, эта партия и её региональные отделения фактически дублировали бы советские органы власти, но и от этого видели только плюсы: от сращивания партии с государством властная вертикаль только крепла (и окукливалась), а партийное положение в стране только усиливалось. При этом не предполагалось наличие какой-либо партноменклатуры (хотя такое понятие ещё только зарождалось): предполагалось наличие довольно многочисленного Центрального комитета, коллективное руководство редколлегией Центрального органа, не совпадающее с существующим административным деление на территориальные единицы, Оргбюро ЦК как административный орган и Политбюро ЦК как вырабатывающий текущую линию партии. Платформам и фракциям разрешалось иметь собственные печатные средства, но не "отжимать" издания у советских органов. В целом это можно было описать как "демократичнее Гоминьдана и БААС, авторитарнее ХДС/ХСС и РНПТ, в общем, что-то около ПОРП и СЕПГ".

 

Оставался вопрос о первых лицах как новой партии, так и государства. И здесь - в части государства - дискуссия сделала неожиданный поворот. Лидеры договаривающихся фракций - Богданов и Вольский, одновременно (и скорее всего согласованно) взяли самоотвод, чтобы уйти от малейших подозрений в диктаторских замашках. Троцкого, само собой, никто не рассматривал. Рыков планировал сосредоточиться на советском правительстве (и занять кресло премьера), Гоц - на народном хозяйстве (получив портфель председателя ВСНХ), а Дан - на партийном строительстве (и должность секретаря Оргбюро ЦК); Луначарского прекрасно устраивало кресло ни за что не отвечаюшего "президента", а вечного "борца за всё хорошее" птицу-говоруна Чернова в руководстве Политбюро ЦК не представлял себе ни один из договаривающихся. Нужен был человек, умеющий "стоять над сзваткой", работать медиатором, при этом свято блюсти традиции коллективного руководства, не гнушаться когда надо быть жёстким, но не перегибать, а ещё это должен был быть человек фантастической работоспособности, и в равной степени уважаемый членами всех партий, которые должны были войти в Объединённую. Перебрали множество кандидатур: на работоспособности отсеялись, например, Енукидзе и Калинин, на жёсткости - Абрамович и Каменев, на уровне межпартийного респекта - Иван Никитич Смирнов, Устинов, Жук и Коган-Бернштейн. По всем параметрам подходил, например, Рактиников, но у него был другой недостаток - возраст (на лето 1927 года ему исполнилось 62); те же, кто подходил идеально, в том числе по возрасту, к этому времени, увы, покинули этот мир, как Красин, Ленин и Мартов. Наконец, был достигнут компромисс, который заключался в фигуре, "слегка недотягивающей" по всем параметрам: с жёсткостью он мог иногда и перегнуть, но партдисциплине подчинялся; к ареопагу партийных лидеров никогда не причислялся, хотя давно уже перерос второй эшелон; наконец, в число заговорщиков этот товарищ не входил, и принять "булаву и клейноды" должен был постфактум, и не факт, что известный "себе на уме" революционер не заартачился бы, хотя отношение с группой Свердлова он имел подчёркнуто-нейтральное. Однако, кандидатура сооснователя Австралийской соцпартии, "бетонного большевика" и "Большого Тома" Фёдора Сергеева, известного когда-то в подполье как "товарищ Артём", а ныне председателя Моссовета, вполне устроила эсеровскую часть заговорщиков: многие знали его по совместной работе в Австралии либо на Донбассе, где Артём ставил во главу угла дело, а не партийную принадлежность отдельных товарищей; другим импонировала его безупречная революционная биография - крестьянин, с 1901 года в борьбе, студент эмигрантско-социалистической "Русской Высшей школы общественных наук" в Париже, опытный подпольщик, политкаторжанин; третьи смотрели на личность: бессребренник, живой острый ум, чувство юмора, лёгкое перо, хороший товарищ, работоспособен, не терпит дезорганизованности и расхлябанности. Кроме того, фракционных игр не ведёт, и большой командой не обзавёлся, стало быть - в диктаторы не полезет. Кандидатура Артёма была одобрена и коммунистами, и "народовцами". Теперь оставалось лишь дождаться подходящего момента.

__________________________________________
* реальные показания Константинова, события имели место в реальности, но в 1938 г.
** по некоторым воспоминаниям, будущий маршал рассматривал марксизм в связи с неоязычеством как подходящее выражение для свирепости русского народного духа...

 

[de_Trachant]

ч.2. Командировка тов.Свердлова

 

И такой момент настал. Балтийская война, начавшись в июле 1927 года, стала для заговорщиков манной небесной. Сначала грохнулся в лесу с самолёта Тухачевский, разом лишив "банду" значительной части влияния в армии; затем был отстранён непредсказуемый Муравьёв; "придворные" московские части отправились на фронт, а за ними по железнодорожным артериям потянулись войска из лояльных заговорщикам военных округов - Приволжского, Сибирского... Осенью Каменев "хлопнул" Корнилова на подступах к Петрограду, заимев козырь в рукаве - отряд Маркова, уже без дураков лояльный только заговорщикам. Однако, ежегодные выборы в СНД и соответствующий съезд были перенесены в связи с военными действиями, а окончание этих действий означало бы возвращение в столицу частей, лояльных "банде". Единственная лазейка в законе, которая допускала срочный созыв съезда Совета Народных Депутатов - это право председателя ВЦИК на внеочередное переизбрание верхней палаты парламента, для которого необходим был кворум съезда СНД. Однако, проводилось это переизбрание через Президиум ВЦИК, и "банда", имевшая в нём большинство, немедленно заветировала бы такое предложение. Следовательно, нужно было временно удалить Свердлова из столицы - но чтобы он непременно вернулся обратно к началу перевыборов. Предполагалось, что к тому времени установится перемирие, и под предлогом переброски войск с фронта, в столицу будут введены верные заговорщикам части, контролирующие просвердловских силовиков. Для таковых действий, помимо "марковской бригады" (ей предполагалось отвести роль джокера на случай эскалации) Шорин и компания выделяли сводные дивизии 1-й и 2-й армий, которые заранее собирались из наиболее лояльных Каменеву и Махину частей; командовали ими Слащёв и Пепеляев - в случае провала экс-белых генералов можно было пристрелить и свалить на них всю вину. Сводный моторизованный "отряд быстрого реагирования" формировался по белобалтийскому образцу, его командиром был назначен начальник Сводной КД 1-й армии Александр Пунин, которому помогал комиссар Фортунатов. Координацию осуществляли начштаба ПривВО, а ныне врид начштаба МВО экс-генштаба-полковник Николай Лисовский, и комиссар "для особых поручений", врид начальника ПУ МВО Виктор Шкловский. Предполагалось, что части заговорщиков заблокируют в казармах находящиеся в Москве войска (такие как 1-я дивизия конвойной стражи ГПУ и Дивизия особого назначения при ВЦИК ("наследник" Автобронеотряда)), и обеспечат охрану ключевых объектов, по классическому списку: телефон, телеграф, энергостанции... Шкловский и компания обещали лояльность или хотя бы неучастие в каких-либо действиях военно-учебных заведений, которых в Москве было много: МОВШ им.ВЦИК (быв.Александровское училище), 1-я Московская кавшкола, военно-инженерная школа, КУВНАС, КУКС "Выстрел", разведывательные и химические КУКС, а также Военная академия и Военно-воздушная Академия. В Петрограде схожим образом должны были действовать карельские стрелки 10-й дивизии и моряки Балтийского флота.

 

Осталось за малым - удалить Свердлова из Москвы. Сделать это было сложно, но можно: самым проблемным и самым уязвимым местом для Советской России образца 1927 года была вовсе не война с двумя европейскими странами при активной поддержке двух сверхдержав; этим местом был и оставался продовольственный вопрос. И если посмотреть на год в целом, в ретроспективе, то 1927 был одним из лучших годов в межвоенье: собрано 73,32 млн.тонн зерна, с урожайностью около 8 ц/га, что давало ровно сам-шесть, из них хлебозаготовок было около 700 млн.пудов (11,5 млн.тонн). Но если рассматривать год в динамике, то здесь и появляется тот самый "кризис хлебозаготовок", известный в нашей реальности. В предшествующие годы больше половины хлеба заготавливалось в первой половине года - например, в 1926/27 году было заготовлено 471,2 млн.пудов - что покрывает расход за 8,5 месяцев. В реальном 1927 году наблюдалось падение сбора начиная с октября, в ноябре и декабре сбор был вдвое меньше прошлогоднего*, что вызвало опасения дальнейшего продолжения тенденции. Тем более что партийное руководство верило в то, что падение сбора напрямую связано с саботажем и спекуляцией (а не, скажем, с ноябрьской распутицей), а перед началом сезона происходили дискуссии между правительством и ЦСУ: первое требовало заготовить до 800 миллионов пудов, а второе утверждало, что крестьяне больше 630 дать не смогут, и при нажиме будут даже и придерживать зерно. В ЭАИ "кризис хлебозаготовок" для очей Москвы был раздут искусственно - повсеместно за Волгой подчиняющиеся местным властям, либо зависимые от них заготконторы начали заранее сбивать цену, обвалив её с 1,1 р/пуд в сентяьре до 0,87 в октябре, т.е. на 20% всего за месяц**, что вынуждало крестьян придерживать зерно и в ответ взвинчивать цены на животноводческую продукцию. Результатом подъёма цен на мясо стали стихийные забастовки на заводах и транспорте. Перед глазами Свердлова и компании замаячили призраки февраля 1917 года. И чтобы эти призраки не превратились в реальность, Яков Михайлович собрал великую рать чиновников государственных и партийных, и, предварив свой вояж суровой директивой "о решительном переломе в хлебозаготовках", отправился "в народ" - через Самару и Красноуральск в Новосибирск и до Абакана, творить суровые кары на местах...

 

К этому времени заговорщикам удалось проникнуть на самый высокий уровень, а именно - к Свердлову в кабинет. 27-летний Борис Бажанов, талантливый бюрократ, привезённый когда-то в артёмовском обозе, переехавшем из Донбасса в Москву, сначала подвизался спичрайтером у Лазаря Кагановича, а затем сменил Марию Гляссер в секретариате ЦК, наконец, он был замечен Свердловым и стал его де-факто личным секретарём, т.к. Яков Михайлович, расходясь всё больше со своей супругой Клавдией Новгородцевой, начал избавляться и от её "наследия" в секретариате Оргбюро и Политбюро. Соответственно, Бажанов был в курсе многого происходившего "в верхах", и конечно знал о свердловских планах, которые тот не особо от своего секретаря скрывал. Был он и в курсе наличия "свердловского сейфа", и к началу 1927 года испытывал к свердловскому Политбюро почти зоологическое отвращение. В поисках единомышленников, он попытался "прощупать" некоторых членов секретариата, и ему улыбнулась удача - Иван Товстуха, бывший член коллегии Наркомнаца, выводит Бажанова на своего бывшего босса Енукидзе. Теперь у заговорщиков был доступ практически к ушам и глазам Свердлова. Именно поэтому удалось так быстро склонить "человека в чёрном" на иснпекционную поездку в Сибирь, при этом Бажанов входил в число участников этой инспекции, и снабжал заговорщиков ценной информацией из первых рук. Также сопровождали Свердлова нарком земледелия Теодорович, чусоснаб Цюрупа, начальник Желдормилиции НКПС М.С.Кадомцев, зампред ГПУ Белобородов (Урицкий болел), начальник Эконупра ГПУ Прокоьфев и начальник 7-го отдела этого управления Чибисов. "На хозяйстве" в Москве оставались нарком госконтроля Куйбышев (начавший закладывать за воротник ещё до того как свердловский паровоз дал ход), управделами СНК Камков, и 1-й зам.председателя РВСР Гусев. Их путь следовал через Казань, Красноуральск и Омск в Новосибирск, где была создана "хлебная тройка" в лице Рыкова, Сырцова, И.Смирнова, с участием служащих сибирского СНХ. Свердлов выехал из Москвы ХХ числа, и уже через три дня был в Новосибирске, на заседании "тройки", где предложил немедленно начать применять к кресьянам, отказывающимся от продажи, статью 107 УК РСФДР, постановив вывезти в кратчайшие сроки из Сибири 60 млн пудов хлеба. Ещё 22 млн пудов предназначалось для внутреннего потребления. Совещания и споры затянулись на несколько дней. ХХ ххххххх Свердлов выехал в Барнаул (основной хлебный кластер Сибири), где провёл встречу с партактивом. Именно здесь начал вступать в действие план заговорщиков. ХХ числа неизвестные взорвали железнодорожный мост через реку Чумыш, а так как обычные дороги замело, и погода стояла весьма нелётная, свердловский поезд застрял на Алтае. Пока внимание "банды" было отвлечено, военные заговорщики начали собирать намеченные части воедино, готовя их к переброске в столицу. ХХ хххххх мост, наконец, починили, и Свердлов прибыл в Новосибирск, намереваясь проследовать до Красноярска, но на станции Зеледеево его застала новость о том, что предстедатель Президиума ВЦИК Луначарский объявил о срочном созыве Совета Народных Депутатов для внеочередного переизбрания Центрисполкома. Не доехав 70 км до Красноярска, Свердлов развернул поезд и помчался на всех парах в столицу.

 

Наивно было бы думать, что возросшие контакты между эсеровскими политиками, и в особенности между политиками и генералами, не привлекла бы внимания соответствующих органов. Первым, кто заинтересовался внезапным ростом активности эсеров, был начальник 4-го отделения Особого (контрразведывательного) отдела Секретно-оперативного управления (отвечающего за госбезопасность) ГПУ, бывший анархист Зиньковский. 4-е отделение занималось противоборством контрреволюционной деятельности в вооружённых силах РСФДР, и внеплановые (а тем более конспирированные) контакты находящихся на разных участках фронта и тыла Каменева, Егорова и Шкловского, и (после установления наблюдения) контакты Шкловского с Енукидзе и Богдановым, заинтересовали подозрительного Лёву Задова. Но Зиньковский не был принципиальным борцом за дело Свердлова-Спиридоновой, и сразу же начал прикидывать личную для себя выгоду. По Гражданской войне он имел многочисленные связи с Махно и другими членами бывшей конфедерации анархистов Украины, а ныне КРПУ, а по послевоенной службе - с украинскими чекистами, такими как Балицкий (бывший меньшевик) и Карлсон, и был в целом знаком с ситуацией в стране, с недовольством резким поворотом влево и узурпацией власти узкой группой членов компартии и партии революционных коммунистов, так что в голове Лёвы Задова консультации оппозиционных политиков и эсеровских генералов вполне ложились в схему Берлина-1920. Оставалось понять, каковы перспективы путча, и не стоит ли сдать его Аванесову, свердовскому человеку в ГПУ, чтобы получить всевозможные плюшки, если путч перспектив не имеет - либо, наоборот, вступить с путчистами в контакт и продемонстрировать им свою лояльность, если песрективы у путча есть, и немалые. В пользу второго варианта говорил вечный антагонизм межжу ГПУ и "военной чекой" - УВК РВСР, фактически параллелированием обязанностей которого отдел Зиньковского и занимался. Долго думая, Лёва так и не пришёл к какому-то выводу, но на всякий случай подал наверх осторожный доклад, который при желании можно было интерпретировать как то, что Задов подозревает и предупреждает о некой подозрительной активности в такой-то стороне. Непосредственный начальник Зиньковского Дерибас давать ход настолько расплывчатому докладу не стал, поэтому для Аванесова, Урицкого, а также для начальников гепеушных дивизий Смирнова и Кобелева, события ХХ хххххх стали неожиданностью.

 

Управление военного контроля Реввоенсовета, конечно, свой хлеб тоже ело не даром. Однако, раскопать заговор в армейских рядах сразу по горячим следам УВК помешал скандал в собственных рядах, а именно последовательное выявление в рядах Оперативного отдела двух шпионов - балтийского Бирзе и польского Сосновского. Именно Бирзе (Эрдман) и должен был заниматься борьбой с антисоветской деятельностью в РККА, руководя работой Особых отделов. Разумеется, балтийский внедренец втихую саботировал работу своего коллеги, начальника Агентурного отделения Залина, да так, что Залина после раскрытия Бирзе также начали подозревать в шпионаже; лишь под самый конец осени, когда назначенный вместо обмищулившегося Нахимсона начальником Оперативного отдела Ольский закончил разбирать доклады коллег за последние несколько месяцев, Ягоде и его заму Артузову был представлен доклад, куда вошли и контакты военных друг с другом и с политиками, и подозрительное содержание пленных марковцев одной кучкой вблизи Петрограда, недалеко от недовзорванных гатчинских складов (о пленении самого Маркова Каменев наверх благоразумно не докладывал, пряча генерала на конспиративных квартирах, которые любезно предоставил начальник 5-го (контрразведывательного) Управления Штаба МСР бывший эсер Самарин-Филипповский. Но хватать командующих армиями прямо в разгар боевых действий и тащить их в застенки было бы слишком даже для Ягоды, поэтому без прямой санкции Свердлова начальник УВК действовать не решался. Тем не менее, до начальников Особых отделов фронтов (Мехлиса на Северном, Фриновского на Западном) и армий (Леплевского и пр.) была доведена информация о том, что командармов нужно держать под неусыпным наблюдением, чтобы быть готовыми в случае чего арестовать попавших под подозрение. Предупреждены были и начальники Особых отделов военных округов, это были Салнынь в Петроградском, едва выживший в авиакатастрофе Медведь в Белорусском, Евдокимов в Киевском и Бреслав в Московском. Замнач Политуправления МВО Троянкер был благословлён на создание контактной группы с войсками ГПУ, но все его контакты с последовательно председателем Московского отдела Заксом (заговорщиком; он исполнял обязанности руководителя Коллегии ГПУ пока Урицкий болел а Белобородов был в командировке), Аванесовым и начальником Управления войск ГПУ Иваном Кадомцевым не привели ни к чему, кроме как к глухому раздражению чекистов: Аванесов назвал Ягоду паникёром, а Кадомцев-младший уже успел пропитаться корпоративным духом, и "военных чекистов" не любил, однако, 1-й полк 1-й дивизии Войск конвойной стражи сконцентрировали в казармах на Овчинниковской набережной - так, на всякий случай. В дополнение к этому, когда Луначарский объявил о внеочередном Съезде, Дивизия особого назначения (бывший Отдельный бронедивизион при ВЦИК) должна была быть развёрнута для обесппечения порядка на Съезде в военное время, для чего личный состав дивизии был пополнен за счёт сотрудников центрально-российских областей и доведён до численности в 4,5 тысячи человек в составе трёх полков (ещё два находились вне столицы) и нескольких отдельных батальонов, рот и дивизионов.

 

Собственно, объявление о Съезде и было триггером как для переворота, так и для попыток ему противостоять. Ягода, будучи вполне в состоянии сложить два и два, перевёл Управление военконтроля из действующего в военное время режима повышенной готовности в режим "осаждённой крепости", для чего в комплекс Крутицкого подворья, где Управление и располагалось, был введён запасной эскадрон 1-й Особой ОКБр с пулемётами, но без артиллерии (она вся была на фронте), а в Дом Апраксиных, где располагались разом Реввоенсовет, Штаб РККА и Наркомвоен - Батальон охраны РВСР. Однако здесь начинал сказываться параллелизм разных ветвей власти: на общее руководство московскими силами претендовали: оставшийся в столице состав Реввоенсовета (триумвират Гусев-Васильев-Бубнов), штаб Управления Военконтроля (Ягода, Артузов, Крапивянский и Кангелари), и командование Московского военного округа, вернее, временно исполняющие должности такового (врид комокра Соллогуб, врид нашлаокра Лисовский, врид начальник ПУ Шкловский). Ягода на одном из заседаний РВСР поделился с коллегами своими подозрениями, но вместо поддержки получил в ответ лишь сомнения и лишние телодвижения. Действительно, арестовывать внешне лояльных военачальников, равно как и членов ЦК "дружественных" партий (Шкловский) лишь на основании подозрений было неприемлемо, и это хорошо понимали как Гусев, так и Васильев с Бубновым (Мрачковский по причине политической ничтожности решающей роли не играл). Особенно сильно буйствовал Васильев, старый большевик, ревностно относящийся к роли Ягоды у свердловского трона. Пристрастившийся к алкоголю как к седатику политкаторжанин, подпольщик и фельдфебель старой армии, Васильев не отличался кротким харатером или наличием хоть капли уважения к тем кто ниже его по должности и партстажу. В РВСР он курировал как раз спецслужбы, и Ягоду довольно сильно к этому времени достал. Гусев и Васильев отказали Ягоде в немедленном аресте известных заговорщиков, и настрочили Свердлову шифрограмму. Свердлов к этому времени вновь был в Новосибирске, тщетно пытаясь выяснить по аппарату Бодо, как глубоко Луначарский поехал умом, но Луначарский упрямо на связь не выходил (и вообще укатил на дачу, где и отсиживался). Но шифровка из Москвы до Свердлова не дошла: начальник Особого отдела СибВО Заковский был "на крючке" у Госконтроля ещё со времён своей работы в Бессарабии, где военчекист баловался контрабандой, грабежом и убийством перебежчиков, и прочими маленькими радостями. Ничего не получив от Москвы, Свердлов рванул на запад со всей возможной скоростью; в свою очередь не получившие от Свердлова подтверждения Васильев и компания медлили ещё несколько дней, прежде чем дали добро на арест заговорщиков. При этом ответственным за аресты московской группы сделали не Ягоду, а ревтрибунальщика Г.И.Бруно (Пфафроде). Латыш Бруно, патологический садист, вместо того чтобы действовать хирургически тонко, немедленно отправился арестовывать всё руководство МВО, причем лично; результатом стало то, что ветеран мировой войны Шкловский, получивший когда-то солдатского Георгия из рук Корнилова, застрелил двух военчекистов и растворился в серой снежной Москве. В руки Военконтроля попали только Соллогуб и Лисовский. Ягода, беззвучно матерясь, отправлял шифрограммы в сторону фронта. В тот же день были арестованы командующие Северного фронта Шорин, Западного фронта Егоров, а также командующие 1-й армией Каменев, 2-й армией Махин, 3-й армией Петин, и Резервной армией Вацетис. Казалось, что путч успешно провалился, однако под видом Пролетарской дивизии, Особой и Танковой бригад к Москве уже двигались части Слащёва, Пепеляева и Пунина, а кроме того у армейцев имелся в рукаве серьёзный козырь...

__________________________________________
* конечно под "сбором" имеется в виду не то, что крестьяне обмолачивали жито по пояс в снегу, а доставка до узловых центров хлеботранспорта и хлебоснабжения уже заготовленного зерна 
** цифры реальные, только вместо октября был ноябрь

ПОКА БЕЗ ДАТ, ждём апдейты

 

[de_Trachant]

Ч.3. На Москву!

 

49-летний генерал-лейтенант Марков, со слегка изменённой внешностью, без усов но при очках, с документами на имя военно-морского инженера Сергеева проживал на одной из конспиративных квартир 5-го управления Штаба Морских Сил Республики в ожидании развязки комбинации, которой должен был предшествовать звонок - или визит - его связного с заговорщиками, начальника этого управления (т.е. флотской контрразведки) Василия Николаевича Филипповского (Самарина). И XX числа таковой визит состоялся: невероятно взволнованный Филипповский не говоря ни слова посадил Маркова в машину, и, ничего не объясняя, поехал к Михайловскому саду. Там, припарковавшись в тени дерев, главный флотский контрразведчик передал Маркову бинокль, и указал на здание Ордонансгауза (Садовая улица, 3), в арку которого со стороны Инженерной как раз зарулил грузовик. В бинокль, пусть и плохо, но было видно, как бойцы с зелёными шинельными петлицами с оранжевыми кантами высаживают из грузовика немолодых военных в общеармейской униформе. К ужасу своему Марков опознал Шорина и Каменева.
- Вот так-то, батенька, - натянуто улыбнулся Самарин-Филипповский. - Переиграл нас Гершель Иегуда. Раньше, может, и обошлось бы малой кровью, а теперь и выхода у нас никакого нет. Вы с нами? От своего слова не отступитесь? За своих людей ручаетесь?
Марков высказался в том смысле, что слово своё он привык держать, да и выхода, действительно, не остаётся. Однако, не сложно ли будет покинуть Питер, ведь сейчас "красных генералов" распотрошат на допросе, и его, Филипповского, начнут ловить все окрестные гэпэушники.
- За морским зайцем погонишься - ни за что не поймаешь, - философски отвечал контрразведчик, выруливая на Невский. Однако поехали они не в сторону какого-либо из вокзалов, как ожидал Марков, а в противоположную. Марков понял в чём дело, лишь увидев здание Адмиралтейства. У причала, словно в мирные времена какой-нибудь баркас, стоял оборудованный лыжами двухместный самолёт. Невский лёд на несколько десятков метров был расчищен и ровно раскатан. На Маркова напялили тулуп, лётный шлем, кожаную маску выложенную мехом, и посадили в одно из "гнёзд", после чего окрашенный в серо-голубые цвета самолёт с сине-белыми концентрическими кругами и красными звёздами на крыльях взлетел и взял курс на юго-запад - на Стрельну, где был выстроен лагерь для временного содержания сдавшихся белогвардейцев.

 

Здесь Маркова уже ждали. Комбриг Афанасьев (Ахава), командующий остатками Карельской бригады 10-й Северного Края дивизии (которая "по странному стечению обстоятельств" находилась на переформировании и пополнении в Петергофе), успел за несколько часов, прошедших с момента перехвата спецами 4-го управления Штаба МСР шифротелеграммы Ягоды, разоружить охрану лагеря марковцев, а моряки - подогнать по Петродворцовому фарватеру к петергофской пристани ледокол "Волынец" и два эсминца Учебного дивизиона. Командовал моряками бывший царский лейтенант Лисаневич, начальник этого самого дивизиона. Марков и его люди, вооружённые отнятыми у "особистов" и полученными от карел трофейными винтовками и пулемётами, радостные, что им наконец-таки разрешено бить комиссаров и коммунистов, погрузились на корабли, которые немедленно отплыли по заранее проложенными ледоколами в Маркизовой луже путям. Карельская бригада двинулась следом, но уже по суше, экспроприировав пустой эшелон, следующий с фронта. К двум часам дня марковцы и примкнувшие к ним моряки сводного отряда Балтфлота во главе с Лисаневичем высадились в Гутуевской гавани, откуда двинулись несколькими колоннами на северо-восток - по Садовой до Сенной площади, откуда разошлись: по Гороховой - в сторону Адмиралтейства и Дворцовой площади, и дальше до Петропавловки; по Горсткиной - для занятия центральной электростанции; и дальше по Садовой, выручать пойманных заговорщиков. Высадившиеся на Балтийском вокзале карелы методично занимали остававшиеся в тылу стратегические объекты, такие как вокзалы, мосты, почтамт и телеграф. Парадокс заключался в том, что в отличие от Москвы, в Петрограде войск свердловцев не оказалось вообще: редкие отряды ВОХР ВСНХ находились на заводах, Желдорохрана была введена в заблуждение командирами войск повстанцев, рассказывающими что их отряд-де направлен для отражения вражеского десанта в Лахте (после осеннего сражения на минно-артиллерийской позиции слухи ходили самые разные, и про возможные английские десанты болтали все кому не лень), а комендантские части были немногочислены. Да, в городе находились и тыловые подразделения частей ПетрВО, например, запасные батальоны полков 11-й СД, или запасной эскадрон 4-й КД, а также военные школы и училища (и военно-морская академия), но - и экс-генерал-лейтенант Новицкий, и экс-полковник Агокас, и прочие начальники ВВУЗов и зампотылы дивизий, уже получившие информацию по внутриармейским каналам об аресте командующих армиями и фронтами, предпочли выжидать и не реагировать на истеричные требования нач.ОО ПетрВО Эдуарда Петровича Салныня срочно двинуть все наличные силы на защиту Смольного (Салныню удалось дозвониться до Петроградской объединённой военной школы, но её врид начальника максимально затянул выполнение приказа). Поэтому когда марковцы окружили здание Ордонансгауза, затащили пулемёты на крышу казарм Сапёрного батальона, и выбили гранатами дверь в здание окружной комендаутры, "особисты" не стали дорого продавать свою жизнь, и выкинули белый флаг. 

 

Отряд моряков Лисаневича взял под охрану здание Адмиралтейства, где были арестованы начадльник Политупра МСБМ Дмитрий Дуплицкий, начальник Особого отдела флота Адольф Анскин и его попощник Григорий Окунев. Впрочем, Дуплицкого сразу же отпустили - фанатичным сторонником леваков он не был. Горожане, ставшие свидетелями событий, сидели и гадали: что это было?! Солдаты-карелы и моряки Балтфлота, взявшие на себя охрану порядка в городе вместе с коммунальной милицией, спокойно отвечали: шпионов в штабах ловят. Смольный, который по идее мог бы стать центром сопротивления захвату города, стоял почти пустой: Зиновьев, Евдокимов, Бакаев, Залуцкий, Жук и прочие укатили в Москву днём ранее, на внеочередной Съезд, объявленный Луначарским, а оставленный "на хозяйстве" Николай Комаров, сам в прошлом эсер, прямо приказал городским и партийным органам не предпринимать ничего до решения Съезда. Бузить начали лишь некоторые самые активные шляпниковцы, но подбить на стачку им не удалось ни один завод - практически во всех профсоюзных организациях левые синдикалисты были в меньшинстве. В общем, ничего подобного ни Февралю, ни Октябрю в Городе Трёх Революций не было: трамваи ходили, булки и пышки продавались, двадцатиградусная "красинка" тоже, хотя продажа алкоголя из-за войны и была ограничена несколькими часами в неделю. Хулиганов винтили совместные флотско-армейско-милицейские патрули, а попытка шляпниковцев организовать на Выборгской стороне "осаждённую крепость" привела лишь к тому, что всему району отключили свет и телефонную связь. К слову о крепостях, Петропавловская крепость сдалась без единого выстрела: её коменданта предупредили, что в случае неповиновения в Неву войдёт "Ермак", который притащит за собой линкор или два. Связь с "большой землёй" спецы Ренгартена (4-го Управления Штаба Морских Сил, т.е. морской разведки, в том числе технической и радиоразведки) крепости наглухо перекрыли. А самый большой потенциальный раздражитель - марковцы - в тот же самый день погрузились в эшелоны и выехали в Москву, догонять ушедшие сутками ранее части мятежников. Шорин, как старший по должности, остался в Петрограде, образовав вместе с Комаровым и с начальником МСР Развозовым триумвират, как когда-то Щастный с Жуком и Еремеевым. Махин, Каменев и прочие "генералы", усиленные ротой карел, укатили отбивать у "особистов" собственные штабы. Из интересного, в собственном кабинете в штабе округа нашёлся мертвецки пьяный который уже день подряд Муравьёв, официально "отбывший в распоряжение РВСР". Будучи протревзлён, он оказался перед сложным выбором: или Михаил Артемьевич поддерживает переворот, или его с чистой совестью и полным ящиком крепкого алкоголя запирают в подвалах окружной гауптвахты. Маявшийся без настоящего дела авантюрист моментально выпрыгнул из-под подкорки, и Муравьёв немедленно вызвался ехать вызволять Егорова в Минск (разумеется под присмотром верных заговорщикам людей).

 

Сводные дивизии Северного фронта формировались в тылах соответствующих армий под видом ударных, предназначенных для прорыва обороны противника, по типу балтийских егерей или белогвардейских моторизованных частей. В них вливали как правило выздоравливающих от лёгких ранений и отличившихся фронтовиков, стараясь при этом избегать активных партийных и ревсомольских деятелей, но всячески продвигая ветеранов империалистической и гражданской, в особенности крестьян. На трофейном вооружении, включая танки, был сформирован Сводный Автобронеотряд, механизированная бригада из двух полков (по факту - полк из двух батальонов), на которую поставили А.Н.Пунина; полками командовали Фортунатов и Ватман. Две дивизии армий - 1-я и 2-я - были моторизованы только на бумаге, но получили большое количество пистолет-пулемётов, ручных пулемётов и гранат, и неофициально назывались "гренадёрскими". Каждая из дивизий состояла из трёх полков по 500 человек; один из полков - Двинский сводный - целиком состоял из вышедших из Двинска солдат, и командовал им выздоравливавший Грибов, как раз при прорыве получивший ранение. То есть это были пусть наскоро сколоченные, но состоявшие из солдат-ветеранов части; личный их состав хлебнул лиха, и не склонен был видеть мир в радужных цветах, и у каждого были вопросики к высшему руководству страны по поводу того, в какой блудняк их втравили ни за хрен собачий. Поэтому когда командиры батальонов на построениях перед погрузкой в эшелоны зачитали сначала газетное объявление об экстренном созыве Съезда народных депутатов, а затем приказ комфронта о том, что они направляются в Москву для охраны этого самого съезда, никто особо не удивился, но слухи между солдатами поползли самые разные, от крестьянских восстаний до городских волнений по типу февраля 1917-го. Готовились к худшему: что придётся разгонять невинных людей штыками и прикладами. Командиры из числа заговорщиков как могли успокаивали личный состав. Ехали в закрытых теплушках, без остановок, питаясь сухим пайком. При этом официально движение воинских эшелонов преподносилось как перемещение частей МВО - бригады Калиновского, 1-й Особой кавбригады и Московской Пролетарской дивизии, по крайней мере, так отделы ВОСО штабов армий отчитались перед Особыми отделами. Сами же "придворные части" тоже были погружены в эшелоны, и в таком же режиме околосекретности двигались на юг, на польский фронт. Калиновскому, Михайловскому и Ракитину было доведено, что секретность необходима для того, чтобы нанести внезапный удар там, где их никто не ожидает, а то, что официально их якобы перебрасывают в Москву - это прикрытие всей операции. Командиры частей отнеслись с пониманием - за время войны они вполне прониклись идеями о скрытном перемещении масс войск. К ХХ ххххххх эшелоны с частями заговорщиков должны были прибыть в Ховрино и Павшино, где заговорщики-политики должны были провести краткий митинг, после чего войска планировалось поделить на девять групп, которые действовали бы по составленному Лисовским плану захвата основных объектов столицы и блокирования в итоге Кремля со всех сторон.

 

Но арест Лисовского спутал все карты. Рано или поздно (Шкловский в этом не сомневался), ягодовские костоломы выбьют из экс-полковника все сведения, и Желдорохрана перекроет все пути, и эшелоны застрянут, ровно как во время корниловского мятежа. И плевать что среди железнодорожных профсоюзников большинство составляют эсеры, у охраны НКПС на руках все козыри в виде винтовок и револьверов, и если войска не предупредить... Отстрелявшись по агентам ГПУ, Шкловский экспроприировал у тех больше им не нужный автомобиль, на котором домчал до ближайшей железнодорожной станции - Курско-Нижегородского вокзала. Товарищи по партии из числа железнодорожников снабдили его сменной одеждой, после чего в сторону, соответствующую кратчайшему пути до маршрута следования войск заговорщиков, отправилась мотодрезина - действовать надо было быстро, и Шкловский рисковал. Успешно проскочив гигантскую развязку Трёх Вокзалов, дрезина обогнула Савёловский вокзал, проехала Подмосковную-сортировочную, и через Серебряный Бор прибыла на Ходынку. Командующий ВВС округа Алехнович находился на аэродроме, наблюдая за тренировочными полётами учебного авиаотряда 10-й Московской авиабригады (которая находилась на фронте). Он удивился внезапному появлению врид начальника политуправления округа, и ещё больше удивился его необычной просьбе срочно (прям срочно-срочно) проинспектировать тверскую кавшколу, но отказать не посмел, и уже через полчаса новенький Р-1 поднялся в воздух. Казалось бы, военчекистам следовало, потеряв Шкловского, мгновенно перекрыть все вокзалы и аэродромы, но инерция мышления образца 1927 года всё ещё не позволяла думать настолько наперёд. Поэтому когда подчинённые Ягоды (который от избытка чувств чуть не набросился на Бруно с кулаками) догадались позвонить своим коллегам на главном аэродроме МВО, самолёт со Шкловским уже сел в... Волоколамске (конечно же в Тверь лететь было опасно), откуда Шкловский начали отправлять по внутренним железнодорожным каналам инструкции приближающимся войскам. Пунин получил "письмо от дяди Вити" в Лихославке, Слащёв в Бологом, а Пепеляев в Оленино. Инструкции гласили: нас раскрыли, отныне каждый желдормилиционер - враг, высылайте вперёд эшелонов отряды для захвата станций, Викжель окажет всеместную поддержку. Вдобавок, была неясна позиция начальника Тверской кавалерийской школы Кокорева. Поэтому решено было эшелоны 1-й армии притормозить, а авангардом заговорщиков теперь становилась дивизия Пепеляева. Захватить обе станции Ржева удалось легко и без крови: кавалерийский дивизион разгрузился в Муравьёво, и вошёл в город в конном строю со стороны Хорошево, чего ни комендатура, ни Желдорохрана не ожидали. В Ржев тем временем по лесозаготовительным узкоколейкам прибыл и серый невыспавшийся Шкловский, который следующие несколько часов подряд на непрекращающемся митинге объяснял проходящим эшелонам с войсками текущий политический момент. После чего Виктор Борисович был снабжён коньяком и посажен на мотодрезину до Твери.

 

Что на этот момент знали Ягода и компания? Лисовский со сломанными пальцами и отбитыми почками рассказал всё, что знал. Знал он не так уж и мало: план захвата Москвы (который он и сочинял), примерную численность и тип войск, и направление, откуда должны были прибыть мятежные части. Политических деятелей, вовлечённых в заговор, он не знал, за исключением Шкловского - фактически Махин использовал своего начштаба втёмную. Ягода также знал, что в Москву должны были выдвинуться "придворные" соединения, но когда они прибудут, и прибудут ли вообще - было неясно. Отделы ВОСО Северного фронта, вместе с Особыми отделами, доклаыдвали, что пролетарцы, калиновцы и конники действительно погрузились в эшелоны и проследовали из Тосно в юго-восточном направлении. Из Чудово, Бологого, Вышнего Волочка и прочих мест докладывали, что да, эти части проследовали мимо, заправившись водой и углём. Однако больше про никакие части с мест не докладывали, а ведь мятежники тоже должны были выдвинуться по этому направлению. В Тверь срочно выехал начальник штаба войск ВНУС Кангелари, который лично знал и своего подчинённого Ракитина, и Калиновского; его задачей было убедиться что через город следуют нужные войска, и организовать оборону от ненужных в случае необходимости. Ехать и Кангелари, и Шкловскому было до Твери одинаково, но курьерский поезд из Москвы тем не менее добрался до места назначения на несколько часов позднее: проезд "большого чина из штаба" викжелевцы всячески саботировали, а Шкловскому, наоборот, дорогу расчищали и ускоряли. Поэтому когда Кангелари добрался до главного здания 4-й кавшколы, в кабинете Кокорева его уже ждали. Природным кавалеристам Ватману и Пунину не составило труда склонить старого служаку-заамурца Кокорева на свою сторону, тем более при поддержке Шкловского. Другое дело Кангелари. Приехавшую с ним сводную роту "особистов" и желдорохрановцев тут же скрутили под дулом разгруженного ради такого дела с платформы "Шнейдера", и поместили в подходящий по размеру пустой пакгауз. Самого же начальника штаба войск внутренней службы пришлось обрабатывать особенно. Конечно, угрожать человеку, всем известному своей храбростью, не было никакого смысла, а разагитировать большевика, вступившего в партию в 1917 году, было очень непросто. Тем не менее, Шкловскому это удалось, хотя пришлось даже задействовать материалы "ежовской папки".
- Вы поймите, Валентин Александрович, это же натуральный контрреволюционный переворот! Банда леваков - вы же помните, как громил их с трибуны товарищ Красин? - натуральным образом присваивает себе власть, пользуясь даже не бюрократической лазейкой, а прямым подлогом! И что они делают? Тут же развязывают войну с половиной Европы, потакая то ли наполеоновским планам отдельных своих сторонников, то ли троцкистской идее о мировом пожаре! Вы поймите, коллега - им плевать на принципы, на честь революционера, для них главное - установить культ личности, развязать классовый террор, да собственный сейф бриллиантами набить!..
Уговорить московского "гостя" удалось лишь напомнив о судьбе его родного брата, Виктора, бывшего офицера деникинской армии, которого погнали с университетской работы из-за биографии после утверждения свердловцев во власти. Кангелари связался с Ягодой, и подтвердил, что, действительно, через Тверь следуют Пролетарская дивизия, калиновцы и кавалеристы Особой отдельной бригады, а силы мятежников, скорее всего, двигаются южнее, от Великих Лук.

 

Поздно ночью с ХХ на ХХ ххххххх головной эшелон сводного автобронетанкового отряда Северного фронта проехал станцию Ховрино-сортировочная, и свернул на московскую окружную железную дорогу в сторону Владыкино. Железнодорожные служащие, как и Желдорохрана, обеспечивали "полку Калиновского" беспрепятственное и безостановочное движение. Через несколько часов первый эшелон достиг своего места назначения - тупиковой ветки в Анненгофской роще, недалеко от которой, в Красных казармах, танковый полк и базировался. Следующий за ним эшелон, однако, пошёл иным путём - он не стал сворачивать у Андроновки, а двинулся на Угрешскую, от которой свернул на станцию Бойни Казанской железной дороги. Ещё один эшелон ушёл на товарную станцию Нижегородской дороги, следующий - на Нижегородский вокзал... Операция по овладению столицей, срочно переписанная Шкловским и Слащёвым "на коленке", началась.