Рыжая Соня против товарища Сталина

[Каминский]

Металл и мороз — вот и все, что осталось от моего мира.
Я помню жаркую кровь, заливавшую палубу змеиного корабля в Западном океане, и шепот проклятого амулета, который я сорвала с шеи колдуна из Стигии. Потом был ослепительный всполох, холод, от которого сводит зубы, и грохот, какого не издавали даже горы во время землетрясения.
Я открыла глаза и не увидела неба Хайбории. Вместо него — низкое, серое брюхо тучи, харкающее липким снегом.
Я стояла на коленях посреди стальных полозьев, уходящих в бесконечную мглу. Рядом со мной, вонзившись в мерзлую землю, дрожал мой меч. Мой доспех — лишь чешуя из стали и кожи — был насмешкой над этим ледяным адом.
— Ни с места! Руки вверх, сука!
Голос был резким, как удар бича. Я обернулась. Из тумана вышли двое. На них были длинные, до пят, шинели цвета засохшей грязи и странные шапки с красными звездами, похожими на застывшую кровь. В руках они держали черные палки с примкнутыми штыками.От них пахло дешевым табаком, страхом и той особой сытой жестокостью, которая бывает только у палачей на службе у безумного короля.
— Гляди, сержант... Это что, девка? В железе? — один из них ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. — Циркачка, что ли, из беглых? Или шпионка в маскараде?
Он сделал шаг вперед, целясь мне в грудь своим грохочущим копьем.
Я медленно положила ладонь на рукоять меча. Мои пальцы почти примерзли к металлу, но я чувствовала, как внутри закипает ярость, способная растопить эти снега. Если это преисподняя, то я пройду сквозь неё так же, как проходила сквозь пески Шема.
— Я — Соня из Рогатино, — прохрипела я, и мой голос прозвучал как хруст льда. — И если ты коснешься меня этой палкой, я скормлю твои кишки воронам, которых здесь, похоже, давно не кормили.
Они не поняли слов, но поняли сталь в моих глазах. Тот, что помоложе, сорвал с пояса железное кольцо и дунул в свисток. Резкий, визгливый звук прорезал тишину, и где-то вдали ему ответил лай сотен псов и тяжелый, ритмичный стук сапог.
Добро пожаловать в ГУЛАГ, рыжая дьяволица. Здесь боги молчат, а люди боятся теней.

 

[Каминский]

Лампа без абажура била в глаза, превращая всё остальное пространство кабинета в густую, липкую тьму. За пределами этого круга света пахло хлоркой, казенным сукном и застарелым потом.
Я сидела на табурете, привинченном к полу. Мои запястья сковывали стальные браслеты — грубые, лишенные изящества, но прочные. На столе перед «инквизитором» лежал мой меч и чешуйчатый лиф. Для него это были железки, для меня — часть кожи.
Следователь, человек с лицом цвета пергамента и тонкими, бескровными губами, аккуратно поправил очки. На его петлицах горели красные эмалевые ромбы.
— Итак, гражданка... — он заглянул в папку, — как вы себя называете? Софья Рогатинская? Польская шпионка? Диверсантка-белоэмигрантка?
— Я — Соня. Из Рогатино, что в Гиркании, — я выплюнула эти слова вместе с кровью из разбитой губы. — И если ты еще раз назовешь меня «гражданкой», я вырву твой язык и заставлю тебя его проглотить.
Человек за столом даже не вздрогнул. Он лишь вздохнул, словно имел дело с капризным ребенком, а не с женщиной, которая в одиночку вырезала гарнизон в Газали.
— У нас здесь не рыцарский роман, — тихо произнес он, прикуривая папиросу «Герцеговина Флор». — У нас 1937 год. Советская власть не верит в богов, колдунов и амазонок. Она верит в чистосердечное признание.
Он наклонился вперед, и свет лампы подчеркнул глубокие тени под его глазами.
— Откуда этот меч? Кто снабдил вас этим... реквизитом? Где вы перешли границу? Мы нашли вас на путях спецпоселения. Вы ждали связного?
— Я ждала смерти, — оскалилась я. — Но она, как и честность в твоем голосе, сегодня опаздывает.
Следователь медленно поднялся. Он взял со стола мой меч — оружие, выкованное в кузнях Акбитаны, — и с трудом удержал его двумя руками. Тяжесть истинной стали была ему непривычна.
— Хорошая сталь. Старинная. Музейная ценность, — он провел пальцем по лезвию, и на его бледной коже выступила капля крови. — Но вы не понимаете главного, Софья. В моем распоряжении тысячи людей с винтовками. У меня есть машины, которые летают по небу, и пушки, стирающие города. Твой меч против моей системы — это иголка против катка.
Я посмотрела на каплю крови на его пальце. Она была такой же красной, как и кровь королей-тиранов, которых я отправляла в ад.
— Системы рушатся, — сказала я, чувствуя, как внутри просыпается зов амулета. — Твои «летающие машины» станут ржавчиной, а твои стены — пылью. Но сталь и воля остаются. Хочешь признание? Слушай внимательно, книжный червь.
Я подалась вперед, насколько позволяли цепи, и прошептала:
— Скоро в эту дверь войдет не твой конвой. В неё войдет мой гнев. И тогда ты узнаешь, что в мире есть вещи пострашнее ваших подвалов.
Следователь усмехнулся и потянулся к телефону на столе.

— Посмотрим. Капитан Абрамов! Приведите подследственную в чувство. Используйте... третью степень.
Дверь кабинета распахнулась с тяжелым грохотом. Вошел Абрамов — человек-гора с бычьей шеей и кулаками размером с пивную кружку. От него пахло махоркой и сырым мясом. В руках он сжимал резиновый шланг, обмотанный проволокой.
—  Она твоя, Николай Петрович, — бросил следователь, выходя в тень. — Воображает себя королевой мечей. Напомни ей, что она — лишь мясо в мясорубке истории.
Абрамов не тратил слов на светские беседы. Он подошел вплотную, и я увидела в его глазах тупую, бездумную жестокость — такую я видела у надсмотрщиков на галерах Зингары. Первый удар шланга пришелся по плечу. Кожу обожгло огнем, по телу пробежала дрожь, но я лишь крепче сжала зубы.
— Молчишь, сука? — прохрипел капитан.
Он замахнулся снова, целясь в лицо. Но он совершил ошибку всех ничтожеств, облеченных властью: он поверил, что цепи делают меня слабой.
Когда шланг свистнул в воздухе, я не отстранилась. Я рванулась вперед, ловя удар на стальное звено наручников. Резина спружинила, и в это мгновение я, используя инерцию собственного тела, ударила обеими ногами в живот Абрамова.
Тяжелый сапог из гирканской кожи, подбитый железными гвоздями, вошел в его мягкое чрево. Капитан сложился пополам, хватая ртом воздух.
— Мой бог — богиня меча, — прошипела я. — А твой бог, кажется, только что лопнул.
Пока он не пришел в себя, я вскочила на стол, звеня цепями. Следователь потянулся к кобуре, но я была быстрее. Рывок скованными руками — и лампа на столе разлетается вдребезги. Кабинет погрузился в багровую мглу, освещаемую лишь тлеющей папиросой на полу.
Я прыгнула на Абрамова, обхватывая его шею цепью наручников. Мои мышцы, закаленные в битвах, напряглись так, что сталь впилась в мои собственные запястья. Капитан захрипел, его пальцы впились в мои голые бедра, пытаясь оторвать меня от себя, но я была как кобра, вцепившаяся в горло буйвола.
Хруст.
Тело мясника обмякло. Я выхватила из его кобуры тяжелый вороненый «ТТ» — странное, холодное оружие, пахнущее маслом и смертью. Оно было мне противно, но я знала силу свинца.
Следователь забился в угол, его очки сползли на нос.

— Ты... ты не выйдешь отсюда... Там часовые... весь полк...
— Тогда им не повезло, — я схватила со стола свой меч. Его тяжесть вернула мне рассудок. Я просунула рукоять меча меж наручников и резко дернула. С негромким звоном оковы распались.
Я не стала тратить патроны на бумажного червя. Одним ударом рукояти я отправила его в небытие и шагнула к двери. В коридоре уже топали сапоги, звенели затворы винтовок Мосина.
Я выбила дверь ногой. Длинный коридор, залитый мертвенным светом ламп, казался кишкой гигантского чудовища. Трое солдат вскинули ружья.
— Кром! — мой боевой клич, забытый в этом веке, отразился от кафельных стен.
Первая пуля из «ТТ» пробила грудь ближайшему конвоиру. Прежде чем остальные успели нажать на спусковые крючки, я уже была среди них. Мой меч, соскучившийся по делу, описал кровавую дугу. Сталь Акбитаны резала шинели и плоть, как промасленную бумагу.
Через минуту в коридоре установилась тишина, прерываемая лишь шипением разбитой паровой трубы. Я стояла среди тел, рыжие волосы слиплись от чужой крови, а в руке я сжимала окровавленный клинок.