Я не я, Барбаросса не моя

[Число пи]

Даже не знаю, сюда ли это. 

Зал № 600 в Нюрнберге, как и любые другие залы суда, дышал тяжелым ожиданием (но ожиданием многократно тяжелее обычного) и запахом старой древесины. Все подсудимые были уже на месте. Все, кроме одного. Даже не смотря на ожидание, двери всё равно распахнулись несколько неожиданно и в сопровождении конвоя вошел Он. Человек, суда над которым ждал весь мир, и который бесспорно был тут главным гостем. Тишина стала почти осязаемой. Адольф Гитлер, лишившийся своих знаменитых усов (их сбрили якобы ради гигиены) и облаченный в мешковатый серый костюм, выглядел не как поверженный тиран, а скорее как обиженный бухгалтер, которого несправедливо лишили премии.

Судья Лоуренс кашлянул, поправил парик и начал длинную процедуру зачитывания обвинений. Геринг, сидевший на скамье подсудимых первым, сидел твёрдо и почти спокойно, явно ожидая, что фюрер сейчас начнёт толкать пламенную речь о судьбе и германском духе. Риббентроп нервно теребил галстук, а Кейтель вытянулся в струнку, готовый в последний раз щелкнуть каблуками.

Когда Гитлеру наконец дали слово, он медленно подошел к микрофону, слегка прокашлялся и, к изумлению присутствующих, вытащил из внутреннего кармана толстую тетрадь в кожаном переплете.

— Господа судьи, — начал он тихим, почти кротким голосом, — я внимательно слушал обвинение. И знаете, я во многом с вами согласен. Это было ужасно. Просто кошмар. Я сам в шоке.

В зале послышался ропот. Геринг поперхнулся воздухом.

— Видите ли, — продолжал Гитлер, доверительно наклоняясь к микрофону, — я человек творческий. Художник, архитектор в душе. Моей единственной ошибкой было то, что я слишком доверял своим кадрам. Я ставил цели: сделать Германию уютной, как альпийская деревушка. А что сделали они? — сказал он громко, а интонация из вопросительной к концу предложения стала в большей степени выражать чистейшее возмущение.

Он резко развернулся и указал пальцем на Геринга.

— Герман! Ты помнишь 1939 год? Я просил тебя организовать авиашоу для укрепления международного престижа! А ты что? «Мой фюрер, давайте прицепим к самолетам настоящие бомбы, так будет эффектнее!» — упорствовал ты. Я говорил: «Герман, это перебор». Но ты же не слушал! Ты всегда всё преувеличивал ради своего эго и новых орденов на пижаму!

Геринг застыл с открытым ртом, его маршальский жезл, отобранный охраной, незримо задрожал в пространстве.

— А ты, Риббентроп? — Гитлер переключился на бывшего министра иностранных дел. — Я посылал тебя в Москву подписать пакт о культурном обмене и поставках черной икры. А ты привозишь протокол о разделе Польши! Я спросил: «Иоахим, зачем нам столько Польши?». А ты ответил: «Адольф, это сейчас модно, все так делают». Я, как человек застенчивый, не решился перечить дипломату с таким стажем.

Риббентроп позеленел и начал сползать под скамью. Гитлер тем временем вошел в раж. Его голос начал приобретать ту самую магнетическую силу.

— И, конечно, Гиммлер... Его тут нет, трусливо сбежал в мир иной, но я чувствую, как его дух витает здесь! — с поднятым пальцем значительно сказал фюрер. — Генрих всегда был странным. Я просил его создать систему оздоровительных лагерей — труд с освоением новых профессий (никогда не знаешь, к чему у тебя талант окажется!), овощные соки, свежий воздух. Я сам вегетарианец, я хотел, чтобы вся Европа отказалась от жестокой традиции скотобоен! Но Генрих... — Гитлер театрально закрыл глаза рукой. — Он всегда всё понимал слишком буквально. «Строгий режим», «контроль калорий»... Оказалось, у нас с ним были разные представления о диетологии.

Прокурор Джексон вскочил с места:
— Подсудимый, вы хотите сказать, что не знали о концлагерях и планах мирового господства?

Гитлер посмотрел на него с бесконечной грустью.
— Господин прокурор, вы когда-нибудь пробовали управлять страной, где каждый министр — амбициозный сумасброд? Я писал статьи об искусстве, рисовал эскизы новых зданий. А они приносили мне на подпись кипы бумаг. «Адольф, подпиши здесь, это на ремонт дорог». «Адольф, подпиши тут, это на закупку зимних сапог для бедных». Откуда я знал, что эти сапоги пойдут топтать Сталинград? Я думал, мы отправляем гуманитарную помощь бедным голодающим и замерзающим детям! — с неподдельным разочарованием он стёр с глаза непрошенную слезу.

Он обернулся к Кейтелю и Йодлю.
— Генералы! Я им говорю: «Нам нужен план защиты наших границ». А они рисуют стрелочки до Урала. Я спрашиваю: «Зачем так далеко?». Они отвечают: «Там очень красивые закаты, фюрер, вам понравится рисовать их с натуры». Я, как эстет, не мог устоять перед идеей хорошего пленэра.

Гесс, сидевший в углу, вдруг начал громко, полуистерично смеяться, что только добавило сюрреалистичности происходящему.

— Посмотрите на них! — сокрушался Гитлер. — Шпеер! Альберт, друг мой. Я просил построить здание музея в Линце. А ты построил завод по производству танков. На мой немой вопрос ты ответил, что это «индустриальный перформанс». Я верил тебе! Я верил вам всем!

Зал суда превратился в балаган. Журналисты лихорадочно строчили в блокнотах заголовки: «Фюрер был в неведении?», «Министры-обманщики и их жертва-художник».

— В заключение, — Гитлер высморкался в белоснежный платок, — я хочу сказать, что я — главная жертва этой системы. Я был лишь свадебным генералом, брендом, лицом на плакате. Пока я предавался мечтам о светлом будущем, где все едят морковные котлеты и слушают Вагнера, эти люди за моей спиной делили мир, как пирог в дешевой столовой. Я требую статуса ключевого свидетеля обвинения и политического убежища в какой-нибудь теплой стране. Аргентина подойдет, там, говорят, отличные ландшафты для акварели.

Когда он сел, на скамье подсудимых началась настоящая свалка. Геринг, судя по виду, явно собирался дотянуться до шеи Гитлера, Кейтель рыдал, уткнувшись в воротник, Гесс продолжал смеяться, но теперь с нотками человека, который прозрел и всё понял и теперь на всё смотрел с лёгким равнодушным презрением, а Шпеер начал лихорадочно чертить план оправдательной речи на обороте обвинительного заключения.

Изменено 6 часов назад пользователем Число пи

[Число пи]

Как-то так. Продолжать? 

[марик]

Это оригинально. 

[John D. Long]

Идея в том, чтобы попытаться по дурке откосить?..

Впрочем, шансов уломать судей даже на пожизненное лечение в психушке строгого режима у фюрера нет.

[Число пи]

Идея в том, чтобы попытаться по дурке откосить?..

Ну, это программа минимум . А так-кто этих художников знает. Мало ли что им в голову приходит)). 

[Число пи]

Впрочем, шансов уломать судей даже на пожизненное лечение в психушке строгого режима у фюрера нет.

Коллега, вы раздел видели? 

[John D. Long]

Ну, это программа минимум

Вызовут какого-нибудь супер-мега-психиатра, тот пару месяцев будет обследовать, потом напишет заключение: "Подсудимый страдает тяжким психическим расстройством, однако ограниченно вменяем. В полной мере опасность своих действий осознавать не мог, но последствия понимал. Рекомендуем из соображений гуманизма заменить повешение смертельной инъекцией".

[Число пи]

В полной мере опасность своих действий осознавать не мог

Какую ещё опасность действий? С каких это пор рисовать натюрморты и всякое такое прочее стало опасным для окружающих? 

[Magnum]

Даже не знаю, сюда ли это. 

Какой сеткой пользовались? 

 

[Число пи]

Какой сеткой пользовались? 

Быстро меня раскусили. Chad AI. В своë оправдание могу только сказать, что отшлифовке подверглось процентов 15 текста минимум. 

[John D. Long]

Быстро меня раскусили.

Это по первым же фразам видно.