Упущенный шанс Дании или 400 лет битве при Луттере

[Каминский]

Не вам, а в тему о. Он достаточно хорошо знает Данию

А, не сразу понял о ком вы. Да, вот не знаешь когда и кто пригодится(

Он ушел с форума 5 лет тому назад, громко хлопнув дверью. 

Каких людей теряем(

[ВИП]

Да мощный коллега был

Емнип он и жил на каком-то Балтийском острове. То ли на Сааремаа то ли на Борнхольме то ли на Зеландии то ли везде сразу. Мог писать толстые энциклопедии про одну Данию, и зело её любил 

[Каминский]

Ну, поскольку с обсуждения развилки перешли на обсуждение коллег, я так понимаю, что больше сказать по этой теме никому нечего. Поэтому опишу развилку сам: как всегда в виде худлита  темного фэнтэзи в антураже альтернативной истории. На этот раз - с попаданцем. Точнее попаданкой).

Это отрывок, полный текст потом выложу здесь или где-то еще или вообще не буду выкладывать.

Лишь спустя несколько лет после того как она явилась в Данию у Риссы наконец появилась возможность раскрыть себя в полную силу - уже не королевской спальне, но и на полях сражений в самой жестокой войне, какой Европа не знала уже долгое время.
К тому времени вот уже восемь лет как гром Тридцатилетней войны раскалывал небо  и эхо его канонады долетало до Копенгагена, будоража деятельный и амбициозный разум Кристиана IV. Пока Дания наслаждалась миром, к югу от её границ Евангелическая и Католические Лиги рвали на части германские земли в кровавой схватке за веру и власть. Кристиан, правитель по натуре воинственный и не терпящий бездействия, не мог оставаться в стороне. 
У него были веские причины вмешаться. Полунемец по происхождению, лютеранин по вере, он не только безупречно владел языком Империи, но и имел там вполне земные, династические интересы. Как герцог Гольштейнский, он уже был частью имперской шахматной доски, а недавнее избрание его сына на вакантную кафедру епископа Вердена лишь раззадорило аппетит короля. Кристиан открыто заявил притязания ещё на два стратегически важных епископства — Оснабрюк и Хальберштадт.
Захват контроля над этими территориями в сочетании с Гольштейном давал Кристиану  рычаг давления на колеблющихся протестантских князей Северной Германии, заставляя их сплотиться вокруг датской короны. Но амбиции Кристиана столкнулись с вязкой трясиной немецкой политической неразберихи. Могущественные курфюрсты Саксонии и Бранденбурга, хоть и сами были протестантами, вовсе не горели желанием видеть датского гегемона у своих границ. Эти князья желали добра своим сыновьям ничуть не меньше, чем Кристиан или император Фердинанд II своим, и у них были свои, не менее обоснованные виды на Оснабрюк и Хальберштадт. Идея отдать эти богатые земли датскому королю казалась им не менее отвратительной, чем перспектива их захвата Габсбургами. Пытаясь сохранить баланс и защитить свои династические интересы, оба могущественных курфюрста демонстративно подтвердили свою лояльность католическому Императору.
В эпицентре этого дипломатического шторма оказались злосчастные правители Нижнесаксонского имперского округа. Эти мелкие князья и вольные города, зажатые между молотом и наковальней, больше всего на свете желали сохранить нейтралитет и не быть втянутыми в кровавую баню. Но сохранять спокойствие было невозможно, когда на южной границе стояла лагерем грозная армия Католической Лиги под командованием фельдмаршала Тилли, а с севера неумолимо надвигались полки датского короля.
 И Тилли, и Кристиан использовали тактику запугивания и давления, но Кристиан, будучи ближе и активнее, преуспел больше. Ему удалось склонить чашу весов в свою пользу. В мае 1625 года под прямым давлением Кристиана сословия Нижнесаксонского округа избрали его своим президентом. Вскоре, с явной неохотой и поддавшись на уговоры и угрозы, сословия приняли решение призвать население округа к оружию. На практике это не означало немедленного выступления ополчения, а лишь то, что Кристиан получал законное право набирать рекрутов в пределах их территории для своей армии.
С этого момента 1625 год вошёл в историю как начало нового, "датского этапа" Тридцатилетней войны. Кристиан IV, официально вмешавшись в конфликт, повёл свои войска в Германию. В этот поход Кристиана сопровождала его фаворитка, загадочная и прекрасная Рисса Макморн.
Поход на юг начинался как великое приключение. Армия, которую Кристиан IV собрал в портовых городах Ютландии и на островах, была внушительной — пятнадцать тысяч наёмников, сверкающих кирасами и копьями, артиллерия, которую тащили по разбитым дорогам тяжёлые битюги, и флотилия кораблей, готовая в любой момент высадить десант на побережье, где, по слухам, уже рыскали имперские отряды Валленштейна. Сам король, облачённый в позолоченную броню и шлем с плюмажем, гарцевал на вороном жеребце, и его лицо, красное от ветра и пива, сияло той смесью воинственного задора и самоуверенности, которая всегда сопутствовала ему в начале любых кампаний. Он верил, что этот поход вернёт Дании былое величие, что он, Кристиан Ольденбург, станет тем, кто остановит Габсбургов и продиктует Европе свою волю. 
Рядом с ним, в небольшой карете, обитой чёрной кожей и запряжённой четвёркой лошадей, ехала Рисса. Придворные и офицеры перешёптывались: король берёт с собой женщину на войну. Одни видели в этом прихоть стареющего любовника. Другие — дурной знак. Третьи, особенно те, кто бывал на кораблях Йенса Мунка, молчали и крестились украдкой.
Она смотрела на проплывающие мимо поля и деревни — ухоженные, сытые, с аккуратными кирхами, чьи шпили уходили в бледное небо, — и чувствовала, как в ней просыпается знакомый хищный интерес. Этот мир, такой чужой, манил её своими сложностями. Здесь не было места той грубой силе, какой она правила в Исландии; здесь нужно было плести сети, интриговать, соблазнять и запугивать с изяществом паука, который ткёт свою паутину между ветвями высокого дуба. Она слышала о Валленштейне, о Тилли, о тех людях, которые решали судьбы империй, и её пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжимались в предвкушении.
Ночью, в королевском шатре, когда карта Нижней Саксонии была расстелена на походном столе, а свечи коптили в медных шандалах, Рисса стояла за спиной Кристиана и смотрела на расположение войск Тилли.
— Он старый, — тихо сказала она, и голос её звучал мягче, чем треск костра снаружи. — Но старые волки кусают глубже. Не дай ему выбрать поле. Заставь его идти туда, где вода и грязь. Там его пушки увязнут, а твои лёгкие отряды будут резать ему обозы.
Кристиан хмуро кивнул, водя пальцем по карте.
— Тилли не дурак. Он будет держаться сухих дорог и высоких мест.
— Тогда отрежь ему сухие дороги, — Рисса наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его шеи. — Сожги мосты. Отрави колодцы. Пусть его солдаты пьют болотную воду и мрут от кровавого поноса ещё до того, как увидят твои знамёна. Ты же умеешь быть жестоким, Кристиан. Я видела.
Он повернул голову. В полумраке шатра её глаза казались почти чёрными.
— Ты говоришь как генерал, а не как женщина.
— Я говорю как та, кто уже видела, как рушатся империи, — ответила она спокойно. — И как та, кто знает цену крови. Твоя война только начинается. А моя… моя война будет длиться вечно.
Снаружи доносились голоса часовых, ржание коней, далёкий лай собак. Армия Дании двигалась на юг — тяжёлая, разношёрстная, ещё не закалённая настоящим большим сражением. А рядом с её королём ехала женщина, чья улыбка обещала не только победу, но и нечто куда более тёмное. Нечто, чему ещё предстояло выйти на свет под грохот пушек и крики умирающих.
 Армия двинулась на юг, мимо Гамбурга, который дрожал перед мощью датского короля и его наёмников, и вступила на территорию Нижнесаксонского округа. Здесь, в землях, где правили колеблющиеся князья, Кристиан был встречен как избавитель. Курфюрсты, которых он запугивал и задабривал одновременно, сдавали ему свои крепости и открывали ворота, а Рисса наблюдала за всем этим с улыбкой, которую никто бы не назвал доброй. 

 

Когда датские полки под предводительством Кристиана IV двинулись на юг, истерзанная земля Вестфалии и Саксонии встретила их не только грохотом мушкетов и дымом горящих деревень, но и  ядовитой аурой  черной магии. 
Их противником стала не только имперская солдатня под командованием опытных и безжалостных полководцев империи. Имперские полки Графа Тилли и Валленштейна вели в бой не только католические хоругви, но и особые отряды «фекстов» — заговоренных  солдат и офицеров. По слухам, над каждым из них при рождении был совершен темный ритуал с сохранением и высушиванием плаценты, заклятой на крови. Эти «живые мертвецы» с немигающим взглядом не ведали боли и страха. Свинцовые пули датских мушкетеров отскакивали от их кожаных колетов, оставляя лишь сухие вмятины, а глубокие колотые раны от пик не кровоточили — из них лишь сочилась сукровица, мгновенно затягиваясь. Фексты рвали датские шеренги, словно железные жнецы, и против них были бессильны даже самые тяжелые пушки.
Кристиан с каждым днём мрачнел. В командном шатре он метался над картами, мешая латынь с грубой датской бранью и глуша вино целыми кубками.
— Эти католические псы продали души Сатане! — рычал он, ударяя кулаком по дубовому столу так, что подскочили чернильницы. — Мои лучшие рейтары бегут, едва завидев этих  неуязвимых дьяволов из Богемии! Чем мне разить тех, кого не берёт свинец? 
Рисса восседала на бархатных подушках в углу шатра. На ней был плащ цвета морской волны, распахнутый на груди, и под воротом уже мерцала тонкая перламутровая чешуя — знак того, что близость крови и смерти будила в ней древнее. Она тихо, хищно рассмеялась, поднялась и подошла к королю со спины. Холодные пальцы с длинными ногтями легли на его виски, ласково, почти нежно.
— Неуязвимость, мой дорогой Кристиан, — это всего лишь иллюзия, сотворённая мелкой  магией деревенских бабок и церковных отступников, — произнесла она низким, певучим голосом. — Свинец не берёт их плоть? Что ж…  я призову тех, кто питается самой жизнью и не спрашивает, заговорена ли шкура.
В ночь, когда армия расположилась лагерем  на берегу Везера, всего в паре миль от передового отряда имперских наёмников, среди которых, как шептались датские солдаты, было особенно много фекстов, Рисса вышла из шатра. Ночь стояла густая, влажная, наполненная запахами костров, конского пота, кислого вина и далёкого тлена. Посреди сырого луга возвышался древний, поросший мхом дольмен — серый, тяжёлый камень, помнивший времена, когда Германия ещё не знала ни креста, ни мессы.
Рисса подошла к нему босиком, на ходу сбрасывая с плеч тяжелый плащ. Она провела ладонью по шероховатой поверхности камня и почувствовала, как внутри него пульсирует старая сила. Села у подножия, закрыла глаза и начала дышать — глубоко, мерно, втягивая в себя ночь: дым, влажную землю, речную тину и нечто более древнее, чем все их войны.
Она села на траву у подножия камня, закрыла глаза и начала дышать — глубоко, мерно, впуская в себя запахи ночи: дым, влажную землю и что-то ещё, что было старше всех их битв и интриг. В скорм времени от реки поднялся туман, в котором просматривались очертания  призрачных чудовищ, у которых вместо ног были склизкие обрубки, а вместо пальцев — костяные крючья. Это были странд-варсели, призраки утопленников, выброшенных на берег и оставленных без погребения, те, кого датские крестьяне боялись больше всего на свете. Они были высокими и худыми, их кожа была покрыта водорослями, а в их руках блестели рыбьи кости, заточенные, как ножи. Они шли по воде, не проваливаясь, и Рисса чувствовала, как их холодное присутствие наполняет воздух запахом тины и разложения.
— Идите, — сказала она, указывая на юг, где в темноте угадывались огни имперского лагеря. — Идите и покажите им, что такое смерть. Пусть их фексты попробуют сразиться с теми, кто уже мёртв.
Странд-варсели шли бесшумно, оставляя за собой мокрые следы на траве, и их холодный гнев был направлен на живых. Они ворвались в лагерь, как прилив, настигая врасплох спящих наемников, и их руки рвали горла и вырывали внутрености. Крики ужаса разнеслись по ночи, смешиваясь с шипением и плеском воды, которая сочилась из их тел. Имперские солдаты, привыкшие, казалось ко всему — к пороху и железу,  голоду и чуме — в ужасе бежали от этих мокрых призраков, чьи тела не брали пули.
Но Рисса знала, что только странд-варселей недостаточно. Фексты, эти неуязвимые тени, которые правили на полях сражений, были сделаны из другой плоти — упругой, сильной, не боящейся стали. Она слышала, как они кричат, как их главари пытаются организовать оборону. И тогда она призвала драугов — тех, кто был создан из тел мертвецов, павших на поле боя. Эти чудовища поднялись из земли, из реки, из самой тьмы, и их тела были огромными, толстыми, с кожей цвета гнилого мяса. Они не шли — они ползли, оставляя за собой липкие следы, и их голоса, низкие и хриплые, повторяли её имя, как молитву.
— Сражайтесь, — прошептала она, обращаясь к этим тварям. — Сражайтесь с их фекстами. Убейте их так, чтобы они больше никогда не поднялись. Покажите им, что есть смерть, которую нельзя обмануть.
И началась битва, которая не была записана ни в одной хронике — битва мёртвых против бессмертных. Драуги схватились с фекстами врукопашную, их когти рвали плоть, которая не должна была болеть, но которая теперь истекала тёмной кровью. Драуги не могли умереть, но они могли сломать кости, разорвать суставы, превратить этих неуязвимых воинов в груду мяса и ломаных конечностей. Странд-варсели налетали на них, как прибой, и их холодные руки, казалось, высасывали тепло прямо из живой плоти.
Заговоренные католические фексты, привыкшие безбоязненно идти под ружейный огонь,  столкнулись с молчаливой стеной исландской нежити. Обычный меч и свинцовые пули действительно не причиняли фекстам вреда, но магия Риссы действовала иначе. Странд-варсели, издавая отвратительный хлюпающий звук, бросались фекстам в ноги, обвивая их склизкими костяными отростками и утягивая в грязь. Драугры же, обладая чудовищной, сверхчеловеческой силой, попросту хватали «неуязвимых» воинов за головы и ломали им шеи, выкручивая их назад с сухим треском.
Рисса стояла на вершине холма, направляя свои создания. Выставив ладонь, изрезанную ритуальными знаками она прошипела древнее заклятие на староанглийском. Воздух между ней и врагом исказился, закипев серной гарью. Внезапно фексты, считавшиеся бессмертными, начали захлебываться собственной кровью: соленая морская вода с песком и гнилыми водорослями материализовалась прямо у них в легких. Они падали на колени, безуспешно пытаясь выкашлять соленую воду.
— Стеклянными пулями или дубовым колом их надо было убивать, говорите? —  насмешливом промолвила Рисса, смотря, как один из офицеров-фекстов корчится у ее ног, пока странд-варсель сдирает с него заклятую кожу. — Какая банальность. Вода Ран не спрашивает, заговорен ли ты. Она просто наполняет твои потроха.
К утру имперский авангард был полностью уничтожен. На поле боя не осталось ни одного живого врага — лишь искалеченные тела «неуязвимых» фекстов, смешанные с болотной тиной и разлагающимися остатками исландских драугов.
Король Кристиан, прибывший на место сражения на рассвете, застал Риссу сидящей на перевернутой пушке. Она пила из серебряного кубка подогретое вино с пряностями и нежно улыбалась. Вокруг нее стоял такой запах гнили и соленой бездны, что у датских офицеров перехватывало дыхание, но Кристиан, завороженный и полностью подчиненный ее сексуальной магией, видел в ней лишь торжествующую богиню победы.
— Это твой первая победа, мой король, — шепнула она, протягивая ему кубок и пачкая его подбородок капелькой  черной крови. — Твои враги думали, что их защищает магия Империи. Но они забыли, что море всегда побеждает сушу.

 

Изменено 29 August пользователем Каминский

[Каминский]

Однако разбит был лишь один из передовых отрядов: следом за ним шли главные силы имперской армии во главе с маршалом Тилли. Мощь этого войска была настолько велика, что даже с Риссой Кристиан предпочел отступать, до тех пор пока, по совету своей любовница, не остановился возле небольшого торгового горда Луттер, где датчане решили дать бой сильному и жестокому врагу. Накануне Рисса провела гадания на рунах и они подсказали ей, что лучшего места для битвы не найти
Утро 27 августа 1626 года встретило вражеские армии серым свинцовым небом, которое нависало над полем, как крылья гигантской птицы.  Рисса Макморн стояла на холме за позициями датчан, и золотые волосы вились вокруг головы, как змеи, готовые ужалить. Она смотрела на две армии, выстроившиеся друг против друга, и чувствовала, как в её груди разрастается холодное, чистое торжество.
Кристиан, её король, её любовник и  её марионетка, стоял в центре войска, облачённый в позолоченную кирасу, с мечом в руке и с лицом, пылающим от воинственного возбуждения. Его армия — шестнадцать тысяч пехоты, пять тысяч кавалерии, двадцать орудий — стояла на позициях, которые казались неприступными: фланги прикрывали леса, а фронт упирался в реки Нейле и Хуммеке. На противоположном берегу Нейле, выстроились имперские полки Тилли — семнадцать тысяч пехотинцев, семь тысяч всадников, двадцать два орудия. Но преимущество Тилли заключалось не в числе, а в качестве: его терции состояли из закалённых ветеранов, прошедших бои в Богемии и Пфальце, тогда как значительную часть датского войска составляли наёмники сомнительной надёжности и свеженабранные нижнесаксонские контингенты. Сам Тилли, старый лис, убелённый сединами, сидел на своём коне и наблюдал за датчанами сквозь подзорную трубу.
Рисса Макморн стояла на холме позади датских позиций, когда обе армии окончательно выстроились. Золотые волосы липли к мокрому лицу, плащ тяжёлыми складками облегал тело. Она чувствовала пульс воды в разлившихся реках сильнее, чем биение собственного сердца. Кристиан, облачённый в позолоченную кирасу, объезжал полки, стараясь поднять дух. Его лицо горело лихорадочным румянцем. Он всё ещё верил, что укреплённая позиция и артиллерия позволят отразить любой штурм. Рисса знала лучше.
— Дай мне воды, — прошептала Рисса, обращаясь к  Ран, которая  была с ней даже здесь, вдали от моря. — Дай мне бурю. Дай мне реки, которые будут моими руками.
Она подняла руки к небу, и её пальцы, тонкие и белые, начали чертить в воздухе знаки, которые никто из смертных не мог бы прочитать. Она запела — низко, гортанно, и голос её потонул в шуме ветра. И ветер ответил: он стал сильнее, он рвал палатки и знамёна, и с неба начали падать струи воды, такие плотные, что, казалось, само небо обрушилось на землю. Дождь, который моросил с утра, превратился в ливень, в потоп, и Нейле и Хуммеке, наполненные  небесной влагой, начали разливаться, выходя из берегов, затапливая низины, превращая поле боя в болото.
Имперские солдаты, стоявшие на том берегу, заколебались. Они видели, как вода поднимается, как она заливает их позиции, как их артиллерия начинает увязать в грязи. Но Тилли, старый и упрямый, не отдал приказ отступать. Он знал, что датчане устали, что они голодны, что у них есть только один шанс — ударить сейчас, пока дождь не сделал поле совершенно непроходимым. И он приказал атаковать.
— Вперёд! — закричали имперские офицеры, и их солдаты, по колено в воде, двинулись к рекам. Они форсировали Хуммеке, держа над головами аркебузы и пики, и их лица, искажённые напряжением и страхом, были обращены к вражескому берегу. Но когда они достигли середины реки, вода под ними взбурлила, и из глубины начали появляться тени.
Это были те, кого Рисса призвала накануне ночью — странд-варсели, призраки утопленников, которых она выманила из рек, озёр и болот всей Нижней Саксонии. Они поднимались из воды, мокрые, с глазами, полными холодной, бесконечной злобы, и их пальцы, длинные и костлявые, хватали имперских солдат за ноги, за руки, за горла. Они не убивали их быстро — они топили их, медленно, методично, затягивая в глубину, где вода была чёрной и вязкой. Крики ужаса разнеслись над рекой, смешиваясь с рёвом дождя и плеском воды. Те, кто пытался плыть, тонули. Те, кто пытался бороться, чувствовали, как их собственная сила тает под натиском этих холодных рук.
— Боже, спаси нас! — закричал один из имперских капралов, но его крик захлебнулся водой, когда чья-то бледная рука сомкнулась вокруг его шеи и утянула его вниз.
Тилли, наблюдавший за этим с берега, побледнел. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, исказилось гримасой  ярости. Он видел, как его лучшие солдаты гибнут в воде, убитые не пулями и не штыками, а чем-то, чего он не мог понять.Сначала принял происходящее за следствие непогоды . Но когда целые роты начали исчезать под водой без видимой причины, его лицо исказилось от гнева и страха. Но он был старым воякой, и он знал, что отступать нельзя. Он повернулся к своему генералу Анхольту и крикнул, перекрывая шум бури:
— Бейте по воде! Бейте артиллерией! Это колдовство, но с нами Господь и он благословляет наши ядра!
Имперские орудия открыли огонь, и ядра, зпадая в реку, поднимали фонтаны воды и грязи. Некоторые странд-варсели были разорваны на куски — их тела, лишённые плоти, исчезали, как дым, в бурлящей воде. Но они были мёртвы, а мёртвых нельзя убить дважды о они продолжали подниматься, продолжали хватать, продолжали топить.
Тем временем Рисса, стоявшая на холме, улыбнулась. Она видела, как имперская пехота, потерявшая сотни людей, всё же прорвалась к берегу, как мокрые, обезумевшие от ужаса солдаты выбегали на сушу, готовые схватиться к любым врагом из плоти и крови, лишь бы не возвращаться в кишевшую нечистью воду. В следующий миг Кристиан выхватил меч и закричал своим войскам так, что голос перекрыл даже гром:
— За Данию! За короля! Вперёд, собаки! Рубите!
Датская пехота, до этого стоявшая в резерве, обрушилась на имперцев, которые только что выбрались из воды, мокрые и измотанные. Датские пикинеры и мушкетёры, поддерживаемые кавалерией, ударили с такой силой, что вражеские ряды дрогнули и начали отступать обратно к реке, туда, где их снова ждали странд-варсели.
Но Рисса знала, что этим дело не кончится. На дальнем холме, окружённый гвардией, Тилли пытался навести хоть какой-то порядок. Старик был опасен даже сейчас. Вокруг него ощущался холодный отзвук магии фекстов —  тех самых  колдовских заговоров, что делали его лучших людей почти бессмертными.
Рисса достала из складок плаща изящный пистолет с серебряной насечкой. Из костяного кисета извлекла одну-единственную пулю — ту, что была вымочена в желчи Лагарфльоутского змея и покрыта тончайшей гравировкой рун смерти. 
— Твоя очередь, старый пёс, — прошептала она, заряжая и взводя курок. — Передавай привет Распятому и скажи ему, что старые боги забрали ещё один долг.
Она прицелилась. В ту же секунду небо прорезала ослепительная молния, и раскат грома полностью заглушил выстрел. Заговорённая пуля пересекла поле, прошила дождь, дым и крики — и вошла Тилли точно в грудь, чуть левее сердца.
Фельдмаршал качнулся в седле. Схватился рукой за кирасу. На губах выступила яркая, почти чёрная на фоне седой бороды кровь. Он ещё успел широко раскрыть глаза — полные не боли, а чудовищного непонимания, — прежде чем выронил маршальский жезл и тяжело рухнул под копыта собственных лошадей.
— Тилли убит! Маршал пал! Господи, наш маршал мёртв!
Смерть Тилли стала сигналом к отступлению для имперцев. Их армия, потерявшая командира, потерявшая тысячи солдат в бурных реках, развалилась, как карточный домик. Датчане, воодушевлённые победой, преследовали отступающих, и поле боя покрылось трупами, мокрыми знамёнами и брошенным оружием.
Кристиан, разгорячённый боем, въехал на холм, где стояла Рисса, и спрыгнул с коня. Его лицо было красным от крови, грязи и радости. Он подошёл к ней и схватил её за плечи, и в его глазах было столько обожания и страха, что она почувствовала, как её власть над ним стала абсолютной.
— Ты сделала это, — прохрипел он. — Ты убила его. Ты сломала их. Мы победили!
Рисса улыбнулась и положила руку ему на грудь, туда, где билось его сердце. 
— Это только начало, мой король, — сказала она. — Но запомни этот день. Запомни, что ты победил не благодаря своим пушкам и не благодаря своим мечам. Ты победил благодаря мне. И я всегда буду рядом с тобой.
Она повернулась и посмотрела на поле боя, залитое водой и кровью. Её странд-варсели исчезли, растворились в реках, откуда пришли, но их работа была сделана. Тысячи имперцев были мертвы, и слава об этой битве разнесётся по всей Европе, как весть о чём-то необъяснимом, чудовищном и великолепном. Рисса Макморн, дочь водяного дракона, победила не просто армию — она победила саму историю этого мира, переписав её своей кровью и своей магией.

 

Победа при Лютер-ам-Баренберге радикально перелицевала политическую карту Европы.  Имперская армия, разгромленная и лишённая своего легендарного фельдмаршала Тилли, хаотично откатывалась на юг. Обозы вязли в осенней грязи, знамёна были изорваны, дисциплина трещала по швам. Ветераны, ещё недавно считавшиеся непобедимыми, теперь шептались по ночам о мокрых призраках, поднимавшихся из рек, и о золотоволосой женщине на холме, чей выстрел оборвал жизнь самого Тилли. 
Для протестантских правителей Северной Германии это стало сигналом, сродни гласу Небес. Курфюрст Саксонский Иоганн Георг, ещё совсем недавно клявшийся в верности императору и отказывавшийся открыто поддержать Кристиана, теперь спешно снаряжал гонцов. В датский лагерь прибыли саксонские посланники с тяжёлыми золотыми цепями и письмами, полными внезапной горячности, и уверениями в «вечной дружбе и готовности признать Его Датское Величество единственным истинным защитником аугсбургского исповедания». Бранденбургский курфюрст Георг Вильгельм действовал ещё осторожнее, но не менее быстро: его представители явились почти одновременно, предлагая военный союз и свободный проход войск через свои земли. Оба князя понимали простую истину: лучше оказаться на стороне победителя сегодня, чем объясняться с ним завтра под стенами собственных резиденций.
Кристиан IV внезапно стал тем, кем давно мечтал быть, — неоспоримым триумфатором, гегемоном Балтики и фактическим хозяином Северной Германии. Епископства Оснабрюк, Хальберштадт и Верден без единого выстрела упали в руки его сыновей. Местные капитулы, ещё недавно сопротивлявшиеся, теперь спешили принести присягу новым господам, лишь бы не повторить судьбу имперских полков у Люттера.
В далёком Париже кардинал Ришелье внимательно следил за немецкой бойней через густую сеть своих шпионов, иезуитов-перебежчиков и купцов. Известие о гибели Тилли и полном разгроме имперской армии застало его за разбором депеш. Кардинал долго молчал, барабаня тонкими пальцами по столу, покрытому зелёным сукном. Затем тихо произнёс своему ближайшему секретарю:
— Значит, шведский лев подождёт. Перенаправьте субсидии. Всё, что готовили для Стокгольма, — в Копенгаген. Немедленно.
Ришелье ненавидел Габсбургов сильнее, чем любил любую из протестантских держав. Если раньше он рассчитывал бросить против императора блестящего Густава Адольфа, то теперь перед ним стоял уже готовый, опьянённый победой датский король, окружённый ореолом почти сверхъестественного триумфа. Французское золото потекло на север. Вместе с деньгами шли намёки, советы и осторожные обещания будущей поддержки.
Англия и Республика Соединенных провинций не замедлили последовать примеру. Новый английский король Карл I, связанный с Кристианом родством и собственными антигабсбургскими интересами, прислал не только субсидии, но и несколько полков шотландских и английских наёмников — суровых, привычных к войне людей, ещё помнивших нидерландские кампании. Голландские штаты, кровно заинтересованные в ослаблении Испании и императора, открыли свои порты и кошельки ещё шире.
Шведский Лев, Густав II Адольф, вынужден был стиснуть зубы. Лишённый финансовой поддержки Франции и видя перед собой не ослабленного, почти разбитого Кристиана, а триумфатора, вокруг которого уже собирались протестантские князья, англо-шотландские наёмники и иностранные субсидии, он не решился переправить свои лучшие полки через Балтику. Вместо немецкой кампании шведский король в очередной раз обратил тяжёлый взгляд на Польшу, предпочитая добивать старого врага на востоке, нежели ввязываться в войну, где пальма первенства уже была захвачена датчанином.
Император Фердинанд II Габсбург принял известие о гибели Тилли и потере контроля над севером Империи как личное оскорбление и одновременно как дурное предзнаменование. В Вене царила тяжёлая атмосфера. Лучшим после Тилли полководцем оставался Альбрехт фон Валленштейн — человек прагматичный, тщеславный и  увлечённый астрологией. Когда император потребовал немедленного контрнаступления, Валленштейн якобы надолго заперся со своими звездочётами. Говорили, что, выйдя от них, он произнёс лишь одно:
— Натальные карты показывают тьму и холодные воды. Продолжать войну против той, кого называют морской дьяволицей, — безумие. Лучше закрепить то, что ещё можно удержать на юге.
Фердинанд, потрясённый и суеверный не меньше своего генералиссимуса, в конце концов согласился. Империя перешла к стратегической обороне. Север Германии на ближайшие годы оказался под доминированием датской короны.
А в командном шатре Кристиана IV, среди трофейных знамён и карт, Рисса Макморн стояла у раскрытого окна и смотрела на осенний ветер, трепавший датские штандарты. Король подошёл сзади, обнял её за талию и прижался губами к плечу.
— Они все теперь пишут мне, — тихо сказал он. — Саксонцы, бранденбуржцы, голландцы, англичане… Даже Ришелье присылает золото. Они думают, что это я победил.
Рисса слегка откинула голову, позволяя ему целовать шею, и улыбнулась своей обычной холодной улыбкой.
— Пусть думают. Тебе нужна слава. Мне нужна власть. Пока эти две вещи идут рука об руку — всё идёт так, как должно.
В 1627 году в Любеке был подписан мирный договор на условиях, о которых в реальной истории Кристиан IV не смел и мечтать. Священная Римская империя официально признала все завоевания Дании в Северной Германии, отказалась от притязаний на балтийские проливы и согласилась подтвердить все положения Аугсбургского мира.
В день подписания договора в пышном зале Любекской ратуши Рисса Макморн наблюдала за тем, как имперские послы с дрожащими руками скрепляют сургучом тяжелые пергаменты. На ней было платье из черного бархата с длинным шлейфом, а на груди в лучах заходящего солнца переливался кулон с глубоководным жемчугом.
Они готовы были признать протестантские княжества под покровительством Дании, подтвердить права Кристиана на епископства, которые он уже фактически контролировал, и даже выплатить ему крупную сумму в качестве контрибуции. Взамен они просили лишь одного — чтобы король Дании, как герцог Голштинии признавал сувернитет Священной Римской империи, не слишком преследовал католиков в своих владениях и не посягал на земли, которые считали своими Габсбурги.
Кристиан сидел во главе стола, побагровевший от выпитого вина и собственного величия, и слушал имперских послов с явным снисхождением. Он уже видел себя императором Севера, тем, кто перекроит карту Европы по своему усмотрению. Но рядом с ним, всего в нескольких шагах, за перегородкой, отделённая лишь бархатной портьерой, стояла Рисса и слышала каждое слово. Она понимала то, чего не понимал её переполненный гордостью король: этот мир ещё не был готов принять его как полновластного правителя. Габсбурги были старым родом и они умели ждать. А французское и английское золото — это всего лишь золото, которое завтра может потечь в иные руки.
Когда переговоры подошли к концу и был подписан тот самый Любекский мир, Рисса мягко коснулась плеча Кристиана и прошептала ему на ухо так, что слышали лишь немногие: 
«Ты сделал хорошую работу, мой король. Ты получил то, что хотел. Но война — это всего лишь инструмент, а инструменты должны служить человеку, а не управлять им. А теперь дай мне поговорить с императорскими послами наедине».
Кристиан кивнул, и в его взгляде мелькнула тень той самой покорности, которую она так тщательно в нём взрастила. Он удалился в соседнюю комнату, оставив Риссу одну с имперскими представителями. Она подошла к столу и, глядя на их бледные, напряжённые лица, позволила своим глазам потемнеть до морской глубины, а зрачкам вытянуться в рептильные щели.
— Я хочу, чтобы вы передали своему императору одно  сообщение, — сказала она, и голос её, мягкий и вкрадчивый, дрожал от сдерживаемой силы. — Скажите ему, что Кристиан сегодня согласился на мир. Но я — нет. Я помню воды здешних рек,  помню их вкус, и я помню, что в ней плавают мои создания. Если ваши люди решат вернуться на Север, если вы снова поднимете оружие против моего короля, я лично приду за каждым из вас. Я войду в ваши дома, я выпью кровь из ваших детей, и я сделаю так, что ваши души будут вечно тонуть в той самой грязи, в которой утонули ваши солдаты. Добрый мир, господа, — это всего лишь отсрочка. Запомните это.
Она улыбнулась им улыбкой, от которой у послов перехватило дыхание, и тихо вышла из зала, оставив их наедине с тем холодом, что разлился по всей комнате, словно ледяная вода. Они поняли всё без слов: Дания теперь правит Севером, и рядом с королём стоит та, чья сила не имеет границ.

 

[imnot]

Опубликовано

У Зушека выходило душевнее. Это вообще единственный известный мне человек который на всю глубину чувствовал датчан.

[Каминский]

который на всю глубину чувствовал датчан.

Я не претендуюХудлит вообще не про датчан, по большому счету

Изменено 29 August пользователем Каминский

[imnot]

Худлит вообще не про датчан

Интересно, такая мегадания же если бы даже не состоялась, включилась бы в колониальную гонку. Могла бы она получить Индонезию, например? Или Австралию? Или Квебек?

И второй интересный момент - исторически и географически Дания - естественный союзник России, по крайней мере, пока существует Швеция и Германия. Аналогично и с Англией. Мог бы сложиться долговременный "тройственный союз"?

[imnot]

Но тут проблема. У шведов де-факто было полупоместное комплектование армии, им было легко найти несчастных которых можно было третировать до состояния боевых роботов. А у датчан всё-таки хозяйство другого плана. Не очень уж легко будет построить себе аналог по пехоте и кавалерии.

[Каминский]

Интересно, такая мегадания же если бы даже не состоялась, включилась бы в колониальную гонку.

Она и в РИ же состоялась. Последние острова на Карибах продали в 1917. А так, конечно же, могли бы и более активно включиться.

У шведов де-факто было полупоместное комплектование армии, им было легко найти несчастных которых можно было третировать до состояния боевых роботов. А у датчан всё-таки хозяйство другого плана. Не очень уж легко будет построить себе аналог по пехоте и кавалерии.

Датчане с шведами довольно долго боролись на равных, пока шведы все же не пересилили

[sigulin.maxim]

ушел с форума 5 лет тому назад, громко хлопнув дверью.  

пропустил этот момент

[sigulin.maxim]

про одну Данию, и зело её любил 

а еще он классно танцевал. какой то из наших псевдо коллег ( не помню кто) разместил ролик с его танцами. и ожидал общего возмущения. (дурачок). А танцы были совсем не плохи.... но не для всех...