Конан и люди нашего мира

[Владимир Станкович]

 1949 год, Монголия, лагерь экспедиции Академии Наук СССР

 

 

Ночь в пустыне Гоби не знала полутонов. Она опустилась на лагерь внезапно, как тяжелый бархатный занавес, отсекая остатки дневного зноя и оставляя после себя лишь пронзительную, звенящую тишину и холодный ветер.

Единственным источником света в палатке был фонарь «летучая мышь», подвешенный к центральной стойке. Его свет, дрожащий и желтоватый, выхватывал из темноты лишь узкий круг пространства, превращая палатку в крошечный кокон, затерянный в бесконечном океане песка.

Налетел порыв ветра, заставив брезент натянуться и издать глухой хлопок.

Ученый вздохнул… Пожалуй — экспедиция удалась. Ископаемых динозавров нашли немало. Месторождение олова они тоже отыскали… Он коснулся белесых обломков грейзена, где в переплавленном граните торчали массивные бурые кристаллы касситерита… А вот жирно блестящие топазы, черные как здешние пауки-каракурты турмалины, молочно белый кварц с золотыми блестками внутри… Золото — тоже неплохо.

Правда главную цель они так и не обнаружили. А ведь уран так нужен! Куратор в кабинете на Старой Площади особо просил постараться отыскать новые месторождения. А когда такие люди просят — лучше постараться. Да и не только в просьбах дело…

Он вспомнил пройденные маршруты… Вот они роют слоистые обнажения у западного склона Хингана. Вот студентка кафедры его знакомого Чудинова — Лера Пятницкая отыскала целое гнездо костей мелкого ящера… Как оказалось -почти полтора десятка молодых протоцератопсов, лежащих рядом и смотревших в одну сторону. Детеныши динозавров одного возраста и, видимо, от одной самки, лежали бок о бок, как будто укрылись от хищников или песчаной бури, или просто улеглись спать… и не проснулись.

Караванная тропа, то пропадала в сухих камнях, то вновь возникала среди редкой, жёсткой травы, будто сама земля не решалась признаться, где на ней проходит путь человека.

Три толстых тетради с записями остались от тех маршрутов… Больше всего писать мешал песок. Он попадал в страницы, в чернила, в складки гимнастёрки, в кружку с чаем. Но ученый привык к неудобству как к части работы: в этих местах наука всегда была связана с терпением, и с умением не ждать милостей от погоды.

Ученый подумал, что еще несколько дней они продолжат раскопки, будут мерить пласты, смотреть на находки, записывать даты и размеры костей. И это правильно. Наука и впрямь держится на точности. Да и весь мир держится на точности и правильности. Но, может быть, есть в нём и ещё одна опора — тихая, неуловимая, которую не измеришь линейкой и не вложишь в таблицу.

В углу, почти у самого входа, возвышался череп трицератопса. Огромный, тяжелый, покрытый слоем пыли, которая, казалось, впитала в себя миллионы лет забвения. Его рога — два грозных копья над лбом — почти упирались в брезентовую стенку, а массивный костный воротник, напоминающий гигантскую, изъеденную временем лопату, отбрасывал на пол причудливую, пугающую тень.

В коллекции Московского института палеонтологии таких черепов было немного. Впрочем и не так уж мало. Целый стеллаж в запасниках был забит ими — серыми, коричневыми, бежевыми. Там они были экспонатами, объектами для изучения, строчками в инвентарных описях. Сколько он их видел и выкопал сам!

В памяти всплыли вдруг годы учебы, не простые и не слишком сытые для студента двадцатые.
… Трицератопс был крупным травоядным. Он не охотился, не преследовал добычу. Его жизнь проходила среди растений, влажной почвы, тяжелого воздуха позднего мелового периода. И все же его череп показывает, что спокойная жизнь не означает простую. Выживание — это не только бег, клыки или скорость. Иногда это умение держаться, когда вокруг меняется среда.
В аудитории кто-то тихо кашлянул, где-то звякнул карандаш. За окном по стеклу медленно стекали капли, и это однообразное движение странным образом совпадало с голосом профессора. Он не повышал тон, не делал эффектных жестов, но постепенно внимание студентов собиралось вокруг стола, как вода в низине.
— Посмотрите на воротник. Он кажется массивным, почти тяжелым, и это верно. Но в нем есть не только защита. Есть следы того, что природа умеет делать одно и то же сразу для нескольких задач. Защищать шею, помогать в распознавании особей, возможно, участвовать в брачных демонстрациях. Мы не всегда можем сказать наверняка. И это нормально. Наука не обязана все объяснять сразу…

-А скажите, Владимир Иванович, — поднял руку сосед палеонтолога… И возвращаясь в день сегодняшний он поймал себя на мысли что не может вспомнить -что сказал тот студент -в серой косоворотке и вытертых кавалерийских штанах с лампасами… Как же его звали?

(«Старею!»)

Подавив дурацкое желание подмигнуть черепу и вздохнув, он вышел из палатки, осмотревшись…

Вокруг была стоянка его партии — на берегу почти пересохшей речушки огражденной скудными зарослями тальника были раскинуты их палатки. Подальше, уже на границе степи, стоял грузовик — потрепанная полуторка с номерами Улан-Батора… Было тихо -ни песен ни разговоров.

Уставшие за день люди быстро заснули.

Пустынная равнина Гоби стояла под ровным, почти беззвездным небом, и казалась не столько мёртвым, сколько замершей в ожидании.

Луна висела на ночном небе, почти столь же полная, как прошлой ночью. Одна из ее щек чуть заметно подтаяла, но пройдет еще много ночей, прежде чем тьма выест на этой щеке глубокую язву, источит лунный лик до переносицы…
Голосами безумцев или каких-нибудь демонов перекликались в ночи шакалы.

А вот у костра расположилась сгорбленная старообразная фигура на корточках, а на коленях — короткая винтовка… «Арисака» — трофей минувшей войны. Хотя места спокойные — но караулить не помешает.

— Ребята не вернулись еще, уважаемый Барсуган?

Старик покачал головой.

- Нет — видать решили там заночевать… Не очень хорошо ночевать в чужой степи -уважаемый Иван —нехорошо…

Узкие темные глаза монгола внимательно взглянули на ученого.

В темноте холодная вода дробилась на острых камнях и звонкое переливчатое журчание было исполнено отрады после мертвых, раскаленных долин и свиста ветра.

Чистый холодный воздух опускался на теплую землю. Лунный свет струился зеленоватыми каскадами по темным обрывам.

Старик был незаменим проводником — умея найти и удобную для коней и машин дорогу, и колодцы в сухой степи, и пожалуй главное — помня места где время обнажало кости ископаемых существ.

— Мы куда-то его поедем, где-то будете еще копать? — осведомился Барсуган.

И отчего то ученый вспомнил что русский язык этот старый сгорбленный степняк выучил когда отбывал каторгу в Нерчинске еще при царе — как раз в те годы когда он -еще в другой стране и другом мире — пошел в приготовительный класс гимназии

— Никуда — план изысканий выполнен, -произнес он. Еще некоторое время на окончание работ и пара дней на приведение в порядок съемки и коллекций. Заберем партию и возвращаемся…

— Это хорошо… — протянул монгол… Хорошо когда работа сделана и можно отдохнуть.

— Да — только вот Семена говорю забрать… — пожал ученый плечами.

— Товарищ начальник вижу не такой как раньше. Раньше почему был другой? — монгол вдруг засмеялся мелким смешком, но глаза остались серьезными. — Я понимаю -чего-то не сделано?..

Ученый посмотрел на собеседника -словно видел его впервые. Сухой, сутулый, на безбородом лице которого морщины легли так густо, словно ветра и солнце всю жизнь что-то вырезали в нём тонким ножом. Он молчал большую часть дня, говорил редко, но когда говорил, то медленно и точно, без лишних слов.

Само собой говорить про уран он ему не станет…

А Барсуган вдруг многозначительно заметил.

— Вот ты выкопал много костей — ученый человек. И неужели не боялся ни разу что мертвое может ожить… Или… что в земле тихо может лежать не только мертвое?

— Мертвое… Мертвое не может ожить, -улыбнулся ученый.

— Я тоже такого не видал, но старики говорили… Разве могут все говорившие о таком врать?

— Это ты не про олгоя хорхоя уважаемый? -осведомился ученый — эта загадка его довольно-таки сильно занимала.

Старик поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, но не веселую — скорее понимающую.

— Олгой —хорхой — знаю, — ответил он. — Я слышал о нем - от тех кто сам его впрочем не видел… Люди вообще любят рассказывать о чудесах, которых сами не видели.

— А ты сам как к этому относишься почтенный? — спросил палеонтолог.

— Я говорю что не видел — обстоятельно сообщил монгол — и не люблю говорить про то что не видел. Но —все может быть… Червь, который живёт в песке, опасен, жалит, убивает скот. Но олгой -хорхой -если он есть -это лишь живая тварь -как были живы когда-то те драконы каких выкапывают твои люди. Живая тварь. Необычная, возможно, редкая, но объяснимая. Опасная — да. Непонятная — нет.

Он произнёс это с той привычной уверенностью, с какой знающий человек произносит фразу, давно рожденную его разумом.

— Да, — сказал он. — Олгой хорхой, если он есть, — это ещё не чудо. Животное есть животное. Опасность можно понять. Но есть другое. То, что не выходит из головы, сколько ни живи. Необъяснимое не всегда живёт в песке.

Ученный усмехнулся уголком рта.

— Не могу, — произнёс он почти машинально. — Я как ты знаешь почтенный Барсугай — учёный. И всё в этом мире — наука и природа.

Барсуган не спорил. Он медленно поднёс к губам пиалу, сделал маленький глоток. Подлил из стоявшего рядом закопченного чайника. И только потом сказал:

— Хорошо.

Он произнёс это так мягко, что палеонтолог на мгновение почувствовал себя не опровергнутым, а приглашённым к разговору, который не требует победителя. Ветер усилился, костёр затрепетал, просыпал искры в темноту. Где-то недалеко, на краю стоянки, храпел штатный экспедиционный верблюд. Ночь в пустыне всегда приходила внезапно, словно кто-то опускал на землю серую ткань. Люди разошлись по палаткам, и у костра остались только они двое.

— А скажи — что ты вообще ищешь в этих древних костях? Ведь не ради любопытства советская власть… — выговорил он старательно и как на миг показалось ученом -с неким двусмысленным оттенком — дает деньги на ваши раскопки и путешествия? Или например не ради любопытства приезжали сюда на моей памяти из Америки? Это же очень далеко?

— Ну — отчасти ты прав… Наука это не только простое любопытство… — ученый несколько секунд подумал. Не то чтобы его разработки по тафономии -как он назвал свой метод -были не такие уж секретные… Но жизнь научила его что если можешь промолчать -промолчи: неведомо как повернется все и неведомо как повернут сказанное люди в высоких кабинетах -с погонами и без…

— Видишь ли, почтенный Барсуган, ты наверное уже слышал что эти странные твари- как тебе не покажется невозможным, — предки человека — не все конечно…

И понять биологию человека по-настоящему без изучения всей эволюционной лестницы нельзя. А от этого целиком зависит медицина -и сегодняшняя и будущего, сохранение человека как вида и еще многое другое. Сейчас многие эти вопросы еще далеки от нас, но приближаются с каждым днем. И мы готовим для них точную основу знания. А наука… наука имеет свои законы развития, не всегда совпадающие с практическими требованиями сегодняшнего дня. И ученый не может быть врагом современности, но и не может быть только в современности. Он должен быть впереди, иначе он будет лишь чиновником. Без современности — фантазер, без будущего — тупица. Например еще русский царь Петр Великий это хорошо понимал. Вспомните его указ о непременном сборе ископаемых костей — это в те-то тяжелые времена, в бедной и бескультурной стране! -он спохватился что зачитал старику почти наизусть отрывок из своей недавней лекции на кафедре и оборвал рассказ.
Барсуган долго молчал, потом опустил взгляд на угли и произнёс:

— Ты думаешь, учёный — это тот, кто объяснил всё, что видит. Но это не так -как мне говорил на руднике один ученый — попавший туда за то что помогал врагам последнего царя. …Учёный только тогда ученый когда не врёт самому себе. Если не знает — значит, не знает. Если не понял — значит, не понял. Это тоже правда. Ты знаешь же почтенный Иван — я провел шесть лет в Нерчинске. За кражу скота у казаков. — Старик усмехнулся без радости. — Был молод, глуп, голоден. Это не оправдание, просто правда. Там я выучил русский язык. От людей. От надсмотрщиков, от ссыльных. Русские слова мне дал не учебник, а долгая зима и чужая работа.

Он провёл ладонью по колену, словно стряхивая невидимую пыль тех лет.

— Я там встречал разных людей из разных мест и кое что узнал. У каждого народа есть свои сказки про чудеса. Но настоящее чудо — не зверь в песке и не дух в скале. Настоящее чудо — это то что ты увидел, но не понял -но не забудешь…

Палеонтолог медленно кивнул. Он чувствовал, что спорить теперь не не о чем. Но в нём ещё жила старая профессиональная привычка упираться в факты.

— Всё же, — сказал он после паузы, — если говорить честно, чудес в мире нет. Есть только то, что мы ещё не успели объяснить.

Барсуган посмотрел на него и улыбнулся.

— А если не успеете?

Ученый хотел ответить быстро, по-учёному, но вдруг не нашёл нужной лёгкости. Он посмотрел на тёмную линию горизонта, где земля и небо сливались в одну беспредельную массу, и почувствовал, как странно звучит уверенность в месте, где древние кости лежат в земле миллионы лет, а человек — всего лишь мимолетный гость. А еще — не успеть можно по разному.

— Тогда… — начал он и осёкся.

Он вдруг ясно представил себе степь не как объект исследования, не как карту геологических слоёв и маршрутов экспедиции, а как огромную старую книгу, в которой человек умеет читать только отдельные строки. В этой книге были следы вымерших существ, останки древних морей, кости, занесённые песком, и были судьбы людей, столь же непрочные, как тонкая глиняная чаша из древнего раскопа — чудом пережившая века. И всё это существовало одновременно: доказуемое и неуловимое, видимое и скрытое.

Старик подбросил в костёр сухую ветку саксаула. Искры взвились вверх и тут же погасли. Он продолжал:

— После каторги я вернулся другим. Не умнее. Не лучше. Просто другим. Я стал слушать людей внимательнее. Когда человек говорит о чуде, не всегда он лжёт. Иногда он просто не умеет назвать то, что с ним случилось.

Ученый долго молчал. Ветер слабо шевелил полог палатки, и на миг ему показалось, что всё стоянка — это маленький остров среди бесконечного каменного моря. Люди спали, верблюд дышали тяжело и размеренно, а над всем этим стояла тишина, в которой каждое слово обретало вес.

— А в олгоя хорхоя ты всё-таки веришь? — спросил он наконец, без всякого вызова, почти с улыбкой.

Барсуган тихо засмеялся.

— Верю, что в пустыне есть вещи, к которым надо относиться с опаской. Есть змеи, есть ядовитые пауки, есть ямы, есть сухие колодцы и налетающие песчаные бури. Человеку часто достаточно мелкой неосторожности, чтобы ему показалось: это чудовище -если он конечно останется жив…

Ученый вдруг почувствовал, что этот старик говорит куда больше, чем просто об одной легенде. Он говорит о мире, в котором опыт не отменил способности отличать реальное от выдуманного, но научил видеть в выдумке не глупость, а попытку духа справиться с тем, что разуму не по силам.

«Наука нужна если она учит проверять, сравнивать, не верить первому слову. Но если наука становится гордыней, она тоже слепнет. Вы сами это знаете…» -вспомнил он слова своего учителя.

Он и правда знал. В Москве, в институтах, в кабинетах, за картами и черепами древних животных, он не раз видел, как человек, уверенный в своей правоте, перестаёт слышать мир. Но одно дело — понимать это где-то в глубине души, и другое — услышать вечером у костра от старика, прошедшего каторгу и голод, потерявшего братьев и дом. Да он и сам ведь обучился и другой науке — не спрашивать если вдруг исчезал куда-то коллега, и вставлять привычные ритуальные фразы в доклады и тексты -даже не обдумывая и стараясь не касаться вопроса — правильны ли они?

Ночь сгустилась. Костёр стал ниже. Где-то вдалеке простучали копыта — то ли табунок диких лошадей или джейранов, то ли ветер сыграл с тишиной шутку. Палеонтолог поднял голову и долго смотрел в небо. Звёзды висели так низко и так отчётливо, будто кто-то рассыпал над степью мелкие искристые камни.

Барсуган говорил неторопливо, не любил лишних жестов и редко смотрел собеседнику в глаза — больше на огонь, на чайник, на скатанные верблюжьи веревки -ими ограждали временные лагеря от змей. Он неожиданно усмехнулся и сказал:

— Так вот… Ты ищешь следы тех, кто жил очень давно. А я однажды встретил и увидел своими глазами такое — которое хоть сломай голову -не поймешь…

Палеонтолог промолчал. Барсуган, не глядя на него, продолжил:

— Я расскажу тебе не про чудо. Про жизнь. Про то что видел сам, но не знаю и не пойму до сих пор.

Он перевёл дыхание. Лицо его, освещённое огнём, казалось вырезанным из старого дерева.

— Я был тогда мальчишкой. Это было очень давно: тогда Монголия была частью царства маньчжуров. У меня было три брата. Двое старших и один младше меня. Отец наш погиб, когда по приказу богдыхана воевал с мятежниками в войсках Цин. Не в большой славной битве, нет. Обычно погиб -это рассказывал бившийся с ним бок о бок дядя Гуррагча. Пыль, крики, лошади ржут, стреляют наугад… Пуля прилетела и алга... -как говорил один татарин -надсмотрщик… на каторге… Мать наша -Билэ- получив известие слегла и уже не встала… Потом дядю убили когда он пытался возить контрабанду.

Потом нойон Аблай вспомнил что отец мой был ему должен — и у нас отняли лучшую отару. Мы стали беднее, чем были. Потом ещё беднее. А потом и совсем…

Так мы остались одни. Старший брат Увгун пытался держать семью как и подобает по обычаю старшему мужчине. Второй-Эрден — хотел уйти к людям, где есть работа как только чуть подрастет. Младший всё ещё был ребёнком и плакал ночью, когда думал, что я не слышу. Мне было… немного лет. Но я уже знал, что если кто-то из нас опустит руки, то остальные не выживут.

Ученый слушал со всем вниманием. В его записной книжке оставались недописанные строчки, но он не тянулся к ней. История старика была сказана не как жалоба и не как исповедь — как простая инвентаризация прожитого. И еще -он знал что старый Барсуган всегда говорил по делу.

— Мы кочевали, — продолжал Барсуган —где придется. Где-то нас пускали к водопою и пастбищам, где-то прогоняли. Иногда ели почти досыта, иногда только чай и сухой курт. Старший брат был сильный, но мало смеялся. Второй — наоборот, смеялся часто, даже когда было плохо. Он пытался сделать вид, что ему не страшно. А младший… младший всё спрашивал, почему люди бывают такими. Почему один забирает чужое, если у него и так много. Почему другой продаёт совесть за мешок муки. Почему одна смерть приходит раньше другой… Он был самый умный из нас — мама даже говорила что он может станет ученым ламой и прославится… -он сглотнул ком застарелой печали в горле.

В конце концов судьба отогнала нас на неудобные пастбища, в полупустыню, где трава росла тонкая и редкая, а от одного колодца до другого надо было ехать полдня.

— Там и стояли те развалины, — сказал он, ткнув в сторону горизонта. — В пустыне такое попадается — песок и ветер что-то засыплют, а что-то откопают… Вот и те руины… Они хочу сказать нам сразу не понравились… Они не были похожи ни на развалившийся дацан ни на крепость — если это был храм то точно не Будды… — с каким-то непонятным выражением бросил старик. Но там было главное — неподалеку от них из-под холма бил ключ. Вода солоноватая, но годная для скота и людей. Без воды не выжить.

Мы устроили там стоянку. Нашим животным пока хватало скудной травы, а вода есть вода… Поили овец и лошадей, охотились — и думали куда двинемся дальше.

И вот однажды мы устроились уже на ночлег. Мы собрали кизяк и саксаул, разожгли огонь среди камней; Эрден подстрелил большого сурка и мы его разделали и уже успели зажарить.

Барсуган чуть усмехнулся.

— Доктор Соболева, которая к нам приезжала искоренять болезни, все говорила что есть сурков и сусликов не надо — от них можно заразиться чумой. Но от чумы можно умереть, а может она и минует, а вот от голода ты точно умрешь… Когда у тебя только пара десятков овец — поневоле и сурка поешь и даже волка и лису…

Вот — мы с Увгуном уже дожаривали мясо, младший братишка дремал, прижавшись к последнему мешку с мукой. Эрден, второй брат, починял упряжь и время от времени поглядывал в темноту. Над степью собрались тучи. В тех краях гроза бывает редко, но если приходит, то сразу — с тяжелым громом, с пылью, с холодным ветром.

Гроза в тех местах — редкость. Сначала поднялся ветер, потом по небу пошли тяжелые, свинцовые тучи. Молния ударила в те руины -раз другой… Ты говорил, ученый человек что молнии бьют туда где под землей — руды железа и меди… Может оно так… Дождя не было — сухая гроза нас обманула…

А потом… от развалин к нам вышел человек.

Сначала я решил, что это кто-то из чужих караванщиков отбившийся от спутников. Потом заметили, что человек слишком высок, слишком широк в плечах и шагает так, будто не боится ничего.

Мы не очень испугались -он в конце концов был один… Да и обычно люди собирающиеся сделать зло таятся -а этот шел как будто… у себя дома. Только Увгун стал торопливо заряжать ружье…

Да -у нас было старое ружье — его оставил нам дядя перед тем как отправиться со своим последним караваном…

И вот он подошел к костру.

Я до сих пор не могу точно сказать, кто он был. Не монгол и не китаец, это точно. И не русский, хотя в те годы я еще мало знал русских и не мог бы уверенно судить -но потом видел немало… Он был широкоплечий, высокий, темноволосый, но уже заметно седой, а его лицо казалось высеченным из гранита. В свете костра мне показалось что глаза его синие…

Он был чисто выбрит как лама и при этом волосат как медведь.

Скажу так спустя все время — в любой толпе он выделялся бы как матерый волк в стае псов.
Ему было наверное столько сколько тебе сейчас -но может быть мне -мальчишке он казался старше? На нем были кожаные штаны и темно-красные сапоги, а сверху — лишь жалкая замшевая безрукавка. Полуголый человек в пустыне всегда выглядит либо безумцем, либо тем, кому уже все равно, умрет он от холода или от солнца. На поясе у него висел меч. Не китайский и не такой, что носили наши воины — и не японский тоже. Я видел похожие в фильме про вашего князя Искандера Невского.

Он окликнул нас на непонятном языке -и от голоса его — голоса привыкшего приказывать -нам стало неуютно. И наш пес Кончар — не боявшийся волков и воров, тоже как-то поджал хвост.

Он подошел так уверенно, словно знал дорогу к нашему костру лучше нас. Бургут попытался вскочить, но незнакомец отшвырнул его ногой, как щенка, и даже не посмотрел вниз. Затем сел прямо у огня, без спроса схватил мясо и принялся жрать его так, будто мы были его слугами или вовсе не существовали. Увидя бурдюк с водой он принялся жадно пить -при это выругавшись, а потом отбросил его — так что вода продолжала вытекать. Кто в пустыне так относится к воде? -осклабился старик. Только безумцы.

Увгун поднял ружье.

— Кто ты? — спросил он и в голосе его была растерянность и -теперь я это понимаю — испуг. Зачем бесчинствуешь?

Человек даже не моргнул лишь поднялся — а на лице его было написано что для него мы не сильно лучше самых паршивых собак. И достал меч…

Я помню, как странно смотрелось: в руках у брата было ружье, а перед ним — чужак, который не боялся оружия направленного на него, а нас словно и не видел.

Но тут Эрден не выдержал и выпустил в него стрелу.

Короткая пауза.

…Я про такое слышал лишь в легендах — он отбил стрелу взмахом меча… И мне захотелось вдруг бежать прочь в темноту. А чужак кинулся к Эрдену поднимая свой клинок…

Но тут Увгун выпалил из ружья и не промахнулся.

Чужак был ранен в бок — скверная рана -но от нее если и умрут то не сразу.

Дальше все случилось быстро и как будто не со мной. Он кинулся на Увгуна, что-то зло выкрикивая -и я понял что сейчас брат погибнет — тихо сказал Барсуган. — Тогда я сам не понял, как поднял лук. И кто-то словно подсказал — я присел и выпустил стрелу ему ниже пояса… И попал!

Как он заревел — словно хаптагай во время гона! — с насмешкой осклабился Барсуган и на лице его вдруг отразилось застарелое злое торжество… Чужак рухнул на колени от боли. В тот же миг Эрден снова выстрелил из лука, а за ним — я снова…

Мы всадили в него весь наш десяток стрел истыкав его как китайские палачи протыкали свои жертвы бамбуковыми лучинами… Но человек этот был очень силен еще пытался подняться, что-то выкрикивал на непонятном языке. Он умер не сразу. Он смотрел на нас с такой ненавистью, будто узнавал в нас давних врагов. Из его горла вырывались проклятия на языке, которого я не знал -но по тому как эти слова говорились было все понятно. Среди слов, как помню, было что-то вроде «хром» — это слово я потом слышал от геологов, и всякий раз оно почему-то заставляло меня вспоминать ту ночь.

Когда он наконец затих, мы подошли ближе.

И увидели, что тело его покрыто шрамами: старые следы от стрел и сабель, и еще — рваные полосы, будто от когтей и зубов хищников. Но не волков и даже не медведей — и сказать честно — я бы и не хотел знать что за твари, а тем более -встретиться с ними.

На шее на вытертом кожаном ремешке висели просверленные клык и когти — похожие я видел среди находок твоих товарищей что роют древних ящеров.

Мы смотрели на него молча и вдруг на радостях начали плясать и петь — четверо мальчишек победивших могучего батыра…

Ты ученый человек, мирный человек и тебе наверное не понять радости воина какая тогда охватила нас… -произнес старик в раздумье. Это не упрек -не подумай…

Ученый вдруг вздрогнул от этих слов, вспомнив далекие уже годы…

…Продымленные украинские степи. Волны Азова, качавшие раздутые трупы… Треск пулеметов и свист шрапнели. Виселицы с казненными большевиками и валявшиеся у стен мазанок и солидных особняков тела в исподнем, на породистых лицах которых даже в смерти не пропадало презрительное выражение… Сталь затвора кавалерийского «манлихера» в ладони… Уродливый подбитый английский танк, нелепо торчащий среди ковыльных холмов как скособоченный железный комод… Из дыры в броне пахло подгоревшим шашлыком, а на облупившемся от огня борту был изображен облезлый трехцветный круг да еще надпись церковнославянским шрифтом (знакомым ему с детства по книгам его тогдашней веры) — «За Русь». В которую кто-то, обмакнув пучок травы в вытекшее из двигателя черное машинное масло коряво вписал букву «С». И как потом он с бойцами своей автороты курочил броню и снимал с мертвой машины все что могло пригодится — стараясь не смотреть на то что осталось от экипажа -тоже вспомнил.

— Вот так все и вышло, — продолжил после долгой паузы Барсуган. Мы забрали его меч, его пояс, штаны и безрукавку с сапогами. Что еще — под штанами была повязка тонкого полотна — наподобие как носили японские цирики, а на ногах -носки. Я потом очень долго не видел носков…

Но главное — на ножнах меча блестели золото и дорогие камни.

Мы не знали, что делать с телом. Оставлять его у костра было страшно, а хоронить — и не заслуживал он ни ямы, ни молитвы. В конце концов мы утащили неподалеку его в пески и бросили там, на волю шакалов. Оставили мертвецу тряпку что прикрывала мужские части, носки да еще ожерелье из клыков… Но перед этим — Увгун в несколько взмахов отсек ему голову и отбросил подальше… Я тогда не спросил зачем — хотя в сказаниях так древние батыры убивали мангасов — чтобы те уже не встали.

А потом Бургут вдруг, все еще прихрамывая, отбежал от костра, спустил штаны и обоссал мертвеца… -снова коснулась его губ усмешка.

Утром мы убрались оттуда и направились к Урге.

…Сапоги не пришлись впору никому из нас — мы их потом продали за целый серебряный рубль. А штаны, пояс и безрукавку мы носили еще долго -пока они совсем не стерлись и не разлезлись. Штаны и пояс носил Увгун, а безрукавку -я.

Что занятно — кожевник Жамсаран в Урге говорил что штаны как будто сшиты из змеиной кожи — хотя и не представляю- какой величины должна быть та змея. Но Жамсаран не был уверен — да к тому же еще и пил как бык… — покачал головой Барсуган. Но золото и камни с ножен нам помогли…

Конечно —снова ухмылка -нам за них дали от силы десятую часть того что они стоили…

Но и того хватило: мы расплатились с долгом нойону, купили хороших овец и даже несколько верблюдов. Сам меч у нас никто не купил — он был лишком странным и не по руке нашим. Рукоять была бронзовая и старая -литая — а в ней какой-то непонятной хитростью был наглухо заделан зеленый камень. Но золотых дел мастер сказал что этот камень ничего не стоит. Увгун в конце концов отдал меч в дацан что недалеко от нашего кочевья — вместе с остатком монет от нашей добычи…

Барсуган на секунду замолчал, и в огне костра его лицо стало совсем старым, почти каменным.

- А потом? -зачем-то спросил ученый.

— Младший мой брат умер от горячки — тогда у нас не было врачей и простолюдины мерли как мухи… Эрден отправился с купцами думая заработать — и больше никто не видел ни купцов ни Эрдена. Увгуна и его сына — Дагарсурэна убили по приказу Белого демона войны.

Сам я пас наше стадо, а потом женился на аратке из соседнего аймака — обязавшись работать на ее отца семь лет — да только вот неполный лишь год мы прожили с ней — тиф тогда косил кочевья не хуже чем жнец -поле…

Потом… Я стал сайнэром под началом знаменитого Дамдина*, и взял в жену девушку, отбитую нами в рабском караване. С Чечек мы прожили долго, хотя наверное я дал ей немного счастья.

А историю эту я рассказал только тебе и еще двум людям.

Своему старшему сыну — но он был пионером и учился в школе и ничего странного не увидел — сказал что это был какой-то сумасшедший бродяга — кто еще будет первым кидаться с мечом на людей с ружьем?

Он печально сжал губы и ученый вспомнил что старший сын проводника -Гэрэл- лейтенант народной армии Монголии —погиб на Халхин-Голе.

…А еще одним был тот русский приват -доцент, который учил меня вашему языку — и много чему… Он долго думал и сказал тогда странную вещь — что может быть это был человек из Агарти. Как будто кто-то может знать хоть чего-то про Агарти… — невесело покачал головой старик.

Они долго молчали.

— Подожди, почтенный Иван, — вдруг произнес Барсуган и скрылся в своей палатке.

И появился со свертком старого сукна…

— Возьми его, ученый человек.

Он протянул ученому длинный сверток, перевязанный выцветшей тесьмой.

-. Когда власть разгоняла лам и закрывала монастыри, я забрал его — на память о брате. И меч лежит у меня уже много лет. Я стар, руки у меня уже дрожат, а глаза видят хуже, чем прежде. Но когда я беру его в ладони, мне кажется, что я снова слышу тот ветер у развалин и вижу седого человека, вышедшего из пустыни. Может быть ученые люди, если возьмут этот меч и изучат его как следует, узнают о нем больше, чем знаю я. Пусть изучат клинок, и знаки. Пусть скажут, откуда он пришел и почему тот человек умер так, будто и сам не до конца был человеком. Я только хочу передать тебе эту вещь, пока еще способен держать ее в руках.

А я пойду уже спать -старикам сон тоже нужен.

Вернувшись в палатку ученый развернул кусок ветхого сукна и долго рассматривал при свете летучей мыши странный дар Барсугана…

Он видел разные клинки… Но этот чем-то отличался и от европейских и от восточных что знакомы были ему по музеям

На сером шероховатом металле были выбиты какие-то письмена или знаки — прежде ему незнакомые. Зато был знаком намертво вделанный в бронзу эфеса грубо отшлифованный камень. Молдавит — зеленое полупрозрачное метеоритное стекло — что выкапывали в Чехословакии и пускали на грошовые бусы. И в самом деле — ничего не стоящий камешек хоть и крупный… Ученый снова завернул его в сукно и спрятал странный дар в багаже экспедиции.

***

Экспедиция вернулась в Москву — сдав образцы, отчеты и находки -а этот меч -оформленный задним числом как переданный проводником археологический артефакт, за каким-то там номером, он отнес на университетскую кафедру истории к хорошо знакомому доктору наук -кроме всего прочего недурно разбиравшегося и в старинном оружии…

— Что я вам скажу, Иван Антонович, — история конечно странноватая… — ответил приятель не без интереса выслушав рассказ и рассмотрев меч. Но наука работает не со словами, а с фактами. А факты таковы что этому мечу от силы лет двести. Это сварочный булат -точнее дамаск — их часто путают. Да — дамаск среднего качества -его в России умели делать до конца прошлого века. Да — качество похуже нашего кубачинского или скажем старинного русского харалуга… -пробормотал он себе под нос. Хотя узор не совсем типичный… А что касается эфеса -продолжил он — то тут тоже никакой загадки нет — старый прием ювелиров еще восемнадцатого века — рукоять разборная — они вставили камень, а потом закрепили оправу заклепками и вот так зашлифовали — так что внешне она кажется монолитной. Но главное — это явно недавняя работа… Кому, интересно, могло бы понадобиться делать древнего образца клинок? Хотя… -он прищурился — одно время мечи под старину делали хитромудрые умельцы специально для тогдашних нуворишей что покупали себе титулы… Когда такой свежесделанный барон желал выглядеть подлинным бароном, он сразу вслед за титулом покупал «прадедовский» замок и развешивал по стенам оружие якобы предков. Да —вероятно… Вот такой вот новоявленный барон или скорее его сын и приперся зачем-то в Монголию — да и рехнулся — вот как с точки зрения здравого смысла это выглядит.

Что до знаков — то они и в самом деле не похожи ни на что известное. Фантазия наверное одолела кузнеца…

Историк кое о чем впрочем умолчал — ибо письмена на клинке не отвечали образу подделки ни по духу, ни по виду, но зато отражали ту специфическую регулярность, которая таится в доисторических письменах и символах. И он — видевший множество древних надписей не мог их идентифицировать с каким-либо прообразом — а мастера фальшивок обычно хоть намеком, но выдавали оригинал своих штудий — и доктор наук почуял себя слегка уязвленным.

— Так что наверное вы можете взять его на память — его историческая цена примерно равна нулю, -вынес он приговор.

— Заберите его в музейную коллекцию -пробормотал палеонтолог. Все же он имеет инвентарный номер, записан в наши бумаги и куда-то его надо девать.

…Оставив меч в храме науки, ученый покинул здание, унося смутное ощущение что чего-то не понял во всей этой истории. А меч отправился в запасники, где и лежит наверное до сих пор.

…Быть может когда-то его снова увидят пытливые глаза ученых, и те с помощью достижений науки поймут что он сделан не в нашей мире. Может быть в оплавленных руинах его выкопает одичавший потомок тех кто посылал корабли в космос и строил города в пустынях и тайге- и поднесет с поклоном своему такому же дикому вождю.

А может быть его тихо утащили в смутные времена страдавшие от бескормицы ученые мужи и продали -и он висит на стене какого нибудь арабского богача или французского мошенника или разбогатевшего питерского бандита…

Неведомо.

 

***

 

…Бывает так что между самыми разными людьми всего одно рукопожатие — но это ничего не меняет…

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

Текст навеян пассажем из ефремовской темы и возможной встрече Конана и И.А.Ефремова. 

Белый демон войны — одно из прозвищ барона Унгерна у монголов.

Сайнэры -так называли монгольских «благородных разбойников» что грабили богатых и раздавали награбленное беднякам -само собой и себя не обижая. Дамдин — один из самых знаменитых их атаманов, жил в конце ХIХ века — а еще -он отец монгольского вождя революции Сухэ Батора.

Хаптагай —дикий двугорбый верблюд

Большая ошибка -путать булат с дамасской сталью. Если не вдаваться в тонкости, то дамаск -он же сварной булат — это сталь, полученная не плавкой, а кузнечной ковкой из множества полос разной стали. Эти полосы имели в своём составе разное содержание элементов. После ковки полосы превращались в монолитную сталь, которая хоть и уступала по качеству индийскому булату, но всё же по всем параметрам превосходила стандартные европейские  клинки. 

Японские солдаты времен Второй Мировой и в самом деле не носили трусов. 

 

 

 

[Изяслав Кацман]

По-моему, литературный Конан вёл бы себя, присев к костру незнакомцев, несколько иначе. Убить чужаков, чтобы пожрать и воспользоваться их имуществом, он мог бы. Но уже сев к костру, вёл бы себя повежливее: он же не полный беспредельщик, а пацан с понятиями имеет свои варварские представления о чести, среди которых не быковать перед хозяевами - вещь базовая. Ну и многолетний опыт столкновения со всякой магической хренью должен подсказывать, что его неведомым образом забросило в непонятно куда. И надо бы выяснить у местных, куда именно. Ради одного этого стоило вести себя максимально корректно.