Моё святочное гадание и святочное замужество.

[инженер-исследователь]

Однажды, в святки, я решилась погадать на суженого-ряженого.

В квартире пахло воском и старым деревом, а за окном кружилась метель. Я зажгла свечу, прошептала заговор и замерла в темноте, прислушиваясь к тишине.

И он явился — не как в девичьих снах, а вместе с ровным гулом и лязгом металла. Рядом с ним стояли роботы — без лиц, с тускло светящимися сенсорами, будто сотканные из теней и шестерёнок.

«Теперь ты моя невеста, — произнёс он низким, чуть механическим голосом. — Я тебя забираю. Но не могу забрать ничего с тобой, включая одежду, возражения не принимаются».

Я хотела закричать, но звук застрял в горле. Роботы двинулись ко мне — не грубо, а пугающе точно, как механизмы, выполняющие заранее заданную программу. Они раздели меня, а затем начали одевать — слой за слоем, будто собирая какой-то странный костюм. Сначала — толстые, бронебойной толщины колготки, тяжёлые, словно панцирь. Потом поверх них — макси-бикини, нелепо контрастирующее с грубой тканью. Дальше — блузка, тонкий сарафан, сапоги. Затем — тонкий свитер и вязаный шерстяной сарафан, следом — толстый свитер и юбка. И наконец — шуба, шапка, варежки.

Я стояла, скованная слоями ткани, не понимая, что происходит: это было похоже на ритуал или подготовку к чему-то неизбежному.

А потом какая-то сила подхватила нас — меня, суженого и роботов — и перенесла из тёплой квартиры на холодную лесную поляну. Ветер хлестал по лицу, но шуба не спасала от пронизывающего холода. На поляне стояли сани, привязанные к столбу. От саней тянулся провод вдоль дороги, уходящей в темноту.

Суженый шагнул вперёд и сказал:
— Невеста моя, садись в сани. Поедем к нам домой, где я сделаю тебя из невесты своей женой!

Мы сели в сани — я, он и роботы, занявшие места по бокам, словно стражи. Суженый взял верёвку, которой сани были привязаны к столбу, дёрнул — и сани поехали. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Провод натянулся, загудел, и сани рванули вперёд, выворачивая снег из-под полозьев. Мы вылетели из леса, промчались через чистое поле и устремились к городу, маячившему вдалеке. К нему тоже тянулся провод — будто вся эта странная дорога была частью одной огромной, непонятной мне системы.

Когда мы подъезжали к городу, сани начали замедляться. В конце концов они въехали на эстакаду, поднялись по ней и заехали прямо в здание. Ворота за нами закрылись с тяжёлым, окончательным лязгом.

— Мы сейчас войдём в квартиру, где будем жить, — сказал суженый, помогая мне выйти. — Поспим, а завтра начнём процесс твоего превращения из моей невесты в мою жену.

Квартира была странной: холодной, но быстро прогревающейся после входа. Роботы сняли с меня шубу, шапку и перчатки, также они меня переобули в мягкие домашние туфли. В одной комнате был телевизор — во всю стену, как в романе Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту». Из пола торчал столб с пультом управления.

Я подошла ближе и вгляделась в надписи рядом с кнопками: кроме привычных «громкость», «яркость», «контраст» были ещё «начало/конец строки», «начало/конец кадра», «цветной/чёрно‑белый» и «вертикальная/горизонтальная поляризация сигнала».

— Что это за кнопки? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Это чтобы переключать каналы, — спокойно ответил суженый. — Строки в нашем телевизоре заходят за границы экрана, как и кадры. Информационно наш экран в четыре раза шире, чем мы видим. На одном экране демонстрируются одновременно передачи четырёх каналов, только три из них обычно выходят за рамки одного экрана. А сигнал у нас имеет либо горизонтальную, либо вертикальную поляризацию — и в каждой поляризации свои каналы. Параллельно с цветными передачами у нас идут чёрно‑белые, которые разделяются в блоке цветности. Так что у нас одновременно показывают восемь цветных и восемь чёрно‑белых каналов — они разделяются по частотам, только в звуковых дорожках. Когда‑то у нас был всего один единственный канал, но он передавался на такой же большой экран. Все остальные новшества — результат впихивания передач в отведённый для них частотный диапазон.

Я смотрела на него и понимала: я попала в мир, где технологии и быт переплелись так тесно, что уже не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое.

По телевизору показали сюжет про испытание нового реактивного самолёта на сжатом водороде. Сжатый водород подавался в пневмотор, который крутил турбину, качавшую воздух в двигатель, где сгорал водород. Я подивилась такому варианту мотокомпрессорного двигателя — в нём было что-то отчаянное, будто люди пытались выжать максимум из того, что у них осталось. Потом пошёл прогноз погоды.

Я выглянула в окно и поняла, что на улице очень холодно — деревья стояли, покрытые инеем, как стеклянные. А в квартире было тепло.

— Как у вас получается поддерживать такую температуру? — спросила я.

Суженый вздохнул и провёл рукой по лицу, будто стряхивая усталость.
— После великих аграрных потрясений в сёлах осталось очень много заброшенных деревянных строений. Сейчас мы разбираем их на дрова и сжигаем в печах котельных. Наша квартира отапливается именно так — специальной печью, приспособленной к работе на сырых и гнилых дровах. Причём мы это делаем не потому, что не имеем доступа к другим топливам, а потому, что такие дрова очень дёшевы и легкодоступны.

Он рассказал про аграрные потрясения: в зоне лиственных лесов средней полосы сформировался особый тип сельского хозяйства. Часть леса вырубали, а с оставшейся каждую осень собирали палую листву. Её перерабатывали на компост, биогумус или биогаз, который использовали для освещения и отопления. Компост, биогумус и шламы от производства биогаза весной шли на поля в качестве удобрений — и это давало большие урожаи. Но каждую осень из лесных почв уносились питательные вещества. В конце концов их стало так мало, что деревья начали массово гибнуть. Это и стало аграрным потрясением — тихим, медленным концом привычного уклада.

— А хвойный лес, где мы были вначале, — добавила я, вспомнив поляну, — он спасся?

— Да, — кивнул суженый. — Хвойность деревьев спасла почвы этого леса от истощения. Хвоя разлагается медленнее, не вытягивает из земли всё до последней крупицы. В этом лесу почва осталась живой.

Я села на край кровати, чувствуя, как тепло постепенно проникает сквозь слои одежды. Мир, в который я попала, был чужим, холодным и в то же время отчаянно старающимся выжить. И я вдруг поняла: возможно, самое страшное — не то, что меня забрали, а то, что этот мир начинал казаться мне… почти родным.

Потом я спросила: «Как здесь производят продовольствие и технические растительные культуры после аграрных потрясений?»

На что мой суженый‑ряженый ответил: «Сейчас всё сельское хозяйство средней полосы зависит от гидропоники. Важным источником субстрата для неё являются болота, поставляющие мох и торф, из которых получается отличный субстрат».

После этого он добавил: «Мы могли бы избежать аграрных потрясений, если бы начали вовремя химизацию сельского хозяйства, хотя бы провели бы внедрение минеральных удобрений. Но тогда нам пришлось бы отказаться от производимых „на коленке“ самими крестьянами из опавшей листвы удобрений в пользу удобрений, производимых на химических заводах, а это было очень тяжело. Пока источником удобрений была опавшая листва, а вот когда она кончилась из‑за массовой гибели листопадных деревьев, всё равно пришлось переходить на новый уклад жизни — и не только сельской!»

Потом я спросила: «Как давно у вас были изобретены роботы?»

На что суженый‑ряженый мне ответил: «Судя по всему, в Древней Месопотамии. Там были страшные проблемы с удержанием рабов в подчинении. Там с рабами мучались, мучались и изобрели лучшую им замену — роботов. Так мы с роботами и живём. Даже временные роботы понимают клинопись, и многие языки программирования основываются на клинописи!»

Свадьба, которая и была процедурой моего превращения из невесты в жену, случилась на следующий день — не пышная, а по‑домашнему странная. Вместо фаты мне дали тонкую шаль из шерсти, которую связала одна из соседок: она говорила, что шерсть греет даже сквозь холод технологий. Вместо цветов — пучок сухих трав, собранных ещё до аграрных потрясений; их хранили как память о старых урожаях. А вместо клятв суженый‑ряженый просто сказал:

— Теперь ты не просто невеста. Ты — часть этого дома, этой системы, этого города. И я обещаю, что здесь тебе будет тепло.

Я кивнула. Страх уже не сжимал горло так сильно. Он сменился любопытством — и чем‑то похожим на доверие.

Мы стали жить в той самой квартире с телевизором во всю стену. Поначалу я вздрагивала от каждого гула, от каждого щелчка в проводке, но постепенно привыкла. Роботы, которые когда‑то казались пугающими, теперь были почти как молчаливые домовые: они чинили проводку, приносили дрова, тихо переставляли вещи так, чтобы всё лежало на своих местах. Я даже придумала им имена — не вслух, про себя: тот, что чаще всего возился с печью, стал Тёплым, тот, что следил за проводами — Тянущим, а самый высокий, который иногда протирал экран телевизора, — Широким.

Суженый оказался терпеливым учителем. Он показывал, как работает система: как переключаются поляризации на пульте, как по звуку можно понять, какой из восьми каналов сейчас громче, как по едва заметному дрожанию провода можно догадаться, что где‑то далеко включили ещё одну печь.

— Это как слушать дом, — говорил он. — Он всё время шепчет. Надо только научиться слышать.

И я научилась. Особенно мне полюбились вечера, когда мы садились рядом, он клал руку на пульт, а я прижималась к его плечу, и мы смотрели сразу несколько каналов — цветные и чёрно‑белые, будто собирали из обрывков новостей и прогнозов целую картину мира.

Иногда я замечала, как он улыбается, когда на экране мелькает сюжет про новый двигатель или про то, как в другом районе научились сушить дрова быстрее.

— Ты радуешься каждому маленькому прогрессу, — однажды сказала я.

Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое.
— Мы выживаем. И если получается сделать хоть чуточку лучше — это уже победа.

Постепенно я втянулась и в хозяйство. Узнала, как устроена их печь: она действительно могла работать на сырых и гнилых дровах, вытягивая из них последнее тепло. Суженый показал, как правильно укладывать поленья, чтобы тяга была ровной, а дым уходил ровно в трубу, не забивая каналы.

Я помогала разбирать старые сараи на дрова — не из страха, а из чувства причастности. Каждый раз, когда мы возвращались домой с охапкой дров, я чувствовала, что приношу в дом не просто топливо, а кусочек прошлого, который теперь согревает наше настоящее.

Также я узнала про их космическую программу: свой первый искусственный спутник они запустили с помощью двухступенчатой твердотопливной ракеты с телескопическими зарядами во всех ступенях. Во второй ступени центральная шашка крепилась на стержне, как мороженое на палочке, роль которого играл ствол курсовой легкогазовой пушки, которая выстрелила первым искусственным спутником, когда шашка сгорела. После запуска первого искусственного спутника они произвели серию суборбитальных запусков пилотируемых космических кораблей. А способ, каким они запускают пилотируемые космические корабли-на импульсной взрывной тяге-на химическом «сборном» аналоге проекта «Орион» ,позади корабля размещался толчковый щит и амортизаторы,которые превращали импульсы детонации снарядов,выстреливаемых из скорострельных пушек размещённых на космодроме, в тягу,когда скорость корабля превосходила скорость снарядов его толкали ударные волны от взрывов снарядов!

Также я узнала о перспективах реактивных самолётов на сжатом водороде: были проекты создания на их базе самолётов на смешанном керосин‑водородном топливе, что позволит довести их запас автономного хода до 2500 километров.

Однажды я спросила:
— А что, если мы попробуем вернуть лес? Не весь, конечно, но хоть маленький кусочек.

Суженый задумался. Потом кивнул:
— Можно. Хвойные деревья растут медленнее, но они крепче. Если мы будем собирать хвою не всю, а только часть, и оставлять её на земле — почва не истощится. А весной можно посадить молодые саженцы там, где земля ещё помнит лес.

Так мы и начали. Раз в неделю брали сани — те самые, с проводом, — и ехали на окраину, где лес когда‑то подступал к полю. Я сажала саженцы, он укреплял их колышками и обкладывал хвоей, чтобы земля не вымерзала. Роботы молча помогали: один держал колышек, другой аккуратно засыпал корни землёй.

И каждый раз, когда мы возвращались, я смотрела на провод, тянущийся за санями, и думала, что он теперь не кажется мне символом плена — скорее, ниткой, которая связывает нас с этим местом.

Прошли месяцы, потом годы. Мир оставался суровым: провода тянулись к городу, печи требовали дров, телевизор показывал сразу восемь каналов, и приходилось учиться слушать их все. Но в нашей квартире было тепло, и это тепло стало чем‑то большим, чем просто градусы.

Мы не стали богатыми или знаменитыми. Но мы научились жить в этом мире — и даже любить его за упрямую, угловатую красоту. За то, что он не сдавался. За то, что в нём находилось место и для технологий, и для леса, и для маленького счастья, которое мы строили день за днём.

Я быстро освоила местные персональные компьютеры — они напоминали привычные мне вычислительные устройства. Особенностью таких компьютеров было несколько процессоров: первый электромеханический находился в клавиатуре, два других размещались в двух системных блоках: в одном был подобен тем, что были у роботов, а во втором был особый процессор на троичной логике. Также был особый процессор в мониторе. При разрушении некоторых процессоров компьютер сохранял свою работоспособность, но с ограниченными функциями.

А когда по телевизору показывали очередной сюжет про новый самолёт или прогноз погоды, я уже не удивлялась. Я просто брала руку суженого и улыбалась. Потому что знала: мы справимся. Мы уже справлялись — каждый день.

И жили они долго и счастливо — не в сказке, где всё легко, а в мире, который требовал труда, терпения и тепла. И именно поэтому их счастье было настоящим.