Трактирщик

[Краском]

скажем, если называется рыгаловка "У моста", то мост и нарисован.

<{POST_SNAPBACK}>

Это верно.

Но зачем рисовать мост, когда он и так рядом?

Там, кстати, ещё и ГАИшники тогдашние неподалёку...

[Magnum]

А КАКОЙ народ есть?

Если крупный и чтоб на слуху...

Уйгуры, пожалуй. Или китаи (не путать с китайцами).

[Краском]

Я порылся в кошельке и выложил на стол около десятка монет, в основном — одно- и двухрублёвого достоинства. Впрочем, была там и пятидесятикопеечная, и даже зеркально блестящий никелем «пятачок».

Его-то в первую очередь и выудил Прокоп из всей кучки. Покрутив в немытых пальцах, он прикусил монетку между исщербленных зубов.

— Эге! Да то ж не серебряное серебро! Что, обманные монеты всучить хотел?! Панове, глядите, каков пёс!

На крик содержателя таверны присутствующий народ отреагировал вполне ожидаемо. В век отсутствия телевидения, интернета и даже "великого немого кинематографа" основными развлечениями простого люда, как не сложно догадаться, должны быть пьянка, бабы, драки и — в качестве бонуса — публичные казни. Баб в помещении не наблюдалось, выпил народ, судя по всему, уже достаточно, а вот драка с возможной казнью не исключалась. Надо же мужикам как-то оттянуться!

Спорившие до того дядьки с самыми недвусмысленными ухмылками принялись выбираться из-за стола: резко повскакивать им бы не удалось при всём желании — длиннющие скамьи сильно затрудняли свободу манёвра. Задохлик Эмиль обеими руками перехватил метровую рукоять деревянного черпака, которым только что выуживал из котла разваренную рыбную массу, выкладывая её на разрезанный вдоль круглый хлеб.

И только монах никак не проявил агрессии: оперевшись о стол, он прихлёбывал пиво, внимательно поглядывая на происходящее. Учитывая старое правило о нападении как лучшей защите, пора переходить в словесное наступление, а то ведь толпой, пожалуй, и затопчут...

— Сам ты обманный! — Я постарался как можно незаметнее ослабить ремешок не чехле висящей позади лопатки. — Что, уже настоящий никель от какого-то там серебра отличить не способен! Темнота безграмотная! А ну, отдай сюда!

Мой "рявк" ошеломил содержателя таверны, однако в "пятачок" он вцепился намертво: сразу виден условный рефлекс профессионала: к такому деньги как попали, так и пропали.

— Ку-у-уда?! Не трожь монету! Какой такой никель-микель? Не знаю такого!

— Отдавай обратно! Ишь, умник какой нашёлся: никелевые деньги ему не угодны! Твоего серебра каждый вшивый князь мешки наштамповать может, а благословение на монеты никелевые и латунированные только в Царстве пресвитера Иоанна по особой благодати святые отцы печатают! Ты что, против Церкви что-то плохое думаешь?!

Подтянувшийся народ слегка одурело взирал на наше препирательство, недоумевая: пора уже лезть в драку или пока ещё рановато? С одной стороны, вроде ясно: какой-никакой, но жмот Прокоп — "свой", а неизвестно откуда взявшийся парень — "чужак". Но с другой-то стороны получается, что "чужак" не только не тушуется, но и сам берёт Прокопа на бас, причём поминутно пересыпая речь упоминаниями Церкви, святости и благословений. А к вопросам веры местный люд относился более, чем серьёзно: за десятилетия после пришествия монголов Церковь осталась единственным общественным институтом, который не только не ослаб, понеся потери, а уж тем более — не исчез, но напротив — значительно усилил своё влияние.

Пока окружающие пребывали в замешательстве, единственный легитимный представитель католического клира в нашем обществе спокойно прихлёбывал из кружки пиво. Однако то, что он предпочёл не вернуться на своё место, а стоял в обманчиво-расслабленной позе, и оценивающие взгляды, бросаемые то на меня, то на стол с монетами, то на окружающих, ясно сигнализировали, что этот бродячий священнослужитель не так прост и безобиден, каким хочет казаться.

— А куда мне эти деньги девать? Кто у меня их примет, кто разменяет? — всё также голосил содержатель таверны. — Да никому и в голову не придёт за них серебро давать! Что, мне княжескому баскаку вот это вот вместо серебра предлагать? Да он в грязь их кинет!

— Чего???!!! Образ Святого Георгия в грязь кидать? Святотатствовать? — Я уже решил переть буром. — Да за такие слова…

— Тут нет никого, кто дерзнул бы швырнуть под ноги изображение святого Йиржи! Ты зря беспокоишься, чужестранец! Однако ты должен понимать, что пан Прокоп, многие годы содержащий сей странноприимный дом, был смущён видом твоих монет и материалом, из которого те изготовлены. Мы все удивлены: до сих пор каждый встречал монеты бронзовые, медные, серебряные. Кое-кто держал в руках и золото. Но никто не видывал твоего "никеля", да и такого идеального циркуса не встречал никогда. — Монах протиснулся меж нами, вскинув руки в примиряющем жесте. Задравшиеся рукава тотчас обнажили ярко-блёклую даже в отвратительном освещении таверны кожу немытых рук с потемневшими от застарелой грязи локтями. — Никто не обвиняет тебя в нечестности, путник! Разумеется, ты взял с собою в путешествие те деньги, которые имеют хождение на твоей родине. Но в наших краях они до сих пор не встречались, потому-то и вызвали вполне закономерные вопросы…

— Святой отец! Мне радостно, наконец, услышать глас разума. Прошу тебя, как самого просвещённого в этом доме, лично удостовериться в подлинности и богоугодности моих монет, чтобы ни у кого более не возникало сомнений!

— Ну что ж. Устав ордена святого Бенедикта предписывает смиренным братьям ежедневно не менее семи часов уделять работе. Пусть же и этот мой скромный труд послужит ко благу господнему. Однако же, дети мои, не можно мне вам не напомнить, что приличествует вам обоим, яко людям заинтересованным в результате, пожертвовать толику малую от щедрот своих на нужды Матери нашей католической Церкви!

— Охотно, святой отец! — Я соорудил на небритой физиономии приветливейшую свою улыбку, при одном взгляде на которую всё улыбчивое население Токио дружными рядами промаршировало бы за верёвками: удавиться от зависти. Раз тут у них средневековье, то с церковниками нужно жить по принципу «мир-дружба-жвачка», а то ведь не посмотрят, что я вообще не с этого века – сожгут или ещё чего придумают. Наслышан, как же… — Вот только позволь поинтересоваться: каков пристойный размер такого пожертвования?

— На все вопросы, сын мой, есть ответ в Писании. Некогда вдовица пожертвовала всего одну лепту, коя была всем её состоянием. Моисей же сбирал десятую часть от всего достояния народа. Последуем же примеру пророка — пусть достойным пожертвованием станет десятая часть… Но не всего имущества вашего, а лишь той суммы, что будет уплачена за трапезу.

— Это если каждый раз десятину отдавать — так никаких доходов не станет… — пробурчал прижимистый Прокупек.

— Не тужи об отдаваемом на благое дело, грешник! Ибо сказано: «дающему — да воздастся стократ!» — поучающе погрозил пальцем брат Филипп.

— Итак — обратился ко мне пройдошистый служитель культа — поведай нам, странник, кто ты, откуда, как оказался в наших богоспасаемых краях? Да позволь поближе поглядеть на монеты своей страны: весьма полезно всякое новое знание, угодное Господу, а раз на никелях сих образ святого Йиржи оттиснут, то есть явный знак, что Он благосклонен к сему металлу.

— С радостью! — Я придвинул к монаху всё ещё лежавшие на столешнице монетки. — Моё имя — Макс Белов, я мастер-кулинар из Штальбурга, что в Царстве пресвитера Иоанна. Прибыл в Богемию, чтобы в здешних краях своё заведение открыть или к кому из знатных панов на работу по своим знаниям наняться. От купцов я услыхал, что у вас благородное искусство кулинара низведено до плачевного состояния. И, прибыв сюда, я с грустью убедился, что дело обстоит именно так!..

— Долгонько ты, видно, странствовал, мастер Макс! Ни разу не видали мы ни одежды, подобной твоей, ни монет. Я сам обучен чтению на целых трёх языках, но не могу уяснить смысл написанного здесь. «АХК ПОЦЦНН» и странные символы внизу — что сие означает?

— Да что ты его слушаешь, брат Филипп! Какой из него мастер? Молод он для такого: ему ещё годов шесть, а то и все десять в подмастерьях по возрасту ходить! — содержатель придорожной таверны всё не желал успокоиться.

Похоже, он решил меня морально изничтожить. Ну что же, придётся вспомнить про опыт лучшего в мире специалиста по курощению домомучительниц товарища Карлсона.

— По себе людей не судят, милейший! Если кто-то, вместо прилежного обучения ремеслу в молодости только пил пиво и бегал за девками — тот и к пятидесяти годам дурнем останется. А старательный человек может втрое быстрее обыкновенного звание цехового мастера получить!

Что до букв и символов, святой отец, то значки те обозначают год, в который монетка была отпечатана. Вот на этой написано, что она попала в казну в две тысячи девятом году.

— В две тысячи девятом? По какому же календарю, сын мой? Разве твой владыка, отштамповавший её — не христианин, или, того хуже — еретик или схизматик? Но и схизматики, хотя и не признают летоисчисления с Рождества Господа нашего Христа, тем не менее ведут счёт прожитым годам с сотворения Мира Отцом Небесным?..

«Блин! Попадалово! Надо как-то выкручиваться. А что сказать-то? Если до сих пор понятия не имею, в какой год меня занесло? Сотворение мира — его вроде попы считают тысяч на пять лет раньше нашей эры? Да, вот бы удивились всякие динозавры с мамонтами, если б узнали, что не мильёны годов прошли с их времён и армагеддон, их изничтоживший, это Великий Потоп, а Ной просто их в ковчег не позвал. Блин, лезет же в голову… Стоп! Армагеддон. Страшный Суд. Это же…»

— Нет, святой отец! Наш патриарх Кирилл — добрый христианин. А года считаются не прожитые, а будущие.

— Будущие? Как так — будущие? Не понимаю.

— Оставшиеся года до Второго Пришествия Христа.

— Чтооо? Но откуда…

— О, святой отец! Эту дату явил архангел ещё самому пресвитеру Иоанну давным-давно. Ах, как бы хотелось мне, бедному кулинару, быть свидетелем этого благовествования. Увы мне грешному! — тут я подпустил в голос иваногрозновские нотки персонажа гайдаевской комедии, состроив максимально благочестивую мину. «Да уж, Максим, заставят за брехню тебя черти в аду сковородку языком лизать… Впрочем, если с салом сковородка будет — пожалуй, что и не откажусь».

— Что же, ничто не делается без воли Господа, и если Он решил открыть этот день лишь заброшенным промеж диких языцей христианам — значит, таков Его Вышний Промысел!

Монах широко перекрестился слева направо, его примеру последовали все присутствующие в зале, включая меня. Сперва мои пальцы привычно дёрнулись, чтобы сложиться соответствующим образом, однако в памяти всплыло явно неприятное словечко «схизматик». Я и без того здесь чужак и претендовать на роль Тараса Бульбы в ляшском плену не имею никакого желания: явно не оценят. Поэтому я постарался как можно точнее скопировать за окружающими их ритуальную жестикуляцию.

— Так сколько же лет осталось до этого великого события, сыне? Доведётся ли нам вживе узреть Его светлый Лик?

«Что сказать? Сослаться на незнание? Но у меня в кошельке лежат российские деньги, так что местный народ может сам попытаться высчитать примерную дату, а я потеряю наработанный «кредит доверия». Оно мне не надо. А когда была денежная реформа? В шестьдесят первом? Нет, это ещё при СССР. А российская? Блин горелый, вылетело из башки! А когда вообще РФ стала вместо Союза? Прально, в девяносто первом, значит, по-любому более ранней даты на деньгах быть не может. Что ж, добро, буду брехать дальше».

— Уж прости, но ни ты, ни я и даже наши внуки — никто не доживёт. До Второго Пришествия, к сожалению, осталось ещё целых тысяча девятьсот девяносто лет…

— Кто ведает: возможно, к сожалению, а возможно — и к счастью! Господь, в неизречённой милости Своей, видимо, даёт нам всем возможность начать вести более безгрешную жизнь. Слышите вы, олухи? — обратился монах ко всё ещё толпящимся вокруг посетителям. — Ступайте допивать своё пиво, раз уж притащились сюда, но уж потом, коль заведётся у кого в мошне лишний хеллер, лучше волоките его не к «У Моста» Прокопу-выжиге, а отдайте на благое дело пожертвованием на строящийся в городе собор или в наш монастырь. А Святая Церковь не оставит вас, грешных, своими молитвами!

Нельзя сказать, что речь брата Филиппа очень обрадовала Прокупека с горе-поваром, но высказывать недовольство никто не стал, ответом стало лишь скептическое хмыканье.

[krolik]

:drinks:

[Урус-хай]

весьма интересно!

[Краском]

Нельзя сказать, что речь брата Филиппа очень обрадовала Прокупека с горе-поваром, но высказывать недовольство никто не стал, ответом стало лишь скептическое хмыканье. Тем не менее, не видя поддержки со стороны вернувшихся на свои места завсегдатаев, вслух возмущаться Прокоп не стал.

Тем временем монах продолжал «проводить экспертизу» на предмет богоугодности монет государственного банка России.

— А ответь-ка мне, сыне, отчего монеты у тебя одна на другую походят, литеры да знаки на них — также, а вот гербы владетельские — столь различны? На одних образ святого Йиржи, а вот это что за существо?

— Орёл двухголовый. Видно же.

— В том-то и дело, что видно. А знаешь ли ты, что орёл о двух головах — суть знаменье восточных схизматов, владык Константинопольских?

— Да откуда мне знать? Не моё дело гербы изучать, а знатных рыцарей — на то у них и герольды всякие имеются. А что там рисуют на монетах — меня не касается, я человек маленький. Всегда так было: на рублях орёл, на копейках – святой Георгий.

— Говоришь, не ведаешь, откуда знаменье? Хорошо, возможно и так. Но всё же расскажи, в чём разница в рублях и копейках? Здесь так деньги не называют.

— Одна копейка — это сотая часть рубля. Ну, а рубль — десятая часть червонца, вот только монет-червонцев у меня нет. Последнюю неделю назад отдал за проезд.

«И самое интересное, что это правда. Вот только ехал я не в вашу шандарахнутую Богемию, а в забытое богами и начальством село в сталинградских степях. Но этого уточнять вслух, пожалуй, не стану».

— Ну, а что можно купить в твоих краях за эти деньги?

— Что купить? Ну вот, например… — Лезу в набедренный карман, вытягиваю мыло: полкуска «Хозяйственного», ещё из старых, советских запасов — в гробостройку матушка где-то целый мешок какими-то путями достать сумела, ещё до талонов. До сих пор им иногда особо «выдающиеся» пятна на вещах застирываю, если фирменным порошкам в машинке-автомате не поддаются. — Вот мыло. Половина куска отрезана. Смотри сюда: видишь «12 коп.». Значит, двенадцать копеек стоит целый кусок, а половинка — шесть. Выходит, на один рубль можно купить восемь целых кусков мыла и ещё четверть куска.

— Мыло, говоришь? — монах ткнул в демонстрируемый брусок пальцем, ловко отколупнул ногтем мыльную крошку, тут же сунув её в рот. — И верно: вроде бы мыло… Только твёрдое почему-то.

— Ну уж извини: с жидким мылом в дальней дороге не слишком-то удобно. Всякие там шампуни да экстракты для ванн нужно дома держать, на полочке, а не таскаться с ними.

— Да, непривычна нам речь твоя, сын мой! Вроде и по-немецки говоришь для чужеземца сносно, а слова сплошь незнакомые. Что это за «шампунь» такая и что значит «ванна»?

«Нифига себе! Нет, что с гигиеной тут не дружат — это я уже давно понял: амбре у здешних аборигенов весьма «списьфичское». Но чтобы вообще не знать, что такое ванна — такое мне и в голову прийти не могло. Свинарник отдыхает…»

— Не пойму я тебя, святой отче: неужели из здешних рыцарей никто в крестовые походы на сарацинов не ходил? Слышал я, что оттуда как раз и завезли и сами ванны — особые сосуды для погружения в воду, — и обычай в них мыться: ибо чистота телесная равно как и духовная богу угодна. У нас почти в каждом доме ванна стоит, и все в ней поочерёдно моются.

— Э, что вспомнил! Когда ещё тот поход был! Ещё дед мой мальцом бегал, как панство в войско германского императора сбиралось… Много в ту пору героев ушло, да мало кто вернулся: пали под яростью монгольской. А уж про то, как допрежь того на сарацин вставали — и вовсе мало кто и помнит… А у вас, выходит, не забыли то?

…

— Ну, значит, коль известна ценность твоей монеты, так и прикинуть можно. У нас гарнец мыла – два хеллера. Но мыло, известно, жидкое, значится, если твоё по весу прикинуть – втрое развести можно… Выходит, что на девять хеллеров одна твоя копейка прийтись должна, никак не более того.

— Что-то маловато получается, падре…

— Ты что же, сомневаешься в познаниях духовной особы? Меня арифметическому счёту, да будет тебе известно, обучал сам прежний монастырский келарь брат Филоник, восприявший сии знания от некогда обучавшегося в Сорбонне отца Валентина! Хоть и прошло с тех пор много лет, я — да простит Господь гордыню раба Своего — до сих пор весьма споро могу сложить любые числа в сумму до пяти дюжин за время, необходимое, чтобы дважды прочесть «Pater noster».

— Как можно, святой отец, как можно! Разве осмелится кто-либо сомневаться в талантах столь многоучёной особы! Вот только перемножить пять дюжин можно и побыстрее — и всё равно выйдет шестьдесят…

Самодовольное выражение лица у монаха плавно перетекло в изумлённое:

— Однако… А может, ты и семь дюжин столь же споро исчесть сумеешь? — брат Филипп крепко ухватил меня за рукав куртки, не отрывая насторожённо-пытливого взгляда от моего лица.

— А что тут считать? Восемьдесят четыре так восемьюдесятью четырьмя и останется…

— Ну-ка, человече, пойдём-ка за мой стол, поговорим откровенно: как и где это ты искусство быстросчётное восприял? И ведь ни пальцы не загибаешь, ни губами не шевелишь, ни чётки не перебираешь. Весьма то удивительно. — С этими словами клирик чуть ли не поволок меня к тому месту, на котором сидел до моего появления в таверне. — А ты, Прокоп, поднеси-ка нам с паном мастером ещё по паре пива! За мой, разумеется, счёт!

Наша приватная беседа за отдельным столиком слегка затянулась. «Пара пива» как-то незаметно превратилась примерно в «пару дюжин», и, чтобы не «повело», пришлось заказывать дополнительно разваренную рыбу с мочёным горохом. Да уж, «Книгу о вкусной и здоровой пище» здесь явно никто не читал, да и сервировка, состоящая из ломтя хлеба в качестве эрзац-тарелки меня лично не радует. Если так дальше пойдёт, то без всякого внешнего воздействия можно пищеварение загубить безвозвратно — а к качеству здешнего лечения гастритов и язв лично я отношусь весьма насторожённо…

Брат Филипп оказался человеком весьма въедливым и дотошным. Беседа с ним больше походила на «мягкий» допрос в кабинете у следователя: монах вывалил на меня множество вопросов о финансах, вере, способах обучения и географии моего гипотетического путешествия. Несколько раз он явно пытался подловить меня на нестыковках в рассказе, возвращаясь к уже сказанному. Наивный богемский абориген! Он никогда не поглощал информацию теми темпами и объёмами, какие обрушиваются на человека двадцать первого века, окружённого телепередачами, прессой, интернет-ресурсами и радио. Мы же, как пушкинский герой, уже приучены «без напряженья в разговоре коснуться до всего слегка с учёным видом знатока».

Постепенно я решил мягко перевести разговор в иное русло, чтобы по возможности активизировать свою легализацию в этом мире. Средневековье — Средневековьем, однако и здесь человек без «аусвайса» не всегда и не от всех сможет в случае чего «отбрехаться». Вон, как мой знакомец Йозеф рассказывал: была у его босса ксива-пайцза — никаких проблем со здешней налоговой дядька не знал. Как помер — у наследника докУмент изъяли, а самого на счётчик поставили, причём процедуру банкротства заменили довольно-таки жестокой казнью. Оно мне надо?

— Вот вы, святой отец, упомянули, что многими языками владеете. Это большое искусство: в моих краях редко кто более двух-трёх знает, а большинство — так и вовсе ни одного чужестранного не ведает…

— Так ведь и здесь мало кто сим умудрён! Ведь и в святых обителях полным-полно послушников и даже самих братьев, кои не могут двух слов связать даже на латыни. Приходится им со слуха заучивать и литургии, и молитвы… Я же помимо германского, славянского да латыни и на франкском разговариваю, и на монгольском. Мало того: на всех тех языках и читать и писать умею, опричь монгольского наречия: уж больно редко средь них грамотеи встречаются!

— Да, велики твои познания, святой отец! Выходит, ты и переводить с одного языка на другой можешь?

— Случается, что и переклады делаю во славу Божью и Святой матери-Церкви. А отчего это тебя, сыне, интересует?

Вот ведь датый-датый монах, а соображает не хуже трезвого! Ну что ж, попробую слегка приоткрыть карты: всё равно помощь местного грамотея для выполнения моей задумки необходима. Авось в местную «гестапу» не настучит: деньги-то я ему заплачу неплохие, а они и попам вовсе не лишние.

— Как это «отчего»? Я ведь не просто так в эти края прибыл, так далеко от родного дома: собираюсь здесь на жительство остаться да своим ремеслом на хлеб зарабатывать. А ведь чужестранцу это непросто. Вон, тот же наш почтенный хозяин, пан Прокоп, небось, не просто так эту таверну содержит, а в цехе кулинаров состоит?

— Разумеется, в цехе он состоит, ведь влияние цехов распространяется на триста моргов вокруг города, а таверна эта построена всего в ста двадцати. Вот только никакого цеха кулинаров у нас в Жатце отродясь не бывало. Прокоп — член цеха трактирщиков и пивоваров, а хлеб ему возит подмастерье почтенного Илии из братства мельников: этот достойный мастер всегда велит своему подмастерью подвозить странствующих смиренных слуг божьих к городским воротам.

— Так что же мне делать, святой отец? Если в городе нет цеха кулинаров, то кому же я должен предъявлять документ о том, кто я такой? Кому взносы платить?

— Сын мой, поверь: тебе придётся ещё неоднократно предъявлять своё цеховое свидетельство вне зависимости от того, есть ли у нас цех, входящий в твоё братство или нет. Любой свободный простолюдин, желающий поселиться в Жатце свыше чем на десять дней, обязан предъявить в ратушу свидетельство о благонравии либо цеховое свидетельство, также удостоверяющее его законнорожденность и благонравное христианское поведение. Иначе его оштрафуют на три денария за каждый день просрочки, а не имеющих средств берут за караул и посылают землекопом или драгилем на возведение строящихся городских укреплений. Так что будь готов, что пергамент твой будет внимательнейше изучен.

— Бумага.

— Что "бумага"?

— Мой документ не на пергаменте, а на бумаге. У меня дома пергамента днём с огнём не найдёшь.

— Да ну? — монах был явно заинтригован. — Хорошо же живёт твоя семья, сын мой! Я сразу по твоему виду понял, что ты сын достойных родителей: и добротное платье да сапоги, и твоя манера держаться — всё о том говорит. А уж коли у вас используют лишь драгоценную бумагу, брезгуя харатьями, то несомненно ясно: твой род — один из богатейших в вашем Царстве пресвитера Иоанна. Прости, позабыл я, как ты назвал свой город?

— Вроде бы я о нём не упоминал, святой отец. Я из города Штальбурга.

— Штальбург... Имя германское, но говоришь ты по-германски очень странно...

— Как умею — так и говорю. У нас все так разговаривают. Слишком далеко мы от исконых немецких земель, слишком долго жили среди многих народов.

— А не покажешь ли, сыне, своё свидетельство? Ибо грех любознательности снедает меня: за всю жизнь я видал бумажный лист лишь дважды у баскаков и оба раза с весьма дальнего расстояния...

Ну вот и момент истины. Хитрый монах, похоже, расположен ко мне и простодушно клюнул на мои побаски. Теперь постараемся использовать его любопытство с максимальной пользой.

— Ну что ж, брат Филипп, не могу отказать столь уважаемому человеку.

Извлечённый из паспорта маршрутный лист на разведвыход в тот самый район, откуда меня перетащило в эту чёртову средневековую Богемию перекочевал в измазанные кляксами пальцы монашка. По той аккуратной бережливости жестов, с которой тот принялся разворачивать сложенный вчетверо лист обычной офисной бумаги а-четвёртого формата, было видно, что постриженик действительно считает его материалом большой ценности.

Возможно, первоначально брат Филипп и надеялся продемонстрировать бесстрастие, однако одна за другой вереница эмоций тенями мелькнули по его лицу. Интерес и недоумение, удивление и скепсис, перерастающий в сдержанное недоверие… Палец коснулся оттиска печати с символическим рисунком креста с наложенными на него звездой и пламенем Вечного огня… Поскрёб неровно обгрызенным ногтем…

— Это и есть твоё цеховое свидетельство, сын мой?

— Ну да. Вы же сами видите, святой отец! Всё ясно и понятно написано и печать приложена, как и полагается по закону. А вот это — документ, удостоверяющий, что я — именно тот человек, о котором написано в свидетельстве.

На столешницу между пустых глиняных кружек ложится раскрытая «корочка» поисковика.

… Думаю, что если бы фигуральное выражение «у собеседника отпала челюсть» соответствовало реальности, то нижняя часть лица монаха вполне могла б проломить стол и шлёпнуться на пол таверны.

Ошарашенно переводя взгляд с меня на документ, он, наконец, пришёл к какому-то решению. Воздев руку брат Филипп осенил католическим крестным знамением сначала меня, а потом фотографию в удостоверении. Видя, что я не падаю в корчах, да и фотобумага не начинает обугливаться как полагалось бы колдовскому творению, он, видимо для надёжности, перекрестился и сам, после чего произнёс севшим голосом:

— Велика сила Господня!

Великую милость оказал он тому изографу, кой писал с тебя сию миниатюру!

Я согласно улыбаюсь. Ну не объяснять же тёмному, шо та ночь у Бернеса, клерикалу, что такое фотография и для чего карточка вклеена в «аусвайс». Не поймёт-с!

— А скажи-ка, сын мой, — похоже, к «тёмному клерикалу» возвращается любознательность, перетекающая в подозрительность, — неужели у всех твоих соотечественников имеются столь дорогостоящие миниатюры?

Ага, так я и разбежался тут рассказывать о всеобщей паспортизации и милицейско-полицайских проверках документов. Щазз!

— Святой отец! Ну ты же сам понимаешь, что тут одна только бумага стоит не какой-нибудь хеллер! Тем более — портрет. Он был заказан знаменитому художнику и обошёлся в сумму, которую я не хотел бы называть, чтобы не подумали, что я впал в грех тщеславия. Разумеется, это не каждому по карману. Однако наши законы обязывают всех мастеров и дворян, выезжающих за пределы державы, иметь при себе такой документ, заверенный цеховой печатью или родовым гербом.

— Но для чего это нужно?

«Гм… Вот этот-то момент я и не продумал. Действительно, в средние века такое было не принято, насколько я могу судить…»

— Видишь ли, отче… Жизнь в окружении нехристианских стран имеет свои особенности. Одна из них — это борьба с иноземными шпионами и лазутчиками. Было время, когда враги тайно убивали наших странников, мирно путешествовавших по чужим землям и засылали под их видом своих разведчиков. Как ты понимаешь, эти шпионы отправлялись не в те города, откуда родом были их жертвы, а в иные. С помощью такого подлого ведения тайной войны им неоднократно удавалось наносить христианам большой урон. Вот потому-то и пришлось вводить это правило об обязательном сличении портрета и лица путешественника.

— Вот оно как… Да, это истинно мудрое решение: в борьбе с безбожными агарянами никакая предосторожность не бывает лишней! Однако же… однако же, сын мой, как сие не прискорбно, я тебя должен огорчить…

— Что такое?

— Дело в том, что твоё цеховое свидетельство мастера ни нашей жадецкой ратушей, ни ратушей какого-либо другого богемского, чешского или имперского города признано не будет.

— Э, почему это не будет признано? Только потому, что я инстранец? Но неужели в ваших городах запрещено селиться и работать людям, прибывающим из других стран? Даже у диких американцев эмигранта никто не гонит прочь, раз уж ему удалось пересечь границу их страны!

— Не говори глупости! Никто не станет лишать куска хлеба доброго католика только за то, что тот из иной христианской страны — это противно самому духу учения Матери нашей святой Апостольской Церкви, ибо сказано в Писании: «нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос. Итак облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы. Более же всего в любовь, которая есть совокупность совершенства».

Но беда твоя в том, что вид свидетельства твоего настолько непривычен, что даже я, видевший немало написанного человеческой рукою, был изумлён, насколько ровно и одинаково начертан его текст, аккуратен циркус рисунка под ним. Боюсь, что люди, менее искушённые в графологии, нежели я, могут и вовсе счесть это проявлением козней Врага рода человеческого, прости, Господи, меня, грешного! Отсутствие подвесной печати твоего цеха кулинаров — не велика проблема. Оно вполне компенсируется наличием двух подписей наверняка широко известных и уважаемых мастеров, которые я вижу внизу сего листа. Однако же главная проблема твоя в том, что никто не сможет понять, что именно написано в твоём свидетельстве, невзирая на аккуратность писца, составлявшего этот документ!

— Но разве его невозможно перевести на понятную всем образованным людям латынь, святой отче? — что-что, а об универсальности латыни в католической Европе я помнил ещё со школьных уроков истории.

— Перевести на латынь? Пожалуй, это выход… Но кто этим будет заниматься?

— Надеюсь, что ты, святой отец.

Ехидная усмешка кривит его губы. Вот же ж хитрован в рясе!

— А чего ради я вдруг должен буду переводить твоё свидетельство? Да и как я, по-твоему, сумею это сделать, коль не понимаю начертанных в нём слов?

— Да очень просто: я перескажу тебе содержание по-немецки, а ты запишешь всё на латыни в соответствии с общепринятыми местными правилами. Ведь долг доброго католика, помимо всего, состоит в помощи ближним? Вот за эту помощь и воздастся…

— Воздастся — чем?

Да, как говаривали в моё прежнее время, мужик чётко просёк фишку.

— Предположим, в качестве воздаяния выступит довольно существенное пожертвование в пользу святой Церкви, скажем, на украшение монастырского храма…

—…И…

— И, разумеется, достойного дара исполнителю.

— Нам, братьям ордена святого Бенедикта, запрещено принимать серебро, злато и суетные драгоценности!

— Простите, брат Филипп, но разве я что-то говорил о монетах? Однако у меня есть весьма полезный инструмент, который достоин стать подарком для столь высокоучёного человека, как Вы!

С этими словами я вновь лезу в карман афганки и извлекаю китайский складной нож с красными пластиковыми накладками. Одну за другой раскрываю его «приспособы», начиная с ложки и заканчивая штопором и пилкой.

Видимо, монах уже стал привыкать к «чудесам хай-тека», извлекаемым из карманов моей формы. Челюсть уже не «отпадает», да и зрачки глаз заметно уменьшились в диаметре: эдак с размера средней сливы до крупной вишенки. Но хваткие пальцы на краю стола рефлекторно подёргиваются, похоже, только чувство приличия не даёт бенедектинцу сцапать этот чудо-ножик и запихать за пазуху. Ножа, конечно жаль — где я в эти времена похожий найду? — но в данной ситуации вступает в силу правило: «лучше один раз заплатить щедро за хорошую работу, чем многократно тратиться на халтуру». В конце-то концов я планирую использовать не только грамматико-лингвистические таланты церковника, но и его самого. Тьфу на вас, бесстыжие! В качестве источника информации и живого пропуска, разумеется, а не то, что вы подумали!

— Ну так что скажете, святой отец?

— Ух, искуситель… Убедил. Ради блага святой Церкви — на что только не пойдёшь.

Эй, Эмилек! — заорал он возившемуся у очага горе-повару. — А ну-ка, прибери тут на столе и притащи ещё по паре пива и светец! Да шибче, накажи тебя святой Филипп-апостол!

Худосочный неряха нехотя приблизился к столику и принялся нанизывать пустые пивные кружки на толстый ошкуренный прут, после чего, сохраняя на лице выражение «глаза б мои вас не видели» обмахнул столешницу грязным утиным крылом, сметая на пол крошки и размазывая лужицы пролитого пива. Оттащив прут с кружками, Эмиль вновь вернулся к столу с тридцатисантиметровым железным прутом на подставки с четырёхконечной вилкой-зажимом наверху. В третий раз совершив путешествие к очагу, он принёс две довольно длинные лучины, подпаленные с обоих концов и вставил их крестообразно в зажим, после чего ожидающе уставился на монаха. Тот вновь совершил свои манипуляции с кошелём и две крупных монеты из тёмной бронзы перекочевали в руки работника половника и шумовки.

— Ну что ж, сыне… — Брат Филипп поставил на освободившийся стол снятые с пояса чернильницу с гусиным пером и вытянул откуда-то из-под сутаны свёрнутый рулончик пергаментного листа. — Приступим, пожалуй, помолясь!

С этими словами он на полном серьёзе забубнил какую-то латинообразную белиберду, периодически осеняя себя крестным знамением. Естественно, мне тоже пришлось и креститься и для вида шевелить губами, якобы молясь про себя.

Закончив, наконец, молитву, постриженик вперил в меня внимательный взгляд:

— Итак, сын мой, судя по рисунку на твоём свидетельстве, твой цех кулинаров препоручил себя небесному покровительству святого, чей символ – звезда. Таковых трое: святой Доминик, святой Бруно и святой Томас Аквинат. Чьё имя требуется внести в перевод?

«Никакого Аквината не знаю, насчёт Доминика – вроде он монахами комадовал. Ладно, пусть будет Бруно: я так понимаю, что раз он считается тут святым, то это не тот, которого сожгли за то, что земля круглая, а просто однофамилец».

— Впишите имя святого Бруно, отче!

— Прекрасно. Теперь подтверди, что в твоей бумаге действительно начертано, что ты рождён в законном браке и назови своих родителей, а также имена тех достойных мастеров, кои составляли и заверяли подписями имеющееся у тебя цеховое свидетельство.

«Что отвечать? А правду! Никто из них ещё не рождён, так что и вреда от этого не будет, а у меня будет меньше риска запутаться в рассказах».

— Мой отец — Михаил Белов, женат законным браком на моей матери Марии, урождённой Гордеевой, я сам родился в браке, что подтверждаю. — Моя рука уже привычно творит крестное знамение по католическому образцу. — Свидетельство же это составлено Андреем Кирилловым и Валентином Германовым.

— Прекрасно, этого достаточно. Остальное я сейчас запишу по доподлинно известному образцу… Погоди немного, сын мой, пивка попей.

И обмакнув кончик пера в чернила, монах заскрипел им, выводя на пергаменте замысловатые литеры…

***

Через час с небольшим, расплатившись с угрюмым Прокопом за пиво и еду, мы с братом Филиппом перешли по мосту реку и продолжили путешествие к местному центру цивилизации — городу Жатецу. То, что постриженник возвращался в жатецкую бенедектинскую обитель, оказалось мне весьма на руку. По словам монаха, всю дорогу вертевшего в руках честно заработанный китайский ножик — кстати, о его происхождении из Поднебесной я честно предупредил, что вызвало ешё большую заинтересованность грамотея — и то и дело щёлкавшего складными лезвиями, в монастыре имелся странноприимный дом для паломников, где я за скромную плату мог провести нынешнюю ночь. Оставаться на ночь вне городских стен, как я планировал изначально, по словам монаха было чересчур рисковано, потому что, несмотря на то, что в монгольской державе большие дороги и были в основном очищены с помощью жесточайших репрессалий от разбойничьих шаек, вблизи городов всё-таки периодически находили раздетые и ограбленные трупы неудачников, попавшихся в руки городским татям, решившим выбраться на вольный промысел из уличной тесноты.

Что такое "морг", упоминавшийся моим спутником в качестве мерила расстояния, я так и не понял, однако уже через полтора часа пути, когда заходящее солнце уже опустилось к лесу, наша группа, к которой по пути присоединился ещё один попутчик, представившийся Ясем из Будейовиц, бродячим подмастерьем мельника, наконец-то добралась к каменной воротной башне, запиравшей проезд в недостроенной стене, протянувшейся по гребню двухметрового земляного вала. Крепкие городские ворота, сколоченные из чуть подтёсанного горбыля висели на громадных, сантиметров сорока в высоту, петлях со стеблеобразной железной оковкой. Над воротами рядышком укреплены деревянное католическое распятие с полустёртой позолотой и прямоугольная пластина с какими-то не то китайскими, не то монгольскими иероглиефами и рельефно выжженым орнаментом ханской печати-тамги. Рядом с ними тянула службу группа стражников, причём, судя по разномастному снаряжению и оружию, только двое из них были профессиональными вояками, видимо, назначенными присматривать за присланными для отбытия повинности городскими ополченцами.

Вояки были облачены в высокие сапоги, кожаные куртки-безрукавки с позеленевшими от времени медными блямбами и открытые шлемы, чуть сужающиеся к маковке. Рогатины в их руках явно предназначались для того, чтобы удержать на расстояни атакующего всадника, а топоры с полуметровыми рукоятями, висящие в лопастях на бедре и солидной длины кинжалы на поясах достойно могли встретить пехотинца. В отличии от "профи", горожане-ополченцы были защищены кто чем: от простёганной многослойной хламиды из льяного полотна до нагрудника из досок, укреплённых на хитроумной ременной системе. Головы ополченцев венчали шлемы, похожие на заострённые шляпы-канотье и полусферические туристские котелки, а также суконные шапки-колпаки со свисающими на спину "хвостами" наподобие петлюровских шлыков. На всех приходилось только одно копьё с узким гранёным наконечником, топоры в лопастях явно уступали числом молотам-чеканам на длинных рукоятях и булавам, однако разномастные кинжалы имелись у всех, а у одного с перевязи свисала даже широкая кривая сабля явно азиатского вида.

Преградив нам дорогу, один из стражников что-то спросил на старочешском. Ответы моих спутников были явно отрицательными — уж что-что, а "не", "ниц" достаточно походят на русское "нет", чтобы сообразить. Потому и я, качнув головой, буркнул стражнику "найн!". Охранник вновь заговорил, обращаясь при этом к нашему попутчику. Ясь стянул с плеча заплатанную холщовую торбу, и, поставив её к ногам воина, принялся распутывать завязки. Присев на корточки, стражник с полминуты ковырялся в раскрытом мешке. Однако, не найдя ничего опаснее горшка с квашенной репой и тщательно увязанного тючка со стамесками, фигурными ножами, коловоротом и парой железных шестерней, спокойно поднялся, и, кратко побеседовав с будейовицким подмастерьем, получил от него серебрянную чешуйку и указующе махнул в сторону открытых ворот. Тот, понятливо кивнув, увязал торбу, и, вскинув вновь на плечо, скрылся из поля зрения, войдя внутрь и свернув за поворот.

Монах, вероятно в силу своего сана, вообще не привлёк к себе почти никакого интереса: так, взглянули, фиксируя прибытие, и, даже не стребовав плату за вход, посторонились. Однако моя персона, облачённая в столь колоритную по местным меркам одежду, привлекла особое внимание стражников. После того, как в ответ на обращённый ко мне вопрос я произнёс сакраментальное "их нихт ферштее", охранники подобрались, их взгляды из заинтересованных стали превращаться в заинтересованно-подозрительные. Усатый ополченец, вероятно, лучший в смене знаток немецкого, принялся опрашивать меня на более знакомом языке:

— Германец? Из Империи? Имя?

— Немец. Зовут Макс Белов. Не, не из Империи, издалека, с востока.

— С какой целью идёшь в город?

— Хочу вступить в цех, работать.

— Что умеешь делать?

— Я кулинар.

— Что ещё за "куринал"?

— Кулинар. Повар высшей квалификации... Ну как это по-вашему? Кухарь, да.

— Здесь такого цеха нет!

— А это уже моя забота.

— Чем можешь подтвердить?

— Да вот святой отец Филипп может подтвердить всё сказанное, есть и документ...

Стоящий в ожидании бенедектинец, подтверждающе закивал:

— То так есть. Мастер действительно из далёкой страны.

— Ладно. Так ты говоришь, что хочешь вступить в цех. А цеховое свидетельство у тебя есть?

— Да, разумеется, свидетельство, что я являюсь мастером-кулинаром у меня имеется, причём и на моём родном языке и на латыни матери нашей Святой апостольской Церкви. Предъявить?

— Предъявишь в ратуше письмоводителю в ближайшие дни. Если тот решит, что всё хорошо, будешь искать себе или цех, раз уж вашего у нас в городе нет или же второго "куринала", с которым на пару сможешь обратиться к светлейшему князю за хартией на создание такового. Но в этом случае готовьте каждый не меньше четырёх марок серебра, имей это в виду, мастер Макс!

А пока что — плати два хеллера за вход в город и ступай себе с богом!

Ничего не поделаешь, с такой толпой спорить бесполезно, да и не хочется начинать жизнь в Жатеце с конфликта с местной милицией. По прежнему опыту представляю, насколько это может быть чревато — пока что я для здешнего народа никто и звать никак. Вот когда всё устаканится, обрасту связями — тогда и можно будет понты колотить, коль потребуется.

Тщательно покопавшись в кошельке, выуживаю сиротливую однокопеечную монетку. Как она там оказалась — слабо представляю. Скорее всего в аптеке на сдачу дали, когда йод и обезболивающие таблетки покупал.

— Нет у меня мелких денег, уважаемый. Вот копейка. Сдача найдётся? Можно долларами.

Н-да, наглость — второе счастье. Если бы я просто сунул денежку стражнику и попытался пройти, боюсь, что опять повторилась бы утренняя история в таверне "У моста". А так — страж порядка крутит блестящий кругляшок в пальцах, подносит к глазам, суёт, пробуя на прикус, в полускрытый шикарными рыжеватыми усами рот... На лице — выражение полного охренения и непоняток. Его камрады, заинтересовавшись тем, что же так озадачило сослуживца, сгрудились рядышком. Прямо-таки не личный состав поста а групповая мишень "мечта пулемётчика"! И чему их учили? Нет, чтобы подстраховывать товарища, так наоборот: сами сбиваются в гурт, шо та баранта.

Бенедиктинец протискивается ко мне, требовательно протягивает руку за монетой. Взглянув на неё, спокойно говорит:

— Да, действительно, копейка. Франта, дай мастеру сдачу в семь хеллеров, да мы пойдём потихоньку с божьей помощью. А то солнце уже почти закатилось...

Да, видать, брат Филипп в городе человек достаточно известный и его мнение пользуется авторитетом. Сохраняя офигевшее выражение на лице, старший из воинов, тем не менее, лезет в кошель и отсыпает мне в ладонь шесть монеток серебром и дюжину тёмно-бронзовых. Все монеты неправильной формы, различной степени потёртости, местами обрезанные с краёв. Одна серебряная чешуйка продырявлена: явно когда-то служила украшением девичего мониста.

"Ну вот, теперь у меня и местные деньги завелись. Надо будет отыскать в городе менялу, которому удастся всучить мою россиянскую валюту в обмен на местные хеллеры и марки. Гм, кстати, а марка - это сколько? Думаю, побольше, чем хеллер: князь явно не гроши за выдачу разрешений требует. Не то, что я уже совсем не надеюсь вернуться домой, в своё время, однако что-то мне подсказывает, что и при возвращении средневековые монеты будут стоить го-о-ораздо больше, чем съедаемые инфлящией рубли и копейки Госбанка РФ периода реформ и демократии".

Доблестные средневековые милиционеры, вняв, видимо, предупреждению бенедиктинца о заходе солнца, принимаются возиться, закрывая тяжеленные створки городских ворот. Мы же вдвоём вступаем за черту стен, ограждающих славный город Жатец от остального мира.

Вопреки моим ожиданиям, прямой улицы, выходящей к воротам, не существовало. Сразу за воротной башней была выстроена стена из красного кирпича, оснащённая бойницами. По обе стороны к ней примыкали фасады двухэтажных домов с узкими окованными железом дверями и забранными деревянными решётками окнами верхних этажей. На нижнем этаже окна встречались весьма редко и были ещё меньше и уже, чем верхние — скорее, зарешёченные форточки, нежели полноценные окна. Чтобы проникнуть вглубь города нам с братом Филиппом потребовалось свернуть вправо и около восьмидесяти метров двигаться между крепостным валом и непрерывной чередой домов, каждый из которыхсловно специально проектировали как блокгауз. Да уж, не завидую я прорвавшемуся в ворота противнику! Даже при том, что здесь чехам запрещено использовать луки и арбалеты, никто не может помешать им колоть вторгшихся захватчиков пиками, плескать из окон верхних этажей на их головы кипяток и горячее масло, закидывать камнями из пращей и дротиками с крыш зданий. Приём будет сильно не по душе закованной с ног до головы в глухие латы рыцарской коннице, не говоря уже о здешней пехоте в кожаных доспехах.

Свернув налево, мы направились к центру города Жатец. Теперь среди домов-"блокгаузов" стали попадаться строения с широкими воротами, достаточно великими для того, чтобы в них могла свободно въехать гружёная телега или всадник, не пригибая головы. Эти здания по внешнему виду чётко подразделялись на две категории. Те, что попроще, вероятно, были чем-то вроде трактиров и постоялых дворов, а те, что побогаче, размещавшиеся ближе к центру, явно служили жилищами для местных панов-магнатов и богатых купцов.

Когда я поинтересовался у своего спутника, отчего не встречается кварталов одноэтажной застройки и широких подворий, бенедектинец сожалеюще поведал, что земля в черте городских стен очень ценна и строиться вширь даже для богатых дворян — слишком дорогое удовольствие. На весь город было меньше десятка широких подворий во владении самых старых и богатых семейств. Цеховые мастера, как правило, владели двухэтажными зданиями, чьи верхние этажи под жилище семейства самого мастера, а нижние — в качестве складов и мастерских, совмещённых с жильём учеников и подмастерьев.

Площадей, как выяснилось, в городе всего две: Замковая, на которой расположено внутригородское торговище, находящаяся, соответственно, перед фасадами малого замка — городской княжеской резиденции и ратуши и Соборная, с пяти сторон окружённая двумя храмами и тремя монастырями. Рынка на Соборной не было, зато эшафот с виселицей, плахой, колесом на столбе и парой кольев служили мрачным украшением этого намолённого места.

"Да, хлопче, попал ты капитально... Если у них принято эдакие девайсы прямо перед соборами устанавливать, значит, жизнь тут совсем "весёлая". Вон, на одном колу чья-то рука нанизана, на втором — череп полуобглоданный расклёванным мясом смердит. Хотя тут в городе вообще амбрэ довольно-таки "списьфичское": самое то в раколовку местный воздух. За раз пудика два раков наберётся: больно они на тухлятинку падки...

— Скажи, святой отец, за что вон там людей казнили?

Не замедляя шага, брат Филипп бросает быстрый взгляд в сторону эшафота.

— Голова — это, похоже, Джузеппе-башмачника. Проповедовал апостоликскую ересь Сегарелли и Дольчино. Конечно, казнили его не за это: не дай бог, монголы узнают — всем плохо будет: те любую веру дозволяют исповедовать. Да, кроме того, еретик ещё и лазутчикам курфюстовским приют давал. Самих-то не споймали, а его обезглавили. Этого как казнили — я помню. А насчёт того, чья рука, даже и не знаю. Скорее всего, либо вора пойманного, либо бедолаги, что перед проезжим баскаком, а то и нойоном, шапку не скинул.

— Да, сурово... А что, неужели так часто в городе нойоны бывают? Ведь эдак половине мастеров могут руки-то оттяпать: ежели таких гостей тут много, то, пожалуй, за каждым-то и не уследишь: троим поклонишься, четвёртого — пропустишь...

— Нет, монголы городских стен не любят. Однако всё-таки случается, наскакивают изредка: то десятину ханскую получить, то что-то из узорочья и другой драгоценной добычи после войны или набега продать: ибо к иудейским да армянским скупщикам обращаться им слишком невыгодно. Вот такого багатура и мог тот грешник не заметить. Впрочем, без воли Господа нашего ничего не происходит, если кара постигла — значит, виноват в чём. А коль на земле перед вышними не виновен, то на небесах за муки, что претерпел, воздаяние обретёт! Впрочем, довольно об этом, мастер Макс. Ибо добрались мы наконец, слава Исусу!

Добрались мы до невысокой калитки в сложенной из дикого камня стене. В ответ на негромкий стук моего спутника в дверце открылась зарешёченная форточка-летка и привратник с щетинистыми щеками и убийственным чесночным запахом изо рта сварливо поинтересовался, кого именно бог принёс в мирную обитель. Однако разглядев брата Филиппа, страж монастыря тут же разулыбался, и с минуту погремев засовами, распахнул калитку. При взгляде на меня его лицо вновь приняло подозрительное выражение:

— Кто сей мирянин, брат вивлиофик?

— То мастер Белов — добрый христианин, брат вратник, он прибыл издалека, потому и платье имеет непривычное, и речь его неровна. Надобно пока что позвать кого-то из послушников, помогающих брату гостиннику, чтобы те свели его в странноприимный приют.

С этими словами монах довольно быстрым шагом пересёк крохотный, не больше десяти метров в диаметре двор и скрылся за очередной дверью в поросшей плющом стене. Монастырский страж тем временем молча указал мне на каменную скамеечку обочь калитки. Что ж, посидим, подождём…

А ведь не зря мне брат Филипп интересным типчиком показался… Вивлиофик… Библиотекарь, что ли, по-нашему? Ну, если и библиотекарь — то не простой, ей-ей не простой. Пять языков знает, авторитетом пользуется не только среди тёмных простолюдинов — с этими-то как раз всё понятно: религиозный фанатизм и всякое такое, — но и в самом монастыре, и у городских стражников. Монгольский изучал, по его же словам, следовательно, велика вероятность, что с оккупантами общался вплотную: возможно, в качестве переводчика, а возможно — и в составе «ограниченного контингента» туменов или хашара пришлось по Европе прогуляться? Ну-ну… И потом: что это монастырского библиотекаря понесло шайтан знает куда в задрипанную таверну? Пивка попить приспичило? Ага. То он в городе пива бы не нашёл. А ведь «У моста» он явно не в первый раз появился: завсегдатай…

Ожидание моё не затянулось. Через несколько минут послышалось шлёпанье босых ног и вот уже рядом возник невысокий паренёк-послушник, но уже не в коричневой, а в чёрной рясе с капюшоном.

— Прошу тебя проследовать… — повернулся, не сомневаясь, что я-таки «проследую», и направился в правый дальний угол дворика, где в плющевых зарослях угадывались очертания ещё одной двери с нишей над нею. Когда мы приблизились, в нише стала видна деревянная статуя бородатого дядьки с гусём у ног, одной рукой делающего жест, призывающий к молчанию, а другой прижимающего к груди пухлый том — Библию, если судить по кресту на обложке. На всякий случай, входя, перекрестился. Судя по одобрительному кивку, провожатый заметил моё «религиозное рвение».

За дверью царил мрак. Не то, чтобы полная темнота, однако мне как-то гораздо комфортнее было на дворе, под ясным весенним небом. Внутрь здания вело четыре пути: коридоры прямо и влево, и две каменные лестницы без перил, соответственно, вверх и вниз. Вниз, в монастырские подземелья, лезть почему-то совсем не хотелось: я вам не диггер какой-то, а нормальный копарь… Провожатый потопал вверх. Тем лучше!..

Осторожно преодолев два лестничных пролёта — сверзиться ну ни капельки не хочется, знаем мы здешнюю медицину! — я вслед за послушником оказался в довольно большой комнате, освещаемой только падающими из окон-бойниц лучами. Пол устилали пахучие сенники, на каждом из которых спокойно могли бы разместиться по трое здоровых мужиков, да ещё и трошечки места осталось бы. Впрочем, народу в комнате почти не было. В проходе между тюфяками прямо о каменные плиты пола отбивал поклоны коленопреклонённый бородач, грубая рубаха которого резко контрастировала с выглядывающими из-под неё ярко-зелёными бархатными штанами, заправленными в серые сапоги с загнутыми носами и высокими каблуками. Поблизости от него тянулся лицом к подоконнику менее экстравагантно одетый дядька в сером плаще с откинутым капюшоном. Ещё двое — молодые парни — сидя на матрасе, конались дорожным посохом. Знакомо… У самого дальнего окна лежал последний обитатель помещения — укрытый под горло шерстяным одеялом парень явно южного облика. Судя по испарине на смуглом лбу и хриплому дыханию, у хлопца явно жар. Да, не самое приятное соседство, но тут уж деваться некуда: не поймут-с претензий, как говаривал поручик Ржевский.

— Располагайся, уважаемый, отдыхай! — тон послушника был предельно вежлив, но не более того: текст был явно заучен. — Возможно, тебе сегодня ещё предстоит беседа…

— Постой-ка, любезный! — я ухватился за рукав рясы. — Ответь: что с тем человеком, что лежит вон там?

— К сожалению, он сильно болен. Случайные спутники вынуждены были оставить его в сем святом месте под покровительством нашего ордена и покинуть город. Брат Иероним, уже четвёртый день заботящийся о его телесном здоровье, уверяет, что жжение в животе, коим страдает сей человек, не заразно. Потому-то сей мирянин и не удалён из гостевого покоя обители. Однако утишить его боли мы не в силах: остаётся только молить Всевышнего о милосердии к грешнику... Он уже причастился нынешним утром Святых тайн, так что во всяком случае будет прощён на Небесах!

А теперь оставь меня, добрый мирянин: мои обязанности требуют исполнения!

С этими словами послушник ловко выскользнул за дверь и шустро зашлёпал босыми ступнями вниз по ступеням.

"Нет, ну нормально? Мало того, что затащили в "кубрик" с какими-то странными типами, чьё поведение заставляет усомниться в их адекватности, а из мебели — одни тюфяки да распятие на стене. Так один из соседей, похоже, ещё и ласты склеить готовится. Веселуха та ещё — с полутрупом кантоваться! Ну, спасибо, блин горелый! Однако, смотрю, остальным соседям на помирающего наплевать, что не есть хорошо. Всё же мучается мужик, хоть и говорят, что безнадёжен. Не дело это..."

Подхожу к болящему, присаживаюсь рядом. Да, несладко "пациенту": явно боли сильные, уже и не корёжит его — силы почти ушли. Ну, я не медик, однако средство обезболивающее пока нетронутое. Из наплечного кармана "песчанки" появляются таблетки, вылущиваю сразу три штуки. С пояса снимаю флягу, отвинчиваю крышку. Ну-ка, рот открой, приятель! Ты глянь, не прекословит: видать, уже дошёл до того, что пофиг, что с ним делают...

— Слышь, камрад, ты как? Говорить можешь?

— Да. Немецкий — плохо говорить... Я Пьемонт, мы говорить итальянский... Ты кто? Медикус?

— Да так: раб божий, обшит кожей. Вот беда — по-вашему ничего и не знаю, кроме "Avanti!" и "Viva Italia!"...

— Ты фрателло? Наш? — глаза умирающего удивлённо расширились. С напряжением высвободив из-под одеяла руку, пьемонтец совершенно неожиданно вытянул два пальца в жесте "виктория".

Ни хрена не понимаю. Это ж, вроде, Черчилль придумал? Впрочем, моё охренение возрастает на два-три порядка, когда в следующую минуту пальцы итальянца сжимаются в ротфронтовском салюте.

Нет, шок — это точно по-нашему! Правый кулак сам вскидывается к плечу:

— Пасаремос!

Блин, что за нафиг происходит?

Губы болящего расползлись в улыбке... и тут же он обмяк, будто из тела выдернули стержень.

"Оп-па... Помер? Так, сейчас... пальцы на шею и на запястье... Нет, пульс имеется, хотя и слабый. Отключился просто мужик".

Сказать, что я был ошарашен поведением итальянца — значит, ничего не сказать. А зачем я брякнул "Пасаремос"? Это ж вообще из испанской революции... Рефлекс какой-то сработал, не иначе.

Ожидая увидеть удивлённые лица, я окинул соседей быстрым взглядом. Но нет: судя по полному отсутствию реакции, до нас с пьемонтцем никому в комнате не было дела. Все предавались прежним занятиям, только парни, покончив со своим развлечением, уже оживлённо болтали друг с дружкой. Ну что ж, тем лучше: я не прожектор, светиться не собираюсь...

Вот только я не понял: этот мужик что — тоже наш? В смысле — из моего времени или или хотя бы из двадцатого века? Интересные дела тогда получаются: прямо-таки не Средние века, а проходной двор какой-то. Ведь если так, и мы тут вдвоём встретились, да ещё в каком-то заштатном городишке, о котором я в своём времени и не слыхал, то вероятность наличия третьего, четвёртого, эн-надцатого современника весьма отлична от нуля... Ладно, очухается мужик — поговорим.

Пообщаться с итальянцем мне не удалось. Через несколько минут появился давешний послушник и пришлось вновь тащиться за ним по полутёмным коридорам бенедиктинской обители, освещаемым лишь лампадками у образов в наддверных нишах и одинокими факелами, потрескивавшими в железных "лапах" у редких лестничных площадок. Вскорости паренёк остановился у одной из потемневших дверей, ничем не отличавшейся от ряда ей подобных, постучав, распахнул её и посторонился, пропуская меня внутрь. На всякий случай при входе я перекрестился по-католически, и, наклонившись, чтоб не боднуть низкую притолоку, шагнул в келью.

Впрочем, это помещение правильнее было бы назвать "кабинетом". Из предметов религиозного культа в нём были только распятие на стене да массивные монашеские чётки, лежавшие на столе совершенно не монастырского вида поверх ... да-да, поверх самой настоящей карты. Нет, конечно, не армейской "тактички", и даже не простой схемы из школьного атласа — но всё равно: как ещё можно назвать лист пергамента, изрисованный извилистыми синими линиями рек, пятнами морей и озёр, чёрными горными хребтами и зелёными пятнами лесов, если не картой? Ну не скатертью же... Рядом с чётками блестел всеми лезвиями тот самый китайский ножик, и ровным рядком — разложенные по размеру монеты Банка России, "пожертвованные" мной "на церковь". Ближе к краю стола громоздились стопка книг разного формата и толщины и десятка три свитков. В отличии от коридоров монастыря, келья-кабинет была освещена довольно прилично: пять светцев с горящими лучинами, настежь распахнутое окно, и две шкворчащие свечи в керамическом шандале, которые наполняли помещение непередаваемым ароматом жареного сала. За столом, в тени узкого шкафчика-горки, восседал монах лет сорока пяти в такой же рыже-коричневой сутане, как и у примостившегося на чурбаке у стены брата Филиппа. Пальцы его левой руки, украшенной перстнем с резным камнем-печаткой, размеренно постукивали по столу, пальцы же правой... Впрочем, на правой руке хозяина кабинета красовался лишь большой палец, на месте же остальных остались лишь ровно обрубленные половинки нижних фаланг. Лоб и щёки церковника скрывала тень от капюшона, но выдающийся подбородок белел застарелым шрамом.

— Итак, ты говоришь, что тебя называют Макс Белов и ты прибыл издалека?

— Именно так, святой отец.

— Именуй меня «ваше преосвященство».

— Виноват, Ваше преосвященство!

— А как тебя д е й с т в и т е л ь н о зовут?

— В смысле?

— Како амин имя твоэ?

««Како имя?» — в смысле «как зовут»? Что-то мне это напоминает… А ведь перешёл на славянский — но не чешский: похоже, так говорят сейчас на Руси. Подыграть или не стоит?»

— Моё имя — действительно Макс Белов. — На этот раз я не стал умышленно искажать ударение. — И я действительно пришёл с Востока, из города Штальбург, называемого также «Сталинград».

— Ты не герман.

Так, не спрашивает — уверен в том, что говорит. Ну, что ж…

— Да. Я казак.

— Ложь. Ты не монгол.

— Я КАЗАК! Конечно, я не монгол и не германец!

— Ты понимаешь немецкий, но говоришь плохо. И руську речь такоже розумешь, але же не мувишь. Так?

— Так…

— Реки что на своей речи!

«Блин, что ж сказать-то? Просчитал меня этот поп как Мюллер Штирлица… А, ладно, где наша не пропадала!»

— А что говорить? Вирши можно?

— Что хочешь.

— Мы в свинце утопим Сан-Франциско, кровь поганых пусть течёт рекой.

Просыпайтесь в страхе, миллионы, жрите свой ублюдочный фастфуд. Маршируют красные колонны, чтобы растоптать ваш Голливуд.

Трепещите, грёбаные янки! Пусть расскажет ваше Си-Эн-Эн, как идут к Лос-Анджелесу танки, в пыль кроша бетонность ваших стен.

Пусть от страха сводит ваши скулы, ваши «Таймсы» пусть сойдут с ума: над Айдахо – «чёрные акулы», а над Аризоной – «МИГов» тьма.

С нами Бог и с нами наша Вера. Мы устроим вам Армагеддон! Очередью с башни бэтээра разнесёт башку твою, мормон!

Ваши города поглотит пламя, и накроет ядовитый смог, и волна у берега Майами будет мыть наш кованый сапог.

Царство Сатаны из Пентагона сгинет, будто проклятый Содом. Мы войдём в руины Вашингтона, красный флаг украсит Белый Дом!

И когда, дырявя гимнастерку, нас стрела ужалит, как пчела, мы умрём на подступах к Нью-Йорку, зная, что Добро сильнее Зла.

Нет, я, конечно понимаю: не то место, не то время не тот язык и не то восприятие мира у этих двоих — но раз уж сказано: «говори, что хочется» — то почему бы мне и не сказать того, что действительно хочется? Тем более, что сейчас на берегах Майами одни голоштанные индейцы мирно бегают, и никакими Нью-Йорками там и не пахнет. И дай-то бог, чтобы и дальше так было… Тут одни монголы в качестве хозяев половины Европы чего стоят — так что янкерсы — это вообще перебор!

— Я не знаю, что за народ — казак, но твой язык нам родствен. Так?

— Да, так. Мы тоже славяне.

— Хорошо. Значит, ты подтверждаешь свои слова, сказанные брату Филиппу, что не служишь государям ни Западной, ни Восточной империй?

— Верно. Я не служу ни немцам, ни византийцам. Я никому не служу.

— Вот как? Зачем же ты прибыл в Богемию?

— Я мастер. Я готовлю дорогие кушанья для достойных господ. Но в наших местах мне не нашлось возможности открыть своё заведение, а поступить в услужение к владетелям не так-то легко — в городе Штальград достаточно гораздо лучших кулинаров, чем я, Ваше преосвященство. А служить у ханов, нойонов и прочих нехристей — не желаю. Возможно, я, грешный, и не самый лучший христианин — но не басурман же! Вот я и отправился в странствия, чтобы найти свою удачу.

— Хорошо, Макс Белов, допустим, что ты не лжёшь. Но ты всё время говоришь о городе, о котором никто здесь не слышал. О Царстве пресвитера Иоанна слышали многие, но никто не может точно указать путь к нему. Подойди-ка поближе.

Подхожу. Палец хозяина кельи упирается в лист карты:

— Знаешь ли, для чего сие?

— Видал. Эта вещь помогает путешественникам узнать, где в чужих землях что находится.

— Однако… Действительно знаешь… Тогда покажи, где находится твоя страна?

— Ваше преосвященство, да я же здесь половину не понимаю! И язык надписей незнакомый…

— Вот гляди: ты Прагу проходил?

— Не совсем, Ваше преосвященство. В Праге не был, но рядом проезжал.

— Прага — вот она, видишь крепость?

— Да, вижу. Значит, эта линия — река Влтава?

— Верно. Показывай, как ехать от Праги к вам!

— Ну, значит, так… Вот Прага… Значит, примерно вот тут — Киев… — Растопыренной пятернёй я отмеряю несколько пядей от Влтавы до синей извилистой прожилки, которую решил условно считать Днепром. — Если ехать всё дальше на восток, то примерно через два месяца на пути ляжет река Дон, который греки именуют Танаисом.

«Насчёт двух месяцев я не слишком уверен: за 50 или за 60 дней этот путь когда-то прошли будёновцы от Ростова на Запад? Лучше сказать побольше, для подстраховки».

— Далее путь продолжится через степи к Волге, которую ещё зовут Итиль…

«Не, ребята, пулемёта я вам не дам… В смысле — пусть Сталинград где-нибудь на Дальнем Востоке поищут, а то что-то мне подсказывает, что с Волгой они тут хотя бы теоретически знакомы».

— Потом вновь будут степи, река Яик, огромные леса, вновь степи, откуда некогда пришли сюда монголы. А рядом с теми степями расположено огромное озеро размером с море, но с пресной прозрачной водой. Вот на берегах этого озера, именуемого Байкалом, и живёт мой народ… — Мои пальцы, во время всего рассказа отмерявшие пяди на пергаменте, наконец, сомкнулись в кулак примерно над северо-восточным краем монгольских степей. Можно было бы показать и более дальнее расстояние, но за пределы карты вылазить не хотелось…

— Далеко же забрались… А не врёшь? — монах ткнул культяпкой мне под нос. — Не советую лгать в святой обители, ох, не советую… Всё равно узнаем, ибо нет ничего тайного…

— Что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы! — Я вновь с торжественным выражением лица осенил себя крестным знамением. — Нет, Ваше преосвященство, не лгу. Берега Байкала действительно населены христианами. Но, разумеется, и с не принявшими Христа встречи случаются.

— Марка-евангелиста знаешь? А вивлиофик наш говорил, что ты малообразован и молитвам не умудрён… Странный ты кухарь. Ох, странный…

— Простите, Ваше преосвященство, но брат Филипп совершенно прав. Я ведь действительно в делах и обычаях церковных неуч и молитв не ведаю толком. Наше дело мирское, а возносить молебствия — дело святых отцов. Одним сподручно служить Господу на ниве духовной, а другим — на ниве телесной, готовя пропитание для наслажденья и насыщенья…

«Блин, что-то я загнул… Общение с местными доведёт до гекзаметров…»

— Ну, легко проверить, что тебе сподручнее: яству ли варить аль тайны прознавать… Уж больно ты странен!

— Каков есть.

— Ну что же… Если ты даже и доглядчик, то нам не страшен: больно далека твоя земля от богоспасаемого Жатеца. Да и тьмы тем кочевников, кои живут в степях меж нами — достаточная преграда для войска. Так что ничем ты нашей обители и всему городу грозить не можешь… Потому я, как здешний аббат, дозволяю тебе жить при обители, если ты на деле докажешь своё искусство и обязуешься достоверно и без утайки станешь сообщать сведения о тех землях, по которым странствовал.

— Повинуюсь, Ваше преосвященство! Благослови Вас бог за доброту!

— Не добр я. Справедлив. Сейчас тебя проводят в монастырскую трапезную, покажи там, что ты способен изготовить, чтобы кушанье было дейстивительно достойным стола властителей. И поверь: и мне, и иным неким смиренным братьям доводилось вкушать всячески изощрённую снедь!

С этими словами хозяин кабинета поднялся, протягивая мне левую руку… Очень непривычно протягивая: полусогнутая кисть свисает расслаблено вниз ладонью, на красном камне перстня шевелятся тени от неровного освещения…

Нет, всё-таки я сообразительный! После секундного замешательства, когда я пытался сообразить, что именно сделать, я вдруг вспомнил подобные жесты православных священников в церкви и разных ледей из фильмов про «высший свет». Склонившись над столом, ткнулся неловко в руку священнослужителя, попутно цепанув взглядом по вырезанному на камне коронованному одноглавому орлу с пятипёрым хвостом и опущенными крыльями.

Выпрямившись, я вновь перекрестился на настенное распятие, коротко склонил голову и, развернувшись, вышел из кельи в коридор, где дожидался меня прежний послушник в компании с широкоплечим бородатым монахом, поигрывавшим короткой дубинкой.

Увидев в раскрытую дверь спокойно стоящего аббата, монах ухмыльнулся, оглаживая бородку, и тут же дубинка исчезла в складках коричневой рясы.

— Ты, значит, и есть странник?

— Я и есть.

— Куда его, Ваше преосвященство?

— Сведите в трапезную. Он знает, что там делать, ни в чём ему пусть не препятствуют!

— Слушаю!

Этот командный тон настоятеля и унтерская повадка бородача окончательно убедили меня в том, что не всё так просто «в королевстве чешском», раз в монастырях вояки окопались. Может, здесь они вместо рыцарей-крестоносцев, всяких там тевтонов и прочих тамплиеров партизанят помаленьку, чингисхановцев отстреливая? Не удивлюсь…

[Magnum]

Весьма!

Есть парочка критических замечаний/уточняющих вопросов, чуть позже.

[Краском]

Продолжаем тему "насчёт пожевать":

— Куда его, Ваше преосвященство?

— Сведите в трапезную. Он знает, что там делать, ни в чём ему пусть не препятствуют!

— Слушаю!

Этот командный тон настоятеля и унтерская повадка бородача окончательно убедили меня в том, что не всё так просто «в королевстве чешском», раз в монастырях вояки окопались. Может, здесь они вместо рыцарей-крестоносцев, всяких там тевтонов и прочих тамплиеров партизанят помаленьку, чингисхановцев отстреливая? Не удивлюсь…

Минут через десять блужданий по монастырским коридорам, мы, наконец, оказались в трапезной зале. Как я понимаю, в этой тормознутой Европе пока что не додумались разделять помещения собственно кухни и столовой: обеды готовились непосредственно в помещении для приёма пищи.

В отличие от давешней таверны, в бенедиктинской трапезной открытый очаг среди залы отсутствовал. Его с успехом заменяла каминоподобная печь у стены, оснащённая не только решёткой, заменяющей собою нормальную плиту, но даже таким прогрессивным приспособлением, как пирамидистая труба, уходящая в потолочное перекрытие между этажами. Да, видать, правду я когда-то читал, что в дикой Европе только монастыри в эти времена оставались чуть ли не единственным оплотом культуры и рассадниками технического прогресса. Вон, Бруно кто был? Монах. И Кампанелла тоже. А Коперник с Ришелье — и вовсе дослужились до епископа и кардинала соответственно. Кстати, в монастыре почти не ощущался запах мочи и экскрементов, которым, казалось, пропитан весь город Жатец. Следовательно, либо имеется какой-никакой сортир, либо братья-бенедиктинцы научились пользоваться горшками, что для здешних диких европейцев удивительно, но весьма похвально.

Однако прогресс, похоже, достаточно недавно стал проникать в монастырь: вместо нормальных столов в трапезной стояли Х-образные козлы, наподобие тех, на которых в российских деревнях дрова пилят. Столешницы же, сколоченные из грубого горбыля, штабелем возвышались на самых ближних к печи козлах. Добро, что хоть полторы дюжины длинных скамей без спинок здесь наличествовали. У стены стояли большие глиняные горшки, пара деревянных вёдер - прямо как те, что на картинке в сказке про Емелю и накрытый массивной крышкой бронзовый котёл вёдер эдак на восемь. Стена у печи была украшена двумя висячими полками со стопками глиняных мисок и кружками. Кроме того, там висели два солидных черпака "а-ля Красная Армия", мясницкий тесак и пара железных вертелов, на каждый из которых спокойно можно было нанизать среднего телёнка.

Хозяйновал на кухне коренастый толстый монах, из тех, о которых принято говорить "поперек себя шире". Несмотря на молодость — здешнему шеф-повару вряд ли стукнуло тридцать пять — он уже не нуждался в выбривании на темени тонзуры, ибо голова его в отблесках факелов блестела не хуже, чем у геройского командира Григория Котовского. Монах был занят просеиванием муки над здоровым деревянным корытом, зачерпывая её прямо из ополовиненного мешка. Рядом штабелировал рассыпанную по полу охапку полешек и сучьев горбатый парень в чёрной рясе послушника.

— Брат Теодор! — бородатый монах явно был настроен побыстрее передать меня с рук на руки и проследовать по другим делам. — Тут отец аббат прислал к тебе мастера. Велел, чтобы он сегодня приготовил трапезу, а ты бы ни в чём не препятствовал - пусть куховарит по-иноземному, на то дано благословение. По-человечески мирянин не понимает, разговаривай с ним по-германски!

— Что это отцу Гржегошу взбрело в голову? Откуда ещё взялся этот парень?

— Издалека, а откуда — про то отец аббат знает, а нам с тобой не положено. Наше дело — службу нести, да молиться смиренно. Так что сполняй распоряжение, да не задавай ненужных вопросов. А я пошёл — мне ещё к брату келарю нужно.

С этими словами бородач обобряюще ухмыльнулся мне, дескать, "не тушуйся, парень!" и, протопав через всю трапезную, скрылся за дверью, противоположной той, через которую мы вошли. Оглянувшись, я увидел, что и давешний послушник уже успел как-то неприметно удалиться. Ну что ж, будем потихоньку новые контакты налаживать...

— Ну и кого в мою трапезную Господь принёс? — не слишком-то благодушным голосом поинтересовался монах. — Откуда ты взялся и чего это ради нашему Лешеку занадобилось подпускать тебя к харчеванию? Он, конечно, понимает толк в еде, но его место — за столом, а наше с убогим Янеком — при котлах.

— Послали меня сюда, чтобы проверить, вправду ли я мастер, или врагами для шпионских дел подослан. Зовут меня Максом Беловым, а родом я из Штальбурга, что далеко на востоке.

— Ну, а меня можешь называть братом Теодором, я монастырский монастырский трапезный, а кроме того — ещё и помощник брата эконома. Значит, хозяин всей этой трапезной и главный по харчеванию братии. А вот этот хлопец — наш Янек. Помогает мне по хозяйству, да перенимает потихоньку премудрости. В обители-то подмастерьев не бывает, а я хоть и не стар, но всё же тело бренно...

Но вот я одного не пойму, штальбуржец: как это наш аббат решился допустить к ремонту очага иноземца? Ведь когда об этом станет известно — а известно станет обязательно! — то весь жатецкий цех каменщиков возмутится: строительство и ремонт печей в городе — это ведь их исключительная привилегия.

— Нет, брат Теодор, печь я чинить не стану. Не умею. Я — кулинар, моё искусство — в создании прекрасной пищи для знатных людей. Вот меня и прислали, чтобы я на деле доказал, что не хвалюсь попусту, а действительно являюсь мастером своего цеха, несмотря на молодые года.

— Это что же получается? Это кто угодно может припереться к моей печке и сказать: мне «пшёл вон, отныне я здесь готовлю!»? Так, что ли? Столько лет на своём месте был — а теперь непригоден стал? Да с чего это Лешек решил, что какого-то пришлого можно в монахи постригать?

— А кто тебе сказал, уважаемый брат Теодор, что я собираюсь постригаться? И кто такой этот Лешек, которого ты всё время поминаешь?

— А как это ты собираешься становиться монастырским трапезным, коли не примешь пострига, хотел бы я знать? Никто тебя не допустит ежеденно харчевать братию!

— Брат Теодор! Видно, ты чего-то не понял. Я и не собираюсь становиться здесь кухарем. Я послан на испытание умений, и послал меня не какой-то Лешек, а его преосвященство. Так что не лезь в бутылку…

— «Какой-то Лешек»! Нет, вот же нахал! Его преосвященство — не «какой-то», а отец Гржегош, в миру Лешко, сын самого Казимержа Пяста! Некогда — один из лучших рыцарей славянских земель! — брат трапезный был не на шутку возмущён.

— Прости, брат! Я родом издалека и в ваших землях впервые. Не желал никого обидеть — это я по незнанию своему…

— У, невежды… Понаехали тут… Ну, да ладно, забыли. Я наушником никогда не был, а Янек по-германски ничего не понимает, так что отцу аббату ничего не станет известно. Но в других местах — остерегайся, чужак! Ибо криводушный язык запросто может познакомиться с палаческими щипцами!

Да, кстати: а что такое «бутылка» и почему туда не надо лезть?

— У вас неизвестна бутылка? Странно. Даже басурманы используют бутылки из тыквы… — Тут я не лукавил: в своё время такие бутылки собирала моя подруга: ей привозили разного рода калебасы из Средней Азии, Африки и даже Аргентины. — Это сосуд для хранения жидкостей с высоким узким горлышком, которое закрывается пробкой и широкой основной частью, в которой можно хранить что угодно – от простой воды до самых изысканных вин. Ну, а залазить в бутылку не стоит, ибо даже если представить себе такой сосуд достаточных размеров, чтобы в нём разместился человек, то и влезть в узкое горлышко и уж, тем более, выбраться обратно было бы весьма затруднительно…

— Так ведь из такого сосуда неудобно черпать ковшом!

— И не нужно черпать. Достаточно руками вынуть затычку и наклонить бутылку — и жидкость польётся сама. А заткнутую бутыль с хорошо притёртой пробкой можно возить с собой в дорожном мешке или в специально сшитом чехле — и не страдать от жажды в пути! Да вот посмотри: у меня с собой такой сосуд есть, только эта разновидность называется «фляга». — С этими словами я снял висевшую сзади на ремне алюминиевую фляжку с остатками воды и взболтнул ею перед носом у монастырского кухаря, а потом перевернул, чтобы показать, что жидкость сквозь пробку не вытекает.

Судя по внешнему виду обоих работников ножа и поварёшки, новый предмет их весьма заинтриговал. Брат Теодор тут же потянулся к моей фляге.

— Ты разрешишь взглянуть, брат Макс?

«Во как… То «чужак», «понаехали», а чуть интерес завёлся — так сразу «братом» заделался! Эх, Европа — она Европа и есть, что у нас, что в Средневековье... Впрочем, пусть смотрит — не жалко. Алюминия тут ещё лет триста-четыреста даже алхимики производить не смогут».

— Да смотри, пожалуйста…

Протягиваю флягу. Сообразительный монах тут же догадался о назначении пуговки на чехле, развязал тесёмочку и довольно ловко вытянул фляжку. — кстати, что-то я тут пуговиц не видел… Вот застёжки в виде палочек встречаются, это да, и завязок на одежде у народа богато… — А вот дальше у служителя божьего произошла заминка: ни выдернуть, ни вдавить пальцем пробку ему никак не удалось. Когда же брат Теодор всерьёз вознамерился вцепиться в неё зубами, пришлось вмешаться.

— А ну-ка, позволь…

Мягко отбираю флягу, отвинчиваю пробку и отливаю на ладонь немного воды.

— Понятно?

— Понятно… Хитро придумано! Но что это за вещество, из которого сделана твоя «бутылка», брат Макс?

— Алюминий. Очень редкий металл, реже золота и платины. Очень дорогой. А уплотнитель пробки — из резины. Резина делается из каучука, а он есть только в заморских землях далеко на западе…

— В каких землях? В Исландии? И что такое «платина»?

«Блин горелый, во кок любопытный попался! Не отстанет никак!»

— Нет, не в Исландии, а гораздо дальше. И откуда ты вообще про Исландию знаешь-то?

— Дальше Исландии ничего нету — один лишь великий Океан Мрака. Об этом написано в древних манускриптах.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но земли там есть. Однако путь к ним очень опасен. Из сотни кораблей только один может вернуться назад — и то, если Господь позволит!

«И правильно. Ибо нефиг туда-сюда шляться, Америку открывать! А то понаедут всякие Писсары с Вашингтонами туда — и кранты индейской цивилизации, а для всего мира — геморрой с долларом и ядерными ракетами. Свободу Пелтиеру, блин!»

Про платину я решил промолчать, сделав вид, что не услышал. Шут его знает, когда её в Европу завезли-то… Как ни странно, но брат Теодор не настаивал: видимо, его уже и без того озадачил шквал информации о том, что, оказывается, существуют такие вещи, как алюминий, резина вкупе с каучуком, винтовая резьба и неизвестные земли, назодящиеся ещё дальше, чем таинственная Исландия, известная лишь по манускриптам…

Ладно, «ля-ля-тополя» — это, конечно, интересное занятие, но если так дело пойдёт, то жатецкий аббат бенедектинцев может подумать как тот Матроскин: «А может, мы зря его кормим?». Кстати, насчёт «кормим» — дело к вечеру, так что пожевать чего не помешало бы. А чтобы что-то пожевать, нужно это «что-то» приготовить. Но учитывая местную специфику временно — эдак лет на пятьсот — победившего католицизма, требуется уточнить особенности здешнего меню…

— Прости, брат Теодор, а какой сегодня день: постный или как?

— Ныне четверг, постные дни будут завтра — в память о Страстях Исуса, и в субботу, ради Приснославной непорочной Девы Марии… а вчерашний пост уже минул — или ты этого не заметил в своём пути?

— Ты же знаешь, что путешествующим дозволены послабления. Вот я и сбился с правильного счёта дней…

— Это плохо. Придётся тебе исповедаться и принять епитимью…

— Конечно, покаюсь смиренно. Но сейчас пора браться за работу и приступить к приготовлению пищи. Как я понимаю, продукты находятся вон в тех горшках?

— Ну, если в ваших местах их называют «горшками» — то да, в горшках. Основные запасы — в лабазе у брата келаря, но тебе нынче туда соваться незачем. Ладно, покажи, на что ты способен, странник. Но смотри: испортишь провиант — с тебя взыщется!

— Даст бог — не испорчу. Тааак… и что у нас тут есть… — поочерёдно поднимаю булыжники, пригнетающие деревянные круги к устьям горшков. — На сколько, значит, человек готовить-то?..

— Нынче в обители одиннадцать братьев и послушников, да шестеро мирян с тобой вместе. А трапеза ныне должна быть из двух блюд.

Быстро крещусь по-католически и под нос бормочу «Отче наш», чтобы монах с послушником не разобрали. Ну не знаю я молитв на латыни, не знаю! Ежели не прибьют до времени — научусь обязательно, но позже, позже.

— Ну что ж, из двух — так из двух… Так, где у нас крупа…

Перетаскиваю на ближайшие козлы столешницу, расставляю несколько мисок. На глазок высыпаю по мискам в общей сложности около двух килограммов пшена, заливая их отстоявшейся холодной водой из одного из горшков.

— Брат Теодор! Попроси Янека раздуть огонь и поставить на решётку котёл с водой, наполненный на две трети!

— Это можно… — следует короткий разговор между монахом и послушником на старочешском, после которого горбун, недовольно зыркнув в мою сторону, принимается гусиным крылом раздувать подёрнутые пеплом угли в печи.

Тем временем из кожаного мешка с песком вытаскиваю неплохо сохранившиеся, но всё же пожухлые яблоки — примерно полтора килограмма — и шинкую их тонкими ломтиками.

— Брат Теодор! Гвоздика у вас есть?

— Нет. Кто же в будний день такие дорогие специи будет использовать-то? Брат келарь выдаёт их только для рождественской и пасхальной трапез — и то не более двух-трёх золотников.

«Так, надо будет выяснить здешнюю систему мер и весов — потому как запутаться во всех этих золотниках с фунтами очень даже просто, а килограммы явно ещё не придуманы».

— Ладно. Раз нет, так и не надо. Но хоть мёд-то и масло есть?

— Этого добра немало. Вон там возьми!

Ну, мёда с маслом нам нужно немного — приблизительно триста пятьдесят граммов на всю толпу. Что-то не греет меня перспектива тратить на здешнюю братию оставшиеся в заначке куски пиленого сахару — сахарных заводов в этом времени точно нет, а ближайший тростник — по прямой через Атлантику…

Смотрю — крупа моя впитала воду, разбухла, того и гляди — из мисок вылазить начнёт. Значит – пора. Высыпаю пшено в котёл с кипятком, збрызгиваю пламя водицей, чтобы притухло — плевать на пар и шипение! — и накрываю котёл тяжеленной крышкой. Эдак на здешней кухне покрутишься — культуристом станешь таким, что Арни от зависти сдохнет!

Пока пшёнка «доходит», вновь переключаю внимание к «разделочному столу». Раз блюд требуется два — то придётся приготовить что-то ещё. А коли единственный котёл занят — будем «использовать то, что под рукою, и не искать себе другое». А что у нас под рукою? Правильно, сковорода.

В мисках растворяю в воде соль и мёд, черпаю у ошалевшего от моего нахальства брата трапезного просеянную муку и принимаюсь активно перемешивать пока не получится однородное тесто без комочков.

О, каша моя уже пыхтит. Это хорошо, это славно. Хватаю тряпку стаскиваю с котла крышку. Всыпаю в кашу ломтики яблок, вбухиваю ложкой мёд и немного масла. Цапаю со стены черпак «мечта красноармейца» и активно перемешиваю получившийся в итоге продукт. С помощью недовольного Янека задвигаю котёл глубже в печь, ибо загнеток в её конструкции не предусмотрен. Европа, что с них взять! Хорошо, хоть не на костре готовить приходится!

Подкидываю дровец, тут же охваченных весёлыми языками пламени. На решётку ставлю смазанную маслом сковороду. Так, чуточку подождём, пока прокалится. Ну-ка, капельку водички… Ага, зашипела! Значит, пора. Поливаю сковороду жидким тестом, даю растечься, слегка подождав, подцепляю получившийся блин деревянной лопаточкой и переворачиваю. Ещё слегка подождать и… И первый блин — не комом! — отправляется в самую большую из глиняных монастырских мисок.

Похоже, трапеза нынче у здешней братии будет приличная!

[сагайдак]

Спасибо, по-прежнему очень нравится!

Единственное сомнительное, на мой взгляд место - вот это:

Нет, святой отец! Наш патриарх Кирилл — добрый христианин. А года считаются не прожитые, а будущие.

— Будущие? Как так — будущие? Не понимаю.

— Оставшиеся года до Второго Пришествия Христа.

— Чтооо? Но откуда…

— О, святой отец! Эту дату явил архангел ещё самому пресвитеру Иоанну давным-давно. Ах, как бы хотелось мне, бедному кулинару, быть свидетелем этого благовествования. Увы мне грешному! — тут я подпустил в голос иваногрозновские нотки персонажа гайдаевской комедии, состроив максимально благочестивую мину. «Да уж, Максим, заставят за брехню тебя черти в аду сковородку языком лизать… Впрочем, если с салом сковородка будет — пожалуй, что и не откажусь».

— Что же, ничто не делается без воли Господа, и если Он решил открыть этот день лишь заброшенным промеж диких языцей христианам — значит, таков Его Вышний Промысел!

<{POST_SNAPBACK}>

При минимальном желании со стороны местного епископа наш попаданец предстаёт перед церковным трибуналом как подозреваемый в ереси. В Евангелии чётко сказано - день конца света неизвестен. Предположить, что Господь одним открыл эту дату, а другим нет - допустимо (был же избранный народ в Ветхом завете), но такие допущения не кулинару с Востока делать. У Макса есть какие-то шансы не попасть под суд и хорошая вероятность быть оправданным по решению трибунала (да и монголы, как автор верно указывает, были веротерпимы и могли навязать эту веротерпимость завоёванным чехам - так что даже обвинительный приговор будет означать, видимо, "всего лишь" отлучение) - но в любом случае будет большой шум, допросы, в город приедет богословская комиссия (или скорее попаданца увезут на встречу с комиссией), и т.п. Дело-то невиданное и неслыханное. Последний раз (перед временем Вашего рассказа) в Европе к концу света готовились аж в 1000 году.

Какие могут быть альтернативные объяснения дате 2009 на монетах? Простейшее - от основания города (Рима или столицы державы пресвитера Иоанна). Римская дата будет соответствовать 1256 году от Р.Х. (Макс уже явно знает, что находится никак не раньше, чем в конце ХІІІ века, поэтому выбор даты "2009 AUC" вполне безопасен). Сказать, что 2009 - это местная эра родины Белова - ещё безопаснее: кулинар попросту не обязан знать, как это летосчисление переводится в христианское.

Могут ли христиане считать годы по языческим эрам? Да, могут. Первые века в Европе Церковь тоже пользовалась римской эрой, а несториане в Центральной Азии ещё и в XIV веке использовали селевкидскую эру, называя её "эрой хана Александра" (Македонского).

Кстати, ещё один вопрос, который комиссия (а в худшем случае - трибунал) поставит перед Беловым - это отношения царя-пресвитера Иоанна и патриарха Кирилла. Для Европы (даже монголизированной) отношения светской и духовной властей - животрепещущая проблема, а если учесть двойственный статус Иоанна - священника и государя - то она становится ещё интереснее (даже для чистой богословской науки). Какова вообще роль патриарха в государстве с царём-священником? Кто из них первосвященник? Всё это у Макса обязательно спросят. Конечно, можно будет отбрехаться своей темнотой в вопросах теологии.

И комментарии ещё к двум местам:

ближайший тростник — по прямой через Атлантику

<{POST_SNAPBACK}>

Нет его там (хотя герой об этом может и не знать). Сахарный тростник в Америку завезли конкистадоры, а они позаиствовали это растение у арабов. Так что ближайшие к Чехии плантации будут в южной Италии (Калабрия, Сицилия) - не так уж и далеко, но страшно дорого.

Про платину я решил промолчать, сделав вид, что не услышал. Шут его знает, когда её в Европу завезли-то…

<{POST_SNAPBACK}>

Герой снова-таки может не знать, но в описываемый период её в Европе быть не могло - ни до Аргентины (где её впервые и обнаружили в ходе конкисты), ни до Урала, ни тем более до Капа ещё никто из знающих горное дело людей не добирался.

Впрочем, Вы, вероятно, и без меня это всё знаете.

Изменено 22 May 2011 пользователем сагайдак

[Краском]

Спасибо за внимание.

Относительно датировки монет - грубый авторский произвол, основанный на том факте, что имеющаяся мелочь с бОльшей датой по объективным причинам менее "изношенна". Потому и такая "отмазка". Эта сказочка Максу ещё "аукнется", но не скоро, а далее по тексту (и вообще - проблемы с Церковью гарантирую), данная "зацепка" введена специально

Нет его там (хотя герой об этом может и не знать). Сахарный тростник в Америку завезли конкистадоры, а они позаиствовали это растение у арабов

Я - знаю (всё-таки два с половиной "высших". А вот разгильдяй студент-недоучка, продукт "реформ образования в РФ" (не к ночи будь помянуты) не знает и упорно считает, что сахарный тростник произрастает где-то на Кубе, а ещё дальше растёт картошка (именно она, окультуренная картошка, а не батат!), помидоры и табак. Впрочем, насчёт двух последних продуктов он-таки прав: они в Новом Свете произрастают. Но придётся парню помучиться без томатного сока и жарёхи. Хорошо, хоть не курящий...

Герой снова-таки может не знать, но в описываемый период её в Европе быть не могло

Естественно, не знает. Поэтому "ляпнув" языком, и пытается притвориться недослышавшим - в тексте указано...

[Краском]

Продолжим...

Похоже, трапеза нынче у здешней братии будет приличная!

Через какое-то время через помещение торопливо прошёл совсем молодой, лет семнадцати, монашек, тарахтящий деревянной гирьккой на шнурке по дощечке. Не успел он скрыться за противоположной дверью, как монастырские повара засуетились, и бросив мне "Скорее на службу! Не копошись, аббат не любит опозданий!", как пара лосей ломанулись из трапезной. Ничего не поделаешь, пришлось поспешать вслед за ними. Очень скоро мы покинули основное здание монастыря, и пересекши крохотный внутренний дворик, вошли в монастырский храм. Небольшая церковка серого камня явно строилась не в ширь, а ввысь. Глядя на внутренний свод, поднятый на высоту третьего этажа наших "хрущёвок", я волей-неволей вспомнил речи брата Филиппа о дороговизне земли внутри стен городов. Алтарь занимал примерно треть площади, в остальной части выстроились монахи и кучкой толпилось четверо моих соседей по "странноприимной комнате", за исключением больного итальянца. Трапезный мягко подтолкнул меня к ним, сам же вместе с Янеком присоединился к строю монахов. Да, я не оговорился: это был действительно строй — классический квадрат три на три человека. Кстати говоря, я не увидел в церквушке ожидаемых подсознательно рядов скамей, без которых не обходится ни один католических храм в американских фильмах. То ли орден здесь такой бедный, что лавочки себе заказать не в состоянии, то ли в эти времена пока что не принято просиживать зады во время церковной службы, то ли ещё что...

На алтарное возвышение вступил отец Гржегош, облачённый уже не в простую рыже-коричневую сутану, а в светлое парадное облачение, украшенное золотистой — а может, и действительно олотой — вышивкой. И тут началась служба. Несмотря на мою религиозную безграмотность и абсолютное незнание латыни, богослужение в исполнении жатецкого аббата монастыря святого Бенедикта и подпевающих ему в строго определённых местах постриженцев оставило неизгладимый след. Я и прежде-то практически не ходил в церковь, перебиваясь тем, что изредка заглядывал ради любопытства во внешне нравящиеся храмы и смотрел краем глаза пасхальные службы по дуровидению. Теперь же, оказавшись в такой дали от дома, родных, друзей, от всего привычного и довольно комфортного уклада жизни, я впервые никуда не торопился и впервые же присутствовал вживую при столь торжественном моменте. Торжественность службы чем-то напомнила тот день, когда практически накануне Катастрофы с разрушением Союза меня принимали в октябрята в музее боевой славы прославленной в сражениях четырёх войн армии. Конечно, храмовый интерьер ничуть не походил на застеклённый вестибюль музея со статуями героев на покрытых бронзовой краской постаментах и укрытой широким алым ковром широкой лестницей, ведущей ввысь, к залам, полным развёрнутых знамён, старого но такого манящего любого нормального мальчишку оружия и стендов с фотографиями, с которых на нас смотрели сотни глаз красных бойцов и командиров. Помню, как неловко негнущимися пальцами прикалывал мне звёздочку седой ветеран с красным узловатым лицом — как я потом узнал, девятнадцатилетним сержантом горевшим в самоходке на улице Истенбурга в сорок пятом. Рядом другие ветераны — и Отечественной, и Афганской войн — прикалывали такие же алюминиевые звёздочки моим одноклассникам, и именно тогда я увидел то же выражение лиц, какое наблюдал сейчас в маленьком католическом храме у монахов, послушников и пришедших на богослужение мирян.

Да, похоже, что в отличии от моего времени, где властелинами людских душ стали денежные мешки и щедро проплачиваемые ими телевизионные шуты с прочими паскудами, в этом мире с идеологической составляющей, или, как прежде говорили, партийно-политическим воспитанием, дело обстоит гораздо лучше. К сожалению, того же нельзя сказать об уровне комфорта, но тут уж придётся приложить усилия, чтобы хотя бы слегка вытянуть эту Европу за косу из болота, подобно приснопамятному Мюнхгаузену. Но для того, чтобы как-то повлиять на развитие мира, необходимо для начала самому вписаться в этот мир.

Наблюдая за присутствующими в храме я отметил одну деталь, которая, на мой взгляд, может несколько облегчить это вживание. Во всё время богослужения активное участие в нём принимали только монахи и один из послушников. Остальные чернорясники и все миряне, за исключением одного — того самого, что в комнате для путников отбивал поклоны, а сейчас шептал слова молитв себе под нос — явно не знали латыни, и так же, как я сам, только старательно осеняли себя крестным знамением и отвешивали поклоны. Выходит, даже в этом мире человек, не знающий латинских молитв, не окажется слишком заметной белой вороной, что весьма хорошо: мне и без того постоянно приходится ловить любопытные взгляды исподтишка...

Как только прозвучало финальное "Амен!" церковка опустела. Войдя вновь в главное здание обители, толпа разделилась вновь на "местных" и "пришлых": монахи гуськом потянулись по корилору в сторону трапезной, миряне-странники же направились к лестнице, ведущей на второй этаж. Я сунулся было вслед за монахами, однако один из парней поймал меня за плечо:

— Тамо — неможливо! Идем до гуры!

Похоже, долгое пребывание в языковой среде начало давать свои результаты: я практически всё понял, а чего не понял — догадался. Ну что ж, "в гору", так в гору! Хотя жрать охота всё сильнее, но, надеюсь, с голоду пропасть не дадут: харчей я наготовил в трапезной на всю толпу, значит — или позовут ужинать, или принесут, так что подождём в "гостевой". Тем более наверху остался загадочный итальянец с его ротфронтовской жестикуляцией — надо глянуть, как он там, болезный...

...Пьемонтец был плох.

Когда мы вошли, длинный худой монах, сидевший у изголовья умирающего повернул голову на шум и, увидев меня, устало протянул:

— А, вот ты какой... Ну-ка, иди сюда! Он тебя постоянно зовёт, всё "фрателло" да "фрателло". Видно, хочет перед кончиной что-то важное поведать.

"Здравствуйте вам! Что-то день сегодня насыщенный: то за фальшивомонетчика приняли, то монаха китайским ножиком соблазнял на подделку документов, то допрос, то готовка, а теперь вот с без пяти минут покойником беседовать! Достало, однако!"

Ничего не поделаешь: подхожу к тюфяку итальянца, сажусь. Чёрные глаза под узкими, словно выщипанными бровями, внимательно следят за моими движениями.

— Приходил... фрателло...

— Пришёл, как видишь. — Дурацкий ответ, сам знаю. Зато правда.

— Кончаюсь... Будешь Пьемонт, увидел наши фрателли, передай... передай скажи Дольчино, такой слово: "Куйте железо". Не передай "Возжигайте огонь!". Нельзя. Что надо было привезти — мы с фрателли не смогли. Не достали... все умер... и я тоже буду сейчас умер... Ты понимал?

— Да, понял я.

— Репетер!

"Ага, вроде "репетиции". Наверное, "повтори"".

— Передать Дольчино "Куйте железо". Нельзя говориь "Возжигайте огонь", потому что вы не смогли достать необходимое, все погибли.

— Так...

Теперь хорошо, можно умер...

Фрателло, бери мой палка... Деньги поделите — аурум возьми... ты знаешь... как распорядиться... Остальное — на мессы в монастырь... похороны... Сапоги — убогим...

Слова умирающего всё тише, воздух изо рта вылетает с пришепетыванием.

— Господь со мною... Вива Ита... Оливки хочется...

Рядом сидящий монах рукой провёл по лицу пьемонтца, смыкая ему веки, встал у изголовья и, сложив молитвенно руки, затянул печально-мелодичный речитатив...

Вот и всё. Был человек — и не стало. Куда-то шел, к чему-то стремился, боролся — до конца, не хотел уходить, не передав секрета... И кончился. Как будто оборвалась плёнка в старом кинопроекторе во время сеанса фильма про героев-подпольщиков...

К молитве монаха присоединились двое мирских, третий выскользнул за дверь и тут же по ступеням лестницы застучали деревянные подошвы его обуви.

Я всё так же продолжал сидеть рядом с телом. Чтобы чем-то занять руки, принялся поправлять ложе покойника, сложил его руки на груди. Эх, свечки нету, ну да, надо думать, у братьев-монахов такого добра должен запас иметься.

Подтыкаю и выравниваю края сенника. Оп-па!.. Ну-ка, что это? Вытаскиваю из-под края постели покойного весьма солидный посох, окованый понизу железом и изукрашенный примитивизированной резьбой на евангельские темы. По крайней мере, чётко удаётся опознать сюжеты Тайной вечери и несение Креста.

Надо полагать — это и есть завещанная пьемонтцем "палка". Денег, правда, не обнаруживается, ну да шут с ними!

За время своих копарьских похождений я сумел ко многому привыкнуть. Случалось — обедали рядом с мешками, в которых были сложены костные останки бойцов. Доводилось и выкапывать кости на том самом месте, где в прошлый раз ночевали, прямо там, где был пол палатки. И из ржавых касок волосы с остатками скальпа выскребали. Было и такое, когда из ила на дне пруда вытянули немца — не кости, а недоразложившуюся органику, которая при контакте с воздухом стала расползаться, растекаться грязной вонючей лужею... Так что свежий покойник не доставлял мне никаких неудобств. Чего покойников опасаться-то? Мёртвые, как известно, не кусаются. Живых бояться нужно!

Постепенно странноприимное помещение наполнилось людьми. Пришедшие бенедектинцы присоединились к своему собрату с чтением заупокойных молитв. Послушники же приволокли столешницу из горбыля и переволокли на неё тело, после чего подняли эти "эрзац-носилки" и направились к выходу. За ними последовали и монахи, за исключением того самого, худого, который был рядом со мной при последних минутах умирающего. Кстати, на богослужении я его не видал: похоже, он всё время сидел возле итальянца. Скорее всего, это и есть тот самый брат Иероним, чьё имя упоминал днём приведший меня сюда послушник.

— Меня зовут Иероним, я смиренный слуга Всевышего. А ты, как легко можно догадаться, тот самый странствующий мастер из Железного города?

Ну, так и есть — Иероним! Местный Айболит и по совокупности специалист по ритуальным услугам...

— Из Штальбурга, святой отец. Меня зовут Макс. Макс Белов.

— О тебе и стране твоей рассказывают много странного. Но влияния Врага рода людского в тебе не замечено, хоть ты и небрежен в молитве. Но этот грех отмаливается.

Отец Григорий распорядился, чтобы ты прибыл к нему как только Господь прервёт мучения твоего знакомца и его отнесут в притвор. Кстати, откуда он тебя знал? Ведь, как я понимаю, ты только сегодня пришёл в этот город?

"Что сказать? Про "Рот-Фронт" — не поверит, да и не стоит вообще упоминать о будущем... А, ладно, чем проще брехня — тем сложнее запутаться!"

— Святой отец, я его не знал. Покойный — давний знакомец моего дяди, не раз плававшего с товарами в итальянские земли.

— Вот как... Допустим. Кстати, ты не расскажешь о своём дяде? Какие товары он возил в Италию?

"Вот же "гестапа"! Всё ему надо знать! Нет, точно — в этом монастыре не иначе как подпольный партизанский штаб в одном флаконе с контрразведкой. Всё, решено: как только разберусь, что и как — буду отсюда сваливать, причём в темпе. Иначе сгорю, как свеча!"

— Масло возил, сахар возил... Уже не возит: потонул два года назад во время шторма.

— Соболезную твоему горю. Однако уже пора — пойдём к отцу аббату! Я провожу, ведь ты, вероятно, ещё не привык к расположению келий нашей обители...

"Ага. Проводит, а попросту сказать — отконвоирует, чтобы латата Макс не задал из этого гостеприимного места. Ну что ж, пойдём".

Спустя несколько минут я во второй раз за день оказался в келье-кабинете местного абата, а кроме того — потомка весьма знатного рода Пястов. Кстати говоря, что-то знакомое крутится в голове насчёт них. Какое-то знакомое слово... Но какое? Помню только что-то насчёт "орлицы Пястов" в Великую Отечественную, но с чем это связано — хоть расстреляйте, не помню! Что-то насчёт поляков... но здесь-то никакой Польши нет: давным-давно растоптана копытами монгольских туменов.

— Итак, сын мой,судя по трапезе, приготовленной тобою нынче, ты действительно проходил обучение у почтенных мастеров кухни. Особо братию поразила каша не твёрдая и плотная, но рассыпающаяся в тарели. Выражаю тебе удовольствие.

— Рад служить, Ваше преосвященство!

— Тем не менее, ввиду того, что правила ордена не позволяют роскошествовать в пище и предаваться греху чревоугодия, братия не имеет возможности полностью ценить твои умения в приготовлении кушаний для мирской знати. Соответственно, никто, кроме тебя самого, не сможет подтвердить, что ты действительно являешься цеховым мастером, тем паче, что цеха кулинаров в Жатеце никогда не было.

— Так что же мне делать, Ваше преосвященство?

— Поскольку долг матери-Церкви — оказывать поддержку всем своим детям, я готов помочь тебе. Откровенно говоря, ты мне понравился, Макс из Штальбурга! Хочешь ли ты остаться в этом городе, чтобы осесть вне монастыря и трудом своим зарабатывать честный хлеб?

— Готов, Ваше преосвященство!

— Ну, раз готов, тогда сделаем так: в течении десяти дней, начиная с сегодняшнего, тебе дозволено приходить в обитель невозбранно и жить в странноприимной комнате. Кроме того, тебе будет выдан знак, по которому ты в течении года и одного дня, также начиная с сегодняшнего, получишь отсрочку от выплаты церковной десятины с доходов, выплату которой ты должен будешь произвесть только во второй, третий и четвёртый год твоего пребывания в Богемии, добавляя к десятине за эти годы по одной трети соответственно. Однако тебе надобно знать, что от уплаты монгольской десятины, княжеских и городских податей и сборов Церковь тебя освободить не в праве. Кроме того, если ты захочешь до истечения пяти лет покинуть Богемию, ты будешь обязан выплатить все оставшиеся долги в двойном размере, как это указано в существующем Уложении. Согласен ли ты на сие?

"Ага... Попросту говоря, Макса Белова собираются "привязать кредитами" и опутать процентами... Плохо. А куда деваться? Ишь, как уверенно ведёт разговор: знает, что коль коготок увяз, всей птичке пропасть".

— Да, Ваше преосвященство, согласен!

— Хорошо. И вот ещё что: насколько я понял, покойный друг твоего дяди-купца упомянул о тебе в завещании?

— Да. Вот брат Иероним при этом тоже присутствовал...

— У брата келаря находятся на хранении кошель и оружие покойного. Что именно тебе завещано?

"Оружие? Заманчиво... Но, похоже, это очередная проверка. А даже если и не так — то всё равно без крайней необходимости брехать не стоит".

— Ваше преосвященство, мне завещана только эта вот палка и часть монет — остальные должны остаться во владении Церкви, а часть их использоваться для погребения и поминания.

— Так ли, брат?

— Да, всё верно, отец Григорий! Максу из Штальбурга завещан сей посох и аурум из кошеля.

— Ну что ж, раз так — последняя воля умирающего священна.

Сейчас ты отправишься трапезовать, ибо все уже откушали, включая странников. Потом хорошенько отдохни вместе с мирянами, а утром найдёшь брата келаря. Он получит распоряжение выдать тебе всё золото, сколько бы его ни было в кошеле и поясе покойного и знак для отсрочки церковной десятины. Далее в течении двух дней поста ты волен заниматься чем угодно вне стен обители, как-то подыскивать себе жильё и заработок, но в воскресный день с рассветом ты должен будешь приступить к приготовлению воскресной трапезы. Тебе всё понятно?

— Нет, Ваше преосвященство, не всё.

— И что же ты не понял?

—Мне нужно знать, что за блюда я должен готовить в воскресенье, а также какие продукты мне дозволено использовать?

— Хороший вопрос. Видно, что ты действительно имел дело со знатными людьми. Ну что ж, можешь приготовить на своё усмотрение одно скоромное и одно постное кушанья, а также любой напиток кроме опьяняющих. Ингридиенты же закажешь заранее у келаря через брата Теодора: судя по его довольному лицу, вы с ним уже спелись...

Конец вечера прошёл на удивление спокойно: видно, все запланированные на нынешний день треволнения уже были испытаны. Притопав — уже самостоятельно — в трапезную, я получил от полусонного брата Теодора неполную миску остывшей каши и четыре последних блина и в течении пяти минут расправился с ними. А что вы хотите? Голод — не тётка, а последний раз я питался в таверне у Прокупека, причём основным продуктом там было пиво...

Вернувшись в монастырскую "гостиницу" я улёгся на свободный тюфяк у самой стены и тут же провалился в сон...

[Dzedatis]

Этот текст положительно нельзя читать на голодный желудок ) Однозначно вин

— Ты фрателло? Наш? — глаза умирающего удивлённо расширились.

Есть предложение изменить строку следующим образом:

— Да так: раб божий, обшит кожей. Вот беда, брателла — по-вашему ничего и не знаю, кроме "Avanti!" и "Viva Italia!"...

— Ты фрателло? Наш? — глаза умирающего удивлённо расширились.

[Краском]

Есть предложение изменить строку следующим образом:

Нет категорически.

Тут весь "цимес" в "Вива Италия!" и жестах - действительно средневековых, как ни странно ("ничто не ново под луной").

Знающий - поймёт, не знающий - заинтересуется, начнёт искать в умных книжках... Это полезно.

[Краском]

Ловите продолжение

Конец вечера прошёл на удивление спокойно: видно, все запланированные на нынешний день треволнения уже были испытаны. Притопав — уже самостоятельно — в трапезную, я получил от полусонного брата Теодора неполную миску остывшей каши и четыре последних блина и в течение пяти минут расправился с ними. А что вы хотите? Голод — не тётка, а последний раз я питался в таверне у Прокупека, причём основным продуктом там было пиво...

Вернувшись в монастырскую "гостиницу" я улёгся на свободный тюфяк у самой стены и тут же провалился в сон...

Проснулся я от того, что тело совершенно задубело. Несмотря на наличие сенника, от каменного пола тянуло холодом, а из окон — ещё и утренней сыростью. Странно. Помнится, я читал когда-то, что в средние века в Европе уже умели делать стекло, хотя и стоившее какие-то сумасшедшие деньги, но тем не менее... Впрочем и выскобленные бычьи пузыри, о которых я тоже что-то такое слышал в своё время в окнах странноприимной комнаты бенедиктинской обители также отсутствовали напрочь, впрочем, как и рамы и подоконник со ставнями. Продрав глаза, я был вынужден резво подняться и для того, чтобы разогреть мышцы приняться за выполнение малого комплекса гимнастики. Проснувшиеся соседи с непередаваемым интересом наблюдали за этими экзерциями. И если серия наклонов была воспринята достаточно благосклонно, что и понятно — всё-таки здесь народ привычен к тому, чтобы кланяться во время молитвы, — то отжимания такого сочувствия окружающих не встретили. "Постоялец" в зелёных штанах даже опасливо осенил меня издалека крестным знамением, видимо опасаясь наличия во мне вселившихся бесов.

Кстати говоря, за время моего сна вчерашняя компания успела уменьшиться: куда-то подевался бородач в сером плаще, прихватив с собой лежавшие прежде в изголовье его тюфяка кожаный тючок и узелок. Так и не привелось познакомиться во время вчерашней суеты. Ну что ж, думается, со знакомством с остальными соседями проблем не будет. Причёсываюсь, поправляю одежду и нож на ремне, недовольно морщусь, коснувшись отросшей щетины — надо как-то решать вопрос гигиены! — и направляюсь к старшему в комнате.

— Будем знакомы! Я — Макс Белов из Штальбурга. Странствующий мастер. Некоторое время буду жить здесь, в обители. С кем имею счастье общаться?

— Меня называют Иов Кукучка. Торговец из Праги. В Жатец прибыл как смиренный паломник, дабы поклониться реликвии — пальцу патриарха Иова.

— Прости за любопытство, а чем ты торгуешь?

— Разный мелкий товар. Иглы, нитки, пряслица, ленты и тому подобные вещицы.

— И как, выгодна ли торговля?

— Прибыль-то есть, с Господней помощью. Только приходится много ездить из города в город.

Однако, прости, мастер Макс: мне надо спешить по важному делу!

С этими словами Иов Кукучка вытянул из-под своего ложа посох и, перебирая пальцами чётки из вишнёвых косточек с медным крестиком, удалился.

Вот и поговорили... Впрочем, обернувшись, я увидел, что не пожелал общаться со мной не он один: оба парня тихонько покинули помещение ещё раньше, чем неразговорчивый торговец-паломник. Ладно. Бывает.

Теперь задача "номер раз" — отыскать местного начфина и получить от него обещанный аббатом "аусвайс" и причитающуюся мне долю от наследства покойного итальянского "ротфронтовца". Задача "номер два" — выбраться из монастыря и побродить по городу, присмотреться, что к чему. Нет, это ж надо! Неделю назад, планируя поездку на коп, я и подумать не мог, что буду самолично гулять по самому натуральному средневековому городу: не по декорациям для кино и не по какому-то ориентированному на праздных туристов и разного рода реконструкторов Средневековья "музею под открытым небом", а по самым натуральным средневековым улицам и общаться с абсолютно настоящими древними монахами, крепостными, стражниками... Да какой-нибудь профессор-историк, небось, душу бы заложил за такую возможность! А вот меня всё это что-то совсем не радует. Ничего похожего на яркие, красочные исторические фильмы моего времени вокруг не наблюдается. А наблюдаются монгольские юрты в центре Европы, исклёванные вороньём головы и руки на кольях, сортирная вонища на узеньких городских улочках, отсутствие привычных продуктов в рационе, грязюка и всюду проникающая пыль. "Пыль, пыль, пыль — мы идём по Африке", в смысле — по самой что ни на есть Европе. А дома сейчас хорошо, яишенка с помидорчиками и гренки с какао на завтрак, тихие дворники метут асфальт дворов и тротуаров, утренние автобусы и машины везут ранних пассажиров... Семья, небось, вся с ног сбилась, пытаясь выяснить — куда же их Максим подевался-то? Небось, и полицаев на уши давно поставили, и камерадов-копарей задёргали: авось, сыщется следок. А я — вот он, на неизвестно сколько годов в прошлое провалился, да ещё, похоже, не в наше прошлое, а в какое-то альтернативное, шоб ему!.. И шарюсь сейчас по полутёмным коридорам бенедиктинского монастыря в поисках здешнего гибрида начфина с завхозом, то есть брата келаря. Однако обнаружить место его дислокации оказалось непросто. Впрочем, поиски привели к одному положительному открытию: сыскался монастырский сортир, представляющий из себя комнатку с погаными ушатами. Судя по составленным у двери палкам, по заполнении эти ёмкости выносили на плечах и где-то опоражнивали. Ну что же, молодцы братья-бенедиктинцы, двигают цивилизацию в массы. Впрочем, до нормальной канализации и унитазов от этих деревянных ушатов — как до Луны пешочком...

В конце концов мне удалось задержать горбатого Янека, по каким-то своим делам покинувшего трапезную и убедить его с помощью нескольких интуитивно понятных слов и жестикуляции проводить меня к брату-келарю.

Как выяснилось, келарь обосновался в монастырских подвалах, куда я попросту не додумался заглянуть. Его просторная келья с забранными мутными чешуйками слюды окнами под самым сводчатым потолком на первый взгляд казалась тесной. Это обманчивое впечатление появилось из-за загромождённости помещения разного рода сундуками, мешками, бочонками, горшками, тюками и рулонами. У стены под окном находилось убогое сооружение из козел со столешницей, подобное тем, которые имелись в монастырской трапезной. На краю столешницы лежала грудка разноцветных палочек с разнообразными зарубками, а середину занимали здоровенная медная чернильница, деревянная коробка с птичьими перьями, небольшой узкий нож и большущий фолиант в деревянном переплёте с торчащими в пергаментных страницах разнообразными закладками.

С убогостью рабочего стола резко контрастировал резной деревянный стул, напоминающий трон с высокой спинкой, сужающейся кверху. Спинку украшала резьба, схематически изображающая архангела с пылающим мечом. По уже наработанной привычке я собрался перекреститься на распятие при входе в помещение, однако за штабелями мешков и корзин никакого креста заметно не было. Поэтому мне отчего-то показалось, что будет правильно перекреститься в сторону единственного видимого изображения религиозного содержания. Таковым оказался резной архангел на спинке стула.

— Ну и что ты на меня крестишься, сын мой?

"Ёлочки зелёные, так опростоволоситься!"

На стуле сидел сам келарь — длинноволосый старик лет шестидесяти пяти-семидесяти внушительной комплекции, однако же лишённый того нездорового ожирения, какое я заметил у брата Теодора.

— Здравствуйте, святой отец!

— И тебе здравия, сыне. Ты и есть тот самый кухарь, что давешнюю трапезу сочинил?

— Я и есть, отче.

— Брат вивлиофик о тебе только и говорит. Видать, угодил ты нашему пройдохе Филиппу! Небось, за деньгами завещанными да за десятинным леготным жеребеем пришёл?

— Верно, святой отец, за ними.

— Ин ладно. У меня всё уже с вечера подготовлено, так что поди-ка сыне, поближе... — С этими словами старик положил на стол лежавший подле него ящичек и поднял крышку медной чернильницы.

Когда я приблизился, отец келарь перелистнул назад пару страниц своего "гроссбуха" и чётко выговаривая слова, зачитал:

— "От Джованни Чиппо Пьемонтино, купца, принято на хранение: золотом — два безантина, да серебром — слитками на одну пражскую марку да монет шесть денариев да двести сорок два хеллера да четверть гривны новгородской неровно рубленной. Оприч того — перстень серебряный с рубином мутным на два золотника да харатью Платона о государстве. А чёрной монеты разной — на два хеллера ровно".

Выходит, сыне, что упомянутые два безантина теперь тебе принадлежат. Не желаешь ли оставить их на хранение в обители на то время, пока и сам здесь обретаешься?

— Благодарю, святой отец! Однако предпочёл бы получить монеты на руки...

— Ну что ж... Отчего-то я, многогрешный, так и предполагал... В таком случае — назови своё полное имя и имя отца: денежные вопросы требуют учёта и порядка!

— Максим Белов из Штальбурга. Отец — Михаил Белов!

— Так... "Во исполнение завещания преставившегося Джованни Чиппо Пьемонтино, выдано Максиму Микаэлю Белову из средств покойного два безантина золотом, что удостоверяется подписями означенного Белова и смиренного брата Микаэля, келаря жатецкой обители братства Святого Бенедикта". — С лёгким шорохом серое гусиное перо бегает по жёлтому пергаменту, оставляя за собой чёрный след угловатых латинских литер. — А теперь поставь вот тут крест и оттисни палец — а я за тебя распишусь...

"Тоже мне — нашёл неграмотного! Прямо обидно — почему эти европейцы нас всегда за варваров каких-то принимают, а чуть что — так сразу: "Иван, спасай!" — то от турок, то от шведов с прочими немцами... Эх!"

Беру перо, уже смоченное в чернилах, и вместо того, чтобы нарисовать требуемый крестик, раскудрявливаю на пол-строки роспись с росчерками и завитушками. Рядом аккуратно, стараясь не посадить кляксу, вывожу печатными: "MAX BELOV" и усмешливо щурюсь отцу келарю.

— Гм... Неплохо, молодой чело... сын мой, неплохо. Ну-ка... — старик мягко вынимает из моих пальцев перо и, освежив чернила на хитро заточенном кончике, низко склоняется над страницей. Похоже, работа в полутёмном помещении никак не идёт на пользу глазам пожилого человека. Подпись отца келаря аккуратной цепочкой знаков выстраивается ниже моих "кучерявостей".

Выпрямившись, монах сдвинул крышку ящичка, перемещавшуюся в пазах, словно в советском школьном пенале и вынул один из трёх лежащих в нём кошельков-мешочков того типа, который я уже не раз видал в этом времени. Глянув на привязанную к "калите" деревянную бирку, он привычным движением распустил узелок завязки и аккуратно вытряхнул на стол содержимое.

— Убедись, сын мой, что все описанные ценности находятся в сохранности!

— Вижу, святой отец. — Киваю согласно.

Келарь выудил из кучки драгметаллов один за другим два неровных кругляшка и протянул ко мне бугристую ладонь с тускло желтеющими монетами.

— Прими, сын мой, владей и распоряжайся!

— Благодарю, святой отец!

Пара монеток весила около девяти-десяти граммов, а вместо подсознательно ожидаемых гордых королевских профилей их украшала причудливая вязь мусульманских надписей.

— Прошу прощенья, но не могли бы Вы, святой отец, пояснить, какое соотношение установлено сейчас между этими… да, безантинами и маркой? Дело в том, что вчера я узнал, что за право торговать в городе с меня потребуют четыре марки, но я не представляю, что это за валюта…

— Хм-м… Затруднения твои, сын мой, понятны: со слитками постоянно происходит чехарда цен. Баварская марка имеет один вес, рейнская — иной, используемая в наших местах пражская — третий, отличный от прочих. Твои два безантина в пересчёте на серебро стоят примерно пять шестых долей пражской марки или же сотня денариев. Это весьма приличные деньги.

"Эге ж! Помнится, мой знакомец Йозеф Коковач говорил, что за лемех к сохе кузнец берёт не меньше денария. Выходит, на эту пару монеток можно купить сотню лемехов? Солидно... А что он говорил об арендной плате за землю? Вроде бы двенадцать в год? Ого, действительно, немалые средства мне покойный "ротфронтовец" Джованни Чиппо завещал. Однако за право открыть в городе цех придётся заплатить гораздо, гораздо больше... Будем думать, где гроши брать"...

— Ещё один вопрос: его преосвященство распорядился, чтобы я обратился к Вам, святой отец, относительно продуктов для воскресной трапезы, приготовление которой поручено мне…

— Да, я знаю. Но до воскресенья — ещё два дня. Не слишком ли ты спешишь с подготовкой?

— Отче, ещё древние латынцы говаривали: «торопись медленно». Если будут заранее определены основные продукты, будет проще и быстрее готовить кушанья.

— А что именно тебе велено приготовить? — заинтересованно поинтересовался старый монах.

— Его преосвященство не дал чёткого распоряжения. Сказал лишь, что необходимо одно постное блюдо, а второе — скоромное. Если это не пойдёт в разрез с монастырским правилами, я думал приготовить шпроты с гарниром из тушёной капусты и горохового пюре, а в качестве скоромного — фаршированные яйца.

— А что такое «шпроты»? Чистая ли это пища и дозволена ли она отцами Церкви?

— Шпроты — это рыбное кушанье, отче. Никакой непотебности при готовке не используется: однако ингредиенты не самые дешёвые.

— Хмм… — отец келарь сразу принял озабоченный вид. — А что именно должно входить в состав твоих «шпротов»? Наставления Святого Бенедикта учат нас жить в скромности и бережливости…

— Видите ли, святой отец, там, откуда я пришёл, все эти продукты всегда в продаже и стоят весьма недорого. Но, путешествуя с Востока на Запад я, с сожалением убедился: то, что на Востоке встречается почти повсеместно и стоит пару хеллеров на ваши деньги, не дороже кружки пива, здесь, в Европе, считается редкостью и ценится высоко.

Вон, брат Теодор говорит, что специи у вас здесь настолько дороги, что используются не чаще двух раз в год. Подозреваю, что с лавровым листом и с растительным маслом — та же история…

— Ну отчего же! Елей, также называемый деревянным маслом, у нас в обители, разумеется, есть: и освящённый и не освящённый. Но о том, что его можно употреблять в пищу в здешних краях и не слыхивали…

— Можно, святой отец, вполне можно. В Италии, где, как известно, находится Вечный Город Рим, хлеб с оливковым маслом — это пища бедняков, и ни один итальянский монах не откажется вкушать эту пищё, дабы не попасть под подозрение в грехе гордыни и недостаточном смирении…

— Ну, коль такое дело… Думаю, масло я найду. Что ещё?

— Рыбу мелкую…

— Мелкой – нет: последнюю в Великий пост подъели. Купишь сам. Если трапеза будет одобрена — возместим.

— Лист лавровый, перец чёрный…

— Перцу — не дам! И не проси. А листов таких у нас не было и нет.

— Ладно. Поищу, чем заменить. Далее: лук, соль, горчица имеются?

— Найдём. Вот только насчёт горчицы… Погоди-ка…

Старик поднялся со стула и довольно резво для своих лет зашагал в дальний угол кельи, где принялся перекладывать небольшой штабель мелких горшочков. Отыскав, наконец, нужный, он выколупнул из него глиняную заглушку, заглянул, и, сокрушённо вздохнув, вернулся вместе с посудинкой на место.

— Ну-ка, взгляни, сын мой: этого хватит?

На дне горшочка сиротливо перекатывались десятка три крохотных желтоватых зёрнышек, совершенно не похожих на привычную в наше время баночную горчицу.

Да… этого точно не хватит…

— Не хватит, святой отче. А на здешнем рынке горчица дорога ли?

— Не ведаю. Давно не покупалась: этих вот запасов братии хватило на четыре года: хвала Всевышнему — никто почти не хворал застыванием…

"Ага, похоже, горчицу здесь используют при лечении. Это уже радует: если верить большинству фильмов про Средневековье, здешние врачи якобы признавали исключительно кровопускание. Как всегда, Голливуд брешет..."

— Ну что ж, попытаюсь сам отыскать на городском рынке. Вот только имеется одно препятствие: местного языка я не знаю, а мой немецкий не каждый торговец поймёт...

— Сын мой, не стоит переживать из-за такой мелочи. Жатец стоит достаточно близко от границы с Судетским герцогством, а в приграничье даже самый тёмный крестьянин способен связать несколько слов на чужом языке. Так что ступай, и не беспокойся...

"И не беспокой меня" — явно читалось на лице отца келаря. Ну что ж, понял, не дурак... Но...

— Простите, отче, у меня последний вопрос: нельзя ли поменять мои никелевые монеты на серебро — мелких денег в кошельке почти не осталось...

— Нет! Кому требуются услуги менял — тот пусть ищет иудеев, а не отвлекает занятых людей.

— Простите, святой отец. Благодарю за помощь! — отвесив вежливый поклон, я попятился к выходу из кельи. Монастырский келарь, облегчённо вздохнул:

— Ступай, сын мой! — и изобразил в воздухе крестообразный знак благословения.

***

Простившись у монастырской калитки с братом-вратником, я вышел на Соборную площадь. Со вчерашнего дня здесь особых изменений не произошло, если не считать собравшейся неподалёку от помоста для казней кучки горожан, которым что-то зычным голосом зачитывал с листа всадник в нарядном ... я бы сказал — в нарядном кунтуше серого цвета, алой шапке и малиновым кушаке. Откровенно говоря — в названиях всех этих жупанов-кафтанов и прочих камзолов я путаюсь, но при виде свисающих рукавов с прорезями, из которых торчали руки чтеца, держащие пергамент, в голове всплыло именно словечко "кунтуш". Грамотея сопровождал стражник, вооружённый копьём и палицей с каменной ударной частью в накинутом на плечи плаще такого же сизого цвета с малиновой оторочкой по вороту. Когда я подошёл поближе, глашатай уже закончил чтение, и страж, приняв из его рук лист, принялся старательно приколачивать его гвоздями к столбу, используя в качестве молотка ту самую булаву.

Понять, о чём шла речь в документе, я не сумел: во-первых, успел услышать лишь самый конец "сольного выступления", а во-вторых, беглое чтение на старочешском было мне пока ещё на слух не понятно, хотя отдельные фразы в неспешном разговоре я уже вполне улавливал. Однако в век полного отсутствия бреховизора, радио, и-нета и прессы сидеть без информации тоже чревато неприятностями, а доверять "агентству ОБС - одна баба сказала" — ещё более чревато... Вдруг в этом "указе", или как его там, написано что-то полезное или, наоборот, опасное для такого путешественника во времени, как Максим Белов? Поэтому увидев, что кучка слушателей начала расходиться, я остановил небогато одетого горожанина примерно моего возраста:

— Почтенный! Я иностранец, плохо понимаю ваш язык. Не скажешь ли, о чём говорил тот господин?

— Отчего не сказать? Бирич кричал о том, что вновь начат набор в княжую дружину хлопаков и возчиков со своими конями и повозками. Вот только странно, отчего от возчиков обязательно требуют, чтобы их кони не боялись громкого шуму, грома и молнии, а стояли при этом смирно, не бросаясь убегать... А где это видано? Лошадь - тварь божья и Господнего гнева ужасаться обязана! Каждому хлопаку, что запишется в вояки, обещано по два денария ежемесячно на княжьих харчах и платье со зброей. А возчикам обещано по полтора денария да платье, да харчи ему самому и его лошади. Вот и всё...

— Благодарю, почтенный! Ты мне очень помог...

— Ну, раз помог — давай монету: что я, языком перед каким-то германцем молотить задаром должен?

Ладно, раз такое дело — конфликтовать не стоит. Будем считать, что газету купил...

Достаю кошелёк, вынимаю потемнелую бронзовую монетку из тех, что получил вчера "на сдачу" у городских ворот.

— Держи. И раз уж такое дело — скажи, где здесь иудейских менял можно найти?

— А зачем это тебе они занадобились? Ты что, их племени? Так вроде не похож...

— Зачем-зачем! А сам подумай: зачем меняла нужен? Деньги обменять, зачем ещё!

— А... тогда да... А я уж подумал... Коли так — ступай к Замковой площади, как пройдёшь через рынок, так сверни во второй проулок, что направо, а там чуть-чуть пройдёшь, да кого-нито из этих злоехидов обязательно застанешь. Только зря ты к ним собрался, ей-Богу зря! Вконец разорят, в одной срачице отпустят: знаем мы это племя! Не зря их Господь Исус вервием гонял — видно, даже Его смирению край пришёл, коли так осерчал!

Судя по всему, парень сел на своего любимого конька и вознамерился закатить юдофобскую речь часика эдак на два-три. Слушать вольный пересказ четырёх Евангелий в исполнении религиозного фанатика у меня никакого желания не было, и, скомканно простившись со случайным собеседником, я резво ретировался. В конце концов, проблемы местных католическо-иудейских взаимоотношений меня пока что не касаются: чехи местные — люди как люди, со своими закидонами, — а у кого их нет? — а с евреями в Средневековье, как я уже понял, лучше всего всякие отношения сводить к минимуму. Толерантностью в средние века и не пахнет, что следует принять как данность. Всё равно изменить что-либо я пока не в состоянии, да и надо ли что-то менять? О погромах пока не слыхал, монголы силой своих туменов поддерживают равноправие всех местных религий, да и слишком много иудеев в маленьком Жатеце быть, по идее, не должно — нечего им тут делать...

Одна мысль крутилась у меня в голове: что за странное требование к вербуемым в армию возчикам, вернее, к их лошадям, выдвинул местный князь? Кстати, так и не узнал, как его зовут-то: как-то даже неудобно — на чужой земле живу, а как хозяина звать, не ведаю. Нехорошо. Однако зачем князю в военном обозе лошади, не боящиеся грома и молнии? Сражаться в грозу — удовольствие ниже среднего: и подвижности у бойцов никакой, ибо ноги в грязюке разъезжаются, и тетивы из сухожилий у луков размокают, а синтетических пока не придумали... Луки! Ведь в этом мире луки и арбалеты монголами запрещены: они сурово карают даже за прикосновение к этому оружию, оставив право владения луками лишь за собой! Следовательно, княжеское войско луки использовать не станет. А что станет? Ведь как ни крути, а без дальнобойного оружия тяжеловато сражаться. Ну, пращи — это понятно... Её камнемёты какие-нибудь... И огнестрел? Ведь формально огнестрельное оружие не запрещено, так? Если же это так, значит в этом мире уже изобретён порох, хотя, как я понимаю, само это оружие ещё крайне несовершенно и имеет пока, в основном, не "убивательный", а "пугательный" характер: тех же скачущих в атаку лошадей залпами разгонять, к примеру, уже можно, а вот вражеского командира на дальнем расстоянии выстрелом снять — проблематично...

А раз тут есть порох — тогда, Макс, живём! Фехтовальщик из меня никакой: как-то не принято в копарьских кругах мечами-шпагами размахивать, у нас иные умения ценятся, — а вот стрелок я вполне приличный, да и знание матчасти разнообразного "стволья" — и не на уровне "мурзилок" — имеется. Чего-чего, а это дело мы любим...

Добро, пометим временно идейку об обзаведении личным огнестрелом как "важную", и отложим на особую полочку в памяти. А пока — похоже, пора сворачивать в тот самый второй проулок от Замковой площади, где обретаются местные "банкиры".

Улочка по местным меркам как улочка... Ничего особенно выдающегося: та же теснота, такая же сортирная вонища... Над дверями лавок — они же мастерские — на горизонтальных поперечинах висит вещественная реклама для малограмотных горожан. Вот вырезанные из дерева и покрытые фальшивой позолотой ожерелья и кольцо, достойное по размерам украсить палец какой-нибудь жительницы Бробдингнега. Вот деревянный же карп на сковородке. Вот крокодил и жезл, обвитый змеями: то, что владелец лавки имеет отношение к таможне — крайне сомнительно, следовательно, примем за рабочую версию, что это всё-таки жезл не Меркурия, а Асклепия, и зайдя внутрь, окажешься в аптеке или амбулатории. Чем дальше двигаюсь вглуби проулка — тем меньше разнообразие вывесок. Теперь почти на всех горизонтальных древках, будто флаги, слабый ветер полощет длинные юбки и штаны. Штаны прямые холщовые, с кожаными нашлёпками сзади и без таковых, штаны суконные зауженные, парчовые и вроде бы даже шёлковые колготки... Серые, зелёные, лиловые, алые, синие, чёрные... Надо понимать — традиционный промысел местечковых кравцов здесь процветает, а судя по тканям, заказчики у портняжек не из бедняков...

Это, конечно, неплохо, но... Но где, ёлочки зелёные, здесь контора менялы-то? Штаны и крокодилы с посохами мне пока без надобности: своё имеется. А вот конвертировать монеты Банка России в местную валюту желательно побыстрее: на рубли двухтысячных годов выпуска здесь всё равно ничего толком не купишь.

Ладно, как говорится, "язык до Киева доведёт, а длинный язык — до Магадана". Займёмся опросом местных: привычное занятие для копаря. Сегодня меня указание мест былых боёв не интересует, так что, надеюсь, традиционных сказок про "утопленный в сорок первом в ближайшем болоте "королевский тигр" с ящиком невручённых Рыцарских крестов и экипажем из обергруппенфюреров СС" мне рассказывать не станут...

[Magnum]

Эх, медленно движется. Нет, это не упрек.

[Drow]

Замечательно! Продолжайте пожалуйста.

[Краском]

Замечательно! Продолжайте пожалуйста.

<{POST_SNAPBACK}>

Благодарю.

Пожалуйста. Читайте.

Улочка по местным меркам как улочка... Ничего особенно выдающегося: та же теснота, такая же сортирная вонища... Над дверями лавок — они же мастерские — на горизонтальных поперечинах висит вещественная реклама для малограмотных горожан. Вот вырезанные из дерева и покрытые фальшивой позолотой ожерелья и кольцо, достойное по размерам украсить палец какой-нибудь жительницы Бробдингнега. Вот деревянный же карп на сковородке. Вот крокодил и жезл, обвитый змеями: то, что владелец лавки имеет отношение к таможне — крайне сомнительно, следовательно, примем за рабочую версию, что это всё-таки жезл не Меркурия, а Асклепия, и зайдя внутрь, окажешься в аптеке или амбулатории. Хотя для чего Айболитам крокодил — ума не приложу! Чем дальше двигаюсь вглубь проулка — тем меньше разнообразие вывесок. Теперь почти на всех горизонтальных древках, будто флаги, слабый ветер полощет длинные юбки и штаны. Штаны прямые холщовые, с кожаными нашлёпками сзади и без таковых, штаны суконные зауженные, парчовые и вроде бы даже шёлковые колготки с завязками на поясе... Серые, зелёные, лиловые, алые, синие, чёрные... Надо понимать — традиционный промысел местечковых кравцов здесь процветает, а судя по тканям, заказчики у портняжек не из бедняков...

Это, конечно, неплохо, но... Но где, ёлочки зелёные, здесь контора менялы-то? Штаны и крокодилы с посохами мне пока без надобности: своё имеется. А вот конвертировать монеты Банка России в местную валюту желательно побыстрее: на рубли двухтысячных годов выпуска здесь всё равно ничего толком не купишь.

Ладно, как говорится, «язык до Киева доведёт, а длинный язык — до Магадана». Займёмся опросом местных: привычное занятие для копаря. Сегодня меня указание мест былых боёв не интересует, так что, надеюсь, традиционных сказок про «утопленный в сорок первом в ближайшем болоте «королевский тигр» с ящиком невручённых Рыцарских крестов и экипажем из обергруппенфюреров СС» мне рассказывать не станут...

Так... На улице отчего-то прохожих не наблюдается, если не считать, конечно, пары переваливающихся гусаков. Дярёвня… Тьфу, Европа!... Ладно, гора к Магомету идти не собирается — ну и шут с ней. Приподняв тяжёлую дверь — похоже, на нормальных металлических петлях в эти времена экономят повсеместно — вхожу в «ювелирный магазин».

— Билять!

Нет, товарищи дорогие, ежели дело так дальше пойдёт — то я скоро всех поубиваю нафиг или сам убьюсь! Ну кто, блин горелый, сразу за порогом такие высокие ступеньки делает-то? Да ещё и освещения в комнате — одна чуть приоткрытая оконная ставня да то-о-оненькая лучинка. Так ведь весь покупательский контингент сослепу может ноги переломать!

— Какая ложь? — немецкий стоящего за прилавком типично-анекдотического «представителя богоизбранного народа», чуть старше сорока лет, чью хрестоматийность портит лишь круглая шапочка вроде татарской тюбетейки моего времени на темени вместо кипы-»ермолки», был гораздо более беглым, чем мой — У меня всегда всё настоящее, всё взаправду! Спросите кого хотите, почтенный: каждый скажет, что у Хаима самые наилучшие украшения, и золото самое мягкое и камни самой чистой воды! Даже пражские ратманы посылают к Хаиму за украшениями, не говоря уже об окрестных панах!

Впрочем, почтенный, как вижу, чужестранец, что ему до здешних панов! Это Вы очень правильно зашли — у Хаима всегда найдётся товар, достойный такого почтенного молодого человека!

— Ага. И именно для того, чтобы виднее были достоинства товара, и закрыты все окна и не горит ни одной свечи или факела? Дескать, пусть-ка покупатель на ощупь определяет все достоинства, а недостатки заметит лишь тогда, когда отдаст свои денежки?

— Ой, что Вы говорите такое! Все знают, что Хаим всегда торгует без обмана: золото, серебро, никель — у Хаима всё всегда наилучшее! И как не совестно возводить напраслину на бедного еврея!

— «Бедный еврей»? И где я был, когда ты был бедный? Постойте-ка, уважаемый! Вы сказали «никель»?

— Никель, никель! Самый натуральный! Никелевые монеты — только для самых почтенных посетителей! Только вчера доставлены купцами из самого Ханбалаксуна! Для Вас, почтенный, — значительная скидка в цене!

— А ну-ка, ну-ка… — Подхожу с заинтересованным видом к прилавку. — Интересно поглядеть…

Что-то мне подсказывает, что происхождение монеток явно не имеет никакого отношения к какому-то Хан-балан… тьфу, короче — …к Суну этому! Во, названий напридумывали, садюги: без стакана не выговорить! А потом ещё говорят «народ спивается!».

А ведь, однако, у ювелира какое-никакое понятие об уровне сервиса всё-таки имеется. На поверхности стойки оперативно появились аж три подсвечника с довольно толстыми огарками, тут же запаленными от имевшейся лучины и эрзац-зеркало из отполированного металлического листа на ножках. Рядом ювелир раскладывает тёмную — как бы не бархатную — тряпицу, на неё выкладывает добытые из недр стоящего за прилавком сундучка блестящие кругляши…

Так и есть. Пара монет, оставленных вчера в таверне «У моста» нынче благополучно перекочевали в ювелирную лавку ближайшего еврейского квартала… Что там трактирщик Прокупек говорил о «злоехидах»?

— Вот, почтеннейший! Старый Хаим всегда говорит истинную правду, клянусь здоровьем моего покойного дедушки! Ну разве не прекрасны эти редчайшие монеты? Вы только взгляните, насколько соразмерна их округлость? Ни одного обреза, как вы сами можете заметить! И всего-то по шесть денариев и три хеллера каждая!

Вот же пройдисвит! По заключению брата Филиппа, в соответствии с которым я излишне щедро давеча расплачивался в таверне вот этими самыми «пятачками», их курс к местной валюте составляет всего девяносто хеллеров, если учитывать, что копейка — девять хеллеров.

— Э, а почему так много? Тут же ясно написано: «ПЯТЬ КОПЕЕК»?

— Что написано? Где написано? Вот это? Не стоит внимания: это оптический обман… А кстати, откуда Вы знаете, что там-таки написано? Впрочем, я несколько погорячился… Разумеется, такому просвещённому человеку я готов уступить обе монетки по пять с половиной денариев!

— Дороговато, однако… Как насчёт трёх?

— Та вы что себе думаете, что честный еврей позволит себе наживаться на столь почтенном человеке? Бедный Хаим и без того выложил практически последние деньги за монеты из этого редчайшего металла, исключительно чтобы доставить-таки Вам удовольствие…

— Вот что, уважаемый: гораздо большее удовольствие мне может доставить женщина, поскольку мужчинами, включая даже и Вас, дорогой Хаим, я не увлекаюсь — не то воспитание. Что касается монет — три с четвертью за каждую! И не считайте людей глупее себя!

— Ой вей из мир! Вы же меня буквально раздеваете, клянусь целомудрием царя Давида! Пять денариев и три хеллера за каждую — и разойдёмся, как благородные люди!

— Это какой Давид? Который с Вирсавией грешил? Помню-помню такого. Три с половиной — тай годи!

— Слушай, ну откуда вот такие берутся? Совсем совести нет, сколько не давай! Пять денариев и ни хеллером меньше!

Хаим прихлопывает монеты ладонью, явно показывая, что готов вовсе убрать их с прилавка.

Похоже, я уже «достал» бедного ювелира. Нет, я понимаю: человек хочет свой маленький гешефт за счёт приезжего «лоха» сделать. Но ведь тут ключевое слово «маленький», а у этого выжиги совсем нюх потерялся, я смотрю. Ну что ж, будем восстанавливать — его же методами.

— Пять денариев за каждый? Точно? И металл редчайший?

— Совершенно точно! Никто во всём городе меньше не предложит!

— От своего слова не отказываешься?

— Не отказываюсь, как можно?!

— Ну, тогда вот…

Небрежным жестом вытаскиваю кошелёк и высыпаю на стол, придерживая ладонью, чтобы не скатились, всю наличествующую «белую» мелочь производства Монетных дворов Российской Федерации.

...Немая сцена…

…

— Я не понял: и кто из нас еврей? Нет уж, если ты меня решишь поцеловать, почтенный, то я просто обязан буду пересчитать свои зубы!

Разумеется, евреем из нас двоих оказался ювелир. Он же, по совместительству, и меняла. После следующих сорока минут торга, клятв и ругани мы сошлись на том, что приемлемый для обеих сторон обменный курс составляет два денария восемь хеллеров и четыре обола за каждые пять копеек моей наличности. Чёрт с тобой, золотая рыбка!

Ещё часа полтора я провёл, считая и пересчитывая кучу разнообразнейшего «металлолома», в основном бессовестно обрезанных серебряных монет и обрубков витой проволоки и слитков, на вопрос о происхождении которых Хаим довольно честно ответил: дескать, от проезжих монголов достались. Да, у этих узкоглазых ребят не только резаная проволока могла оказаться, но и чего похуже.

Несмотря на свой хитровыделанный характер, ювелир мне даже понравился. Нет, разумеется, он всячески пытался обжулить посетителя во время предварительного торга, однако после того, как ударили по рукам, прекратил всякие попытки выгадать лишний хеллер. В итоге после всех расчетов передо мной лежали две кучки денег: тёмная бронзово-медная и светлая серебряная. Наособицу лежала половинка золотого безантина, наподобие полученных в наследство от пьемонтца Джованни, но раза в полтора толще. Разместить всё это богатство в моём кошельке, предназначенном главным образом для бумажных купюр, не представлялось возможным. Пришлось набивать почти до отказа карманы «афганки», в результате чего в смысле свободы движения я стал напоминать плюшевого медведя: знаете, такие здоровые, неудобные, их ещё многие девчонки отчего-то любят?

Хорошо ещё, что поддерживающий брюки ремень портупеи выпуска первых послевоенных годов был сшит на совесть — что-что, а культура производства при Сталине была на высоте! — и мне не пришлось поддерживать руками штаны, сползающие под весом металла…

Покинув хаимову «ювелирку», я всерьёз пожалел, что не согласился на предложение отца келаря оставить свои деньги на хранении в монастыре. Ну да уж ладно, кто же знал? И на старуху бывает проруха…

Зато теперь будет несколько проще с местной конвертируемой наличностью, как говорится, на первое обзаведение…

А что нам, спрашивается, на первое время необходимо? Крыша над головой пока что вроде имеется, хотя гостеприимство братьев-бенедиктинцев, разумеется, не бесконечно. Так что присмотреть «квартирку» на будущее стоит уже сейчас. Разрешение на открытие своего «дела» обойдётся в копеечку — и её, эту «копеечку», тоже надо как-то добыть…Да и оружие посерьёзнее моего свинореза сорганизовать бы неплохо: век нынче суровый, без клинка народ даже за ворота не выходит... А пока что задача «номер раз» — максимально вписаться в местное общество, причём как визуально, так и юридически.

С этими мыслями я вновь воротился на Замковую площадь, где опять окунулся в шум жатецких торговых рядов.

Местный рынок нынче был не слишком многолюден, вероятно, из-за будничного дня постной пятницы пустовали немногочисленные вешала, с которых накануне свисали на верёвочных куканах разделанные куски мяса и корзины со связанной птицей. Торговок с лукошками, в которых скрывались в потемневшей прошлогодней соломе мелкие — в половину мельче привычных мне в XXI веке — куриные яйца, тоже не было видно. Зато рыба нынче была в достатке, притом всяческих размеров: от голавликов с мизинец до сомов длиною с мой рост...

Цены на рынке были вполне приемлемыми, что не могло не радовать: объёмистая плетёная ивовая корзина с крышкой, приобретённая у старика, разложившего свой товар прямо на земле у первого же ларя обошлась лишь в обол, причём корзинщик всучил мне в качестве бонуса две деревянных ложки с широким черпалом. Разумеется, сардин, равно как и иной морской рыбы в сугубо континентальной Богемии отыскать не представлялось возможным, так что для приготовления запланированных шпротов придётся ограничиться местными ресурсами. Найдя продавца рыбы, который помимо щук и язей водрузил перед собой на лавку здоровенный мокрый мешок мелкой шамайки, почему-то называемой в народе также «степь», я за хеллер наполнил корзину живым шевелящимся серебром. Тут же, откуда ни возьмись, рядом появились несколько юных джентльменов, по внешнему виду вполне могущих сниматься в кино в роли беспризорников времён Гражданской войны. Обступив меня, босяки дружно загалдели, хватаясь за ручку корзины, не проявляя, однако, намерения драпануть с нею. В первый миг я всерьёз настроился «держать баталию за корзину», но вовремя распознал в выкриках пацанов несколько навязчивые предложения услуг носильщиков: «Кде-ли пану хлавны зпросткевковать тохото коше, поузе за един обол по целы ден!» «Ласкавы пан буде спокоен, жадны рыбека без зтраты!». Ну что ж, сегодня я вполне могу позволить себе потратить пару-тройку лишних монет: хлопцы всего лишь стремятся заработать на кусок хлеба, причём вполне законным образом...

— Так, хлопцы, всё с вами ясно! По-немецки понимает кто?

Как выяснилось, немецкую речь худо-бедно разумели почти все, а потому я доверил груз русоволосому парнишке лет тринадцати-четырнадцати, показавшемуся наиболее сметливым.

— Как твоё имя, хлопец?

— Зденко, ласкавы пан!

— Держи рыбу, Зденко. Пока проводишь меня, а после вместе вернёмся в обитель святого Бенедикта. Заодно местную ратушу покажешь. Вот, держи, — выудил я из кармана бронзовый «огрызок» монеты. — Вечером ещё получишь.

— Счастлив служить, щедрый пан!

— Меня Макс зовут. Можно — «мастер Макс». Пойдём потихоньку, ещё кое-что прикупить нужно…

Бросая завистливые взгляды на Зденко, его менее удачливые товарищи вновь разбрелись поодиночке и попарно, а мы вдвоём продолжили поход за покупками.

В доме шорника пришлось посетить магазин, совмещённый с мастерской и жильём, где я приобрёл солидных размеров кожаную сумку с чересплечным ремнём и местный кошелёк со смешным названием «киса-омоньер». Часть медно-бронзовой мелочи незамедлительно перекочевала в эту самую «кису», что не замедлило положительно отразиться на процессе моего передвижения по улице: до того штаны коварно норовили сползти вниз…

Найти на рынке лавку, торгующую специями, оказалось не таким лёгким делом, как я представлял: пришлось дважды обойти все ряды, пока, наконец, в одном из закоулков мы ощутили запах смеси сухого перца, имбиря и кулинарной гвоздики. Аромат доносился из-за полуприкрытой двери, возле которой дежурил мордоворот ярко выраженной кавказской внешности, вооружённый узловатой кизиловой дубинкой и с кинжалом на поясе. Безмолвный страж отодвинулся, пропуская меня внутрь помещения, но тут же вновь занял свою позицию, преграждая путь моему носильщику. Ишь ты, и тут дресс-контроль имеется!

[Dzedatis]

Небрежным жестом вытаскиваю кошелёк и высыпаю на стол, придерживая ладонью, чтобы не скатились, всю наличествующую «белую» мелочь производства Монетных дворов Российской Федерации.

Проду!!

[Краском]

Бросая завистливые взгляды на Зденко, его менее удачливые товарищи вновь разбрелись поодиночке и попарно, а мы вдвоём продолжили поход за покупками.

Побродив по рынку ещё с полчаса, я загрузил своего юного помощника, помимо рыбы, ещё кувшинчиком уксуса и маленьким мешочком желтовато-серой соли, судя по йодистому запаху — морской. Через плечо, у него, как бандольера повисла связка репчатого луку.

В доме шорника пришлось посетить магазин, совмещённый с мастерской и жильём, где я приобрёл солидных размеров кожаную сумку с чересплечным ремнём, напоминающую помесь ягдташа и сумки от противогаза, а также местный кошелёк-мешочек со смешным названием «киса-омоньер». Часть медно-бронзовой мелочи незамедлительно перекочевала в эту самую «кису», что не замедлило положительно отразиться на процессе моего передвижения по улице: до того штаны постоянно норовили коварно сползти вниз…

Найти на рынке лавку, торгующую специями, оказалось не таким лёгким делом, как я представлял: пришлось дважды обойти все ряды, пока, наконец, в одном из закоулков мы ощутили запах смеси сухого перца, имбиря и кулинарной гвоздики. Аромат доносился из-за полуприкрытой двери, возле которой дежурил мордоворот ярко выраженной кавказской внешности, вооружённый узловатой кизиловой дубинкой и с кинжалом на поясе. Безмолвный страж отодвинулся, пропуская меня внутрь помещения, но тут же вновь занял свою позицию, преграждая путь моему носильщику. Ишь ты, и тут дресс-контроль имеется!

Внутреннее убранство "торговой точки" составляли высокий стол с писчими принадлежностями и аккуратно сложенной стопкой листов пергамента и небольшие медные весы-"коромысло" рядом с деревянной коробочкой миниатюрных разновесов: самая крупная гирька на вид была не тяжелее семисот-восьмисот граммов, а самая мелкая - грамма два-три. По бокам стола стояли четыре сундука, покрытые узорчатыми паласиками, явно служившие не только тарой, но и сидениями, а у торца находилось х-образное полукресло с подлокотниками, но совершенно без спинки. Стену украшал ковёр перекрещенными под маленьким круглым щитом копьём и восточной кривой саблей. У противоположной стены находились три топчана, бочка с водой (о чём свидетельствовал зацепленный за край ковш) и пара здоровенных кувшинов.

— Захади, джанэ, захади!

Хозяин лавки — жилистый невысокий широкоплечий армянин лет сорока, обросший бородищей, поверх которой висела на серебряной цепочке медная пластина пайцзы, кинулся ко мне, как к родному, жестикулируя так, что его широкие синие рукава плескали, будто голубиные крылья.

— Чего ищешь — всё атыскаем! Хочешь — есть перец красный, хочешь - есть белый! Имбир есть, киндза сухой — тоже есть, немножко покушал — целая ночь с красавицей хорошо! Инжир есть, лукум, тархун-трава: всё такой сладкий, как невинный дэвочка!

"Э, знакомая манера! Насмотрелся я в своё время дома на таких вот "гостей нашего города". Надо же: века проходят, а манера поведения — всё та же. Купец этот — ещё, вроде, нормальный: торгует себе, никого не цепляет..."

— Здравствуй, уважаемый! Смотрю, торговля твоя процветает: вон какую лавку занимаешь! Судя по ароматам, выбор пряностей у тебя хорош. Может, и для моих нужд отыщется что-нибудь полезное и недорогое...

— Канэчна, атыскаем! Ещё никто не сказал, что у Хачика есть бэспалезный тавар! Гавари, чего хочешь, будем пасматреть! Астанешься доволен!

— Лист лавровый нужен, горчица и чёрный перец — зёрен примерно тридцать. Есть у тебя такое?

— Есть, канэчна. А тебе что — сразу всё надо? — насторожённо спросил купец. — Сильно много стоить будет.

[Краском]

ПРОДОЛЖИМ, дорогие товарищи читатели-ругатели? Продолжим.

Ещё никто не сказал, что у Хачика есть бэспалезный тавар! Гавари, чего хочешь, будем пасматреть! Астанешься доволен!

— Лист лавровый нужен, горчица и чёрный перец — зёрен примерно тридцать. Есть у тебя такое?

— Есть, канэчна. А тебе что — сразу всё надо? — насторожённо спросил купец. — Сильно много стоить будет.

— Не дороже денег. И потом: мы же почти земляки, а земляк земляка не обманет, и лишнего не возьмёт, правильно? — Я перешёл на русско-армянский "суржик", к которому привык с детства во времена жизни в Закавказье.

— Э, какой земляк, аткуда земляк? У нас в Карсе, да и во всём Вананде таких не встречал... И говоришь не совсем по нашему! Как тебя зовут, джанэ, аткуда приехал?

"От Волги до Кавказа всяко ближе, чем до Чехии, так что в некотором роде мы с торговцем действительно — земляки".

— Вот где-где, а в Карсе не бывал, но в Армении жил, да. Ереван знаешь?

— Эривань? Эривань знаю, почему не знаю?

— Вот там я и жил. Моего отца — Михаила Белова — там многие помнить должны. — "Ага. Только лет через пятьсот-шестьсот. Десять "календарей" батя в солнечном Закавказье в погонах оттрубил, да тринадцать — "выслуги". — Сейчас он снова домой в Штальбург вернулся, ну а я вот сюда попал. Максом меня зовут, Максом Беловым.

— Купец? С караваном прибыл? Почему я про караван ничего не слышал? И где этот Штальбург? В Империи?

— Нет, уважаемый Хачик-джан, не купец я. Сюда один явился, чтобы на жительство осесть, да своё заведение открыть, бог даст. Кухарь я, как здесь говорят. А по нашему — кулинар. Что до Штальбурга — не ты первый такие вопросы задаёшь. Не в Империи сей город, напротив — далеко на Востоке...

— А, тогда понятно! Я на Восток не ездил почти: персы с монголами постоянно воюют, дороги неспокойны: то войску попадёшься на пути, то кочи перехватят, а через Железные ворота и вовсе не пройти. Быстрее морем до Таны доплыть, а уж оттуда по монгольским землям каравану весьма безопасно: в улусах всякий ханскую пайцзэ чтит! — Хачик гордо выпятил грудь, поглаживая серебряную пластинку. — Земли здесь не бедные, но погоду Господь им дал не самую лучшую: толком ничего не растёт: ни инжир, ни гранат, ни лавр: про перец и не говорю — его и в благословенный Карс издалеча привозят... Обидно, да? А мне не обидно. Я сюда два хурджина специй привожу, а через три месяца обратно с хурджином денег возвращаюсь. Потому, что умный: ни с кем не воюю, со всеми торг веду, и свой доход получаю.

— Очень мудро поступаешь, Хачик-джан. Однако всё-таки давай вернёмся к твоим товарам...

— И к твоим деньгам, джанэ!

Через минуту на столе были разложены три горшочка с горчичными зёрнами коричневого, жёлтого и зелёного цветов, кожаный кисет с горошинами чёрного перца и целый веник покрытых увядшей листвой прутьев лавра.

— Вот, Макс-джанэ, что тебе надо — всё имеется! Так сколько, говоришь, тебе горчицы надо? И какой именно: молодой или выдержанной?

— Вот этой плошку, пожалуй, возьму. — Я ткнул пальцем в ёмкость со светло-жёлтыми зёрнышками.

— Э, сколько лет езжу сюда торговать, а в третий раз всего вижу, чтобы её плошками покупали! Слушай, джанэ, зачем тебе столько много надо, а? Ты не знаешь разве, что коли сих зёрен много съёсть — то в нутре пожар случается и человек сгибнуть гораздо быстро способен!

— Значит, нужно, раз беру. Не беспокойся, Хачик-джан, я вовсе не собираюсь всё это зараз съедать. Эти специи украсят трапезу в монастыре братьев-бенедиктинцев.

— Такой молодой — а уже в монахи думаешь податься? Но ведь ты говорил, что собираешься в этих краях своё заведение открывать?

— Верно, говорил. Но ты же сам купец, и понимаешь, что достойный товар в новом месте нужно достойно показать лицом.

— Ну, что же... Плошку — так плошку.

Торговец аккуратно пересыпал доверху в керамическую мерку примерно третью часть зёрнышек из горшочка. Затем содержимое мерки отправилось на одну из чашек весов, слегка оттянув её книзу. На вторую чашку Хачик принялся осторожно, одну за другой, выкладывать крохотные костяные гирьки с привязанными шерстяными нитями.

— Так... Вот, гляди: сорок золотников горчицы, да — это будет шестнадцать денариев... Да к тому ещё тридцать перчин, это ещё пятнадцать... А лавра сколько надо? Одна ветка или две?

— Слушай, Хачик-джан, у тебя что: перец из золота? Откуда такие цены? За всё два денария дам!..

... И начался торг между двумя понимающими толк в ритуалах кавказского базара мужчинами... В итоге, как, собственно, и ожидалось мною, омоньер и карманы полегчали аж на одиннадцать денариев, но распрощались мы с армянином с чувством взаимного глубокого удовлетворения.

— Ты заходи, дорогой Макс, почаще! Просто так заходи! Посидим, поговорим, в нарды поиграем, вином угощу! Умеешь в нарды?

— Как не уметь! И в нарды умею, и с шахматами немного знаком. Конечно, стану заглядывать: и просто так, и по делу. Вот как устрою в городе кулинарное заведение — обязательно буду специи покупать...

Простоявший за дверью всё время нашего долгого торга Зденек уже успел заскучать и был явно обрадован, когда я, наконец, появился из лавки торговца пряностями. Мальчишка, с насторожённым видом бросая косые взгляды на поигрывающего дрючком охранника, поднял корзину с рыбою и заинтересованно спросил:

— Пан Макс, что, всё потребное куплено? Пора в обитель святого Бенедикта нести?

— Успеется. Братья-монахи вряд ли успели по мне соскучиться. Ты, Зденко, лучше проводи-ка меня в здешнюю управу: надо в реестре приезжающих отметиться.

— Управу? А, то ласкавы пан мыслит: ратуша?

— Пускай ратуша. Раньше придём — раньше всё закончим. Тронулись, с богом!

... Нет, похоже, что я как был неисправимым идеалистом в двадцать первом веке, так им и остался в "Тёмном Средневековье"... Несмотря на то, что городская ратуша располагалась в одном из зданий, обрамляющих Замковую площадь с местным рынком, да и дошли мы до неё максимум минуты за три, но решение вопроса с моей регистрацией заняло почти весь оставшийся день.

Проблемы образовались ещё у входа в здание. Стражник-ополченец у дверей старательно пытался делать вид, что не в состоянии даже приблизительно уловить суть моей немецкой речи, дескать, "где у вас тут паспортный стол находится, пропускай, браток, не задерживай клиента". Пропускать нас щетинистый "браток" в кожаном доспехе принципиально не желал, явно ожидая от меня предложения заманчивого бакшиша. Ага. Щазз. Шиш вам, а не бакшиш! Если каждому местному милицианту на лапу давать — самому лапу сосать придётся. Обломайтунг, блин горелый!

— Так, любезнейший, я что-то не понял, у тебя тут что: нормальный ресепшен или шоу "моя-твоя не понимай"? Или же кто-то надеется, что за посещение данного памятника феодального зодчества вахтёру перепадёт хеллер-другой? Ну, чего молчишь, Аргус наш ненаглядный?

— Нет хеллер. Денарий один и половина.

Ничего себе расценочки! И это только за вход? Нет, явно традиция вымогательства в общественных местах имеет весьма глубокую корневую систему.

— Растение семейства крестоцветных тебе на рыло, а не денарий! А это вот видал? — Отступив на шаг, я выудил полученную утром у брата Микаэля грамоту-освобождение от выплаты церковной десятины и ткнул пальцем в свисающую свинцовую печать. — Ну-ка, сдвинься, не засти движение! А ты, Зденко, останься... — процитировал я Броневого своему юному помощнику.

Страж ратуши всё ещё пытался проявлять неудовольствие, но я внаглую отодвинул его в сторону, что было нетрудно, учитывая превосходство человека нашего времени в росте и весе, и наконец перешагнул порог местного органа самоуправления.

За дверью открылась освещённая рядом узких окон под потолком маленькая комнатка с несколькими писчими конторками и с парой сундуков у задней стены. Пространство между сундуками занимал небольшой камин, у которого располагались четыре маленьких скамеечки. Слева и справа открывались лестничные пролёты на второй этаж, рядом с которыми располагались запертые двери: видимо, во внутреннюю часть здания. За конторками скрипели перьями трое мужчин в длинных хламидах и плоских шапочках. Четвёртый, нарядный усатый щёголь в ярко-красных штанах-трико и с мечом в лопасти кожаного пояса, сидел на сундуке, перелистывая лежащую рядом толстую книгу наслюнявленными пальцами. Никто из присутствующих не отреагировал на моё вторжение, лишь «писарь» у центральной конторки бросил равнодушный взгляд, тут же вновь опустив голову.

— Добрый день!

… Молчание…

— Добрый день, уважаемые!

— Мммм? — отозвался кто-то неопределённый.

— Где мне здесь письмоводителя найти?

— Почто?.. — Красноштанный книголюб поднял усатое лицо и заинтересованно взглянул на меня.

— Нужен, раз спрашиваю. Иностранец я…

— Оно и видно. Купец, что ли?

— Нет, мастер-кулинар. Хочу вот в Жатеце своё заведение открыть.

— Не знаю никаких кулинаров. Не водятся они у нас… Ступай-ка отсюда прочь.

— Прости, уважаемый, но мне всё же крайне необходимо повидать письмоводителя...

— Ну, смотри: вон они — трудятся... Повидал всех троих, да и ступай... Читать мешаешь!

"Так... Похоже, мне тут не рады. Мол, припёрся какой-то, отвлекает... Добро же, раз такое дело — то и мы пойдём другим путём, как говаривал некогда юный Ильич..."

— Хорошо. Я пойду. Только скажите, кому деньги отдавать?

Скрипящий шорох перьев по выделанной коже мгновенно стих и в тусклом освещении комнатки я, наконец, увидел лица местных "офисных работников", допрежь склонённых в трудовом порыве. Все трое немолоды, самому "юному" — за тридцать пять точно перевалило. Усатый книгочей выглядит младше всех. Странно, отчего он так хамовато себя ведёт при старших товарищах. Хотя... Кто его знает, что тут за порядки. В чужой монастырь, как говориться, со своим уставом внутренней службы лезть не стоит.

— Какие-такие деньги? У нас взятки запрещены и кара за неправедное получение денег — неминуема!

— О взятках никто не говорит. Примите пошлину за пребывание моё в городе. Да и цеховое свидетельство предъявить хотел...

Усатый встал с сундука и приблизился.

— Ну до чего ж ты настырный, мастер-кулинар... Как хоть звать тебя?

— Макс Белов из Штальбурга!

— А разве ты не оплатил въездных денег в городских воротах, а, Макс Белов из Штальбурга?

— Оплатил, уважаемый...

— Пан Чепак меня зовут. Пан Прокоп Чепак из Вижиц.

— Счастлив познакомиться, уважаемый пан Чепак из Вижиц!

— Так коли ты за вход в город уже оплатил, то чего же ради тебе приспичило снова тащиться с тем же делом уже сюда?

— Так господин стражник вчера велел. "Иди, — говорит, — и пусть письмоводитель твои документы поглядит. Дескать, ежели решит, что всё в порядке — так можно и деньги готовить, чтобы с цехом дело решить да своё заведение в городе и открыть".

— Вчера, говоришь?

Ну-ка, Йиржик, погляди, есть во вчерашних воротных записях что-нибудь про этого молодца?

Стоявший за конторкой слева "писарь" суетливо книулся к одному из сундуков, с помощью деревянного ключа, более напоминающего сучковатую отмычку, отпер встроенный замок (судя по отсутствию характерного лязга — тоже деревянный) и вытащил длинную деревянную дощечку.

— ... Один момент, пан Прокоп! Где же тут... А, вот!

"Макс Белов из Штальбурга. Круинал. Прибыл по делам ремесленным. Росту высокого, волос рус, брада растёт плохо или брит давно, глас громок, изъянов видимых не обнаружено, речи людской не ведает, речет по-германски. Запрещённого оружия и товаров не имеет. Пошлину воротную уплатил сполна. Где же жительство во граде иметь будет — того не сказал, однако же прибыл вкупе с отцом-вифлиофиком братства Святого Бенедикта".

— Ну что ж, Макс из Штальбурга, похоже, и вправду ты вчера прибыл в наш град богоспасаемый. Что же тебя привело и чего ты хочешь?

"Сказать бы тебе, пан, правду: мол, сам не знаю, что привело — копал-копал себе спокойно пулемётную точку, да вдруг с бухты-барахты в вашей, блин, Богемии очутился! И не хочу ничего больше, чем вернуться из этого Средневековья в своё время цивилизации и технического прогресса! Вот бы челюсть у тебя отпала-то... Впрочем, не стоит так народ эпатировать: ещё за колдуна посчитают, а здесь, как помнится, таких принимают излишне тепло: в костёр сунут — и пишите письма мелким почерком из Ада для сравнения где жарче... Да и если вдуматься — так ли уж сильно хочется мне в свой урбанизированный мир?".

— История моя, уважаемый пан Чепак, проста и обычна для младшего сына из семьи мастера города Штальбурга...

... Повествование о моём происхождении, путешествии "от Штальбурга до Жатеца" и "штальбургских порядках" заняло довольно много времени. В мире, где нет ни Интернета, не телевидения, ни даже газет, книги переписываются от руки тиражом "в год кучка, в кучке — штучка", информационный вакуум даёт себя знать весьма и весьма заметно. Новости здесь привозят либо гонцы, либо купцы, либо воины и странствующие монахи вкупе со странствующими же подмастерьями. Разумеется, смешно говорить о какой-либо оперативности или о беспристрастности в распространении информации. Так что мой рассказ о природе и народах, населяющих просторы от Чехии до Забайкалья стал весьма познавательным повествованием для "офисных работников" жатецкой ратуши. Первоначальное их равнодушие рассеялось, как утренний туман, а оказавшийся городским канцлером Пан Прокоп Чепак из Вижиц лично соизволил ознакомиться с моим цеховым свидетельством и выписал пергаментный ярлык со свинцовой подвесной печатью, что мастер Белов — то бишь я — является не каким-то шаромыжником, а вполне почтенным ремесленником и имеет право на проживание в черте города Жатец в течении одного года и одного дня. Правда, за оформление этого "тугамента" пришлось пожертвовать тремя серебряными монетами, перешедшими в фонд помощи нуждающимся писарям и китайской одноразовой зажигалкой, ставшей собственностью пана Прокопа.

В итоге, когда мы со Зденеком, наконец, подходили к калитке монастыря Святого Бенедикта, заходящее солнце уже касалось нижним краем шпили городских домов.

[Пулеметчик]

Это ГГ умудрился встрять в мафию?

[Краском]

Это ГГ умудрился встрять в мафию?

По большому счёту - не то, что "встрять"... Но краешком коснуться тайн почтенных соратников Дольчино - прямых предков Аль Капоне... Ничто не ново под луной, тем паче, что нигде не было сказано, что камерад Макс страдает излишней законопослушностью. Такие в коп не попадают...

[Краском]

Продолжаем потихоньку прогулки по 1300 году

В итоге, когда мы со Зденеком, наконец, подходили к калитке монастыря Святого Бенедикта, заходящее солнце уже касалось нижним краем флюгеров и шпилей городских домов.

По дороге мне, наконец, удалось разговориться с моим юным помощником и уже через десяток минут коротенькая биография Зденко Костека оказалась изложенной не хуже, чем в каком-нибудь отделе кадров.

Понятное дело, что не от нечего делать хлопец крутился возле базара, предлагая свою не безвозмездную помощь то в качестве носильщика покупок, то в качестве рассыльного. Отец его, плотник-подмастерье Ян Костек, три года тому назад был угнан монголами вместе с другими работниками, которым выпал жребий стать «десятыми» при очередном сборе дани баскаками. Серебра для откупа у бедняка не хватило, мастер же его отказался одолжить столь большую сумму. Впрочем, мастера никто не осуждал: дела у цеха Святого Йозефа, который, как известно, покровительствует всем работникам пилы и стамески, в тот год шли не блестяще. Разрешение от Дондоксамбу-нойона возводить стену вокруг города было получено князем лишь год спустя, а до того плотники и столяры перебивались продажей мелкого щепного товара, от случая к случаю подряжаясь на мелкий ремонт. По дошедшим позднее сведениям, Яну ещё относительно «повезло»: отправленный в хашар, он, благодаря своему мастерству, не был поставлен в пехотный десяток-арбан, а изготавливал и обслуживал осадные пороки, иначе называемые «манджаник». Впрочем, такую добрую весть из Бургундии семье удалось получить лишь однажды, принёс её отпущенный из войска из-за увечья сосед-медник, который, впрочем, с тех пор был вынужден сменить профессию и стать глиномесом-подсобником на стройках. Оно и понятно: ежели перерублены мышцы и сухожилия правой руки, а бок перекошен ударом глевии, то о кропотливой работе с металлом приходится забыть…

Пани Костекова, оставшаяся одна с двумя детьми, перебивалась тем, что вместе с пятнадцатилетней дочерью сучила и мотала нити для цеха {объединяющего ткачей и портных}, а также куховарила для оброчных крестьян князя Пржемысла III и окрестных панов, пригоняемых на работы по возведению стены вокруг города и урывками строящегося уже несколько лет жатецкого собора. Благо, дом, где находились доставшиеся некогда Яну Костеку по наследству комнаты, стоял всего лишь в трёх десятках шагов от пристаней на реке Огрже и выбраться за недостроенную поверх вала стену, а главное — вернуться обратно, не платя въездной пошлины, здесь было несложно.

Мысленно я пообещал себе, что как только выдастся время, побываю в гостях у семейства Костековых. Гостеприимство братьев-бенедиктинцев, как давеча недвусмысленно заявил отец аббат, вовсе не безгранично, поэтому рано или поздно мне всё равно придётся искать себе постоянную крышу над головой, да и место для какой ни на есть «кафешки-чебуречной» тоже, безусловно, потребуется. Нет, товарищи дорогие, не тот я человек, чтобы активно прогрессорствовать и набиваться в «тайные советники вождей» у здешних правителей. Чревато это. Большими неприятностями для здоровья чревато. Буду, шо тот Штирлиц, сидеть тихэсэнько, працювать малэсэнько — так, чтобы и в колдовстве не обвинили, и злые дядьки завидущие взгляды в мою сторону не кидали. Впрочем, кому-кому, а мне покамест жаловаться на судьбу грех. Хоть и закинуло меня из родного времени леший знает куда, однако с тех пор ни одной сколько-нибудь крупной неприятности со мною не случалось. Наоборот: ухитрился не только безболезненно — если, конечно, не считать усталости от пеших переходов — добраться до более-менее цивилизованного места, но и довольно неплохо сумел заработать на разнице здешних валют и полном незнании аборигенами такого металла, как никель. А главное — сумел завести ряд знакомств, часть из которых, как уже выяснилось, весьма полезна. Чего стоит один брат Филипп: ведь с виду — обычный монах, простец-простецом, болтун и пивохлёб. Ан поскребёшь — и оказывается, что под этой личиной скрывается высоко образованный по здешним средневековым меркам человек, руководящий работник монастырской номенклатуры, чьё влияние распространяется далеко за стены жатецкой обители Святого Бенедикта… Поистине, «темна вода во облацех»… Или, к примеру, Хаим-ювелир: хоть и выжига невозможный, но ведь совершенно же необходимый тип, коль скоро, не дай бог, понадобится прокредитоваться для создания и расширения собственной производственной базы. Впрочем, исходя из опыта работы с российскими банками, от кредита у этого сына Сиона я буду стремиться елико возможно дольше воздерживаться, опираясь на собственные средства — в полном соответствии с учением чучхэ и лично товарища Ким Ир Сена. Знаем мы этих пейсатых граждан, про Ротшильдов и прочих Менделей наслышаны. Да и в Средние века их методы работы с должниками уже достаточно известны: думаю, Уилли Шекспир был в теме, описывая своего Шейлока…

— А скажи-ка, Зденек: велик ли ваш дом?

— Отнюдь, ласкавы мастер Макс. Але ж два жила из всего дома. Сам же дом — то живот пана Яна Липова, ковача. Тамо ж и кузня его. Але ж её дверь с задней стены, чтоб спроть установа от Огрже воду сподручно носить, аще пожар учиниться.

«Ты глянь-ка: тут, оказывается, даже какие-то правила противопожарной безопасности действуют? Не ожидал, никак не ожидал… Впрочем, оно и к лучшему: всё-таки соседство с таким огнеопасным производством, как кузница, может закончится довольно грустно. Однако нет худа без добра: если удастся наладить контакты с этим Яном Липовым, то шансы запустить в производство кое-какие мелочи, облегчающие суровый быт средневековья, весьма повышаются. Например, за всё время пребывания в этом времени, мне так и не удалось увидеть не то, что чайника — даже банальной вилки, не говоря уж о более серьёзных вещах…»

— А всё же: в первом этаже какое помещение?

— Цо то естем «этаже», ласкавы мастер?

— В нижнем жиле, по-вашему.

— Шагов с дюжину вдоль, да с восемь впоперечь. А нащо оно?

— И печка имеется? Очаг?

— То так. Естем.

— А жильцов на постой не принимаете? Я бы хорошо заплатил.

— То мать решает. Не приймали ране.

— Ну, так после воскресенья ждите в гости, тогда всё и обсудим. Пока же у меня свои дела со святыми отцами-бенедиктинцами. Кстати, вот мы и пришли к обители. Сколько я тебе обещал за помощь?

— Обол, ласкавы мастер!

— Обол… Вот тебе три: заработал.

— Не тршеба лишних!

— Держи, держи. Я себе ещё добуду, а тебе эти монеты не лишние будут. А если лишние — так матери отдай, она-то точно им применение найдёт.

— Хвала, ласкавы мастер!

— И запомни: в понедельник утром жди меня возле ратуши — продолжим разговор!

Поставивши корзину с рыбой, уксус и соль вместе с луковой вязанкой у калитки, Зденко с видом полного довольства жизнью удалился, запихивая в кушак полученные бронзовые кругляшки. Я же стукнул несколько раз в монастырскую калитку, постоял, ожидая реакции, не дождавшись, принялся колотить в доски уже серьёзнее.

Наконец за калиткой послышалось шлёпанье босых ног и в отворившееся окошечко высунулась физиономия давешнего неусыпного стража.

— Служба окончена, ступай себе с миром, сын мой!... А, это ты? Припозднился, припозднился ты ныне… Пошто так?

— Прости, отец вратник, дела задержали.

— Господь простит! Проходи уж! — С этими словами монах-вратник загремел засовами и приоткрыл калитку. Его взгляд упёрся в стоящий у ног «натюрморт». — А это ты почто несёшь?

— Это всё в трапезную. Буду нормальную пищу готовить, вместо вашей каши, которой хорошо вместо жёрнова использовать, так тверда.

— В трапезную? Это дело доброе. Ступай же скорее, сыне мой, ибо Господь умудрил тебя зело полезным умением. Вчерашняя трапеза всей братии на пользу пошла, так и сия, мню, тако же пойдёт?

— Эту рыбку, отче, только послезавтра отведаете. Но вот начинать готовку стоит побыстрее, тут ты прав. Чай, не зима на дворе, продукт и испортиться может…

В трапезной всё было по-прежнему. Брат Теодор безраздельно и самодержавно правил в своём кухонном царстве, а немой послушник Янек успешно совмещал в своём лице обязанности «правой и левой руки» монастырского трапезного.

Моё появление в качестве эдакого «Деда Мороза», нагруженного всяческой снедью, вызвало радостное оживление на монастырском «камбузе».

— О! Заходи, мастер Макс, заходи скорее! Мы уж думали: совсем ты обитель покинул… А ты знаешь, попробовал я нынче рассыпучую кашу по твоему способу измыслить для братии, лишь мёд убравши, поелику день постный. Совсем не тот вкус, что у тебя вышел, да и крупа жестка зело. Отчего так?

— Крупу промывал, замачивал?

— Нет.

— Ну, вот оно так и получилось. Ну да ладно. Как я понимаю, к вечерней трапезе я уже опоздал?

— Увы, мастер Макс… И службы в храме все пропустил… Тем не менее, твой хлеб и квашенная капуста лежат в миске у печи.

— Вот спасибо, брат Теодор, удружил! Но, как говорят у меня на Родине, всему своё время. Сейчас мы тут потихоньку шпротики соорудим, ты как к этому относишься?

— Не знаю такое кушанье. Рад буду поучиться, мастер Макс…

— Добро! Ну-ка, Янек, давай-ка тащи сюда бадейку с водой, да потом полей мне: гигиена в нашем деле — самонужнейшее дело.

С этими словами я скинул на лавку дорожный плащ и принялся закатывать рукава куртки. По-хорошему, стоило бы совсем её скинуть, чтобы не изгваздать рыбой, однако шокировать здешних работников ножа и поварёшки видом пропотелой футболки с вылинявшей эмблемой RAF я не рискнул. Судя по насторожённым лицам, сам процесс мытья рук перед началом готовки был для них уже достаточной идеологической диверсией. Приготовив своё мыло, я скомандовал немому начать процесс полива.

— Да, мастер Макс, видно и впрямь вокруг ваших мест излиха магометан обретается, коль и такой добрый христианин, как ты, омовения производит по их примеру…

— А при чём тут магометане, брат Теодор? Беда не в магометанах, а в микробах. Не хочется что-то животом маяться.

— Все болезни — от Господа…

— Все болезни — от Дьявола, брат Теодор. А Господь лишь дозволяет их существование, равно как и существование Нечистого, испытывая нас: насколько мы погрязли в грехе гордыни и самомнении, отрицая чистоту духовную. Помнишь, что сказано было: «Здоровый дух — в здоровом теле». Следовательно, если мы в своей гордыне или лености допускаем болезнь телесную, то тем самым мы наносим вред и бессмертной душе! На вот лучше мыло, омой и ты ладони свои.

«Эка, завернул! Сказывается длительное общение с религиозно озабоченным контингентом. Эдак я скоро проповеди в костёлах задвигать научусь. То ли ещё будет!»

Как ни странно, монах внял моей речуге и, поддёрнув рукава сутаны, тоже подставил руки под струю из янекова ковша.

— Ну, что, приступим с богом?

— Приступим, мастер Макс, ибо Он есть наша опора и защита…

— Значит, вот что, братья… Сами говорите: дескать, хотите учиться. Так?

— Так.

— А учиться лучше всего на практике. Значит, порядок действий такой: ты, Янек, моешь рыбу и подаёшь мне. Я её обезглавливаю и поторошу. Ты, брат Теодор, чистишь лук и нарезаешь его полукольцами. Да, в сковороду налей три кружки деревянного масла да примости близ огня: пусть греется. Вопросы есть? Вопросов нет. Приступаем!

И понеслось…

Неразлучным ножом-живорезом я резал и потрошил рыбёшек, сушил их, выложив рядками тут же на столе, обжаривал слегка лук, а после и рыбок в кипящем масле. В котле слоями укладывал лук с рыбой, чёрным перцем и лавровым листом, горчицей и солью, кипящей смесью уксуса, воды и масла заливал получившийся «слоёный пирог», из остывшего маринада аккуратно вылавливал аппетитно пахнущие рыбьи тушки… Впрочем, процесс подвешивания шпротов для копчения в печной трубе я всё-таки передоверил послушнику. Ну нет у меня навыков подцепляния куканов на ощупь внутри средневековых отопительных систем, да и габариты, если честно, не позволяют. Ничего, придёт день — соорудим и мы приличную коптильню! Таким вот образом всё содержимое моей корзины постепенно перекочевало внутрь кухонной трубы. Что-что, а сытная трапеза братьям-бенедиктинцам будет обеспечена на сто процентов.

— Ну вот, теперь надо тут прибраться да смело можно и отдохнуть! — заявил я по окончании очередного кулинарного эксперимента своим добровольным помощникам. — Шпротам ещё сутки висеть-коптиться надо. Эй, стой! Куда котёл с маслом поволок?

— …

Естественно, немой ничего мне не ответил.

— Масло с маринадом слить в один горшок, как только рыбка прокоптиться — её туда!

— А зачем было вынимать-то? — оторопело вопросил брат трапезный.

— Так надо, брат Теодор. Так надо.

— А-а-а...

[Краском]

Продолжаем...

… Следующие два дня я провёл, мотаясь как мотыль максимовского станкача со скоростью пяти дюжин движений в минуту… Ну, это я фигурально, конечно: паузы между беготнёй по городскому рынку, консультациями с отцом келарем и кухонным священнодействием в трапезной обители всё-таки перепадали — но, увы, очень короткие. С братом Теодором у меня наладилась полнейшая кооперация. От былого недовольства моим присутствием в святая святых монастырской кухни у бенедиктинского повара не осталось и следа. Брат Теодор выпытывал у меня «экзотические» блюда наподобие салата из репы с луком и огурцами и недо-винегрета из бурака с фасолью и тем же луком. Эх, что бы картофелю расти не в Новом, а в Старом Свете!.. Сам же монах щедро делился рецептурой современной средневековой кухни, то и дело заостряя внимание на «постности» или «скоромности» ингредиентов того или иного блюда. Как выяснилось, в своё время нынешний суровый бенедиктинец был личным поваром у одного из пражских ратманов. Однако в связи с неким конфликтом, назревшим на почве образовавшейся внебрачной беременности старшей дочери работодателя, Теодор, носивший тогда иное имя, был вынужден «самоликвидироваться» подальше от крупного города и сменить поварскую камизу на сутану, а щегольскую бородку на тонзуру. Но, как сказано в «бородатом» анекдоте: «бороду, положим, можно и сбрить, а вот идеи-то куда денешь?». Так что о питании аристократов и разного рода богатеев в этом времени он мог бы написать толстючую книжищу… Если бы знал грамоту.

А ведь неплохо, совсем неплохо кушали здешние городские «олигархи». Ни в какое сравнение с монастырской, а уж тем более — с крестьянской пищей! Об упечённой до состояния мельничного жёрнова каше или о разваренных лохмотьях, сползающих с рыбьего скелета и речи не было. Любили чешские паны ратманы повеселиться, особенно пожрать, что есть, то есть. Думаю, за технологию приготовления некоторых праздничных блюд кое-кто из владельцев знаменитых ресторанов рад был бы заплатить немалые денежки. Являясь человеком любознательным и не отказывающимся от экспериментирования, я, естественно, решил использовать не только навыки, полученные в родном мире, но и вновь узнанные рецепты, в первую очередь сладостей.

Конечно, слегка напрягали остатки языкового барьера — всё-таки старонемецкий и старочешский заметно отличаются от того языка, который употреблялся в моё время. Но тут уж делать нечего, и приходилось иногда домысливать значение непонятных фраз. Так, я долго пытался понять, что такое «сарацинское зерно», пока, наконец, не выдержавший моей «дурости» Теодор, раздражённо рявкнув какое-то непереводимое старочешское выражение, не брякнул на стол корчагу с обыкновеннейшим рисом. Что-что, а рис в двадцать первом веке в кулинарии применяется повсеместно, и я с лёгким сердцем принялся за стряпню.

Первым делом, естественно, рис подвергся мойке и десятиминутной варке. Потом вода была слита и котёл с рисом помещён на маленький огонь, где и сушился, постоянно перемешиваясь. Потом в котёл вылил шестикратный объём молока и эта смесь на маленьком огне продолжила вариться ещё полчаса, до густой консистенции. По готовности закрытый деревянной крышкой котёл был снят с печи и ненадолго отставлен в сторону. В другой котёл я высыпал перетёртый в ступке миндаль — в том же объёме, что изначально и рис и почти столько же мёда. Всё это тут же было залито крутым кипятком и вновь доведено до кипения. Засим посудина с рисово-молочной кашей была вновь возвращена на печную решётку, где в неё был вылит получившийся миндальный сироп. После этого смесь уже окончательно была доварена около пяти минут на слабом огне. Потом я выложил получившееся кушанье на длинную доску, сформовав с помощью деревянной лопаточки своеобразные сладкие «котлетки» и отнёс с помощью немого Янека доску с десертом в монастырский ледник. Ещё раз отметил для себя цивилизованность братьев-бенедиктинцев: ведь не только до сортира ребята додумались, что уже громадный плюс, но и собственный «холодильник» завели! Вот только продукты из такого таскать замаешься, но совершенства в мире нет…

Словом, свой «экзамен» в виде воскресной трапезы насельников монастыря, я сдал, что называется, «на ять!». Треск за ушами братии стоял такой, что порой перекрывал стук деревянных ложек и чавканье. Что поделать: принятые в 1300 году европейские правила хорошего тона требовали всячески подчёркивать увлечённость приёмом пищи — от выгрызания мяса с костей до появления сантиметрового слоя жира на щеках и до сытой отрыжки по окончании трапезы. «Ежели гость не рыгает — значит, он голоден или пища плоха» — такое правило действовало ныне повсеместно на евразийских просторах. К счастью, мои кушанья были признаны всей братией весьма и весьма достойными.

Следующим шагом моего обустройства в средневековом городе стало приведение внешнего вида к общепринятому в здешних краях. Выражение «встречают по одёжке» является аксиомой в любые времена и в любом человеческом социуме. Мой же костюм, совершенно обычный на «ридной Сталинградщине», среди узких улочек древнего Жатеца привлекал к себе всеобщее внимание, вопия: «вон идёт чужак!». Чужаков же в Богемии не любили, хотя и вынужденно мирились с их присутствием. Потому-то, придавив внутреннюю жабу, ни в какую не желающую расставаться с денежками, я волевым решением выделил часть имеющегося серебра на изменение имиджа.

Перво-наперво я отыскал в городском лабиринте цирюльника, который «по совместительству» оказался ещё и прекрасным «репортёром» местных новостей». Пока мастер счищал серые хлопья местного мыла с моих щёк с помощью устрашающего бронзового ножа с месяцеобразным клинком и тонюсенькой рукоятью, я услышал десятка полтора местных сплетен и рассказов об анекдотичных ситуациях, произошедших с гражданами славного Жатеца. Откровенно говоря, богемский Фигаро болтал с такой скоростью, что, слабо понимая местный диалект старогерманского, большую часть информации я попросту не воспринял. Но кое-что всё-таки заинтересовало. Оказывается, в городе и окрестностях активно действует цех Святого Лаврентия, объединяющего местных трактирщиков и пивоваров, и вступать в него разрешено любому желающему, который имеет материальную возможность содержать соответствующее заведение и выполняет цеховые установления. А главное — вступительный взнос в уже существующий цех обходится гораздо дешевле тех восьми марок, которые требует князь за разрешение создать новый. Правда, существовали ещё и ежемесячные взносы в цеховую казну, и «внеплановые» денежные сборы, не говоря уж о святой обязанности новичков «проставляться» в своём заведении по поводу открытия и в праздник цехового святого-покровителя. Но тут уж ничего не поделаешь: всё течёт, но ничего не меняется: в более-менее неизменном виде такие неписанные правила дошли и до наших времён…

Несмотря на опасения, внушаемые «ятаганом» цирюльника, я ушёл от мастера, сияя улыбкой на освежённом лице и без единого пореза. Вот что значит профи: помнится, во время оно бывали дни, когда случалось порезаться даже современной «безопаской» — особенно если предыдущий вечер оканчивался дружеской студенческой пирушкой. Конечно, отыскать помещение для будущей точки общепита среди городской тесноты будет нелегко, но как говорил в своё время Отец народа, «нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять». Чем я хуже предков? Они ударно строили Турксиб, Сталинградский тракторный, Днепрогэс, так что же я, имеющий в памяти опыт истории, не смогу построить несчастный трактир? Дудки!

С этими мыслями я дошёл до уже знакомой улочки, где состоялось недавнее знакомство со «злоехидом» Хаимом. На сей раз заходить в его ювелирку я не стал, свернув в одну из многочисленных портняжьих мастерских, над входом в которую ветер полоскал холщовые порты наименее претенциозного вида.

В мастерской, совмещённой с магазином, присутствовали только чех-подмастерье и примостившиеся «по-турецки» под оконцем на сколоченном из горбыля столе двое подростков, которые при моём появлении разом прекратили подшивать подолы рубах и с любопытством воззрились на нового посетителя. Подмастерье тут же отвесил каждому звонкого «леща» и пацаны вновь уткнулись носами в работу.

— Чем могу служить пану?

— Да вот хожу, присматриваю себе одежду поприличнее. Только чтоб не слишком дорого! Мне не на аудиенцию к папе римскому ехать, а с грешным людом общаться нужно.

— Как прикажет ласкавы пан! Сейчас с пана сниму мерочку, пан выберет колоры и ткани по душе, и через неделю ласкавы пан будет иметь костюм не хуже, чем у любого пана ратмана!

— Какую неделю? Мне одежда сейчас требуется. У вас что: отдела готовой продукции не предусмотрено?

— Да простит меня ласкавы пан, то есть невозможно! При его великом росте пану штаны не сыскать, да и любая камиза в плечах узка будет! Пусть пан не гневается, но я здесь десятый год работаю: благодарение святому Томашу, богато шановного панства видать доводилось, но такие волохи, как ласкавы пан, нечасто заходят! Але ж пан вояк? Тогда могу пану предложить крепчайший гибон по франкскому образцу, с набивкою по плечам и груди лучшим конским волосом против кинжального удара и для смягчения попадания палицы альбо камня из пращи. Ласкавы пан ведь понимает, что на такого могучего пана у нас мало что имеется из готового платья…Благодарение Святому Гутману, что хоть поддоспешное платье запасено в достатке, как раз по заказу нашего князя Пржемысла! А раз пока княжой управитель заказ сполна не оплатил — то пан князь не обидится. Коли один гиббон достанется такому уважаемому пану!

— Ладно, ладно, помолчи малость! Стрекочешь, как сорока на ветке!.. Так и быть, волоки его сюда, сейчас мы поглядим, какой это гиббон!

Подмастерье нырнул в дверь во внутреннее помещение и спустя минуту вновь появился, неся на вытянутых руках стёганую безрукавку из неотбеленного льна с расширенными вниз и в стороны полами и стоячим воротником. С поклоном положив её передо мной, он первым делом снова отвесил подзатыльник отвлёкшемуся от работы пацанчику и вновь принялся за болтовню, через два слова на третье вставляя «ласкового пана» и чуть ли не в каждой фразе поминая кого-то из бесконечного списка местных святых.

Не выдержав «звукового удара», я всё-таки после примерки — гиббон пришёлся почти впору, хотя слегка давил в районе талии — приобрёл этот поддоспешник всего за восемнадцать с половиной хеллеров. Не снимая обновку я попытался вновь натянуть свою армейскую куртку, однако испытал сильное разочарование: «песочка» тупо не сходилась на груди на целую ладонь. Пришлось накинуть её наподобие гусарского ментика, прикрыв сверху испытанным крестьянским плащом, некогда выменянном на гематоген. Кроме того, из представленного бойким подмастерьем небогатого ассортимента была выбрана чем-то напоминающая прежние гимнастёрки рубаха-туника. Вернее сказать, был выбран образец, потому как натянуть тунику на меня не представилось возможным: ещё одно напоминание об акселерации детей, родившихся в конце двадцатого столетия… Поэтому пришлось сделать заказ на «две такие же, но с перламутровыми пуговицами», тьфу, в смысле — нормального размера!

Приличных штанов в мастерской найти так и не удалось. Здешняя мода на нижнюю половину мужского костюма крайне раздражает всякого, привыкшего к брючно-джинсово-трениковому изобилию века двадцать первого. Ни тебе резиновых вставок, ни талии, ни, блин горелый, банальных подтяжек, чтобы штаны не падали! Элементарную ширинку ещё не придумали, не говоря уж о карманах. Мрак и средневековая дикость, что тут скажешь! И если непритязательные рабочие порты ещё так-сяк можно было бы носить, испытывая постоянное неудобство при опоясывании их поверху верёвкой, то местный «повседневно-выходной» аналог обтягивающих «треников» я отверг при первом же взгляде на них. Это же не штаны, товарищи дорогие! Это же сплошное извращение и оскорбление мужского достоинства, блин горелый! Руки бы поотрывать тому, кто додумался материал на такую «радость гомосека» изводить! Штанины у этого «простихоссподи» натягиваются по раздельности, причём у «понтовых» экземпляров имели разный цвет. Данная псевдочулочная конструкция держалась на талии съёмным поясом, причём прикрывающий спереди гульфик был привязан шнурками далеко не на каждом образце. Сзади же был вообще гнусный изврат: середина задницы у этих псевдоштанов вообще не была зашита. Когда я принялся возмущаться этим обстоятельством, подмастерье был изрядно удивлён моими претензиями: «А как же иначе по большой нужде ходить-то? Каждый раз пояс развязывать и штанины распускать? Так ведь в лайно попадут, измажутся!»

Не, ребята, не знаю, как местные решились носить такое… Я бы и за полмильёна не согласился.

В конечном счёте я договорился с работником иглы и аршина, что через некоторое время обязательно закажу себе что-нибудь поприличнее, но для этого придётся всё-таки встретиться с хозяином мастерской и в доступной форме разъяснить ему принцип действия ширинки. Ибо подмастерье, как ни пытался, так и не понял, что сие такое и зачем так себя утруждать…

«Венцом» моего нового имиджа стало приобретение головного убора. Съёмные капюшоны с длинным узким «хвостом»-шлыком, в которых красовалась чуть ли не половина здешнего мужского населения, мне категорически не понравились, тем более, что они были подвергнуты окраске с помощью луковой шелухи и каких-то местных трав. В результате краска впиталась в ткань какими-то неровными разводами. Правду говоря, в мастерской имелись и прилично окрашенные капюшоны из тонкого сукна: пара биллиардно-зелёных и один малиновый. Однако поинтересовавшись их ценой в ответ я услышал сумму аж с двумя нулями! Нет, отдавать такую кучу серебра за прикид, в котором в советских мультфильмах изображают Робин Гуда, я пока морально не готов. Жаба-с!

А вот двенадцатисантиметровый плотный колпак с оторочкой из заячьей шкурки меня вполне устроил: и на голове сидит привычно, и уши прикрывает, и, в случае чего, способен смягчить удар по черепу. Конечно, моя личная жаба пыталась что-то квакнуть насчёт десяти хеллеров, но я мысленно строго на неё прикрикнул и вновь полез за монетами.

Таким образом я вышел из мастерской уже наполовину преображённым: нижняя часть фигуры всё ещё напоминала о двадцать первом столетии, но выше пояса выглядел для взгляда аборигена не страннее любого приезжего путешественника образца четырнадцатого века.

В понедельник после утренней службы в монастырском храме я вновь покинул гостеприимные стены обители. Предварительно я заручился у брата Филиппа, которому, судя по всему, приходилось корешами полгорода, а знакомыми — минимум треть народонаселения Богемии, рекомендательным письмом к главе цехового братства Святого Лаврентия. Пивоварня мастера Патрикея Гонты отыскалась без труда с помощью «навигатора» лет десяти на вид, отловленного за рукав домотканой туники. В конце концов обол, потраченный за услугу, меня не разорит, а вот время на поиски сэкономит. К счастью, мой чичероне не походил на ростовских привокзальных таксистов, возящих пассажиров с ночных поездов от Главного желдорвокзала до Гвардейской площади аж через Александровку, и уже через десяток минут я стоял у дверей бревенчатого (это в сплошь каменном городе-то!) строения, больше походившего не на жилище, а на двухэтажный амбар. Специфический запах брожения, разносящийся по всей улице, не оставлял сомнения, что юный проводник ничего не напутал.

Цеховой старшина принял меня прямо в рабочем помещении пивоварни, где, дурея от бражных ароматов, сновали туда-сюда с полдесятка мальчишек-учеников и трое взрослых подмастерьев в кожаных фартуках. Мастер Гонта — русоволосый красавец, похожий на артиста Столярова из фильма про Садко, сбрившего бородку, отличался от своих помощников только туникой из тонкого белёного полотна и выглядывающим из-под фартука широким поясом с металлическими пластинами и прицепленным к нему кинжалом в ножнах.

После взаимных приветствий и знакомства, мастер Патрикей пригласил меня к стоящему под окошком столу и, усевшись на одну из установленных на попа мощных деревянных плах, углубился в чтение письма брата Филиппа. Нельзя сказать, что это меня сильно удивило: подсознание ещё воспринимало то, что окружающие должны быть поголовно грамотны "по умолчанию". Однако, сталкиваясь в последние дни с почти полным невежеством местного населения — монахи и часть купцов не в счёт — я не мог не отметить, что читал мастер Гонта не только про себя, не шевеля губами и не бормоча под нос, но и весьма бегло. Впрочем, если человек заведует крупным по местным меркам производством, руководит не только своим коллективом, но и вершит делами целой профессиональной корпорации и заседает в городской ратуше, то хороший уровень грамотности для такого деятеля вовсе не удивителен. Потом он весьма вежливо попросил у меня цеховое свидетельство, полученное мной в неизвестном ему городе Штальбург, каковое тут же было предоставлено вместе с переводом на латынь. Как тут же выяснилось, латинский язык также был знаком цеховому старшине.

— Ну что же, уважаемый господин Белов, — старшина цеха Святого Лаврентия, с трудом понимая мои потуги изъясняться на чешском, избрал для общения германское наречие, — на отцов-бенедектинцев Ваши умения произвели весьма благоприятное впечатление. У меня нет основания не доверять знаниям людей и вкусу почтенного отца-вивлиофика и прочих монастырских насельников. В этом отношении никаких препятствий ко вступлению в наше братство и открытию трактира я не вижу. Тем не менее, чтобы не было недопонимания, вынужден предупредить: каждый претендующий на открытие пивной варницы, корчмы или же трактира, обязан не только уплатить вступительный взнос в цеховую казну в размере пражской марки единовременно и ещё по две марки ежегодно на Мытаря и Фарисея, но и построить или арендовать помещение, соответствующее установлениям братства Святого Лаврентия для этого промысла. Для трактира размер помещения должен быть не менее дюжины шагов в ширину и дюжины в длину, но также и не более двух дюжин шагов в ширину и трёх с половиной — в длину. Имеется ли у Вас, господин Белов, такое строение или же иное помещение?

— Увы, пан Гонта, пока что нет. Но уверяю, что данную проблему я вскорости решу.

— Ладно, допустим. Когда решите — тогда это препятствие к вступлению в цех исчезнет. Недели для этого хватит?

— Полагаю — да.

— Прекрасно. В таком случае продолжим:

— как только трактирщик получил право заниматься ремеслом в городе Жатец или в окрестности на княжеской земле, он должен поклясться в храме, что будет хорошо и честно относиться к ремеслу по существующим обычаям и установлениям братства Святого Лаврентия.

— согласно существующим установлениям, в сем помещении мастер имеет право устанавливать не более двух очагов, при этом он отвечает за то, чтобы от горящих в трактире огней не учинилось пожара, а также чтобы посетители во хмелю не увечили, а паче того — не убивали смертью друг друга в пределах его заведения;

— за каждый месяц работы на княжеской земле мастер обязан уплатить денарий подати, если же трактир стоит на городской земле — то денарий с осьмериком;

— мастер может иметь в своем доме не более трёх учеников, и не может брать их менее, чем на четыре года службы, и за четыре денария или на пять лет за два с половиной денария, или на шесть лет лет без денег. Главный мастер имеет право держать пять учеников. Мастер обязан предоставлять ученикам пропитание, а кроме того за всё время ученичества подарить двое штанов да одну тунику да зимний плащ. Обувь же и шапку ученик обязан приобретать на свой кошт. В случае, если ученик откажется от ремесла или уйдёт от мастера до окончания срока ученичества или женится, он обязан возместить затраты на подаренную одежду в двойном размере. Мастер может брать учеников на больший срок и за большую сумму, но на меньший срок и меньшую сумму он не может брать. Ученик может выкупиться со службы, если того захочет мастер и если он уже прослужил четыре года; мастер не может его ни продать, ни отказаться от него, пока он не прослужил четыре года, ни взять другого ученика сверх троих указанных, если не случится так, что ученик сбежит или женится, или уйдет в войско по жребию ханской десятины. Мастер-трактирщик не может иметь учеников сверх оговоренного количества, пока длятся четыре года, которые должен отслуживать первый ученик, если этот ученик не умрет или не откажется от ремесла навсегда; но как только он умер или отказался от ремесла, мастер может взять еще одного ученика только на вышеуказанных условиях. Старшина и двое присяжных должны смотреть, достаточно ли у мастера средств и умения для обучения учеников;

— если кто из братства плохо приготовит кушанье или сварит пиво по причине неправильно выбранных продуктов или по незнанию секрета его приготовления, а от того приключится смерть посетителя, то охраняющий цех старшина и присяжные должны увидеть, рассмотреть и испробовать испорченную пищу или пиво. Если старшина скажет, согласно своей клятве, что кушанье испорчено мастером, оный должен возместить по усмотрению старейшин цеха виру за смерть семье покойного, и должны его оштрафовать в пользу князя на пятнадцать денариев всякий раз, как он будет уличен; присяжные получают из этих денег четыре денария с четвертью для братства, для помощи бедным цеха и вдовам мастеров. Если же доказано будет, что кушанье или пиво отравлено умышленно зельем мастером или его подмастерьем, то виновный повинен предстать перед судом и принять установленную за убийство кару;

— если подмастерья этого цеха провинятся в этом цехе своей работой или делами и их мастер пожалуется старшине и присяжным, охраняющим цех, то они заплатят штраф по указанию этих старшин за убытки их мастеру в размере однодневного заработка и штраф старшине и присяжным, охраняющим цех, для помощи бедным их братства. Подмастерье не может требовать другой заработной платы, кроме как справедливой оплаты, которая установлена издавна.

— никто из мастеров не должен укрывать у себя вора, подсыла, убийцу или развратника, который содержит любовницу;

— работу трактира следует начинать строго по удару колокола с утра и заканчивать одновременно по удару вечернего колокола;

— мастеру разрешается пользоваться своей посудой и предметами своего домашнего обихода;

— если же для трактира требуются некие продукты, а они имеются в богоспасаемом граде Жатец, то мастеру запрещается приобретать такие же в других местах, даже будь они лучшего качества;

— мастер, который приобретает приспособление, ускоряющее приготовление пищи, имеет право хранить секрет изобретения в тайне от других и пользоваться им единолично;

— если кто-либо из братства Святого Лаврентия охромеет, ослепнет или состарится, придет вследствие этого в бедность и не сможет зарабатывать на пропитание, он имеет право получать из братской казны по восемь оболов в день, пока Господь дарует ему жизнь;

— при кончине брата, который при жизни похвально и честно вел себя, занимаясь ремеслом содержателя трактира, корчмы или пивной варницы, казна братства дает из своих средств пять фунтов воску на свечи и жертвует денарий Церкви на погребение и на поминовение души усопшего.

Таковы основные правила нашего братства, уважаемый господин Белов. Кроме того, существует ещё ряд обычаев и тайные установления, о которых Вы сможете узнать, только став полноправным членом цеха.

[Magnum]

корчагу с обыкновеннейшим рисом. Что-что, а рис в двадцать первом веке в кулинарии применяется повсеместно, и я с лёгким сердцем принялся за стряпню.

Первым делом, естественно, рис подвергся мойке и десятиминутной варке. Потом вода была слита

Речь идет о том же многострадальном 8-ведерном котле? Пытаюсь оценить масштаб - я с такими объёмами риса никогда не работал.