Мир Королевы Барбары

[Nagel]

Признание Францией и Германией независимости Словении и Хорватии с ходу

ДА неужели? А по моему там была полугодовая фора. И только убедившись что Югославия окончательно умерла, Хорватия стабильно существует, а сербы хотят не восстановления СФРЮ а строительства своего собственного националистического государства её таки признали.

19 мая 1991 года в Хорватии состоялся референдум о независимости, на который был вынесен вопрос о статусе страны^[128][129]. Местные сербы референдум бойкотировали. По итогам голосования почти 94 % проголосовавших высказались за выход из состава Югославии и за независимое хорватское государство^[130]. После этого хорватские власти 25 июня 1991 года приняли декларацию независимости

19 мая 1991 года в Хорватии состоялся референдум, на котором 93,94% избирателей высказались за суверенитет и независимость Республики Хорватии.

Источник: http://www.calend.ru...idays/0/0/1789/

© Calend.ru

19 декабря Хорватия была признана как независимое государство первой страной — Исландией, позже Хорватию признала Германия^[45]

15 января 1992 года Республику Хорватия, тогда еще одну из югославских республик, признали как независимое государство 12 стран Европейского союза.

Изменено 27 Dec 2013 пользователем Nagel

[Дюрнкурт]

Есть. Франция, Швеция, Италия, Финляндия.

Вступлюсь за Гуэста - Финляндию Польша, скорее всего, просто сожрет; единой Италии здесь нет, Швеция отвалилась от Дании в доимперский период Кальмарской унии как-никак, а Франция частью империи не была.

[moscow_guest]

Противоречащие параграфы. "утихомиривание страстей" - есть прямое вмешательство во внутренние дела.

Никакого "вмешательства во внутренние дела" нет! Император не просто "господин из Вены", а законный король чехов, венгров и т.д.

Есть. Франция, Швеция, Италия, Финляндия.

АИ-Франция и Швеция - сами великие державы, они не в счёт. А Италия (Северная, Неаполь здесь независим) с Финляндией погоды не сделают. В РИ "эпоха национальных государств" наступила именно после распада Австро-Венгрии и отделения Польши от России. До этого все только романтически мечтали о "свободе народов", получили "облом" в 1848 г. и успокоились. А в данной АИ всё именно в области мечтаний и останется. Будут говорить "нас и здесь прекрасно кормят". Например, РИ-поляки из австрийской Галиции именно так и говорили всем любителям побороться за независимость.

И ещё кроме внутренних есть внешние дела -чехи хотят сами решать с кем им торговать и совсем не хотят кормить своими налогами нищие Балканы.

Ну так поэтому объединение и будет достаточно рыхлым - на уровне "личной унии" с общим монархом и общим армейским командованием.

Венгры и до этого имели все свое и были одними из "угнетателей в составе Австро-Венгрии. Вполне успешно насаждали свой язык, имели свой бюджет, армию и полицию.

Тем более - зачем им форсировать распад Империи без давления извне (как было в РИ) и пилить сук, на котором сами сидят?

Изменено 27 Dec 2013 пользователем moscow_guest

[Nagel]

В РИ "эпоха национальных государств" наступила именно после распада Австро-Венгрии и отделения Польши от России. До этого все только романтически мечтали о "свободе народов", получили "облом" в 1848 г. и успокоились.

(((

Увы, но ваши воззрения о возникновении европейского национализма в 10 веке весьма наивны. Без обид. Почитайте Андерсена.

Франция -сама национальное государство. Франция - после революции -законодатель европейских мод. Именно с французского национализма пошли все остальные - которые копировали его в той или иной степени.

1848 год - это уже последствия.

[Nagel]

и пилить сук, на котором сами сидят?

Империя это не их опора. Это они - опора империи. Причем эта опора вполне обоснованно считала, что без империи они великолепно проживут ( и прожили - в новых национальных государствах), а вот империя без них - никак.

Читаем Шапошникова

Вслед за этой крупной буржуазией шла та громадная армия чиновников, которая являлась характерным признаком бывшей Габсбургской монархии. Эта армия бюрократов, живших за счет государства, в три раза превышала все военные силы Австро-Венгрии, а по исчисления Краусса в его книге "Причины наших поражений": "каждый пятый или шестой человек был чиновником. Половина доходов Австрии шла на содержание чиновников, которые в армии видели опаснейшего противника для своего существования". Повсюду, где только возможно, эта чиновничья армия шла против вооруженных сил империи, доказывая всю тяжесть расходов, связанных с содержанием армии.

Армия паразитов вела упорный бой за свое существование, при чем в более мелких своих слоях она заражалась тем же национальным сепаратизмом, присущим всему населению. Со стороны ответственных государственных деятелей бывшей монархии можно было не раз услышать жалобы на тот национальный федерализм, который проводился мелкой интеллигенцией, учителями и т. п. представителями мелкой буржуазии.

Об общей массе населения говорить много не приходится. Ее материальное благосостояние было далеко неудовлетворительно. Правда, в областях, в которых развивалась промышленность, как, например, в Богемии и Моравии, положение населения улучшалось, но все же недостаточно. Причинам ч неудовлетворительного материального положения масс считались те узы, которые накладывала конституция 1867 года на национальное самоопределение, те стеснения, в рамках которых нельзя было говорить о каком-либо быстром развитии производительных сил страны.

В нашем мире АВИ поддерживали немцы. Они хотели иметь надежного союзника в грядущей войне по переделу мира. Поэтому немецкие деньги и технологии поддерживали и развивали австрийский ВПК, тем самым поддерживая империю на плаву.

В 1903 году поддерживавшаяся и ранее связь с Крупном была закреплена обменом патентами, и Шкода фактически превратился в отделение Круппа

А вот венгры занимали в АВИ откровенно деструктивные позиции. ПО сути с 1867 года у них было свое, узконационалистическое государство в государстве, которое откровенно крысятничало против общеимперских интересов.

Наибольший товарообмен совершался с Германией, Англией, Италией, Соединенными Штатами Америки и затем с балканскими государствами (Сербией, Румынией, Болгарией и Грецией). Необходимо отметить, что торговля с последними наталкивалась на сопротивление, оказываемое венгерскими аграриями, видевшими в развитии товарообмена с заграницей подрыв собственного благосостояния. Были введены особые запретительные и высокие пошлины, которые, с одной стороны, помогали развитию венгерского земледелия, однако, с другой, удорожали стоимость продуктов, создавая нередко кризисы и ставя Австрию в зависимость от Венгрии, не говоря уже об озлоблении против Дунайской монархии, создававшемся в соседних славянских странах.

А теперь я скажу что будет в нашей АИ. Где у австро-венгров все Балканы. Венгры будут всячески давить славян на Балканах - во первых попытками ассимиляции и переселения мадьяр - в этом они молодцы были, редкостные отморозки. А во вторых - экономическим гнетом. Свинок разводить серба не дадут.

Так что пороха будет запасено много. С одной стороны югославы ( в состав которых здесь вольются и болгары) унижены и озлоблены - империя их грабит, бьет и унижает. А с другой стороны- проникновение всяких идей к ним облегчено - нет госграницы. Все варятся в одном котле, нет госграниц, революционерам легче контактировать+ есть один общий враг заставляющий забыть об разногласиях...

А так как их нации только начинают формироваться - то сербы с хорватами так и вовсе в одну сольются.

Кстати, первый учебник для сербских четников(которые кстати был одним из 4 пособий использовавшихся Четницким отделением Югославского Генштаба аж до 1941- Дража по нему учился) написал хорват. Как раз в 1848...

Будут постоянные жестокие восстания (ядро - бывшие военнослужащие расформированной Военной Границы, которым здесь деваться некуда России то нет)

А после мировой войны (или в ходе её) массовое восстание и революционная война за освобождение земель Югославии от швабов и мадьяр.

+ восстание румынов и чехов. Закончится это большой резней и формированием новых национальных государств.

[LAM]

А если, вследствие большей роли славянского элемента в Хабсбургской империи, Австро-Венгрия вообще не образуется, а вместо неё создаётся что-то вроде Австро-Венгро-Славии (или Австро-Венгро-Югославии), т.е не двойная, а тройная монархия.

Изменено 29 Dec 2013 пользователем LAM

[moscow_guest]

Коллеги, прошу меня извинить, но что-то ответить я смогу только после праздников.

Так что с наступающим!

[Nagel]

А если, вследствие большей роли славянского элемента в Хабсбургской империи, Австро-Венгрия вообще не образуется, а вместо неё создаётся что-то вроде Австро-Венгро-Славии (или Австро-Венгро-Югославии), т.е не двойная, а тройная монархия.

Венграм это сильно не понравится - по вышеуказанным причинам.

[Chugayster]

moscow_guest,замечательная тема, спасибо вам, что радуете нас.

Уже второй год под НГ сохраняю и распечатываю таймлайн для прочтения и получения удовольствия на выходных!

[sanitareugen]

Марш шуанов:

Белая армия, красный барон

Нам возвратят королевский трон.

Ведь от Вогезов и до Пиреней

Белая армия синих сильней.

Так пусть же белый

Вонзает смело

Кинжал крестьянскою рукой!

Ведь все должны мы

По зову Рима

Идти с Антихристом на бой!

Белая армия,марш-марш вперёд!

Добрый король нас в бой зовёт.

Ведь от Вогезов и до Пиреней

Белая армия синих сильней.

Пусть краснокожий

Снимает тоже

Скальп с якобинской головы,

И пусть шуаны

Ведут колонны

В ночи на тихий крик совы.

Мы сокрушим атеизм мировой,

Главы церквей вознесёт над землёй.

Ведь от Вогезов и до Пиреней

Белая армия синих сильней.

Так пусть же верный

Сражает скверных

Безбожных вражеских солдат.

Епископ Нантский

Ведёт канадцев

Чтоб ниспровергнуть синих в ад!

http://www.youtube.c...76eMiyb9bM#t=76

Изменено 1 Jan 2014 пользователем sanitareugen

[moscow_guest]

Прилетел, наконец-то!

Белая армия, красный барон

Нам возвратят королевский трон.

Ведь от Вогезов и до Пиреней

Белая армия синих сильней.

Увы, но ваши воззрения о возникновении европейского национализма в 10 веке весьма наивны. Без обид. Почитайте Андерсена.

Маркс, написавший "теория становится материальной силой, как только она овладевает массами", вполне согласился бы с мыслями Андерсона о "воображаемых сообществах", да.

Уже второй год под НГ сохраняю и распечатываю таймлайн для прочтения и получения удовольствия на выходных!

Надеюсь ещё дать работу Вашему принтеру, коллега!

А после мировой войны (или в ходе её) массовое восстание и революционная война за освобождение земель Югославии от швабов и мадьяр. + восстание румынов и чехов. Закончится это большой резней и формированием новых национальных государств.

В РИ во время ПМВ ничего подобного не былo. Всё "взорвалось" после поражения в ней.

Изменено 9 Jan 2014 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Роялисты, республиканцы и их проблемы

Известия о вандемьерском перевороте в Париже разбудили надежды сторонников Бурбонов на свержение Республики в результате внутренних раздоров. Тем не менее, эти расчёты роялистов не оправдались – республиканское наступление в Нидерландах продолжалось. В конце августа Пишегрю заставил союзников покинуть Бреду и отступить за Маас, оставив во французской осаде города Венло и Неймеген. В октябре войска Пишегрю переправились через Маас и нанесли англо-шведско-бранденбургской армии очередное поражение, сделав невозможной её помощь осаждённым городам на западном берегу Мааса.

В начале ноября Венло и Неймеген пали. Январь нового, 1795-го года завершил дело завоевания Голландии – французы отсекли армию штатгальтера от армии герцога Йоркского и заняли Амстердам. Жители Соединённых провинций, помня о жёстком подавлении их восстания, не шевельнули и пальцем в защиту штатгальтера Вильгельма. Ему пришлось покинуть страну и отплыть в Англию. Вслед за ним покинули континент и англичане герцога Йоркского. Генерал Толль и принц Евгений Понятовский отступили в принадлежащий Габсбургам Мюнстер. В Голландии победители объявили об установлении республиканского правления. Батавская Республика заключила союз с республикой Французской.

После многочисленных поражений среди некоторых союзников стал всё более и более быть заметным упадок боевого духа. Принц Евгений слал в Берлин своей матери письма, где изображал всё происходящее в исключительно чёрных тонах. Независимо от него его брат Пауль-Фридрих требовал от Софии Понятовской скорейшего начала мирных переговоров, угрожая в противном случае отозвать ольденбургские полки из бранденбургской армии. Старая герцогиня тоже всё более и более склонялась к выводу, что «французское предприятие» если и не провалилось окончательно, то, во всяком случае, не сулит никаких конкретных выгод для герцогства Бранденбургского. Поэтому предусмотрительная герцогиня София перенесла «центр тяжести» своей политики на реализацию, скажем так, «плана Б», предусматривавшего выход Бранденбурга из войны.

Герцога Ольденбургского она смогла успокоить, убедив своего дальнего родственника Фридриха-Альбрехта Ангальт-Бернбургского, унаследовавшего после смерти брата Софии-Фридерики-Августы владения герцогов Ангальт-Цербских уступить Паулю-Фридриху свои права на владения в Восточной Фризии с городом Евер. Переговоры о судьбе Евера начались сразу же после смерти его прежнего владельца, и сейчас их успешное завершение пришлось весьма кстати. Получив Евер, Пауль-Фридрих ещё раз уверился в мудрости своей матери и в её заботе, в том числе, и о его интересах, перестав угрожать разрывом союза со своим братом. Брат же, тем временем, чувствуя за своей спиной поддержку матери, вёл тонкую дипломатическую игру, начав тайные переговоры с французами и одновременно с этим убеждая всё ещё сохраняющего воинственный настрой Толля в бесперспективности дальнейших военных действий.

В этом принцу помогли не столько его собственные таланты дипломата, сколько изменившаяся позиция шведского двора. Фредрик-Вальдемар I пришёл в отношении Франции к таким же выводам, что и герцогиня Бранденбургская. Он не желал больше тратить деньги и солдат на всё более безнадёжное предприятие. Собственно, свою выгоду он уже получил – его войска заняли под предлогом «защиты от французов» графство Восточной Фризии и его столицу город Эмден. Теперь, после того, как пала Голландия, графство оказалось под непосредственной угрозой французского вторжения. Естественно, что его владетель без возражений подписал конвенцию, по которой он признавал себя и своих потомков вассалами Швеции. Теперь, когда интересы «трёх корон» были обеспечены, король приказал своему командующему начать переговоры о мире официально.

Мирный договор между Швецией с одной стороны и Французской Республикой – с другой, был подписан в Евере 5 апреля 1795 г. Незадолго до этого, 30 марта 1795 г., в Ольденбурге поставил свою подпись под мирным договором лично принц Евгений. Ещё раньше, 5 февраля, был подписан мир с герцогством Тосканским. Австрия и Цесарство продолжали войну, но без особых успехов – военная активность в первую половина 1795 г. ограничивалась французской блокадой Люксембурга и концентрацией сил обеих сторон для дальнейшего наступления.

Но затишье на фронте не означало никоим образом затишья в тылу. Несмотря на известия об одерживаемых победах, французы волновались. Террор якобинцев закончился, но внутреннего мира не наступило. «Вандемьерианцы», как стали называть участников переворота 11 вандемьера, установив свою власть, по-прежнему опасались возвращения к власти якобинцев. Несколько дней эйфории после казни «тирана» закончились, уступив место суровым будням. Что самое важное – не столь «суровым», сколь «голодным».

«Закон о максимуме», принятый якобинцами, при всех своих недостатках, ограничивал спекуляцию хлебом. Разумеется, действовал он далеко не идеально и далеко не автоматически. «Максимум» ограничивал рост, как цен, так и заработной платы рабочих. Естественно, буржуазия старалась выполнять его в последнем пункте, но никак не в первом. Тем не менее, якобинский террор служил достаточным стимулом для того, чтобы «максимум», хоть и «худо-бедно», но работал. Теперь, после Вандемьера, террор прекратился – и закон в своём первом пункте окончательно перестал работать. Цены на съестное взлетели на недосягаемую для простых рабочих высоту. Дальше-больше, в апреле 1795 г. вандемьерианский Конвент вообще отменил «максимум», как «подрывающий торговлю и сельское хозяйство».

Кроме того, прекращение террора и падение Робеспьера (носившего, и заслуженно, прозвище «Неподкупный») привело к резкому всплеску коррупции. Собственно, она существовала и раньше, при терроре, так, бывали случаи, когда присланные на места комиссары Конвента брали взятки, чтобы отменить тому или иному лицу смертный приговор, а также, когда они наживались на реквизициях имущества «подозрительных». Но тогда они делали это «по-тихому», опасаясь «карающей длани» Робеспьера. Теперь, после его свержения (а среди вандемьерианцев были многие, вступившие в заговор именно для того, чтобы избежать наказания за подобные преступления) они могли делать это почти открыто, ничуть не стыдясь демонстрировать своё богатство на фоне нищеты рабочих предместий.

Быть якобинцем (подлинным или мнимым) стало теперь просто опасно – по улицам Парижа ходили группы безукоризненно одетой «золотой молодёжи» (так называемые «мюскадены») и нападали на тех, кто, по их мнению, был сторонником «режима Робеспьера». Некоторых даже убивали. Лощёные «мюскадены» считали своими главными врагами рабочих Антуанского (революционеры опускали приставку «сент-») предместья. Рабочие, часами стоящие в очередях за баснословно дорогим (и при этом зачастую некачественным и в недостаточном количестве) хлебом с ненавистью глядящие на кичащуюся своим богатством буржуазию, с ностальгией вспоминали времена Робеспьера и всё более и более враждебно относились к санкционировавшему всё это «непотребство» Конвенту.

Иногда эта классовая ненависть вырывалась наружу в виде голодных бунтов. Так было в Амьене, Руане и, наконец, в Париже. Так, 13 прериаля (1 июня 1795 г.) толпа рабочих (а в первую очередь – работниц), требовавших хлеба, захватила Конвент. У них, правда, не было вождя, и они не предпринимали никаких решительных действий. Ряд депутатов «Горы», ещё остававшихся в составе Конвента, выступили за то, чтобы удовлетворить требования народа. К вечеру толпа была рассеяна подошедшими к Конвенту подкреплениями Национальной гвардии и организованными отрядами «мюскаденов», им пришлось заплатить за это свободой – «вандемьерианское» большинство Конвента приняло решение об аресте депутатов, выступавших в этот день с речами.

[moscow_guest]

Роялисты, республиканцы и их проблемы (продолжение)

Роялисты тем временем не бездействовали. Уже через несколько месяцев после падения якобинцев, в начале 1795 г. в Париже начал действовать тайный роялистский комитет. Целью его было установление во Франции режима конституционной монархии путём соглашения с правой частью Конвента. Комитет действовал при поддержке наследника трона графа Прованского, его брат же, граф Артуа, выступал против каких-либо соглашений, стремясь к восстановлению абсолютной монархии в её «чистом», дореволюционном виде. Тем не менее, комитет действовал, в частности убедив командующего вандейцами генерала Шаретта вступить с республиканцами в переговоры о перемирии.

Перемирию, увы, не суждено было наступить. Понятно, что между республиканским генералом Лазаром Гошем и Шареттом доверия не было по определению. Но и среди самих вандейских генералов не было согласия между собой. Многие из них не желали подписывать соглашения, рассчитывая на прибытие подкреплений со стороны роялистов. В этой надежде поддерживали их тайные послания от адмирала Водрейля, где он обещал, что в самое ближайшее время в Вандее высадится роялистская армия, которая разобьёт республиканские войска.

Этот план высадки Водрейль разрабатывал с самой весны. На фоне поражений войск коалиции этот десант представлялся последним средством переломить ход войны в свою пользу. Войска роялистов должны были установить контроль над Западом, чтобы потом перейти в наступление на Париж. При этом, правда, у адмирала возникли разногласия с его английскими союзниками. Водрейль стремился провести операцию самостоятельно, лорды Адмиралтейства же стремились подчинить его себе. Эта напряжённость (ставшая уже «традиционной» в отношениях французского адмирала со своими союзниками с Острова) привела к тому, что британцы почти полностью устранились от участия операции, ограничившись предоставлением королевскому флоту своих портов в Южной Англии и частичной помощью в покупке провианта. Вся тяжесть высадки легла, таким образом, на флот Водрейля.

Надо отметить, что адмирал справился со своей задачей. Средства на высадку нашлись в Новой Франции – Ассамблея ещё в феврале проголосовала за новый чрезвычайный налог для ведения войны. К слову, налог хоть и был утверждён большинством голосов, но на этот раз не единогласно. Жители американского континента начали уже уставать от долгой войны далеко за океаном. Но, так или иначе, армия для десанта была собрана и снаряжена. Отлично показал себя королевский флот и в море. 17 июня республиканский флот, патрулировавший Бискайский залив, встретил флот Водрейля, прикрывавший высадку роялистов в Карнаке, близ полуострова Киберон.

Республиканский адмирал Вилларе-Жуайёз, оценив ситуацию, понял, что его шансы против роялистов малы – во-первых, у Водрейля было превосходство в количестве (14 против 12), а во-вторых – силе огня. «Коммерс де Марсей» и «Ориент» были сильным аргументом против 118-пушечного флагмана Вилларе-Жуайёза. Роялисты преследовали республиканцев и настигли их 23 июня близ острова Бель-Иль. Там, близ его западной оконечности, произошла морская битва, принесшая адмиралу Водрейлю очередную победу. Результаты впечатляли – роялистам удалось захватить пять линейных кораблей республиканцев, а сам адмирал Вилларе-Жуайёз погиб в сражении.

Не так радужно пошли события на суше. Во-первых, сразу же после высадки между шуанами и высадившимися роялистами начались разногласия. Роялисты – сторонники «старого режима» не желали признавать авторитета вождя местных шуанов Жозефа де Пюизе – бывшего жирондиста и конституционалиста. В результате этого часть армии направилась на захват блокирующего проход на полуостров Киберон форта, носившего громкое название «форт Санкюлот», а другая – выступила вглубь Бретани.

Форт был взят, но разделение сил роялистов позволило генералу Гошу выиграть время, собрать силы и перейти в контрнаступление. В первых днях июля высадившаяся армия была вынуждена по узкому перешейку отступить на Киберон. Чтобы спасти положение, Водрейль высадил в помощь роялистскому десанту ещё два только что прибывших из Америки полка канадских стрелков. Но и это не помогло – прорвать линии генерала Гоша роялистам не удалось. Наоборот, Гош сам перешёл в атаку. 20 июля он отбил у роялистов форт Санкюлот, а на следующий день вынудил капитулировать тех роялистов, которые не успели эвакуироваться на кораблях Водрейля после падения форта. Та группа роялистов, что направилась вглубь Бретани, также, не достигнув никаких заметных успехов и потеряв в бою своего командира, перешла к партизанским действиям.

Неспокойно было и в самом Париже. После подавления прериальского восстания положение дел не улучшилось – ни со снабжением, ни со спекуляцией. Рабочие предместья по-прежнему голодали. Хоть правительственная, «вандемьерианская» пресса писала лицемерные статьи, прославлявшие «стоическое спокойствие, с которым рабочие переносят голод и недостачу», в Антуанском и Марсельском предместьях зрел новый взрыв. Но на этот раз Конвент его ждал – к столице были подтянуты войска, освободившиеся после заключения мира на Северо-Востоке. Но, разумеется, никто точно не знал момента начала нового выступления рабочих, даже они сами.

Повод к восстанию оказался самым что ни на есть незначительным. 2 термидора (20 июля) в одной из очередей за хлебом произошла ссора между стоявшими там женщинами и булочником, выдававшим сильно заниженные, по сравнению с обычными, порции хлеба. Потом женщины разгромили булочную, волнения перекинулись на весь квартал. Кто-то ударил в набат, колонны агрессивно настроенных рабочих двинулись на Конвент.

Вовремя узнав от полицейских осведомителей о начавшихся волнениях, председатель Конвента Теодор Вернье отправил курьеров к командующему Внутренней армией генералу Мену. В ожидании подкреплений Конвент был пока что сдан на свои собственные силы и силы своих постоянных комитетов. Толпа ворвалась в Конвент, одного из депутатов, пробовавших остановить её на пороге зала заседаний, убили и потом долго носили его голову на пике.

Ряд депутатов (из бывшей «Горы») пыталось воспользоваться термидорским восстанием для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, чтобы добиться прекращения наступившей после Вандемьера реакции, большего представительства народа и улучшения продовольственной ситуации. Тем не менее, им не удалось возглавить восставших «термидорианцев» – для ворвавшихся в Конвент рабочих все депутаты были «на одно лицо» и одинаково враждебны. Тем не менее, престиж Конвента, как общенационального учреждения, был ещё достаточно высок, чтобы повстанцы не разгромили его целиком. Кроме того, выступление в термидоре, как и в прериале, было стихийным, не имело общего руководства и не имело конкретных целей. Главным лозунгом было: «Хлеба и конституции I года».

Вернье тянул время, ожидая подхода войск. Официальной версией, распространяемых в армии, была следующая: якобинцы объединились с роялистами, в то время как последние пытаются захватить Северо-Запад, первые разжигают пламя восстания в столице. Версия была, если не сказать большего, «притянута за уши», но для «синих» солдат и офицеров упоминание «роялистов» в числе тех врагов, с которыми они должны были встретиться в Париже, было достаточным основанием для того, чтобы сохранить верность Конвенту, несмотря на всю его непопулярность. А что касается парижской буржуазии, то она была готова выступить против восстания рабочих всегда, в любой момент, так что именно отряды Национальной Гвардии «богатых» парижских секций составили в термидоре главную ударную силу «вандемьерианского» Конвента. К вечеру 2 термидора они выгнали рабочих из Конвента и взяли его под защиту. Остатки депутатов «Горы» (так называемая «Вершина») были арестованы здесь же, в зале заседания.

В течение двух следующих дней Конвент собирал свои силы в центральных кварталах города. На третий день, 5 термидора (23 июля) войска, Национальная Гвардия и отряды «мюскаденов» двинулись вглубь Антуанского предместья, чтобы разоружить рабочих и арестовать «зачинщиков роялистско-якобинского бунта». Перевес сил был на стороне правительства, карательная операция против парижского пролетариата удались. В последовавших «термидорских казнях» погибло несколько десятков человек, в т.ч. последние депутаты «Вершины». Несмотря на то, что официально в подстрекательстве к восстанию обвинялись, в том числе и роялисты, основные репрессии были направлены не на них (тайных роялистов было достаточное число среди как буржуазии, так и «мюскаденов» – главной опоре правительства в термидоре), а на якобинцев и сочувствовавших им рабочие предместья. Несколько рабочих были казнены по обвинению в соучастии в убийстве депутата, хотя самого убийцу так и не нашли и даже не выяснили точно его имени.

Так или иначе, оба выступления (т.е.киберонская экспедиция и термидорское восстание) закончились победой правительства. Оно воспользовалось этим для того, чтобы принять новую конституцию, предназначенную заменить пресловутую «конституцию I года», восстановления которой требовали термидорские повстанцы. Согласно новой конституции (утверждённой в октябре 1795 г.) исполнительная и законодательная власть разделялись. За осуществление первой отвечала Исполнительная Директория из пяти человек, за вторую – Совет Пятисот, предлагавший законы, и Совет Старейшин, утверждавший их. Две трети членов новых законодательных органов должны были быть избраны из числа членов Конвента. Новая конституция должна была быть утверждена в первичных собраниях граждан.

Тем временем война с контрреволюционной коалицией (в которой, после выхода Швеции и Испании главную роль играли Великобритания, Австрия и Цесарство) продолжалась, хотя и без особых успехов. Французы предприняли наступление вглубь западной Германии, но были вынуждены отступить под натиском польско-австрийских войск. Фронт в основном стабилизировался на Рейне. В Италии французам также сопутствовали некоторые успехи, не имевшие, однако, решающего значения в борьбе с Австрией и Пьемонтом. К концу года обе стороны были чересчур истощены, чтобы продолжать войну и заключили в декабре 1795 г. перемирие.

А в Париже с утверждение новой конституции столкнулось с изрядными трудностями. Явка граждан, которые должны были голосовать за декреты о «двух третях», была мизерной. Тем не менее, депутаты Конвента объявили их утверждёнными. Это вызвало недовольство – на этот раз уже не «рабочих», а «буржуазных» секций. 3 декабря 1795 г. (12 фримера IV года Республики) они, а также примкнувшие к ним «мюскадены» и откровенные роялисты с белыми знамёнами открыто выступили против «узурпировавшего власть» Конвента. Генерал Мену, столь решительно действовавший против рабочих, не спешил демонстрировать аналогичную решительность в отношении буржуазии и роялистов. Теперь (по сравнению с событиями термидора) роли переменились – союзники Конвента стали его врагами, а враги – союзниками. Конвент постановил выпустить из тюрем арестованных в термидоре повстанцев и сформировать из Антуанских рабочих «батальон патриотов». Тем не менее, силы мятежников превышали силы Конвента в несколько раз.

Проблема была и с командованием правительственными силами. Проявивший то ли слабость, то ли измену Мену был отстранён от командования и арестован. Войсками Конвента командовал депутат Поль Баррас, одни из важнейших участников вандемьерского переворота. Но он был, в конечном счёте, гражданским, и нуждался в профессиональном военном в качестве заместителя такого военного надо было найти немедленно, до того, как повстанцы пойдут на штурм Конвента. Рассматривалось несколько кандидатур генералов, в частности генералы Гийом Брюн и Наполеон Бонапарт, сделавшие карьеру во время революционных войн. Окончательный выбор Барраса, поддержанный Комитетом Общественного Спасения, пал на Бонапарта, героя Тулона, находящегося не у дел.

Для Барраса и всего Конвента он оказался самым правильным выбором – в отличие от отстранённого Мену корсиканец Бонапарт действовал против мятежников со всей решительностью, такой, как если бы он находился на поле боя. Немногочисленность сил Конвента он компенсировал превосходством в артиллерии, вовремя захватив стоящие в стороне от основных событий артиллерийские орудия. Картечь остановила атаку повстанцев. Несмотря на их превосходство в силах, они были деморализованы (войска Конвента одержали победу и в других районах Парижа) и разбежались. Следствие по делу о мятеже (в отличие от термидора) велось вяло, казней не было, многие его участники даже не скрывались, но штаб Национальной Гвардии и организации «мюскаденов» были распущены. Республика снова победила, роялисты потерпели очередное поражение.

Изменено 1 Feb 2014 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Роялисты, республиканцы и их проблемы (окончание)

Обе стороны конфликта намеревались использовать перемирие для того, чтобы подготовиться к предстоящему весной наступлению на противника. Теперь оставалось только два фронта – на Рейне и в Италии. Испания вышла из войны, а вандейские повстанцы после катастрофы при Кибероне были более неспособны к серьёзным военным операциям. На море господствовали флоты англичан и роялистов, но на суше доминация принадлежала, однозначно, «синим».

Кроме того, отношения между британским Адмиралтейством и адмиралом Водрейлем балансировали на грани разрыва. Для Водрейля война с «синими» была именно войной с «синими», с мятежниками, с бунтовщиками против «его» короля. Для Сент-Джеймсского кабинета это была война с Францией как таковой, где генеральная победа французских роялистов и восстановление сильного Французского Королевства было ничуть не более предпочтительна, чем генеральная победа республиканцев и образование сильной Французской Республики.

Целью британцев было ослабление Франции, целью Водрейля – её усиление, и только наличие общего врага – Республики, как-то сплачивало двоих партнёров, в другой ситуации с удовольствием вступивших бы в схватку друг с другом. Водрейлем были также недовольны и при дворе Людовика XVIII (теперь, после смерти в июне 1795 г. своего племянника, юного некоронованного короля Людовика XVII, граф Прованский был признан всеми фракциями роялистов в качестве монарха), особенно его брат, ультраконсервативный граф Артуа, считавший, что Водрейль, опираясь на силу своего флота (по «качеству» моряков не уступавшего британскому) и поддержку «индейцев» (как называли за глаза всех франкоамериканцев не только республиканцы, но и европейские роялисты) стремится «оттереть» его самого от влияния на брата.

Но интриги графа Артуа против канадского адмирала не достигали своей цели. За Водрейля горой стояла ассамблея Новой Франции – именно потому, что тамошние «сеньоры» видели в нём важнейшего проводника своего влияния при короле Людовике. Средства же устранить влияние заокеанской Ассамблеи у Артуа не было – армия роялистов содержалась, в значительной степени (больше, чем наполовину) на выделяемые Ассамблеей (т.е. североамериканскими «сеньорами» и буржуазией) средства. Другая часть роялистских войск содержалась за счёт субсидий дружественных европейских монархов.

В последнее время, правда, Ассамблея выделяла деньги на «крестовый поход в Европу» всё более и более экономно, как и всё более осторожно отправляла новые «контингенты» на войну с «якобинцами» (большинство роялистов, тем более заокеанских, не делало особых различий между якобинцами, вандемьерианцами, санкюлотами, «мюскаденами» и прочими «исчадиями ада»). Всё больше и больше депутатов Ассамблеи видело всё меньше и меньше смысла в огромных тратах на войну где-то очень далеко, в стране, которую большинство из них никогда в жизни не видело (и видеть особо не собиралось). Воля короля и его священные права – это, конечно, хорошо, но уж очень дорого. Тем более что в тех же самые деньги и тех же самых войсках ощущалась всё большая и большая необходимость здесь же, в Новой Франции, отношения которой с Соединёнными Штатами Америки ухудшались со дня на день.

Как уже упоминалось, после окончания Войны за Независимость США стали, по факту, протекторатом Французского Королевства. Их первый президент занял своё кресло, в первую очередь, благодаря французскому ультиматуму. Но став президентом, Бенджамин Франклин отнюдь не стал безвольным проводником интересов двора в Версале. Даже наоборот, отлично разбираясь во внутренних хитросплетениях взаимоотношений версальских аристократов, он успешно играл на противоречиях в отношениях между различными французскими министрами, в целях усиления США.

Одним из знаменательных деяний Франклина стало строительство новой столицы государства на территории провозглашённого Конгрессом Округа Колумбия, независимого от властей штатов. По периметру будущего города на берегу реки Потомак было выложено 40 больших камней. Пока шло строительство, резиденция Франклина располагалась в Филадельфии, хотя он неоднократно посещал будущую столицу, контролируя ход строительных работ. После того, как Франклин, завоевавший, несмотря на свою изначальную «профранцузскость», огромный авторитет среди своих сограждан ушёл в отставку и вскоре в 1790 г.) скончался, Конгресс принял решение назвать новую столицу в его честь. Соответственно, официальной столицей Соединённых Штатов Америки стал «Франклин, округ Колумбия» или, в сокращении, «Franklin, D.C.». Пока же во Франклине шло полным ходом строительство правительственных зданий, резиденция второго президента Джорджа Вашингтона (бывшего главнокомандующего во время Войны за Независимость) располагалась в Нью-Йорке.

После паления Бастилии (пришедшейся как раз на период предвыборной кампании генерала Вашингтона) взаимоотношения между «протектором» и «вассалом» коренным образом изменились. Для «янки» (так поточно называли изначально жителей севера Новой Англии, но франкоамериканцы распространили это прозвище на всех граждан США) стало ясно, что «лягушатники» (как, в свою очередь, называли французов из-за их гастрономических пристрастий) уже не те, что прежде. Стало ясно, что французы, занятые своей революцией, всё более и более радикальной, не могут позволить себе на посылку значительных военных контингентов за океан, для поддержки своих интересов там.

А, соответственно, изменилось и отношение граждан США к своим западным соседям. Если до революции власти штатов, опасаясь довести до конфликта с Францией, сами сдерживали своих граждан от переселения на Запад, на «бесхозные» (с точки зрения местных фермеров) земли, то теперь, когда эпоха «французской доминации», как было очевидно, ушла в прошлое, они перестали контролировать миграционные потоки. Теперь губернаторы штатов могли вздохнуть с облегчением – безземельные фермеры перестали устраивать беспорядки «у себя» и перестали представлять отныне головную боль.

Но для властей Границы, для её Интенданта, бессменного и незаменимого Пьера-Огюста Шуто, они представляли «головную боль» страшную и невыносимую. Восточные территории Границы были наводнены огромным количеством «чужих» («les ?trangers»), ни во что не ставивших законы «пернатых» («the featheries»), как называли мигранты из США «Стражей Границы» из-за их богато оперённых головных уборов, и постоянно вступавших в стычки, в том числе вооружённые, со «Стражами». Если бы всё шло, «как обычно», Интендант мог бы просто направить против подобных бунтовщиков регулярные войска, королевский посол представил бы Президенту США ноту протеста, а королевский флот заблокировал бы несколько атлантических портов, после чего устрашённые «янки» сами отозвали бы своих людей домой.

В нынешних условиях на такой комфорт рассчитывать не приходилось. Армия в «метрополии» подняла мятеж и стала главным врагом, с ней сражалась в Европе добрая половина с лишним войск Новой Франции, там же находился флот адмирала Водрейля (слава Богу, хотя бы с ним всё было в порядке), а нового короля в его нынешнем положении американские колонии волновали в последнюю очередь. Соответственно, Шуто и его людям приходилось рассчитывать только на собственные ограниченные силы. Именно поэтому, средства от новых налогов, утверждённых Ассамблеей, шли не только и не столько в Европу, сколько всё в большей степени – на оборону собственных границ, а в письмах Водрейлю Шуто всячески предостерегал адмирала от «рискованных предприятий, могущих погубить флот, жизненно необходимый для нужд Новой Франции».

К слову, некоторые «сеньоры» выходили из положения с наплывом «чужих» по-простому, сдавая фермерам в аренду «де-юре» принадлежащие им и «де-факто» захваченные «чужими» земли, что позволяло «сеньорам» получать дополнительные доходы, а пришлым фермерам – легализоваться в «стране лягушатников». Нет даже смысла говорить, что Интендант был от такой практики совершенно не в восторге – она, фактически, приводила к размыванию его собственной власти на Границе, а также – к всё более заметному дрейфу в сторону феодальной раздробленности страны. Эти его чувства разделяло вместе с интендантом (в меньшей степени – с губернаторами Канады и Луизианы, куда миграция «чужих» была незначительна) большинство Ассамблеи. А это уже не нравилось графу Артуа, для которого Новая Франция была не более чем далёкой колонией, интересы которой вовсе не обязательно принимать во внимание.

Итак, новый 1796 г. застал роялистов «на распутье» – положение дел заставляло их всерьёз задуматься над выбором, где именно лежит «их страна»: во Франции или в Америке. Чтобы выбрать первый вариант, следовало разбить «якобинцев», выбор же второго предполагал прекращение противоборства с ними. Пока ещё сохранялась надежда на победу контрреволюционной коалиции, король Людовик XVIII мог ещё позволить себе «сидеть на двух стульях». Но коалиция обязана была победить – и победить как можно быстрее.

Тем временем перемирие на обоих фронтах близилось к концу. У союзников были следующие планы: Костюшко атакует французов под Триром, переходит Мозель, далее занимает Люксембург и в случае успеха развивает наступление дальше вглубь Франции. Австрийцы эрцгерцога Карла (брата императора Франца) возвращает Бельгию, фельдмаршал Вурмзер – переходит Рейн, а генерал Больё – отбрасывает Итальянскую армию французов за реку Вар, занимает Ниццу и переносит военные действия на территорию Франции.

В свою очередь, командование «синих» также планировало начать год с решительного наступления. Согласно плану директора (одного из пяти членов только что созданной Директории) Лазара Карно (уже прозванного «Организатором победы») главный удар должны были нанести армии генералов Моро и Журдана на Рейне с перспективой занятия Вены. Вспомогательный удар по армии Больё должна была нанести Итальянская армия. В лучшем случае она должна была захватить Ломбардию и Пьемонт, а в худшем – связать Больё и не дать тому перебросить войска против рейнских армий. «Итальянская» часть плана была разработана при участии командующего Внутренней Армией генерала Бонапарта, того самого, что подавил роялистское восстание в Париже. Полученным им прозвищем «генерал Фример» Бонапарт, естественно, не особенно гордился и горел желанием проявить себя на поле битвы с реальным неприятелем, а не только со «своим» парижанами.

Учитывая активное участие Бонапарта в разработке плана, Карно предложил именно его в качестве нового командующего Итальянской армией вместо генерала Шерера. Решение поддержал другой директор, Баррас (тот, что поручил Бонапарту командовать войсками во фримере). Прочие директора утвердили это решение. В первой половине апреля новый командующий (успевший к тому времени жениться) отбыл к месту назначения в Ниццу. Вообще-то Карно и Баррас не собирались так спешить с назначением, но развитие событий опередило их – 10 апреля Больё перешёл-таки в наступление. Его пьемонтские союзники нанесли французам поражение при Монтенотте, а он сам – при Савоне. Следствием этих поражений стало для французов разделение их войск на две части, соединение которых между собой было теперь невозможным. Новому командующему предстояло найти немедленный выход из сложившегося положения.

[Nagel]

Шуанов в Новую Францию эвакуируют?

[moscow_guest]

Шуанов в Новую Францию эвакуируют?

Конечно.

[Тома]

Шуанов в Новую Францию эвакуируют?

Конечно.

Отлично!

[moscow_guest]

Отлично!

Но в своё время. Когда до Бурбонов дойдёт, что в Европе им искать нечего.

P.S. Ваш ник, коллега, меня восхищает своей краткостью! :)

[Тома]

P.S. Ваш ник, коллега, меня восхищает своей краткостью!

Увы, движок форума не позволяет тривиального решения: ник из пробела.

[moscow_guest]

Итальянский поход

Положение Итальянской армии оказалось, что называется, «швах». Два поражения подряд пошатнули мораль армии, и без того невысокую вследствие ставших уже регулярными задержек с выплатой жалования. По воспоминаниям современников, французские солдаты больше напоминали толпу оборванцев, чем регулярное войско. Для удержания её «в рамках» и недопущения окончательного развала прибывший в Ниццу Бонапарт принимал самые решительные меры, которые выражались в массовых расстрелах дезертиров и паникёров. Важную роль также сыграла позиция командовавшего при Монтенотте генерала Серюрье, который (аналогичными же средствами) пресёк возникшие после поражения его сил панические настроения и умело организовал отступление вверенных ему войск.

Отступать, впрочем, пришлось не только ему. Поражение при Савоне вынудило французов отходить к Альбенге. Больё осторожно продвигался вслед за французами, сдерживаемый арьергардом генерала Червони. Исключительно важным фактором для дальнейшего развития событий оказались действия (точнее – бездействие) пьемонтцев генерала Колли, который, одержав победу над Серюрье при Монтенотте, не стал преследовать его, предпочтя остаться на месте и дожидаться подкреплений из Турина.

Вследствие этого между действиями Больё и его пьемонтских союзников возникла несогласованность, которой и воспользовался Бонапарт. 18 апреля он дал оборонительное сражение неподалёку от Альбенги. Когда австрийцы в ходе битвы вынудили (как им казалось) французов отступить, они вышли на перекрёсток, где к приморскому тракту примыкает дорога, ведущая от Миллезимо. Именно по этой дороге отступала (а теперь, по факту, наступала) от Монтенотте дивизия Серюрье. Самоуверенность командования пьемонтцев, посчитавших эту дивизию окончательно «выведенной из игры» и то ли доверчивость, то ли забывчивость австрийского штаба, не убедившегося в достоверности этих донесений, сыграла с наступавшим вдоль моря австрийским генералом Аржанто злую шутку – в тот самый момент, когда тот уже был искренне убеждён в разгроме французов, в тылу у него оказалась целая дивизия противника. Убедившись, что Серюрье (с которым Бонапарт согласовал план действий заранее) перешёл в атаку, сам французский командующий лично повёл свои войска вперёд. Оказавшись «между молотом и наковальней», Аржанто под угрозой полного уничтожения сдался в плен.

Победа при Альбенге вернула французам свободу действий – теперь Бонапарт сам мог выбрать себе следующего «мальчика для битья». Не менее важным оказалась поправка морального духа армии – теперь солдаты видели, что они могут реально бить австрийских генералов. Кроме того, все отметили личную храбрость самого генерала Бонапарта, который шёл в первых рядах своих войск со знаменем в руках. Рядом с Бонапартом был ранен его адъютант Жан-Батист Мюирон, сам же генерал не получил ни царапины.

Итак, наступление Больё провалилось самым решительным образом. Теперь Бонапарт поставил себе целью вывести из войны Пьемонтское Королевство. Для этого он сосредоточил все силы против генерала Колли. В качестве «промежуточного приза» он разбил при Миллезимо действовавшего вместе с Колли австрийца Проверу. Это произошло на следующий день после Альбенги – 19 апреля Провера, только что узнавший о гибели войск Аржанто, обнаружил под ударом свою собственную дивизию. Результат оказался полностью идентичным – Провера сдался французам. Судьба армии Колли решилась позже. 20 апреля битва при Чева закончилась для войск Республики победой. Колли отступил, но это ему не помогло – 26 апреля 1796 г. он проиграл битву при Мондови и уже через неделю, 3 мая, подписал с Бонапартом перемирие. Ещё через две недели, 17 мая между Французской Республикой в лице генерала Бонапарта и Сардинским Королевством в лице всё того же Колли был подписан мир. Теперь Пьемонт из вражеской территории стал для французов спокойным тылом, кроме того, с правом прохода по его территории, а правительство Его Величества Виктора-Амадея III обязывалась снабжать армию Республики – за собственный, разумеется, счёт. Города Кунео, Чева, Алессандрия и Тортона отходили Франции. Пьемонт, бывший когда-то центром роялистской эмиграции, стал смиренным союзником Республики.

Результатом майского наступления Бонапарта стало отступление некогда грозного Больё в Тироль. Французская армия осадила сильную крепость Мантую. В течение июня-июла французы «обустраивались» на завоёванных территориях. В свою очередь австрийский гофкригсрат был вынужден изменить свои планы. Теперь фельдмаршал Вурмзер, вместо форсирования Рейна был направлен на помощь Италии, где должен был заменить неудачливого Больё.

Фельдмаршал начал свою деятельность с деблокады Мантуи. Но действовал он не лучшим образом, разделив свои силы озером Гарда. Это дало возможность французскому генералу, отказавшемуся на время от осады Мантуи, разбить его по частям – вначале 7 августа дивизию Кваждановича, а на следующий день – самого Вурмзера. После того, как австрийцы были вновь отброшены, Бонапарт вернулся к осаде злополучной крепости. Бонапарт, имея приказ Директории о наступлении в Тироль, выступил на Тренто. В свою очередь, Вурмзер, намереваясь разбить-таки упрямого корсиканца, также перешёл в наступление. Однако в итоге Бонапарт оказался у Вурмзера в тылу, чем лишил его возможности отступить, так что тому не оставалось ничего, кроме как соединиться с гарнизоном Мантуи, что он и сделал 18 сентября после неудачной попытки удержать позиции на подступах к городу.

Второе наступление австрийцев, вместо успеха, привело к необходимости организации третьего, поскольку в спасении теперь нуждался не только гарнизон Мантуи, но и его неудавшийся спаситель. Естественно, в таком положении не могло быть и речи об изначально запланированном наступлении на Рейне, где, впрочем Моро и Журдан вполне успешно противодействовали австрийцам и полякам. Попытки эрцгерцога Карла вернуть Бельгию оказались столь же безуспешны, сколь и попытки генерала Костюшко перейти Мозель. Последний был разбит под Триром и вынужден отойти, что называется «не солоно хлебавши», вследствие чего войско Цесарства Многих Народов оказалось надолго выключено из боевых действий. Сам же не показавший особых успехов Костюшко был отозван со своего поста и заменён на генерала дивизии графа Антония Хортицкого.

Само это назначение являлось ударом по позиции гетмана Ксаверия Браницкого, желавшего, чтобы польским главнокомандующим стал уже заслуживший в многочисленных битвах репутацию «непобедимого» его старый протеже Александр Суворов. Цесарь Александр, однако, был к этому времени уже тяжело болен и практически устранился о государственных дел, а большинство вельмож при киевском дворе было со ставшим к этому времени гетманом Суворовым не в лучших отношениях из-за того, что язык «генерала последнего шанса» отнюдь не стал к старости менее острым. К слову, непобедимый гетман прокомментировал сложившуюся из-за болезни монарха ситуацию достаточно коротко и ясно. «Кот уснул – мыши в пляс», заявил он во всеуслышание на приёме в Мариинском дворце, ничуть не стесняясь присутствием самых высших сановников и дипломатов.

Итак, на выручку Вурмзеру двинулась армия фельдмаршала Альвинци. Его армия была многочисленнее армии Бонапарта, и тому приходилось отступать. Попытки контратак, как 9 ноября при Бассано и 15 ноября при Кальдиеро, не приносили решающего успеха. Во время последнего был снова ранен уже вернувшийся в строй после предыдущего ранения Мюирон. «Вам последнее время не везёт, Мюирон», – сказал Бонапарт, провожая своего верного адъютанта в тыл, – «Это определённо к счастью».

Ранение при Кальдиеро не позволило Мюирону принять участие в кровопролитной атаке на мост близ Арколе 18 ноября, где люди вокруг Бонапарта (снова шедшего впереди своих солдат) падали как мухи под залпами австрийской картечи, так что, возможно, корсиканец (получивший в армии прозвище «Маленький Капрал») был не так уж и неправ в этом своём парадоксальном высказывании.

Наконец, после битвы при Риволи (24 ноября), где были разбиты крупные силы генерала Давидовича, Альвинци был вынужден отказаться от дальнейших попыток помощи Вурмзеру и отступил на север.

Тем не менее, в Вене требовали возобновить наступление. Австрийский фельдмаршал, получив подкрепления, выступил и дошёл всё до того же Риволи, где 17 января 1797 г. был разбит Бонапартом так же, как за два месяца до этого был разбит его генерал. Разгром главных сил австрийцев позволил французам заняться, наконец-то, Мантуей вплотную. Новая попытка австрийцев прорваться через линии осаждающих к городу закончилась капитуляцией «деблокирующих» сил. Альвинци, между тем, был вынужден отступать обратно в Тироль. Французы заняли Тренто, а 5 февраля, поняв безнадёжность своего положения, Вурмзер сдал Мантую Бонапарту. Теперь, когда у последнего были развязаны руки, он предпринял решительные действия для «контроля территории». 22 февраля он принудил к капитуляции Папу Римского, заставив его уплатить огромный выкуп в золоте, а затем вторгся в пределы собственно Австрии – в Каринтию, где возглавивший австрийцев несостоявшийся «завоеватель Бельгии» эрцгерцог Карл предложил «Маленькому Капралу» заключить перемирие. Тот, решив не искушать далее судьбу, согласился, несмотря на прямой приказ Директории продолжать наступление на Вену. Учитывая, что Рейнской и Рейнско-Мозельской армиям так и не удалось добиться решающего успеха, это решение было исключительно разумным. 21 апреля 1797 г. в замке Леобен были подписаны предварительные условия мира между Французской Республикой и Австрийской Империей. Боевые действия между Высокими Договаривающимися Сторонами прекратились.

Вместе с тем значительные изменения происходили и на востоке Европы. 17 декабря 1796 года в Киеве после тяжёлой и продолжительной болезни в возрасте 59 лет скончался Цесарь Многих Народов Александр Собесский. Сеймовые послы, вельможи и иностранные дипломаты внимательно приглядывались к происходящим в Цесарстве переменам.

Изменено 15 Jun 2014 пользователем moscow_guest

[Дюрнкурт]

Проды!

[moscow_guest]

Что-то кончилось, что-то начинается

Смерть Александра I стала для Цесарства Концом Эпохи (именно так, с большой буквы). Польское общество всеми фибрами своей души (насколько, конечно, понятие «душа» применимо к обществу в целом), всеми порами своей кожи (при том же допущении, естественно) чувствовало, что нечто уходит и уходит безвозвратно. Уходило то, что в первом приближении можно было определить, как «уверенность в завтрашнем дне».

Каждый в широком смысле «поляк» – от титулованного аристократа до последнего нищего, рождался, проживал свою жизнь (хорошо или плохо – другой вопрос) и умирал, ощущая присутствие над собой высшей власти (здесь, наоборот – с маленькой буквы, ибо право на большую в подобном контексте принадлежит исключительно Господу Богу). Эта «высшая земная власть» персонифицировалась в его (этого «усреднённого поляка») сознании в виде «Светлейшего Пана, Его Величества Цесаря Многих Народов». Монарх был в его глазах скалой, опорой, крепостью, верховным вождём и великим мудрецом. На него полагались, на него надеялись, на него уповали, за него сражались и умирали.

Может показаться парадоксальным, но наличие представительских институтов, как сеймы и сеймики, ограничивавших власть цесарей, никоим образом не подрывало основ этого «народного монархизма». В массовом сознании они воплощали организованную структуру для выражения того самого «vox populi – vox Dei» (глас народа – глас Божий), прислушиваться к которому не только могут, но и обязаны Помазанники Божьи.

Такая идеология была свойственна не только низам (им, понятно, в большей мере), но и послам Цесарского Сейма и высшим сановникам. Те, хоть и неоднократно имели возможность убедиться во вполне человеческой природе своих монархов, не могли не заметить, что без авторитета своего Светлейшего Пана, разрешавшего противоречия между ними (насколько хорошо – другой вопрос) их деятельность была бы «в разы», если не «на порядок» менее эффективной и успешной. Многие старики ещё прекрасно помнили «золотую вольность», когда чистое «сеймовладство» привело огромную страну в состояние полного хаоса и разложения, что служило (в первую очередь для них – очевидцев) великолепным «отрицательным примером».

Таким образом личность цесаря сплачивала польское общество с самых низов до самых верхов. Этому в значительной степени способствовали и личные качества «Великих Цесарей», как стали называть (правда, уже позже) первых четверых властителей «Польской Империи» – от Ивана I Ягеллона – «Основателя» до Александра I Собесского – «Благословенного». «Великие» монархи успешно избегали конфликтов с послами, умея, вместе с тем, в случае необходимости «провести» нужную себе сеймовую «конституцию», не прибегая к открытому нарушению закона.

Случаи же открытого противостояния Сейма и цесаря были исключительно редки. Собственно, здесь вообще неуместно употребление множественного числа, поскольку такой случай был единственным – пресловутая «золотая вольность» во время малолетства Александра в период 1737-1753 гг. Как известно, молодому «Благословенному» вполне удалось поставить здесь на своём, совершив (опять же – при полной поддержке жителей Киева) «Стальную Революцию» и восстановив традиционный «баланс власти».

В плане хозяйственном «времена Александра» после подавления «садовников» – почти что непрерывный (говоря современным языком) «экономический бум», рост промышленности в Великом Княжестве Русском, в Москворуссии, в Новгороде и в Сибири, рост сельского хозяйства в ВКР и Литве, рост торговли, в том числе морской на базе опять же растущего торгового флота Цесарства на Чёрном, Белом и Балтийском морях.

Росту торговых оборотов способствовало также строительство канала между Днепром и Бугом, соединившего приток Припяти Пину и приток Буга Мухавец. Построенный в период 1765-1775 гг. канал быстро стал главной водной «артерией» Цесарства Многих Народов, сделав возможным (по крайней мере в теории) водный путь из Балтийского моря в Чёрное, из Гданьска в Квиринов. В реальности, правда, оставалась проблема порогов на Днепре, для решения которой в конце правления Александра были начаты разработки планов строительства канала, шедшего параллельно течению Днепра в обход порогов, но последующие политические события привели к тому, что этот проект был надолго заброшен. Тем не менее, Цесарский Канал (так его назвали после того, как Александр со свитой первым проплыл по нему на празднично украшенном судне) успешно функционировал, и прямой транспорт товаров из Гданьска в Киев сделался к концу правления «благословенного» цесаря обыденностью и рутиной.

Разумеется, при всех политических и организационных талантах Александра I не все проблемы Цесарства были решены «на 100%». Из оставшихся в «подвешенном» состоянии дел, следует отметить два: «украинский вопрос» и крепостное право.

После победы Браницкого над гетманом Максимом Перебийносом в 1773 г. и ликвидации там гетманства, не всё, однако, шло гладко. Действительно, «Пане Коханку» и его преемникам удалось теми или иными средствами умиротворить её, но остатки войск мятежного гетмана ушли на восток, в Кабарду и низовья Терека, где продолжали жить по-своему. К ним перебежало изрядное число недовольных «сгубою вольности» украинцев из «Цесарщины», а также беглых крепостных из Москворуссии и, частью, Сибири. К Перебийносу присоединились также местные осетины, так что под властью гетмана оказалось достаточно людей, чтобы создать там фактически находящееся вне цесарской власти государство, разумеется, с прежним названием «Украина». В историографии этот период именуется «эпохой двух Украин». Украинцы Перебийноса периодически совершали набеги на «Цесарщину», а власти «Цесарщины», в свою очередь, организовывали походы на «Гетманщину». Это отнимало и у тех и у других немало сил, но приводило не столько к уничтожению противника, сколько к взаимному истощению. Соответственно, когда в 1780 г. старый Максим кончался, а его преемником был избран его сын Павло, стороны договорились о чём-то вроде перемирия. Ни одна из сторон не отказывалась от претензий на земли другой, но до поры до времени сохраняли мир и даже какую-никакую тогровлю.

Павло Перебийнос установил также сношения (де-факто, не де-юре) с Персией, наладив торговлю с принадлежавшим ей Дербентом, а также с некоторыми владетелями в Дагестане.

Правда, полным миром «Гетманщине» насладиться не удалось, ибо она, силой вещей, вступила в конфликт с чеченцами, в частности, со сторонниками «газавата» (священной войны против «неверных») во главе с шейхом Мансуром. У чеченцев, впрочем, не было достаточных для победы над украинцами сил, так что война превратилась в «динамическое равновесие» набегов одних и контрнабегов других. Постепенно украинцам удалось обеспечить себе перевес в этом противостоянии. После гибели шейха Мансура в одной из битв, активность чеченцев упала, и между Чечнёй и Гетманской Украиной установился хрупкий мир.

Так или иначе, фактически независимая Восточная Украина оставалась для Цесарства бельмом на глазу, с которым оно, правда, ничего не могло сделать.

Так же оказалось сильнее цесаря Александра и крепостное право («podda?stwo»). Наоборот, за время его правления оно только усилилось, превратившись, по факту, в рабовладение в его самой худшей форме. Просвещённый монарх понимал, что «нехорошо есть, когда одни подданные Наши владеют другими подданными Нашими, как некоею скотиною» (цитата из его доверительного письма своему другу Каролю Радзивиллу «Пане Коханку»), но искоренение этого очевидного зла было выше его сил – именно в силу наличия представительных сеймов и сеймиков. Ещё в 1692 г. цесарский Сейм принял закон, позволявший владеть крепостными купцам, а за прошедший с тех пор век с лишним это право распространилось на все «свободные» сословия, которые, раз получив его, отнюдь не были готовы с ним расстаться. Настаивали на сохранении крепостного права, хоть и по разным причинам, шляхта (и вообще землевладельцы) – потому что именно труд крепостных обеспечивал обработку их полей, особенно тех, что были ориентированы на экспорт, промышленная буржуазия – поскольку это позволяло максимально эксплуатировать принадлежавших им рабочих, не опасаясь, что те уйдут к предложившему лучшие условия конкуренту, прочие – потому что это было попросту престижно, ведь всякое знакомство с новым человеком начиналось с вопроса «а сколько у него душ?».

«Nec Hercules contra plures» («И Геркулес никто против множества») – только и мог сказать Александр Собесский, вынужденно подписывая очередную «конституцию», то разрешавшую при продаже крепостных разделять семьи, то запрещавшую крепостным жаловаться на своих хозяев. Осуждение «рабства» было пока что уделом прогрессивных публицистов, которых, однако, всё чаще и чаще консервативно настроенное большинство обвиняло в «якобинстве».

Единственный раз он воспротивился – когда в 1783 г. Сейм проголосовал за закон, отменявший ответственность хозяина за смерть своего «подданного». Тогда, оперируя то религиозными аргументами (заповедь «Не убий»), то аппелируя к инстинкту самосохранения (страх перед повторением восстания «садовников»), ему удалось убедить послов вторично поставить на голосование и всё-таки «провалить» закон, официально вручавший господам не только жизнь, но и смерть принадлежащих им людей. Но проблема самого «подданства», как такового, никуда не исчезла.

И обе эти проблемы предстояло решить преемникам Александра Благословенного. Но в отношении наследника последнего из «Великих Цесарей» общество не питало особых надежд. На трон вступил внук Александра по имени Януш-Станислав. Новому цесарю (взошедшему на трон под именем Станислава I) было только десять лет, а кроме того он обладал слабым здоровьем и был, как утверждали некоторые, «не в полном разуме». Слабым здоровьем обладал и его отец Владислав, второй сын Александра и Марии-Кунигунды, а также цесаревич Якуб, дядя Януша-Станислава. Оба цесарских сына умерли от болезней, не успев вступить на престол. Править, как минимум, до совершеннолетия Станислава I, т.е 14 лет, должен был Регентский Совет, куда входили представители конкурирующих придворных клик.

Первое Регентство привело к провозглашению «золотой вольности». Пока никто ещё не знал, чего ожидать от Регентства второго. А где-то в далёкой Италии маршировали победоносные дивизии генерала Бонапарта.

Изменено 16 Jun 2014 пользователем moscow_guest

[LAM]

Большое спасибо за долгожданное продолжение.

Ппостроенный Вами мир выглядит более реальным, чем известная нам история.

Тем не мене возникают вопросы.

Что за "закон, отменявший ответственность хозяина за смерть своего «подданного»"? Было ли у него какое-либо соответствие в РИ?

Теперь раз уж речь зашла о крепостном праве. Ранее вы указали, что в Молдавии крепостное право было фактически отменено. Но Молдавия у вас - дворянская республика, типа РИ-Речь Посполита. Трудно представить, что даже после массового восстания крестьян бояре проявили дальновидность, сами наступив на горло собственной выгоде.

В РИ-Дунайских княжествах ситуация была несколько иная. Там реформу "пробил" Константин Маврокордат. назаченный султаном и опиравшийся на поддержку Стамбула. А кто сумел "пробить" реформу в вашей Молдавии с её "шляхетскими" (в смысле боярскими) вольностями? Неужели цесарь Александр, неспособный отменить podda?stwo у себя в стране, решил использовать Молдавию как "экспериментальный полигон"?

Изменено 18 Jun 2014 пользователем LAM

[moscow_guest]

В Цесарстве и Молдавии действовали совсем разные механизмы - именно поэтому у "большого брата" крепостное право усилилось, а у "младшего" - ослабло.

В Цесарстве право владеть крепостными получили все прочие (кроме шляхты) сословия, в т.ч. - промышленная буржуазия, для которой крепостные рабочие - исключительно приложение к водяным колесам, токарным станкам и т.д. Соответственно, они стремятся максимально "инструментализировать" свои отношения с "подданными", приравняв тех к инвентарю официально. То есть, между прочим, отменить ответственность за смерть крепостного. Землевладельцы же более консервативны, связаны традициями, у них "рулит" больше "патерналистский" подход, чем "инструментальный", и поэтому они проваливают этот законопроект (естественно, в РИ такого закона не было ни в одном государстве).

В Молдавии же после крестьянской войны тотальный демографический кризис - крестьяне разбежались, поля и виноградники заброшены, и единственный способ их вернуть обратно (и, соответственно, вернуть доходы бояр-землевладельцев) - пообещать некие "плюшки" в виде ослабления крепостного права.

В обоих случаях "ничего личного - чисто бизнес".

Изменено 18 Jun 2014 пользователем moscow_guest

[Дюрнкурт]

А всё же, ИМХО, объединение Германии под властью Австрии в этой АИ практически детерминировано.