По следам последней повозки

[Гера]

Здесь только текст повести. Обсуждение по адресу:

http://fai.org.ru/index.php?showtopic=18395

Сначала хотел сделать небольшую зарисовку по мотивам давно прочитанного рассказа и снова найденного на дальней полке. И сразу понял что «один чувак умер не ко времени – что будет дальше?» будет неправильно. Естественно, единолично я бы не потянул, слишком большой объем информации, можно сказать графоманствую в соавторстве. Это была поразительная, богатейшая на события эпоха жизни Евразии, столь благодатная многочисленными альтернативами, она определила ее лик на столетия. Проследим за той накатанной и привычной нам колеей, по которой скрипя ползет кибитка называемая нами историей, еще раз посмотрим на те кочки об которые спотыкается ее обод и может даже увидим как она исподволь, незаметно для самой себя, в очередной раз неловко подпрыгнув, слетает с того старого знакомого пунктира и, сминая густоту трав, оказывается на целине. Что будет дальше? - я не знаю, я лишь попробую показать как это может произойти

Туда ли взгляну, в безмерную глубину просторов Востока, откуда обрушилась на нас монгольская конница, и дали те вопрошу, и помыслю: не для того ли пришли эти всадники на своих неутомимых конях, не для того ли лилась кровь, уводились полоняники, плелись союзы и заговоры, скакали послы через половину земного округа, дабы в час иной, в час нашей из праха восставшей славы, поворотили мы лик к этой безмерности и обратной волною русской предприимчивой дерзости прошли и одолили Сибирь, выйдя к бушующим волнам далекого Охотского моря? Не для того ли глухим копытным топотом пролилась оттуда чреда народов и племен, дабы Русь обрела величие свое в кровавом, кровном и братском объятии с народом степей? Что мы без Сибири? И можно ли так, небрегая трагедией женки, угнанной в татарский полон, слезою дитячьей, пожарами городов и смертями ратников, судить и править о столетьях судьбы? Но и не судить, и не править, и не вглядывать в лик вечности – как?! Обречь ли себя на единые заботы сего дня, без загляда в передние и задние «полы времени», как называл их древний поэт? Не промысел ли то был, и не должны ли мы теперь, по миновении кровавых и горьких лет, поклонить Востоку, давшему нам величие днешнего бытия? И, в свой черед, помыслить об ответственности нашей перед грядущими вослед нас за все то маломысленное и гибельное, что сотворяем однесь над землею предков и народом своим? Ибо не мы, не мы господа и создатели земли, мы только держатели, и суд грядет, и суд неотвратим, и гибель свою, как и спасение, сотворяем мы «своима рукама», и плата за грех не станет ли свыше сил наших? Горько быть потомком великих отцов! Но и счастье – прикоснуться к величию пращуров!

Д.Балашов «Святая Русь»

6714 год от сотворения мира. Осень

Данила лежал без сна.

Стояла глухая осенняя ночь. Где то, должно быть в купеческой слободе, перекликалась деревянными трещотками ночная стража. Но все звуки ночи перекрывал один, сокрушающий толстенные дубовые брусья стен, рокочущий храп тестя. Боярин Сысой Анисифорович накануне плотно поужинал и теперь дрых без задних ног, укрывшись тяжелой медвежьей шкурой. Данила лежал, и вздыхал прислушиваясь к его храпу. За тестем не видел ничего дурного но настоящего лада между ними как то не сложилось. Вся жизнь Сысоя Анисифоровича, в меру хитрого и прижимистого, любящего пускать время от времени подкупающую простоту, была скроена по старым меркам. Большой, бестолковый, срубленный из вековых бревен дом, давил низкими потолками, множеством клетушек и сундуков с замками, с ленивой дворней, спертостью воздуха. Долго ли ему жить под чужой крышей Данила не знал. Земельный участок под двор в граде без княжеского дозволенья не получить. А переломит себя и бить челом Великому князю не не мог, да и не умел просить за себя. Вздохнув повернулся на бок. Анна дышала тихо и ровно, от ее тела шло живое соблазнительное тепло. Под осторожными прикосновениями она застонала во сне и так не пробудившись заворочалась, откликнувшись на призыв, прижавшись горячей грудью. Он целовал ее лицо, губы, шею, отчего оживая и блестя в темноте глазами, она отвечала на его ласки.

Потом они обнявшись шептались в темноте:

- Как я тут без тебя Данилушка? Не ездил бы…

- Я бы и рад, да нельзя, велено.

- А зачем в Суздаль то шлют?

- Ей-богу, не знаю. Сказано быть готовым к дороге, а зачем не сказано.

Пока шептались и миловались в темноте, в городе зазвонили, призывая к молитве, вразнобойно колокола церквей, и Данила с нелегким сердцем выбрался из постели. Когда он уже одев сапоги натягивал кафтан, Анна рыбкой вынырнула из овчины и не стыдясь наготы проговорила с нарочитой строгостью:

- На баб не смей там смотреть.

- Придумаешь тоже, - улыбнулся он уже собравшись, и нагнувшись, чтоб не набить шишку о притолоку, вышел из светлицы.

Во дворе уже переминались удерживаемые Кузьмой два оседланных коня. Ворота открывал, откровенно и нагло зевая здоровенный, звероподобный гридень тестя, прозванный за медвежью силу и тяжелую руку Кувалдой. Неторопливо гремя отодвигаемым засовом, он полубарственно, таким покровительственным тоном, каким говорят с людьми чья цена известна и вроде довольно невысока, осуждая и жалея, произнес:

- И не лень в такую рань подыматся…

Данило ничего не сказал покосившись на Кузьму, конюший только скривился как от зубной боли. Над Стольным Градом едва забрезжило хмурое осеннее утро, на колокольне Златоверхой Богородицы ударили к заутрене. Могучая громада храма всплывала всей своей махиной из ночи в день и вела за собой, словно мать детей, другие меньшие церкви. Едва он въехал в Детинец и привязал лошадь к коновязи перед палатой старшего боярина Андрея Стиславича, его тот час позвали. Милостник, любимец Великого князя и первый помощник в делах тайных и явных, почесывая пером за ухом, внимательно перечитывал какую то бересту. Огонь масляного светильника резко выделял морщины собирая их на переносице.

- Присядь-ка перед дорогой, - сказал Андрей Стиславич и, закончив чтение, и помолчал подумав еще немного, все таки привязал печать. Данило терпеливо сидел ожидая.

- Дело тебе поручено вельми важное, - начал старший боярин, по прежнему глядя на него уставившись в бумаги. – щекотливое дело прямо скажу. Долго думал кого послать, не хотел тебя трогать – медовый месяц враз бывает, но делать нечего.

Андрей Стиславич приходился ему крестным и сколько он себя помнил всегда опекал. Это благодаря его хлопотам Данилу вызвали из Родилова Городца в столицу. Не совсем еще ясно зачем и на какую службу, можно было только догадываться, что предстояло какое повышение, но какое – об этом ведал лишь Великий князь.

- Поедешь в Суздаль вести дознание по убийству боярского сына Васьки Поповича.

Поручение удивило. Накануне туда по этому делу ездил тесть, Данила полагал что все уже яснее ясного. Сысой Анисифорович давеча за столом сказывал как быстро он вывел на чистую воду убийцу-смерда. Неужели думному боярину это еще неизвестно, но тот остановил его:

- Знаю, знаю. Но все же - надо. Княже одолевают некоторые сомнения, поскреби еще. Не подумай что проверка, именно потому что верим и посылаем. Лошадей не гони, осмотрись, осмысли. Навести матушку, передашь поклон. Ну, ступай с богом.

Делать было нечего. Приказ есть приказ, и хотенья нет, а исполняй. Взяв грамоту поклонился и вышел.

Как только позади остались стены града с его посадами, огородами и пашнями, дорога зашла в березовую, оголенную листопадом рощу. Верхи деревьев уже охватил рассвет, но сумерки еще проступали синевой за стволами. Утренняя свежесть, настоянная на запахе увядающих трав и прелых листьев, втянувшись в ноздри, окончательно освежила. Выпустив поводья он ехал не спеша, поглядывая на встречные повозки смердов с осенним житом, стягивающих в город на торг. Все никак не получалось отстранится на деловой лад, мысли он все еще был в жаркой полутемной светелке. Если бы ему еще год назад сказали что он будет охвачен такой одуряющей страстью, он наверно только с недоверием пожал плечами. Походная жизнь с тревогами и грубой простотой уже отучила от слабостей. У него были женщины и до Анны. Но как то мимоходом, не зацепляя его быстро грубеющей со времени юности души, без того созвучия которое делает двух всегда разных людей близкими. Даже в Городце, долгие ненастные вечера поздней осени или ранней весны, когда вместе с порой ледостава или схода льда ненадолго замирала вечная тревога пограничья, он был почти равнодушен к трепетным взорам местных красавиц. Между тем утро набирало свет. Тракт минул березняк, проскочил через чернолесье с еле выбивающимся по обочине еловым молодняком, и выскочил с разбега на широкое раздолье суздальского ополья, что было предвестником не так уж далеких языков степной бесконечности, раскинувшееся по левым клязминским притокам. Уже давно не было никого навстречь, лишь впереди не спеша пылил какой то небольшой обоз. Данила вспомнил о грамоте, полез за пазуху, развернул и прочел: «Дано в лето 6716 воеводе Даниле Дмитрову сыну, коего велено слушать, словно как нас самих, и наказы выполнять с тщанием без промедления». Он взбодрил коня и прибавил ему ходу, очень скоро они с Кузьмой догнали обоз, еще нагоняя наметанный глаз понял что идут купцы. Так и оказалось. Владелец товаров, скуластый малый, похожий не то на половича, не то болгарина – оказался довольно словоохотлив. Он вез ткани, юфть, мягкие булгарские сапоги и всякую металлическую разность, доставленные по воде во Владимир.

- А ведь я вас встречал воевода, - сказал купец, когда Данила спросил почему купец так доверчив с незнакомцами, да еще и на безлюдной дороге. – как увидел, сразу так и признал.

- Разве? Не помню. Откулешний? – удивился и, пожав плечами, заинтересовался Данила.

- А прошлым летом у Дятловых гор вы наш караван оборонили. От новгородцев, шли мы тогда из болгар, на беду день безветренный, паруса обвисли и место самое разбойное. Худо бы нам пришлось если бы вы с воями к нам не поспели.

- Это когда Варварку окаянного с его братчиной брали, - подсказал Кузьма. – мы тогда в засаде на Оке неделю тихарились чтоб подъпасти кромешника. Помнится был у вас в насадах один отрок из русьских, отчаянный, троих варваркиных посек.

- Не этот ли? – спросил купец показывая на вьюношу на сером мерине обок одной из передних возил, - гридя Евпатием зовут, вроде из рязанских.

Данила, глянув воя, действительно признал, тот им крепко помог в тот раз.

- Вы в Новгород плыли?

- В Новгород, - подтвердил купец, - чаяний было много, а вышел кукиш..

- Что так?

- Вспоминать - себя жалеть, да и проку нет, - уклонился от ответа и враз поскучнел путник.

- У меня в Новгороде друзья, если кто напрасно обидел, мы живо сыщем, - предложил воевода

- И искать не надо – раздался голос юноши, спиной почуявшего на себе взгляды и приотставшего чтобы присоединится к беседе, - кто ж не знает посадника Дмитра Мирошкинича, да каждая собака.

Купец неодобрительно взглянул на Евпатия, а тот сделал вид что и не заметил укоризны.

- Он хуже любого ушкуйника, посадник тот. От татя мечем отбиться можно, а от посадника где управа? Заставил повоз вести, половину наших лодий под свою рухлядь отнял.

Данила с досады прикусил губу. Еще в Городце он не раз собирал послухи о творящемся. Недовольство купцов Дмитров Мирошкиничем накапливалось как вешние воды, он даже посылал к крестному во Владимир, с надеждой что донесено будет новгородскому князю Константину. Напрасно, его голос так и не был услышан.

- Расторгуетесь, далее куда? – спросил он как то замять неловкую, принятую близко к сердцу, казалось и свою вину.

- Уж и не знаю, - ответил купец, покачав чернявыми вихрами. – зима на носу, а в пургу какая в на Юг дорога, посмотрим по Владимиру, если будет выгода в Смоленск обернемся, через Москву-реку да на Волок –там видно будет.

- Далече ли хаживать приходилось?

- По-всякому. А за морем только раз был. Плыл Вольгой до Козьего моря, а там через Ворота до армянского Двина, да на шелковый путь, ну и там уже обыкновенно, в Сирии на меха хорошо идут мира и ладан, сразу обратно, тут на Севере клир не избалован. Мечтаю в Бухаре побывать, чтоб дороги в чудесную Индику разведать, да там война, говорят не проехать.

Чем дальше завязывался разговор тем больше Даниле было интересно смотреть на этого еще довольно молодого купчишку. Необычна право сказать история. Булгарин родом, принял крещение и имя Аврамий, был приказчиком, потом завел свое дело, ездил по всем весям и дея торговлю много видел и слышал. Так в разговорах доехали до Суздаля. На городском майдане перед мономаховым собором разошлись каждый в свою сторону. Храмина была выложена из обожженной плинфы через ряд с известковым раствором, отчего казалась полосатой. Данила отправился к хороминам тиуна, а Аврамий на постоялый двор искать прибежище товарам.

На другой день Данила велел суздальскому тиуну привести для допроса смердов обвиняемых в убийстве Поповича и ожидавших своего в порубе. Тиун однако не спешил:

- Объясни воевода, неужто боярину Сысою нет веры? Иль поклеп откуда? Разбирались ведь, убивец признался, надо ли время терять?

- Ступай и исполняй, - сухо проигнорировал Данила, ему и самому пока что ничего не понятно. Тиун обиделся но виду не подал. Привели хмурого мужика по имени Гаврила, того кто взял на себя все повинны. В узилище он оброс щетиной и опаршивел, смотрел исподлобья

- Ваньку Поповича убил я один, на мне и вся вира и грех! – обрезал мужик.

- О том после. Если убил – собой ответишь, - остановил данила, - скажи лучше за что убил?

- Бог нас ним рассудит, - неохотно молвил Гаврила. – а на господский суд надежда мала.

- Чем же тебя так боляре обидели?

- Был тут один до тебя, брюхом куда как важнее, да все одно гнул, ему про Фому, он про Ерему.

- Вот и реки о Фоме, - подтолкнул приказав Данила, так за что?

- Озорничал шибко Васька, - нехотя буркнул Гаврила, - житья от него не стало. Пока мы выжигали пажить да боронили, его и не слышно, а как приспело жать, тут как тут: моя земля. Мы ему добром говорим – не ты уряд писал, не ты сажал, и десятина не твоя а князя. Так он привел людишек дворовых и начал сводить с дворов что попадется, даже девок в таль чуть не увел – ну тут я не сдержался. Раз мы пришлые, значит нам и справу спрашивать не с кого?

- Что ж вы вервью купно в челом не били?

- Говорил я мужикам, надо выборного в Суздаль послать, пока судили-рядили уж поздно стало, - сокрушенно вздохнув, поник головой людин, – разве тут люд удержишь раз уж животы отнимают.

Тиун, молча покуда сидевший на лавке, мерцая глазами, усмехнулся:

- На то и княжья власть чтоб самосуда не было, если каждый невозбранно убивать начнет, большая беда выйдет. Ведь уже говорил тебе.

- Так ведь не мы первые начали, а Васька – вскинулся Гаврила, - почему только с нас спрос а им потворы?

- Не тебе убивец, нас учить, - заткнул, оскалившись, управитель.

Данила поморщился, каким то чувством он уловил что тиун все время хочет увести куда то в сторону:

- Кто из людишек поповичих у тебя в темной?

- А никого, - легко, с показным удивлением, сказал тиун, - я их на месте допросил да и отпустил. Все в один говорят – врут смерды, поклеп наводят, на гобино не покушались никто ни быков, ни добра не уводил. Какие тали – побойся. Де, ехали по ловитве мимо, тут смерды и накинулись – убийство налицо. Боярин Сысой в этом тоже согласен.

[Гера]

Что-то не вязалось в этом деле, и Данила задумался. Ему показалось странным что его тесть, человек опытный и докучливый, не стал пытать дворню Поповича. Если Гаврила говорит правду, и убийца действительно посягал на княжеское, то дело обретало совсем другой оборот.

- Далеко ли селище?

- За день туда обратно не доберешься – глухомань..

- Глухомань, - подтвердил приказной, наблюдая за Данилой.

«Вот и недолго!» - подумал воевода не без огорчения, ведь хотелось разобраться как можно быстрее и вернуться к молодице. Но делать нечего. Устав надо исполнять как положено. Ехать надо – даже если не хочется.

- Ну ладно, - сказал он, тяжело поднимаясь и не глядя на тиуна, - вели собрать десяток воев в дорогу. Этого я собой возьму.

- Воля, ваша, - прозвучал сухой недовольный ответ.

Селище где совершилось убийство, пребывала в запустении и унынии. В какой бы дом не зашел Данила, его встречали горестно со слезами. После отъезда суздальского тиуна, челядь поповичская совсем обнаглела, не давая жителям покоя. Выслушав жалобы, поехал в городок где жил покойный. Теперь за него тут хозяйничал брат Анфим, толсторожий и нагловатый. Посапывая с натуги, будто со сна, он с показным равнодушием пригласил Данилу к обеду, но тот не клюнул на приманку. Приказал выстроить всю дворню и велел Гавриле указать тех кто больше других озоровал. Набралось шесть человек, коих он начал сразу допрашивать по одиночке. Поначалу они начисто отрицали всякую вину. Как один твердили, ехали на ловище с хозяином, подъехали к селищу испить водицы, тут на них и напали поселяне. Налицо был явный сговор, но Даниле доводилось еще в Городце распутывать и не такие дела. Он брал измором, тонкими ходами, вызывая заново и заставляя сызнова рассказывать. Сталкивал, по крупицам восстанавливая события и ловя на противоречиях. Чем глубже он докапывался, уличая допрашиваемых, тем настороженнее и обеспокоеннее становился Попович. Наглость сползала как линялая кожа, обнажая плохо скрываемую ненависть.

- Не пойму я тебя, воевода, зачем ты напраслину на честный дом наводишь? – сказал Анфим, - за что против своих же поклеп ведешь? Ты ведь нам какая ни есть, через Сысоя Анисифоровича, а все ж таки родня. Если мало дали так и скажи. Разве мы не понимаем, можем и поднатужится, уж не обидь.

Откровенность, с какой было сделано предложение о взятке ничуть не удивила Данилу. Он уже начал догадываться что за небрежным дознанием, проведенным боярином, скрывается что то подозрительное, пахло темным сговором. Он сделал вид что не понял намека, и даже не глядя на боярского сына, будто безразлично процедил:

- Покажи-ка грамотку на отчину.

- Да на кой тебе? Эта землица в отрез за нами почитай с князя Гюргия Владимирыча.

- Да мне глазком бы одним сглянуть, - по прежнему не глядя на дворянина, боком, спросил Данила. - Не бойся, не съем.

- Экий ты, - круглое, отвислое с пьянство лицо Анфима приобретало не бледный цвет, - несговорчивый, право. Чем кота за хвост, говори чего хочешь?

- Токмо грамотку, боле ничего…

- Так ведь в Ростов за ней ехать надобно, к тятеньке. На кого тут хозяйство оставлю? – почти жалостливо проблеял Анфим. Он усиленно пытался натянуть на себя заискивающий вид, то что явно хотел ускользнуть от предъявления грамот на право испомещения в этих местах, полностью укрепило его подозрения. Он повернулся к воям и знаком велел вязать этих шестерых допрошенных.

- Поговори у меня. А то ведь и передумать могу, самого велю в колодки забить… И помни, дадена тебе седьмица, не привезешь грамотку – пеняй на себя. А если еще раз услышу о бесчинстве, не сносить тебе, Анфимушка, головы.

- Кишка тонка, - стиснув зубы, прошипел сын боярский.

- Посмотрим. Седьмица - и уж потом не обижайся. А челядинов этих я собой возьму, пусть в холодной посидят, может еще чего вспомнят.

Поручив дворню Поповичей Кузьке, Данила решил сделать крюк и завернуть в гости к матушке. Леса пронизывал шелест – осень обрушивала наземь охваченную пожаром красок листву. Через поля волочились хвосты дождей оставляя чавкающую под копытами соловых мокрость.

Назад Данила ехал полный грустных размышлений, за годы разлуки мать еще более поседела, время не щадило ее лицо на новые морщины. Он же, по-прежнему, тот же дитятя, и от ее зоркого и любящего пригляда нельзя все так же ничего скрыть. Словно невзначай матушка завела речь о коварстве и могуществе ростовского боярства. Начала издалека, с событий тридцатилетней давности, с того злополучного лета 6683 года, когда в Боголюбове был убит, в собственной спальне своими слугами и в исподнем выволочен в сад, великий князь Андрей, брат ныне здравствующего Великого князя. Муж матушки, отец Никиты, погиб тогда в смуте, и осталась она одна на той суздальской дарщинной земле. Ровно тридцать лет тому назад поехали выборные просить в Чернигов нового князя. Им дали Михаила и Всеволода Юрьевичей, племянников Боголюбского. Шатания и стыд стояли по всей земле, вспомнить страшно: на дорогах от лихих людей проходу не было, никакой справы на сильного не было, брат на брата шел, смерд на боярина руку поднимал, такой смуты отродясь не видывали. Вот такое хозяйство принял Всеволод, а был он совсем еще юн. Тут начал притеснять матушку тогдашний суздальский тиун, требовать платы за все дарованные годы пользования землицей. Она же, не будь дура, ребятенка в охапку, поехала на стольный град челом бить. Всеволод сам судил, глянула на него и обмерла. Ничего в нем будто и нет, не красавец, а сердечко так и затрепетало, ведь не натешилась еще молодая душа, рано увела судьба от нее мужа в могилу. Думный боярин Андрей Стиславич, который позже стал крестным Данилы, видя, что матушка с Всеволодом с друга глаз не отводят, выручил их, спустился, взял челобитную и сам прочел. Через некоторое время Всеволод ходил по суздальской земле, да и завернул к ним на двор, три дня и три ночи, тогда матушка и понесла. Тридцать лет она любила этого человек, когда близко, но много чаще издалека, любила вопреки сплетням, насмешкам и злой молве.

- Не заноси головы сынок, - увещевала она Данилу, - Он тебе не только князь, но и родитель, и люди помнят об этом – с тебя больше спрос. Будешь возноситься, старику больно сделаешь.

Последнее было слушать особенно больно. Старая ребячья обида вновь напомнила о себе. Всем вокруг знамо и ведомо, кто отец Данилы, и только одному человеку то словно и не ведомо – самому Всеволоду Юрьевичу. Сколько себя он знал, он был то дворовым юнаком, взятым в товарищи игр законных старших детей Великого князя, то помощником крестного Андрия Стиславича, то наказным посадником в Городец , но никогда ни капли, ни намека отеческого взгляда. И это приносило ему немало страданий…

Въехав на дворище Поповичей воевода заметил у коновязей господского дома новых, смутно знакомых, верховых лошадей, и изумился увидев нескольких челядинцев тестя. Боярин Сысой развалился на широкой лавке, макал в желтое топленое масло блины и запивал сытой. Его рыхлое, мясистое лицо было полно довольства. В молодости боярин был рыж, годы заметно погасили этот пожар, однако медь под жирным чадом светильников все же была заметна. Тут примостился, сияя от гостеприимства, и сын боярский Анфим. На радостях он успел крепко приложится к хмелю, полыхая от выпитого зелья, увидев Данилу ухмыльнулся:

- Легок на помине соколик залетный. Целится на твой облуч, Сысой Анисифорович…

- Чем ерничать, лучше б гостя в столу с уважением пригласил, - осадил боярского сына тесть, и, маленькими глотками, причмокивая прильнул к чаше, - садись, Данилка, отведай блинков горячих.

Данило и ухом не повел, не до брашны ему было. И так нелегкое сердце наливалось нетерпимостью. Даже толком не поздравствовав, чином по батюшке, тестя, он накинулся на Анфима требовательно повышая голос:

- Грамотку привез?

- Не видишь в доме гость!? Не до грамоты было…

- Собирайся. Во Владимире, в порубе Великого князя, у тебя его будет предостаточно.

- А ты меня сначала туда доставь, - осклабился Анфим, его пьяные глаза недобро сверкнули и покосились на тестя, - Ты меня сначала возьми, а я погляжу как у тебя это получится.

- Полно вам брань наводить, - примирительно сказал Сысой Анисифорович, заглатив очередной блин, все так и не меняя расслабленного положения и примирительного голоса, - садись Данила, не слушай его дурака пьяного. Не хочешь есть так выпей с устатку, дорога чай, не близкая

- Некогда мне рассиживаться Сысой Анисифорович.

- Они у маменьки кваску откушали, - хохотнул Попович.

- Выпел лишнего, так помалкивай! – боярин вытер губы и глянул на сотрапезника строго, - то что челядь твою в колодки забил, справно сделал, за то так же хвалю. Нечего княжих смердов забижать. Наворотили вы тут ого-го, за такие кудеса Великий князь по головке не погладит. Охолонь Анфим.

Хозяин прикусил язык и смотрел к гостю с недоумением,- шутит тот или говорит серьезно.

- Это как же понимать, дяденка?

- Дяденька! – передразнил, оборвав его Сысой, - на княжей службе сыновцов иль сродственников нет. Натворил, так отвечай.

Данила видел, крутит что то тестюшка Сысой Анисифорович, выгадывает время, пытаясь его усыпить бдительность. Процедил сквозь зубы, упершись злым взглядом в наглую рожу Анфима:

- Собирайся! Потворствовать блядинству не намерен. Третий раз повторять не буду!

Тесть понял, мытьем не выйдет: нашла коса на камень, и тоном старшего и умудренного по старшинству человека, пожурил осторожно зятя.

- Не горячись, не бери лишнего. Далась тебе эта грамота, никуда она не денется, Эко тебя от досады то распирает, нешто не видишь пьян он, а пьяный все равно что окаянный. Не для того я сюда завернул, чтобы слушать ваши препоны. У меня может дело поважнее твоего, Данила, будет, не куда-нибудь а Новгород еду, к княже Константину. Что смотришь? Что смотришь, думаешь почему я тут в стороне от новгородской объявился?

- И то, - обронил Данила, не отводя взгляда от сытого и добродушного лица тестя.

- Потому и оказался, что сердце неладно почуяло, как за свойственника, отечески.

- Каждому, Сысой Анисифорович, свое. Вам – Новгород, а мне – Анфим.

- Горяч, эх и горяч! – не спуская благодушия молвил тесть, - на меня пошто волком смотришь, я-то что тебе плохого сделал?

- О Вас речи нет! Речь о грамотке на землю в отрез якобы даденную. Если я ее не увижу, буду считать дело всуе захватом земли княжеского дома.

- Это я утрясу, мне через Ростов ехать, вот я и потребую грамоту ту

- Простите, Сысой Анисифорович, но ждать, пока вы из Новгорода вертаетесь мне не мочно.

- Уж очень ты серьезен, - тесть отодвинул от себя чашу и медленно вышел из-за стола, от добродушия на лице осталась лишь брезгливая улыбка, - не доверяешь мне, вижу не доверяешь, сбег со двора обманом будто не свой.

- Вы сами сей же час сказали, Сысой Анисифорович, на княжей службе свойственников нет.

- Жаль!

- И мне жаль, боярин.

- Ну живи как знаешь. Только как бы слезы не лить. Я ведь еду не свищу, а наеду не спущу…

- Молчали бы, Сысой Анисифорович, не будили бы лиха, пока оно тихо, - сдерживая холодный гнев, сказал Данила, - ведь подвешу Анфимку за ребро, а он и забоится да сболтнет чего лишнего, сколько вам дадено чтоб дознание с косогора спустить. Лучше вам со мной в прю не лезть.

Тесть весь медленно забагровел, глаза вытаращились, в них смешался гнев и испуг. Не ожидал он такой наглости, потому и язык окостенел не зная чем ответить. Впрочем Данила и не ждал, отворил дверь крикнул воев: «Заходь, ребята!»

Анфимка сразу как то окончательно сдулся и сбледнул с лица. Когда его выводили, боярин бросился следом ухватив Данилу за рукав, зашептал: «Меня не губи…»

- Езжайте спокойно Сысой Анисифорович, и впредь в мои дела не встревайте – я этого не люблю…

- Уж вижу, Бог с тобой.

[Гера]

По дороге в Суздаль Данила думал, теперь не жить им вместе под одной крышей. Да, невесело сложился их медовый месяц. Вряд ли Анна обрадуется тому, что ее родич, да еще закованный в цепях теперь будет перед судом Великого князя. Жди слез и обид. Анфимка, повязанный и оскорбленный лежал зачатый в сено, то куклой отрешено, то вдруг начинал скрежетать зубами и матерно лаяться, потом опять расчихавшись лезущей в глотку пылью сухой соломы начинал плакать.. Но жалости от Данилы так и не дождался. Переночевав в палатах посадника, наутро повел свой небольшой караван обвиняемых в стольный град. У ворот опять встретился купец Аврамий с людьми и товаром, он распродав свои товары возвращался в столицу с тем за чем по настоящему собирался в сей край.. Количество волозьев увеличилось не менее чем вдвое и теперь Данилке выходило сопровождать уже совсем немаленький как в первый раз хлебный обоз. Чем он был впрочем рад, булгарин чем то пришелся ему по душе, да и в беседе путь ближе.

- Наслушался я тут о проделках ростовских воротил, - рассказывал Аврамий хитро стреляя очами на воеводу, - бесчинство боярского сына цветочки. Ягодки куда горше. Ростовские боляре захватывают в ополье угодья и всю торговлю зерном под себя загребают, наживают большие барыши на чужих полях. Завезут на овины снопы и держат не обмолоченными, и сам не ам и другим не дам, житецкие своеземцы волком воют – либо сам молоти или до зимы держи. Только сам, право, разве намолотишь – пропадет половина, водяную – так редко какая вервь столь потянет чтоб со всеми соседями о беспакостном договорится. В других местах иль на полудене на монахов есть надежа, а тут слаб он у вас, покуда, на Севере. Вот и выходит, сдают за бесценок, кому бездорожь - нож острый, а кому – золотое дно. Да и бестолковщины тут у нас много. Будь тверже устав, большие дела можно в этом крае затеять. Если бы мне дали на откуп сбор налогов, если бы мне дали на откуп сбор налогов, как это бусурман в Хорезме аль в Египте, я бы лет через пять многое тут изменил.

- Что же мешает? Ступай к Великому князю, бей челом и лучше грамоту составь чтоб по чести рассудить на покумекать.

- У князя и без меня хлопот много, все походы, вот опять война нынче, - уклончиво отступил Аврамий.

- А ты почем знаешь, чтоб тебе докладывали, я что то не упомню, - пошутил заинтересовано Данила.

- Ну на то я и гость торговый, - ответил купец, - разве не Всеволод ныне сказал: «То ци чем отчина однем Руская земля, а нам не отчина ли, како мя с ними Бог управить, хочю пойти к Чернигову»?

Посадник Андрей Стиславич слушал крестника внимательно с глубоким интересом.

- Сукина сына Поповича привел – молодец, Про тестя твоего так скажу: наша дуда и туда и сюда. Бог с ним, пусть живет как знает, а нам дело надо большое начинать.

Надо, крестный, надо, - согласился Данила, - суздальское ополье – тетива княжества. Нельзя чтоб к нему чужая рука тянулась.

Боярин вскинул брови, морщины его разгладились и лицо враз помолодело, душа радовалась за такого воспитанника:

- Вот и займись тем не медля. Да побойчее надо с ними, сынок – дитя не заплачет, мать не разумеет. Днесь Всеволод Юрьевич у меня дознавал: одного говорит не пойму, Ондрюшка, отчего сам за Данилку просишь, неужто у него своего языка нет?

- Немею я…

- Не чужой. Мог бы и порадовать старика, другие вон кобелины ластятся. Меня-то не боишься.

- Ты, крестный, совсем другая суть. Ты ведь десница его.

Анька встретила Данилу неприбранная растрепанная, с разобиженным лицом. Она сердито отстранилась от его объятий, губы собрались гузкой:

- Хорошо же ты отблагодарил тятеньку!

- О чем ты? Никто в вину его дознание не ставит, если хочешь знать я даже его выручил.

- Пожалел волк овечку! – видимо крепко настропалил ее перед отъездом отец, - если бы и впрямь скучал то приехал. Но тебе милее с татями толковать и врагов наживать.

- Думай что говоришь, - сказал он как можно миролюбивей, словно перед ним ребенок-несмышленыш, избалованный но любимый ребенок, снизу начала исподволь поднимать теплая волна любви и жалости, - да и женское ли дело – вмешиваться, в чем не непщати разумения. А с тятей мы поладим, как-нибудь без средников, он и спасибо скажет.

Губы жены капризно задрожали, щеки заалели и на ресницах брызнули слезы, любое нежное личико стало неприязненно-некрасивым.

- Живи как знаешь, Данила Дмитрич, я тебе не судья. Но поверь, ты не раз еще попомнишь мои слова, да поздно будет. Мы бабы, конечно дурры, но сердцем умней вас мужиков. И не подходи, не подходи ко мне, а то закричу, - решительность и непримиримость, с какой Анна метнулась прочь, неприятно удивила его.

- Какая муха тебя укусила? – спросил он уже не сдерживаясь. - Да что такого страшного случилось? Твоего тятеньку свалить, семь потов спустить. Пойми ты, глупая, не мого и иначе, дашь коготок увязнуть, всей птичке пропасть. Нет хуже беды когда преступляются законы и уставы, никому веры нет – везде лесть и крамола. Да если бы и не был прав, неужто Великий князь сам бы меня не одернул?

- Вот и иди, милуйся со своим князем!

- Думай что говоришь! – прикрикнул он грозно, сам удивившись своей решимости, с какой осадил жену. Ее он похоже не испугал.

- Вижу, чего ты добиваешься, - с холодным укором произнесла боярская дочь, мы тебя в люди вывели, а ты сначала тятеньке яму вырыл, теперь и от меня избавиться хочешь? Что же, ступай – доноси. Пусть нас разведут как положено по уставу, ничего, как-нибудь переживу, плакать не стану.

Отчуждение и обида, с какой были произнесены слова, совершено обескуражили Данилу. Все бурлило от досады, нежности, злобы, бессилия. Он готов был набросится на нее, схватить и взять силой, растоптать и унизить, как топчут и унижают опьяневшие от крови и пота сражения воины полоненных жен врагов. Его вид наконец испугал Анну, она попятилась, вся белая от страха, ища защиты у стены. Вжалась в нее, безвольно опустив руки, затравленно и обреченно следила за каплями его пота, сбегающего по коже шеи. Молвила вздрагивающим шепотом: «Не смотри так». От этой беззащитности стало еще горше. Он опомнился, отошел от нее и, круто повернувшись, вышел во двор. За спиной слышалось тихое всхлипывание.

Монастырь Рождества Богородицы, где наставлял иегумен Симон, был возведен тщанием владимирского епископа Иоанна. Он же положил начало хранилищу книг, ставшему одним из наибольших на всем севере Руси. Данила явился в хранилище не из праздности. Он помнил подсказку матери о мятеже по смерти Андрея Боголюбского и засел за записи, пытаясь понять, кто же все таки встал за спиной Петра Кучкова, Анбала Ясина-ключника, Якима Кучковича и Ефрема Мойзича убивших в ночь святых апостолов Петра и Павла 6683 года внука Владимира Мономаха великого князя Ростово-Суздальской земли Андрея Юрьевича? Прежде всего его удивила быстрота с какой собрались ростовские, суздальские и переяславские бояре и дружина после смерти князя. Создавалось впечатление что все они были оповещены заранее и ждали только сигнала, чтобы явится на совет, где предстояло решить кого позвать на владимирский стол взамен зарезанного Боголюбского. По всему выходило – зачинщики заговора была старая коренная кривичская знать Ростова–батюшки. Иегумен принял Данилу весьма благожелательно. Симон был деятельный, образованный человек, умел смотреть правде в глаза. Симон сказал так как думал, не лукавя:

- Искать исток волнения надо раньше. Много раньше, если не с корня Шимонова, то со зла сотворенного епископом Феодором – навел ужас на всю Ростовскую пятину, присваивал имения, казнил непокорных. Поначалу у Феодора и Андрея Юрьевича связывала дружба, и князь смотрел сквозь пальцы на бесчинства, потворно желая согнуть выю многоглавого боярства. Люто он расправлялся с противниками, резал языки, распинал на стенах, стриг головы будто бороды, захватывал древние вотчины и селища, отнимая оружие и комоней. За девять лет до мятежа, князю это терпеть стало невмочно, Феодор неприял столь любимую мирянами нашей земли Пресвятую Богородицу. Клир раскололся, и Боголюбский приняв светлую сторону, опасаясь недовольства церкви, урезонивал Феодора. Уговоры были не вняты, пришлось выдать его в Киев к митрополиту Константину, и тот велел отрезать Феодору язык яко злодею и еретику.

Данила понял: со святым отцами не сговоришься, Симон и рад помочь, но с оглядкой на епископа. Иоанн же в драку не полезет, хуже того, поборник Антониева порядка и значит будет вставлять палки в колеса. Оставалась одна надежда – на рядничество. Поехал разыскивать Аврамия.

Купец маялся от вынужденного безделья. Вот уж более двух лет как по смерти Романа рухнуло шаткое равновесие и, встряхнув старые которы, Русь опять пошла брат на брата, делая дороги непроходимыми и разоряя народ, а тут еще и разворачивающийся большой поход Всеволода –какая уж тут торговлишка. Вместе с Евпатием они жили в небольшом гостином дворе за городской стеной, пробавляясь мелкими сделками. Аврамий обрадовался его приходу, но когда услышал предложение стать ратайным тиуном, сказал осторожно:

- Сей воз без новых уставов сдвинуть не мочно. Одной силой тут не возьмешь, нужно злато, много менного серебра, а пошлые люди рисковать просто так не станут. Для начала надо утвердить уклад, и ряд по коему смерды-переселенцы с южных неспокойных краев испомещаются на новины. Нужны залоги, если смерды окажутся под княжеской защитой, то легче будет убедить сидящих на серебре толстосумов.

Это была дельная, трезвая мысль, и Данила, признав что купец прав, сразу же засел вместе с ним за челобитную к великому князю. Ответ последовал почти сразу же, на следующее утро казатель, бывший посредником, вызвал Данилу. Радуясь и потирая руки крестник заявил:

- Считай такая грамота у тебя уже. Сам же и составь ее со своим Аврамкой. Всеволод Юрьич наметывает тебя княжим дворецким тиуном, да и с Богом!

Родня Анфима Поповича словно в рот воды набрала. Как и подозревал Данила, грамоты на испомещение усадьбы, где кормился Васька Попович - ни Юрий Долгорукий, ни Андрей Боголюбов, ни тем паче Всеволод Юрьевич не давали. Аврамий высказал предположение что молчат Поповичи не по своей воле:

- Должно быть таких острожков найдется не один десяток, потому-то родные пытаемых и зажали рты, чтоб не ворошили костер.

Данила отправился к крестному и поведал о следствии. Тот слушал и посмеивался:

- В печенку уязвил ты ростовскую мегистанию. Не знаю что скажет великий князь, а мне понравилось. Однако сумлений скрывать от тебя тоже не стану. Этих родовичей-сводничей, - попробуй тронь, - такая вонища поднимется, дышать станет нечем. А тут еще поход на Киев. Может обождем до победы?

- Одно другому не помеха, Андрей Стиславич, - возразил Данила, - война, - войною, а правда – укладом. Да и потом, пойдем ли мы на Киев, на воде вилами написано. Как я понимаю нам дальше Рязани и ходить то незачем.

- Где такую чушь выкопал? Что за диавол тебе этот вздор в ухо нашептал? – крестный взглянул на Данилу быстро, испытывающее, глазах мелькнуло что то незнакомое, будто какая досада.

- Своим умом дошел крестный. Да и сам посуди: Всеволод Юрьич на двух престолах усидеть не вмочно, если б желал того давно сделал. Зачем вступать в междуусобие домов Ольговичей и сыновцев Ростилавовых, чует сердце, не успеем собраться так Рюрик и без нас опять Черемного выбьет. Чем журавля в небе ловить, не лучше ли синицу из рук не выпускать.

- Цыц! – прикрикнул явно испугавшись, Андрей Стиславич, - ты хоть соображаешь что мелешь? Под Киевом хозяйничают нанятые Чермным половичи, поганые хинови, грабят и насилуют люд русьский. Всеволод Юьевич всему свету оповестил: терпеть он этого далее не намерен. Хоть бы Константина, если давним сотовариществом дорожишь, уберегся…

Он принялся увещевать казателя, что маленького. Доказывая, что падением Кюр-Михаила, спесь Черемного спадет, он будет вынужден ослабить перед Ростиславичами спину куда те не замедлят вонзить нож вострый и кроме нашего поприятия более ничего и не требуется. Ольговичи снова засядут в Чернигове зализывать раны и уже станут сговорчивее. Константину же со всеми этими мечтаниями горнего не видно мирского, при всей любви к нему, детство Данилы связывало со старшим Всеволодовичем гораздо крепче чем с остальными княжичами, ему не быть никогда князем Киевским.

- По лезвию ножа ходишь, Данилка! – сказал ближний боярин и предостерегающе погрозил желтым ногтем пальца, - если б не знал что и слова из этой кельцы не вылетит… Может тебя услать куда подальше до времени? В Новгород к Лазарю в прилагаи отправлю. Смотри у меня, не вздумай больше эту ерунду повторять, большую беду на свою голову накличешь, чье согласие испортишь – не сносит тебе головы, сейчас же роту дашь. Мало у тебя своих хлопот? Почему не ревнуешь с домом?

- Зодчего справного ищу, Андрей Стиславич…

- Ступай к егумену Симону, скажи от меня. А с князем я, конечно, поговорю…

[Гера]

Симон встретил Данилу приветливо. У него в келье, где иегумен трудился над летописью, сидел молодой князь Юрий, высокий, крепко сбитый красавец.

- Мы тут беседовали о твоей челобитной, - сказал иегумен, изучающее присматриваясь к Даниле, -не знаю всего о чем ты твердишь, но то что ты ратуешь о трехполье, вельми ценно. Земля дана нам Богом и любить ее оратайствуя надо тако же, с любовию что и дана нам. И с умом. Хватит пахарю перехаживать как калика с места на место, чем глубже забирается он в леса, тем дальше отдаляется от храма, и потому погрязает в язычестве.

- Как олово, когда его много плавят пропадает, так и человек, когда он много бедует, - размышлял вслух Данила, поглядывая на Юрия, который ловил каждое его слово, - Житие нуждается в исправлении, святой отец, и тут одними молитвами не насытишся. Да и как привабити нутро душевное люда житецкого, вплоть до сиромаха последнего, если в храме он одно слышит, а в жизни видит одни уметы и укоры, яко волки задруги зубами… Потакаю, невежество – наш бич, но безурядие – ворог еще худший. Хорошо уньца, теленка малого, за холмом пасти безветренно и без страха видно далече. Княжий устав – такой холм для смерда и житейца работного. И чем выше, холм сей тем меньше своеволия боярского, и от шеломеня того, детинец что на нем еще дальше алчущим супротивникам виден будет, промышленник всему люду руському.

- Вот тятенька намедни, почти слово в слово, то же сказывал, - блестя глазами встрял Юрий

Иегумен осветился услышав его. Он явно благоволил к молодому князю и не считал нужным это скрывать. Данила же ставил себе еще один зарок. Прежнее вседушное сомыслие Симона с Константином, делившими на друга, келейными бессонными ночами, корпения над книжной мудростью, отступают в небытие. И Данила по человечески понимал схимника, ведь там он и помыслить не мог с сотоварищем, но не равными душой, позволить себе как сейчас покровительство, к коим уный князь ему внимал доверчиво. И сейчас он рек будто гранесловие:

- Я и сам не противник мнить пустое, но уверен, мало житие исправить, важно и себя при том чистоте соблюсти. Денно и нощно молю я владычицу нашу, Богородицу - заступную, якоже имала от сердец наших гордыню и буйство, что бы люди не величались суетой мира сего. Сказано ведь: лишаемый – не мсти, ненавидимый – люби, гонимый – терпи.

Данила слушал поучения Симона без особого удовольствия. Все это – азбучные истины, и было не совсем ясно для чего чернец вытаскивает их на свет. На что он, собственно, намекает? Исподволь перевел разговор на другое, то за чем сюда шел.

- Осматривая твое собино дворовое, егумен, заметил я, что зодчий твой, вельми в своем ремесле искусен. Не позовешь ли его, что б я мог с ним потолковать?

- Пока он ни с кем говорить не станет… - только входящий в раж поучения и сбитый со стези, Симеон вдруг стал смущен.

- Обет молчания затворного принял?

Юрий, все время внимательно следивший за их разговором, по-юношески с задором засмеялся:

- Как же, от него дождешься! Напротив – за язык, жало ему отрезать, на цепи в темной сидит.

- Вот незадача, - огорчился Данила, - и за что прогневил тебя, святой отец?

Иегумен сокрушенно вздохнул и перекрестился. Ему смерть как не хотелось отвечать на этот вопрос. На обратном пути за ним увязался князь Юрий Всеволодович. Он то и рассказал то, о чем Симон предпочел промолчать

- Варлам, так зовут зодчего, сцепился с епископом Иоанном. Трезвый Варлам тише овна, а хлебнет лишнего – ему никто не указ. Обычно в таких обличьях мнихи его спроваживают куда подале, иль запрут в холодную от чужих глаз пока не охолонится, а тут, как на грех, иегумен его, черта гунявого, не уследил. Иоанн пришел посмотреть на только справленные закоморы к монастырской церкви и, в окружении всего святого клира, сделал какое то замечание – не знамо, что уж ему там не понравилось? Вот тут-то гной и порвался, Варлам облаял владыку: «О чем не мылишь лучше молчи, не гневи Бога, я ведь тебя не учу молитву читать!». Вот и договорился. Второй месяц сидит, многие Варлама жалеют, епископ уж сам не рад, что велел его в смыки заковать, да гордость не дозволяет…

Великий князь пожелал самолично потолковать с Данилой. С бьющимся сердцем собирался воевода в детинец. Наблюдавшая за тем как он одевается, Анна успокаивала мужа.

- Только лишнего не говори, советовала она, да о милостях благодари оказанные. Не каждому выпадет такая честь, как тебе с двором, люди вон годами ждут, просят место под дом.

С того дня, как Данила начал завозить на пустырь лес, жену словно подменили. Она перестала тяжко вздыхать и сторонится, ластилась к нему, меняла наряды, стараясь понравится, мечтала о том времени когда заживут отдельно. Ничего не ответив он вышел из дома. Во дворе Кузька подвел справного бусого коняка - чай не к теще на блины, надо вид держать. Проезжая мимо пустыря, где хозяйничал икномом Аврамий с верным Евпатием, он с удовлетворением отметил, что плотники уже начали поднимать срубы. В палате Всеволода Юрьича кроме самого великого князя, высокого, седого, с орлиным носом и властным лицом, были княжий милостник Андрий Стиславич и юный княжич Юрий. Крестный и великий князь сидели, склоняясь над шахматами, а Юрий стоял наблюдая за их игрой.

- Покажись, покажись, - сказал Всеволод Даниле, отрываясь от доски и вглядываясь в лицо воеводы. – Повзрослел, матереть начал. Только вот бледен, уж не хвор ли?

- Спасибо, здоров, - ответил Данила, досадуя на то что от волнения перехватывает дыхание. Он не видел этого человека все шесть лет, с того дня как Старик отправил его в Городец. За минувшие годы на лице Старика прибавилось морщин и даже при свете свечей было видно, что густые волосы и брови еще более побелели. Только глаза, пронзительные и умные, оставались все те же, не поддаваясь времени.

- Мы тут, поджидая тебя, такого неумытого, почитали твою грамотку о дознании, - заговорил Старик, поднимаясь с лавки. Язычки пламени на свечах, испугавшиеся его движений забеспокоились, фыркая масляной копотью, сводя и разводя тени на стенах. – И довольны весьма - челобитная написана гораздо, дельно, есть на чем подумать. Ясно что суздальским тиуном мы дали промашку, сей сытый кот, зрим разучился мышей ловить.

- Кабы вся причина была только в нем, Всеволод Юрьевич, - осторожно проронил Данила, так и утихомирив волнения, - Ополью потребно укупнение переустройства, твердого устава, и к земле за уроком для подражания далеко ходить не надо - те же схимники в монастырях многому наставить могут. Токмо рвение применить.

- Верно, - поддержал Юрий, - монастыри окормлять умеют, ничего не скажешь.

- Вот у тебя и первый последователь явился, - не без иронии, с доброй усмешкой, Старик глянул на Юрия, любуясь его молодым азартом, - он тут до твоего прихода до того разъярился, что предложил все самовольство и дворы отреченные срыть. Ну скажи, каково?

- В этом есть истина…- Данила не мог хорошо знать Старика, нечасто судьба баловала, приходилось идти на ощупь, слушая кровь. За княжескими, невинными и будто добродушными полувопросами всегда стояло куда больше, чем произносилось. Пестун, который слушал, не отрывая взгляда от доски, поднял голову, и Данила заметил, что в его взгляде мелькнуло досадное сожаление.

- Так уж сразу и срыть. Зачем животы портить, наложить на них княжескую повину в пользу казны, ну виру содрать за блядинства всякие, чтоб неповадно. Да и делу конец…

- Погоди-ка, - остановил боярина Всеволод Юрьевич, не спуская с Данилы внимательных и проницательных глаз, - тебя уже слушал, пусть Данила кажет.

- Воля, мню, ваша великий князь. Может и верно, срывать не надо, добро то за счет великокняжеского дома нажито, а самовольников кроме зря со дворов согнать надо, чтоб неповадно было.

-Ты погляди-ка на этих героев,- не без ехидства проворчал крестный, явно недовольный что Данила не поддержал его мысли полностью. - А кого взамен-то посадишь? Вотще земля сама не кормит.

- Отчего пустая? Мало ли чади в детинце?

Старик задумался. Должно быть эта мысль раньше не приходила ему в голову.

- А что, Андрюша, крестник твой и впрям дело речет.

- Вот ужо явится владыка, посмотрим, что он звонить начнет, - ворчал он, уставившись в шахматную доску, -одного Анфимку согнали он мне все уши зажжужал о благоуветлии. Ну, ход твой. Иль повинишся?

- Сдаваться рано, - сказал Старик, - вот уже загоню першу твою в угол, будешь знать. Мне епископ не указ, совсем с гнездом Шимана спутался. С дворней решено, нечего кметям ворон считать да девок щупать, разошлю по градежам, да бых на деле доказывают ревность.

Юрий торжествующе подмигнул Даниле: эка мы с тобой какие молодцы. В палату, легкий на помине, входил епископ Иоанн – строгий, в черной сутане, облекающее старое, умерщвленное воздержаниями, сухое тело, впрочем не утратившее деятельной живости. Оглядел вокруг, передернулся с лица, узрив - «диавольское халдейство» - шахматную доску с фигурами, и после демонстративно не глядя в ее сторону. Спокойно, с торжественной величавостью благословил всех, начиная от вставшего из стола, чтоб попусту не злить святого отца, великого князя и до Данилы.

- Звал, великий князь?

- Посоветоваться надо, - невинно возвращаясь к доске и быстрым движением украдкой делая ход, Великий князь затем обернулся к старцу вопрошая, - но прежде объясни, с чего твои ростовские попы в церквах грай подняли мире и смирении, да еще накануне похода на юг? Говори, молви, тут все свои…

- О том узнал я только нынче великий князь.

- Плохо же у тебя детель поставлена, - сказал Старик, и положил свою першню набок, видимо казатель все таки достал его. - Может и ты среди мировольства? Вот уж митрополит Иаков узнает, так не обрадуется. Он ведь с киевской стены с утра до ночи стоит-высматривает – не идут ли мои вои.

- Обижаешь великий князь, смиренно возразил святой отец, - за твое святое дело я молюсь денно и нощно неустанно вместе с клиром. А с Ростовом я разберусь.

- Да не мешкая! - строго заметил Всеволод Юрьевич, пока милостник расставлял фигуры заново.

- Сам туда або еду, на освещение храма.

- Это хорошо что сам, - кивнул Старик. – Объясни им там, что моя христианнейшая душа не терпит насилия…

- А Анфимку-беспутного ты бы простил, - сказал епископ, - один гусь поля не вытопчет, он и так наказан.

- Что значит один, - проворчал Всеволод Юрьич, как ни в чем не бывало усаживаясь за игру. В голосе опять елеем растеклось благодушие, - пословицы и мне кой какие известны. Да и не мне решать, есть радетели. Гласи к прощению Данилу, а я еще подумаю, но с места едино все сгоню.

- В последнем мы с тобой не расходимся, - удовлетворился епископ, - потакать злодейству чужого имения – грех.

- Вот все так, позовут мед пить а потчуют разговорами, да еще пужают, - крестный углубившись для вида игру, вполголоса гундел ворчливо, разряжая обстановку и недвусмысленно подталкивая Данилу. Тот с замиранием следил за игрой. Он уже понял чего от него хотят, и что весь разговор затеян не случайно. Вот куда гнул отец Симон, разглашая давеча смирение духа. Как ни тяжко прощать охальника, а уступить и выпустить преступника придется. На это видать и рассчитывает Старик, хотя тщательно скрывает свое желание.

[Гера]

- Позволь мне слово молвить, великий князь, - произнес Данила и увидел что на тревожном лице крестного отразилась надежда, Бог с ним, с Поповичем, он ведь пьян был, а с пьяного какой спрос?

Андрей Стиславич с облегчением отвел глаза, он был доволен ответом, выученик не только тверд, но и знает когда нужно отступить. Но тут к полной неожиданности всех заговорил быстрый и напористый молодой князь:

- Мало ли пьяный! Вона онсица гунявый Варламка тоже пьяный был, так что же – тоже прощать надо?

Все воззрилось на владыку, тот ощутимо вздрогнул, стрельнул в уного князя неприязненно, и, спохватившись, аж закряхтел от усилия над собой, натягивая прежнее смирение. Устремив очи долу, обстоятельно закрестился.

- Все достойны прощения, отрок, - на сем он счел за благо откланятся.

- Это дело надо обмыть, - весело заявил путный боярин, довольный тем что его питомцы Данила и Юрий Всеволодович нашли общий язык. Особенно Андрей Стиславич радовался за Данилу, он любил его искренно, как родного сына, и потому как увлажнились глаза старого друга Всеволода. Потому как дрогнула рука сжимавшая шахматную фигуру, когда Данила заявил о прощении своего хулителя, понял что великий князь растроган до глубины души. Все, вопреки его опасениям, складывалось как нельзя лучше, и путный боярин гордился собой.

На следующий день Данила, хоть и скрепя сердце, вывел боярского сына из поруба. За время дознания с сидельцем строгого не было, и секуратор его не пользовал, однако Анфимка выглядел все равно препогано. Похудевший, сутулый и заросший, в глаза не смотрел и слов говорено никем не было, к чему пусту пужать друг дружку, посему не стал и глядеть как того встречает приехавшая ростовская родня. В ответ епископ Иоанн так же сдержал слово. Варлама выпустили из монастырского узилища, и он получив напутствие от отца Симеона, явился к Даниле. Тот рассматривал его не без интереса. Зодчий был совершенно лыс. Большой шишковатый череп, лишенный растительности, прочно сидел горшком на крепкой короткой мужицкой шее.

- Мое условие таково – дом буду ставить такой, какой мыслю: высокий и просторный. Но в мои дела не вмешивайся, этого я не люблю, говорю наперед.

- Аз тоже, - усмехнулся Данила. Но этот человек вызывал уважение своим поведением , чувствовалось он знает цену себе и своему ремеслу. – Делай как ведаешь, только борзо. Я распорядился, чтоб плотников было столько, сколько запросишь.

- Не будешь стоять над душой – перейдешь к Рождеству.

- Некогда мне стоять над душой, дел по горло.

[Гера]

Данила не лукавил, это действительно было так и помимо собственного дома. В убийстве Андрея Боголюбского было немало загадочного, и в монастырском книгохранилище не было ответа на эти вопросы. Почему против князя пошли его слуги? Почему в разграблении дворца приняли участие сами дворяне, боголюбова чадь кормившаяся с рук преданного великого князя? Почему мятеж сразу охватил так много областей? Что связало такие разные Суздаль и Ростов оказавшиеся едино в самостийности? Самое удивительное было в том, что заговорщики совершившие злодеяние, не понесли должного возмездия. Род Кучковых по прежнему набольший в Москве, заправляя там он будто ни когда не обагрял свои руки кровью, а княжья кровь не водица. Дурную роль сыграли и свойственники великого князя. Ростовом завладели Ростиславичи, Суздаль также призвал рязанцев. Молодые князья во всем слушались бояр и наломали немало дров. Мстислав Ростиславич, новоприбранный князь Ростовский решился на открытую крамолу пойдя против Михалки и Всеволода, дабы не дать им заять Стол владимирский. Данила уходил из библиотеки с тяжелой головой. Не шла из ума обмолвка книжника - очевидца событий того окаянного года, что мятеж был поднят против гнета законов. После встречи со Стариком, во время пира в тесном кругу, Великий князь в присутствии наметал его в дворские управители, теперь на нем лежало все имущество великокняжеского дома. Они вместе с Юрием, получившим Суздальский удел, каждый день отправляли верных людишек во все волости где замечено самовольство. Потихоньку закипала работа и над крепкий урядом, Пространный список должен был стать в несколько раз больше правды Ярославичей, что бы обойти все стороны жизни люда, бояр и людей княжих.

Однако сомнения обуревали его даже в часы торжества. Великокняжий суд оправдал смерда Горбилу, убившего Ваську Поповича, того что посягнул на имение великого князя. Данила был удовлетворен. Но как бы не во всем велика была радость, всегда к ней примешивалась струя горечи. Он видел, что Горбила вышел из темницы сломленным человеком. Последний разговор лег на душу тяжелым камнем:

- Не гневайся на меня, боярин, за слово неразумное. Но я так думаю, не море лодьи топит, а ветры, не смага железо калит а поддувальные мехи. Так и князь не сам лжу деет а советчиками в грех вводится. Благо мне повезло с тобой, а каково другим? Нет уж, хватит с меня, уеду я, куда глаза глядят, а в деревню не вернусь. Не простят мне Поповичи ни убийства, ни тем паче оправдания. Помоги тебе Бог.

Вечером Анна завела необычный новый разговор, меняющаяся жизнь быстрее всего меняла жену, раньше он ее такой не видел, появилась какая-то величавость, осанистость. И в разговорах с людьми появлялись покровительственные нотки, появлялось какое–то надмение:

- Ах нонче заказала шить тебе горлатую шапку, в старой больше ходить зазор, люди смотрят.

В своей старой холостой жизни он не то что не смотрел за собой, но не придавал значения. Иное дело воинская справа, тут всегда надо с тщанием, всегда наводить блеск, как же иначе, иной раз день корпения - легко ли выходить меч из ножен, даст лишний шанс в быстрой стычке. Анна смешила его постоянной заботой о внешнем виде. И тут он возражать жене не стал, не хотелось спорить из-за пустяка, но Аврамию при случае сказал:

- Не всякому бабьей блази потакай…

- Оставьте заботы о таких мелочах боярин, – усмехнувшись, успокоил булгарин.

Под призором Варлама пустырь обживался и обрастал строениями на глазах, превращаясь в настоящую усадьбу с дворницкой, мовью, палатами, погребами, конюшей и поветами. Господский дом тянулся все выше сияя лепотой и свежей чистотой сруба. Анна ходила с сияющими глазами, прижимаясь по ночам она шептала:

- Люди нам уже начали завидовать. Ну и ато, егда я за тебя замуж шла, никто на тебя и не смотрел, а теперь только и бают: «Оже что Данила Дмитрич сказал? Что Данила Дмитрич думает?»

На следующий день под вечер во двор ввалилась большая шумная толпа. Вел их тесть и князь новгородский Константин, оба добрые и пьяные. Тесть лез в объятия норовя чмокнуть в губы, будто ничего и не было.

- Что сидишь бирюком в норе? – пробасил Константин, - поехали ко мне.

- Горазд, высоко взлетишь! – вел себя Сысой Анисифорович так, словно никакой свары между ними и не было, шутил и хвалил зятя. Однако Данила ничуть не сомневался что это маска, за время их последнего разговора понял и уяснил для много нового. Дело вовсе не в их личной приязни или размолвении. Слишком разные они были, седой и богатый Ростов и строгий и напористый Владимир. Слишком они по разному смотрят на Словенский град, а он не господин нам, и даже не ровня. Мягкая рухлядь, лесное серебро стекалось в Ростов не менее и может даже больше чем в сам Новгород, боярство кощействующее на мягких угорских барышах, только и думало о его новгородских выгодах. Корысть застелила им глаза, ту не токмо уряд али князь: рухлядь вывезут и продадут фрязям, хлебушек вывезут и продадут, смердов бы вывезли если б волю дали. Тут и не поймешь, где хвост и где собака. Новгород был мысленно понятен, за свой живот радеет, но это ростовское двоемыслие… хуже лести. Как нельзя запрячь в один воз дружинного комоня и худого месса, слишком разные они – отсюда вся кромола и изветы над княжеством. Посему за тестя Данила не обманывался, нужно оторвать Константина из пругла такого советчика.

Пировали в просторной палате, ставленой дедом Константина Юрием Владимировичем, из властолюбия прозванного Долгой Рукой, здесь же часто живал и Андрей Юрьевич. Кое что роднило с ними и Константина, общее их любоначалие, возжелание киевского стола, как же Константину втолкновать их бесплотность? Старший сын Всеволода выглядел гораздо старше своего 21 года, его лоб уже тронули глубокие залысины, под глазами набрякли мешки. От князя новгородского пахло сосновой живицей, которой он по совету лекарей лечил свои слабые десны. Ее дух въелся даже в платье наследника великокняжеского стола. Пили за здоровье родившегося первенца Константина Василия, потом за Данилу, потом за предстоящую победу над Ольговичами. Сысой Анисифорович окончательно охмелев пустился в пляс, распевая похабные частушки. Было неприятно смотреть на его вздрагивающее толстое брюхо, что мотается за нелепо вскидывающимися ногами и руками. Упарившись посрывал себя все до срачницы, и совсем умотавшись, завалился пьяный под лавку, откуда кричал: «Дети мои, любо вы мня! Ничего не пожалею!» Челядинцы кое-как увели его почивать, Данила с Константином остались вдвоем. Тот рассказывал о своем новгородском княжении, жаловался на тестя:

- Чуть не подвел меня под обитель, твой Сысой. Огульно бадил одного мужа новгородского, а когда того казнили на вече, то выяснилось, что на человека наводили. Невеглас, но забавен, и уж тем хорош что хитер. Ты то счастлив с любавой своей?

- Живем помаленьку, - улыбаясь ответил Данила. Константина женили в десять лет на смоленской княжне. Все это для того чтобы Мстислав Смоленский помог им присоединить к Переяславлю руському еще несколько городков, впрочем скоро также быстро убывших. Задолго до того как княгиня Агафья Мстиславовна, рябоватая и некрасивая, но умная как бес, девка, стала ему настоящей женой, он уже успел остыть к ней и находил утеху в дворовых девках.

- А я вот часто думаю, отчего бы тебе не перебраться ко мне, - предложил князь. – Ведь мы издетства клевретами задруга были, как тебя в детинец привезли. Ты всегда был какой-то тихий, робел чего то. А вот писал – залюбуешся, иногда хочется поговорить с кем то поговорить по душам, да не с кем. Какой из тебя тиун? Талант в землю зарываешь. Право перебирайся ко мне в Новгород, мне с тобой спокойней будет.

- Я знаю, не любо тебе в Новугороде сидеть, с волей боярской бороться, на Пасху сказывают отлучить просил. Доверяешь ли Мирошкиничам? Я тебе с Городца сказки слал, мнится, худое будет. Дойдем до Киева аль нет, а имамы нажитое хлопот требует, сам должен зрить…

Константин сразу как поскучнел и в движениях проявилась какая-то скрытая болезненность. Прямо и кротко глядя в эти потухшие глаза, Данила не мог никак обидеть князя. Из всех детей Старика он был ему всех ближе, у них всегда были общие игры, даже книги им нравились одни и те же. Чтобы как то оживить собеседника он перевел разговор на них. Константин всегда был большим любителем чтения, ценил книгочейское мастерство, не жалел ни денег ни времени на собирание редкостей.

- Когда-нибудь, - мечтательно произнес князь, - елико прещания останутся позади, настанет отишие, будет здесь такая схола, кой не было еще в Руси. И библиотеку отгрохаем изблистатную, со всех краев исполним книги, что древних любомудров, что новых, хронографы, трактаты, заморских стран описания…

- Дай-то бог, чтобы мечта твоя осуществилась, выпьем за это, - задумчиво промолвил Данила, разный он князюшка – и такой тоже, к чему только клонит, обещая прещания.

Понял он что за передряги обещает Константин только через три дня когда собираясь с полками в Москву решил показаться на прощание пестуну Андрею Стиславичу. Старик оставил его в стольном граде с посадником за блюстителя. Путному боярину не здоровилось, лежал в палатах хворый и закутанный в шубы. Совсем уморил его великий князь.

- Совсем уморил меня наш князюшко Всеволожич, де «Восхочу на полдень!». Но сам знаешь правду нашу не признает, а подумает. Ты там не мути, оне сами додумкают. Рязанские водицу мутят, выходит не быть тому, о ближнем думать надо - резанскую спесь крушить. Но и новгород цев повязать рудицей общей. Все вы-то молодые да ранние думаете за старших, попаденцы на нашу голову. Не ершись, ато зазнался, ворогов наживаешь. На то и зарок был, в отай, будто с Черемным биться идем и всю нашу полночную пядь под рукой княжей владимирской собрать, а ты тут как угадал - ведь если Данилко незнаючи додумкал то значит и Ольговичи, не будь дурнеем, поймут – а то плохо…

[Гера]

Когда на Петра и Павла переправились через Оку, окончательно стала ясна цель похода. Старик определился, рязанских баламутов в оковах повезли во Владимир, войско же со скрипом разворачивалось на Пронск. Константин вытребовал Данилу свитским в свою дружину. Помимо верного Кузьки Данила взял с собой испросившегося Евпатия. Хрустко ломался под лошадьми намораживаемый первыми студеными ночами ледок, рядом с новгородским князем в стремя ехал и посадник вольного города. Наконец-то Данила увидел этого человека, о котором он так много слышал, из всего этого не так много хорошего. Моложавое несмотря на годы волевое лицо, высокий лоб, по-птичьи высокомерный нос, ни капли в нем не было той словенской простоватости, наоборот – чувствовалась в Мирошкиниче не знамо откуда взявшаяся порода. Говорят дьяволськи умен, льстив и коварен, цепко держит своими длинными пальцами горло новгородской вольницы, в голове вертелись последние слова наставника: «смотри за сим сыном смердячим в два глаза, но не замай – сия наша отрыжка». Покрывшиеся льдом стены проньского града осыпались горючими стрелами, чадили смешиваясь с духом сгоревших посадов, но упрямо отказывались гореть. Глухо били в стены пороки, гарь вьедалась в легкие, резаньцы кипятили в чанах только успевший выпасть первый зимний снег.

Константинова дружина и новгородцы стояли у верхних горных ворот, не давая защитникам подойти к воде, сам Всеволод с присными налегал на валы западной стороны, где были единственные удобные подходы. К великомученику Артемию пошли на приступ со всех сторон.

-Ипат! Дмитра поприяли! – откуда то из дыма и звона железа прямо на Данилу вывалилась попаленная в клочках борода с выкаченными на лоб глазами. Посадника на руках вытащили из пекла сечи, в юшмане застряли две бронебойные стрелы. Вокруг раненного хлопотали приближенные новгородцы, рядом стоял спешившись раздосадованный князь.

Пронцы в последнем шаге безуспешного отчаяния попытались сбить лезущих на стены, и вырваться из горящего града к реке. Им удалось сбить новгородских воев с вала, однако этих смельчаков уже было слишком мало, подоспевшая дружина врубилась в выплеснувшиеся половые рати, изрубив их и загнав вылазку обратно. Черными точками на снежной простыне реки уходили загоняемые к кругозору отдельные удальцы, на кое ком были заметны богатые уборы и идущие в намет кони, за ними с молодецки гиканьем тянулись цепочки преследователей, отсюда уже казавшиеся муравьями. К вечеру город пал.

Не оставаясь у Пронска Всеволод Юрьевич приступил к Рязани, обезглавленный безкняжий город был принужден признать власть Всеволодовичей. Все князья, могущие претендовать на рязанский стол, за исключением юного Кир-Михаила, бежавшего к своему тестью Всеволоду Черемному в Киев, в оковах сидели во Владимире. Управление вновь приобретенным княжеством было предано пятнадцатилетнему Ярославу. Целый сонм владимирских бояр должен был блюсти волю князя и его отца, среди них был и Сысой Анисифорович. Победоносные полки с высокого поднятыми раменами пришли в Коломну, Всеволод одарил с большой щедростью новгородские рати и отпустил домой громогласно объявив: «кто был добр к вам, того любите, кто зол казните». Обласканные и щедро одаренные новгородцы ушли к себе. Всеволод Юрьевич повел полки во Владимир, он был озадачен ранами посадника Дмитра Мирошкинича, этот пусть и своекорыстный и норовистый посадник был многим обязан Всеволоду, без него положение в Новгороде князей могло поколебаться. Ехали не торопясь , часто устраивая привалы, вместе с Константином великий князь лично заботился о раненом. Посеревший от большой потери крови, посадник в окружении лекарей безучастно плыл на носилках, в которые впрягли самых лучших угорских иноходцев. Константину было наказано немедля возвращаться в Новгород. Тревога за Дмитра была так велика, что в стольный град был послан нарочный предупредить: большого шума к победе не устраивать. Когда въезжали в ворота стольного града, посадник был без памяти. Жеребцов выпрягли, новгородские вятшие и владимирские бояре подставили под шесты плечи и бережно занесли раненого в терем.

6714 год от сотворения мира. Зима

Вернувшись с похода он застал Авраамия в бурных хлопотах. Его переговоры с денежными воротилами Суздаля и Владимира продвигались все успешнее, рядовство, объединенное вокруг суздальского ополья, постепенно росло. Оживились ремесленные слободы, завязывались узелки какой-то новой большой сети. По заказу Аврамия на Клязьме корабельщики начали строить большие насады и шитики, в Суздале росли под надзором хлебные амбары, готовые принять зерно нового урожая, поток беженцев с Поднепровья возрастал, а с ними и росла груда кабальных записей. Обживались на новых местах и посланные в новые села жильцы. Еще вчера никому неизвестный, Аврамий стал желанным гостем в слободах и богатых дворах. Вот и сейчас поезжая мимо крыльца его домовины, что встала на пустыре рядом с данилиным господским домом, воевода увидел переминавшуюся на снегу толпу смердов–переселенцев. По уставным грамотам переселенцы они брали все необходимое для жизни на новых местах, начиная от плугов и кончая волами, разумеется не безвозмездно. Булгарин вышел поприветствовать вернувшегося Данилу и своего друга Евпатия.

- Здорово же ты тут развернулся, - заметил усмехнувшись воевода после приветствий.

- Баловство, - ничтоже сумнящеся, купец только посетовал, - это разве дело. В Новгороде лихву снимают по деньге за рубль, а у нас? И по семь резан за гривну не уговоришь. Дешевизна серебра гораздо толкает любое дело, посему цветет многолюдством ремесло и торговишество в словенском граде, и тем люд в боярских руках крепко держится.

Жена намиловавшись завела старую дуду.

- Новоселье надо устроить достойное, - сказала она, озабоченно хмуря бровки, - хорошо бы позвать ростовскую родню. Пусть видят, что и мы не лыком шиты. Тятенька сказывал что наши свойники обижаются за то что держишься в стороне. Анфимку Поповича все осуждают, говрят правильно одернули, мы то пошто в немилости, мы за его не в ответе

- Оставь это, душа моя, - ответил Данила как можно ласковее, - из такой дали на пир звать надо ли?

- Пошто звать? Тятенька говорит они почти и так все с войском – настойчивость с какой она повторяла мысли тестя, была подозрительна.

- О чем говорить, я и не собирался пока устраивать никаго явствования. До пиров ли нам? Андрей Стиславич все еще недужен, в теремах княжеских все хлопочут о зараненных новгородцах..

Анна не спорила и не возражала, она была кротка как доверчивый ягненок, только тяжко вздохнула:

- Боюсь обидятся. Тятенька говорит, что они там в Ростове все очень уважают, подарки готовят знатные.

До него дошло что хочет тесть: не получилось запугнуть, нельзя ли купить? Явятся данайцы дары приносящие, сытые, бородатые, толстобрюхие, обмусолят ласкою, не успеешь оглянутся – будешь уже по гроб обязан.

- Успеем еще обсудить, - сказал он уклончиво. – а теперь душа моя, иди ко мне.

[Гера]

Пришло Рождество, в детинце пели в храмах на хорах «Дева днесь пресущественнаго раждает» и славили князя, а на улицах и посадах гремело буйство коляды «ой, скачу, скачу, серебра хочу! Раз имеешь сына, дай головку сыра, раз имеешь дочку, дай мне меды корчу…». Данила принимал гостей: Юрия, иегумена Симеона и приехавшего из Рязани тестя. Княжич не скрывал своего восхищения. Господский дом, срубленный из ядреных бревен, несмотря на свою высоту и внушительные размеры казался легким. Под стать ему были и другие строения, свободно и толком расставленные по просторному, огороженному тынном двору. Во всем чувствовалось основательность и удобство.

-Жилой дом не только место для обвечеряния, - рек Варлам, важно поблескивая гладкой блестящей как слоновья кость, головой, - но и предмет радости для души.

Тесть, ворочая носом вслед за рукой зодчего, показывающего на круглые слюдяные окна, слушал разглагольствования без восторга. Что и говорить, зятек отмахал хоромы на славу, но не слишком ли высоко вознеслась сия куща? Теснота конечно не мед, у себя дома ему, Сысою, повернуться негде от сундуков с рухлядью, за то не в обиде живет. Здесь же все слишком выставлено наружу, а хвастовство к добру не приводит.

- Такую громаду зимой чай не протопишь, - как бы невзначай промолвил боярин, - сколь дров в мраз сожрет…

- Не больше чем твоя избушка в курьих ножках, - заносчиво ответил Варлам. – Дельма обогрева в доме устроена каменка с дымоходом.

Все потянулись смотреть каменку, выложенную из обожженной плинфы, и опять тесть выразил сомнение:

- А что этот каменный сундук напустит дыма?! Жить не захочешь.

- Булгарские каменщики, Сысой Акинифорович, не промах. Такая же печь, токмо великая, стоит в палатах болгарского ильхана.

- Подумаешь хан! – обиженный вольностью зодчего, сказал Сысой, - мы русичи тоже не зря хлеб едим. Хана видать со страха знобит, коли даже в гареме зябнет…

Он покосился на егумена, приглашая того оценить шутку, но Симеон промолчал. Пока гости рассматривали светелки, из внутренных покоев вышла Анна. На ней было платье из тонкой белой верблюжей шерсти, розовые мочки ушей оттягивали подвески, унизанные крупными жемчужинами.

- Милости прошу гости дорогие! – пропела она, - откушайте чем бог послал.

И это для Сысоя было внове: неужели это дебелая, наряженная напоказ, с бесстыдно выщипанными бровями мужатая и есть его дщерь, та самая Анька, еще недавно шмыгающая соплями? «это все она, толстозадая, сбивает зятя» - думал боярин, усаживаясь за стол и разглядывая снедь, - «вот сейчас я ее осажу…». Но к своему неудовольствию, понял, выговор дочери придется отложить: за стол вместе со всеми садили людишки, которых в другом почтенном доме держат за дверьми, - зодчий Варлам, булгарский рядович Аврамий, гридни Кузьма и Евпатий. Иегумен произнес благословение, а Сысой, зорко высмотрев кусок стерляди пожирнее, подгреб его к себе.

После обеда зять пригласил всех троих - Юрия, Сысоя и егумена – наверх в библиотеку. И здесь он не применул щегольнуть богатством – каких только рукописей, малых и больших, не лежало на полках! А ведь некоторые из них, одетые в богатые переплеты, стоили немалого серебра. Симеон и Юрий как весьма знающие любители, в один голос воздавали зятю хвалу, говорили о вещах малопонятных для непросвещенного уха. Сысой Анисифорович начал уже позевывать со скуки, когда двадцатилетний княжич выразил сожаление что не может посетить или хотя бы прикоснутся к книжным богатствам Киево-Печерской лавры. Он о ней был много наслышан, но увы, никогда не видел.

- Ужо погоди, возьмем от рязанцев отступного, вытребуешь за хлопоты что твоя душа прикажет. Батюшко митрополит уж за благодарностью не поскупится, - при этом у боярина масляно заблестели глазки.

Зять на ответил так, что Сысоя Анисифоровича прошиб озноб.

- Нельзя подобного делать. Творить сие - амалекитян против себя восстанавливать. В сей раз до Рязани едва дошли, о каком же Киеве мочно думать, если уже в Новгороде неспокойно что власть княжья неровен час там поколеблется. Не хаживать нам уже на полдень, о своем животе нужно радеть, а не искать милости киевлян и Матфея!

- Подобные речи были явной неосторожностью, Сысой Анисифорович только смог что пробурчать: «Шути кувшин, пока ухо не оторвется…» Молодой княжич от волнения даже отложил книгу обратившись в слух. Что до игумена тот вовсе вскинулся6

- Мыслимо ли говоришь Данила? – спросил откладывая пергамен, - Ведь великий князь громогласно рек, де не потерплю половичского засилья. Не в сей раз так далее, собрем рати, год-два, поднимем и оборужим владимирских, ростовских, суздальских горожан, и купно в новгородскими ратями завсегда опять выступим.

- Война искусство тонкое иегумен, - пошел на попятную Данила уже поняв что брякнул лишнего.

- Погоди, погоди, - остановил его Юрий, пытаясь вникнуть в суть сказанного. Видимо то что говорил Данила не показалось ему столь невероятным, а напротив даже очень возможным, - в палатах сказывают совсем отходит посадник Мирошкинич, коли так в кого еще в граде Ильменском мы опоры найдем, ежели возобладают как прежде старинные Степаничи вкупе с Якуничами, что мы сему коренному боярству? Батюшка говорит что род Мирошки-бирюча тем за нас и держался что выскочки. Сей же час если на новгородских надежды нет, то мочно ли тягаться с Ольговичами?

- Полно вам воду в ступе толочь, - подал голос Сисой Анисифорович, - о чем судачите? Смешно право, дел что ли у вас других нету? Великий князь дал слово – воля же она о двух концах, - новгородцы вдрызг перегрызутся – бери их голыми руками.

- Правильно, - облегченно произнес Симон. – по мне если новгородцы так алчут вернуть себе обычаи по старине, что же – пусть дадут клятву целованием креста Иоанну и святому клиру. Мы все готовы поехать, и владыко новгородский Митрофан с сим заодно. Мир и единство Руси того стоят.

- Иуда тоже спасителя целовал, - отрубил Данила, - и чем это кончилось – всем известно. Да не в том суть, не ждут нас овамо, помяньте слово, Ростилавичам лишние, для чего все затеивать? Тянутся за окоем, покуда вран на собственном нырище не закаркает. У новгородских бояр не кочаны капусты на плечах, ударят в набат, поминай княжество

Иегумен, видя что разговор заходит так далеко, сказал примирительно осеняя себя знамением:

- Опомнитесь, все мы под богом ходим. Разве во власти человека изменить то что предначертано всевышним вседержителем? Почему, Сысой Анисифорович, ты ничего не сказал о привесте новгородцев к целованию?

- Жирно будет для купчишек, если наши почтенные отцы станут пред ними унижаться, осрамят да и только – начнут кричать: « мы уже один раз крест целовали, теперь ваш черед, будет по нашему тогда и приходите» - важно ответил Симеону и княжичу Сысой Анисифорович, а на предстрекателя зятя обрушился уже гневно, - Удружил ты зятек, обрадовал великого князя. Крепко о отблагодарил за те милости которыми он тебя осыпал.

Симеон и Юрий Всеволодович с беспокойством переглянулись, видя куда поворотил хитрый боярин.

- Напрасно вы его вините, Сысой Анисифорович, - обратился юный княжич, - мало ли кто какие предложения высказывает. На то и совет, чтобы говорить не таясь.

Но тестя уже нельзя было удержать:

- Простота хуже воровства, Юрий Всеволодович, потому не каждому и доверяют совет держать

Иегумен, заметив, что боярин собирается покинуть библиотеку, попытался удержать старика:

- Куда же вы, ведь не договорили…

- Тут умников и без меня хватает, - в сердцах сказал боярин и вышел вон, сердито хлопнув дверью.

В библиотеке стало тихо, Ни Юрий, ни иегумен, ни сам хозяин не ожидали такой выходки и теперь не знали как продолжить беседу. Первым превал молчание Юрий, явно оробев:

- Побег обадить батюшке, старый пес, - сказал он сквозь зубы, - уж еще та лиса ростовская.

Данила в глубокой задумчивости сидел один в библиотеке, когда к нему подошла жена. По ее лицу он понял что неприятного разговора не избежать

- Чем ты прогневил отца? – спросила Анна присаживаясь рядом. – знаешь что он мне сказал, уезжая?

- Что же?

- А то! Передай, говорит, своему мужу, что лучше ему сказаться больным в детинец дорогу покамест забыть. Уж я его, дурака, по-родственному прикрою как-нибудь.

- Неизвестно, кто из нас дурак, - устало ответил Данила.

- Тебе, конечно, виднее, я и сама понимаю, что со старыми людьми нелегко сладить, но поверь, отец нам добра желает, он плохого не посоветует. Из-за чего вы бранились?

- Оставь, душа моя, как-нибудь сами сладим, - улыбаясь ответил Данила и притянул жену за округлые плечи.

Анна отбилась встревожено и засуетилась вставая:

- Вам, мужикам, только одно… оставь, несть до того мне…

В стольном граде не отшумели коляды, на площадях, подогреваемое выставленными житным людом медовыми дельвами, на спадало веселие личинами и кукесными действами. А в детинце нарочитой княжеской чадью уже несколько дней славили княжеское семейство, продолжались святочные торжества, пировали и по случаю случившихся недавних побед. Подгуляв, дурные до изумления, ростовские бояре под предводительством Сысоя Анисифоровича ходили по юзилищам, где томились осмыканные рязанские князья, пугая и насмехаясь: «Тут подохнете, окаянные».

Сам Всеволод Юрьевич к пиру и славословиям был безучастен. Рядясь не показывать виду, внутри был мрачен и только и искал на ком сорвать гнев, обнощь преставился от ран посадник Дмитр, гоньба к Константину сообщала невнятицу. Чуялось дурное. Сысой, видя состояние князя, предложил развеять думы ристалищем. Великий князь снисходительно согласился.

Народ наблюдал за кулачным боем без особого интереса: никто не сомневался в победе Кувалды, гридя Сысоя Анисифоровича. И когда тот, заборов одного за другим двух поддатых пришлых селян, стоял набычившись в круге, зрители были уверены что никто вызова больше не примет. Потворник дважды вызывал охотников, но желающих отведать железных объятий гридя, от которых трещали и ломались ребра, не находилось. Лишь после третьего раза вызов принял никому неизвестный парень, русый, с рыжинками вокруг голубых глаз, стриженый горшком. Увидев его, молодой князь Юрий Всеволодович, сидевший по левую руку от отца, даже привстал с места. Боярин Сысой Анисифорович обеспокоено заерзал на своем седалище и что-то зашептал стоящему ошуюю потворнику. Тот, вняв, понял и лениво, и как положено зычно сказал:

- Поздно вылез молодец, кричали то трижды.

- Кричали дважды,- опроверг его Юрий, заметивший перешептывания, - пусть сысой не жульдит.

Распорядитель растерянно ждал, как велит великий князь. Тот, поморщившись, к полному удовлетворению толпы, чуть помедлив вяло махнул рукой. Соперники сошлись, собравшийся люд наблюдал за ристанием затаив дыхание, где уже толкались и вполголоса спорили бившиеся об заклад. Мало кто верил что победит новенький, имя его уже облетело всех: Евпатий – кмет дворницкого Данилы, оказавшегося как говорят в немилости. И к общему изумлению продлилась совсем недолго: непобедимый Кувалдень оказался на земле, брошенный через чресла ловким и быстрым приемом, и с заломленной десницей был вынужден признать себя побежденным. Княжич Юрий не скрывал своего восторга, хлопая в ладоши и хваля витязя.

Неуемное восхищение сына великому князю не пришлось по душе. Всеволод Юрьевич удалился раньше чем победителю вручили награду – двухгодовалого телка из княжеского стада. Это как бы подтвердило слухи что дела Данилы плохи. Правда путный боярин Андрей Стиславич, известный своим острословием, насмешили люд градский, когда ехидно остановил Сысоя Анисифоровича, потянувшегося с надменным лицом вслед за князем.

- Куда ж Сысой? Хоть бы одним глазом поглядел тельца, чать сам деля себя отбирал.

Но с того боярина, известно, взятки гладки. Зато много судачили о юном княжиче. Повторяли слова, сказанные Сысоем Анисифоровичем в кругу своих, де «мальчишку заело что все без удела, парень в девках давно засиделся, вот беда». Эти слова получили широкое хождение, и Юрий Всеволодович при встречах с Сысоем смотрел на него исподлобья.

Но того напугать было трудно. Он зашел с другой стороны.

Анна ходила зареванная, и все попытки Данилы заговорить с ним прерывались ручьями слез и потоками обвинений. Каждый шаг Данилы вызывал у жены раздражение. С молчаливым недовольством она наблюдала на его общение с как ей казалось низкими людьми Аврамием и Варламом, последний почему то пришелся ей особо не по душе. Зодчий вызвал почти неприкрытую вражду:

- Прижился бес картавый, прохода от него нет, так и зыркает глазищами наглыми. Долго ли еще его держать тут будешь?

- Оставила бы ты его в покое, ответил как то Данила, выведенный из терпения всеми этими несправедливыми попреками

- Нет уж, выбирай, или я или он! – закричала она, мгновенно вспыхнув, - если завтрева же не сгонишь эту жабу со двора, не обижайся.

Ее требование его оскорбило:

- Дай волю – не токмо челядь разгонишь, другов на порог не пустишь.

- И не велика потеря. Они и без того довели нас до позора. Вот увидишь, когда-нибудь твой окаянный булгарин подложит тебе свинью. О нем и так бог знает чего говорят.

- И что же брешут?

- А то что бесерменский послух, вот что.

- Ты бы больше свово тятеньку слушала, - ответил Данила, поняв откуда идет лжа. Лучше бы ему этих слов и не произносить.

- Тятеньку не замай! – анна накинулась на него как кошка, - Его древлему роду стыдится нечего, не под забором найден. Оглянись лучше на себя, кто сам таков? Возомнил о себе несть что, вот и дали по шапке.

- Опомнись, - пытался урезонить он жену, - не заводи злобу.

- Подкидыш! – яростно бросила она ему в лицо. – и таким останешься.

Это было превыше всяких его сил. Теряя самообладание яростно приступил к ней:

- Убью!

В сей раз она не пужалась, торжествующе покинула библиотеку. Нарочито громко распевая собрала свою рухлядь и перебралась в родительский дом. Данилу охватила апатия, он не стал ее удерживать.

Дни еще недавно полные хлопот, действий и размышлений, внезапно опустели. За ним уже не посылали, как прежде, из детинца пристава, даже крестный и тот перестал давать о знать. О том что происходит в городе Данила знал лишь понаслышке. Истинным вспомомоществованием в дни уныния стал приезд брата, вошел челядин и сказал что во дворе его ждет старший брат. Никита, одетый по дорожному стоял у возка:

- Матушка меня к тебе послала.

Вначале он подумал что с матушкой случилось что недоброе, но когда выяснилось что брат приехал во Владимир чтобы быть рядом, заулыбался. Он предложил вместе с ним в опустевшем доме, тот поначалу отказывался, лишь в кузней остался так же непреклонен:

- Не место для кузла на господском дворе.

Он велел Аврамию присмотреть мастерскую и тому удалось присмотреть небольшой сарай за городскими стенами на берегу Клязьмы, рядом с корабельнями его растущего рядства. Вскоре в стольный град Никита перевез и жену и дочерью. Его заботы об обыденном и простом: о житье-бытье, о том что все живы-здоровы, кланяются, хорошем урожае и о видах на годину. От брата веяло спокойствием, словно ничего особенного и не произошло, подумаешь, дело житейское, седня забыли, завтра вспомнят. Но время шло – не вспоминали.

К Оке опять уходили строящиеся на площади рати. Ветер развевал флажки, блестели, посверкивая, отточенные жала копий. Прознав о нестроениях под Муромом и в рязанских вотчинах объявились булгары, в поход отряжался Юрий Всеволодович. О нем даже и не подумали, душу опять обступило одиночество

- Ушли? – спросил он зашедшего и отряхивавшего со снегу полы кафтана Аврамия.

- Ушли, Данила Дмитриевич…

Война мало интересовала Аврамия. Купец был полностью поглощен обустройством суздальского ополья которое великий князь после долгих раздумий все же обещал выделить в удел Юрию Всеволодовичу. Князь Юрий, коему были переданы все дела, по нескольку раз в день вытребовал Аврамия к себе в детинец для совета. Теперь же отбывая с ратью, он и вовсе обрушил на булгарина ворох необходимого, все мысли его были заняты предстоящими новыми нарядами и подсчетом лихвы с них.

- И что же теперь?

[Гера]

- Корысть, Данила Дмитриевич, княжество особое. Пока у Новгорода нет крепкого пути к Чудскому морю, он нам большой беды понести не может, даже если окажется в руках супротивных.

- То-то и горе, что особое, - Данила зашагал по комнате, маясь от собственной беспомощности, - преимение(преимущества, превосходства) земли Володимирской того дальше терпеть не могут. Уж если ты намерен пускать здесь корни, то должен понять сию простую истину. На двух насадах, да в разные стороны, не едут. Привременную торговлю Новгородом надо сворачивать, какие б прикупы она не сулила.

- Не сворачивать а поворачивать, Данила Дмитриевич, что слава богу, уже делается, хотя с большим скрипом. Одна надежда, что суздальское ополье откроет володетелям нашим на это глаза. Чем больше будет вложено в него казенного серебра и чем сильнее отдача, тем легче показать, что не только силой оружной решаются несогласия. Ополье потянет на себя торговлю волжскую по Клязме-реке от Оки до самой Москвы свежей сильной струей.

- Если Дятловы горы дадут, а они пока не наши.

- Сего дня не наши, - уточнил Аврамий. В его тихом голосе рассудительном голосе жила твердая правда, что рано или поздно устье Оки поднимется в цене выше, чем права на черниговский или даже киевский стол.

- И что об этом мыслит княже Юрий?

- Молодой князь способный выученик, Данила Дмитриевич, - по простому ответил управитель, открыто взглянув собеседнику в глаза, - у него есть хватка, ум, он не чуждается простой дели, яблочко вызреет. Уж то что он моложе брата Константина, однако ж не брезгует до самой сермяги дойти, не сторонится мыслишек торгашеских, уж то есть благо, соколов да кукушек на Руси много…

- Яко Исусе в проповеди Нагорной: ”Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?”, сим не раз егда уподобляются князья многи, - задумчиво проронил Данила, несколько удивленный наблюдениями икнома, - иное дело наш, свет князь, Всеволод Юрьевич, однако…

- Юрий Всеволодович очень к вам уважение имеет, Данила Дмитриевич, - после некоторого молчания продолжил Аврамий.

- Это не мешало ему промолчать, - остановил он булгарина. – малодушие не делает чести сыновцам великого рода.

- Не хочу вам причинять боль, но вы излишне строги к Юрию Всеволодовичу. Князь новгородский, а не Гюрий, наследник отчины, первое слово за Константином, а тот боится признаться, может даже себе, что вожжи Новгорода Великого, ему даденные отцом он упустил. Настанет час, великий князь поймет, если уже не догадывается.

Разговор этот глубоко запал в душу Даниле. Помимо княжеских устроений дома Большого Гнезда он все чаще имел думы о Дятловых горах, приходящих при мордве. Устье Оки было воротами в восточные страны и прежде всего в Булгарию Волжскую, под чьих рукой народцы по великой реке и далее к горам Рифейским. Сами булгары исповедали бусурманство, но их соседи пребывали в язычестве многочисленных божков, рано или поздно им выходило выбирать за кем идти.

6715 год от сотворения мира. Весна

В Крещение пришли новые вести и не сказать что радостные. Случилось то что предсказывали они с Андреем Стиславичем. В Новгороде в отсутствии лежавшего при смерти во Владимире новгородского посадника заварилась тяжба против Дмитра Мирошкинича. Его обвиняли в том что он самовольно за спиной у Константина ввел сборы обложений серебром, приказывал по волостям брать сверх положенного кур, взимал с купцов дикую виру, а самое главное, заставил население вести повоз за свой счет. Сбор налогов по тем купцам новгородским боярам что промышляли торговлей с фрязями и пускали в оборот деньгу. В руках дома Мирошкиничей оказались громадные средства, которые, как кричали обвинители на вече, Дмитр безвозмездно использовал для своих деланий, скрывая лихву от мира, что не выплачивать десятую часть казне и церкви. Справедливы были и требования рядничества, дикая вира выплачивалась общиной по любому поводу и насилию. Купцов же с вервью уже давно ничего не связывало, они жили отдельно своим обычаем и установлениями.. Их раздражало больше то что они должны расплачиваться за чужой грех. Вирная выплата ставила их в более низкое положение.

Особый шум поднялся из-за порядка введенного Дмитром, по которому население было обязано за свой счет, на своем тягле перевозить боярское и княжеское добро, особенно по течению произошедшей войны, перевозки к войску всего необходимого. Купцы кричали больше всех, они терпели большие убытки. Толпа требовала от веча, чтобы убытки, нанесенные произволом Дмитра и дома Мирошкиничей, были возмещены за счет распродажи имущества, нажитого неправедно, а вырученные деньги распределены «по зубам». Еще до приезда князя Константина разъяренная толпа устремилась на дворы Дмитра и Мирошки, появ их по вечевому суду. Едва успевшему прискакать от Торжка Константину не оставалось другого как принять от них закладные доски, частично волну недовольства удалось погасить раздачей серебра за походный извоз. Для этого даже пришлось залезть в епископскую казну, благо владыко Митрофан твердо стоял за Константина, вдвоем им до времени удавалось держать буйное новгородское вечевое племя. Беды нужно было ждать как только в Новгороде прознают о смерти Дмитра, и тогда судилище быстро обернется выборами нового посадника. Никто во Владимирском детинце не сомневался что им будет извечный супротивник погибшего, Твердислав Степанич. Услышанные от плесковцев неустроения на литовском порубежье, стали в эти обстоятельствах для новгородского князя манной небесной. Владимир Псковский и горожане пригорода просили помощи, значит предстоял новый поход который позволит оттянуть время и отвлечь вечевое обчество хотя бы временно. Только к чему это выжидание если не ведаешь что предпримешь? Этот общий поход стал успешен, избив языцей под Ходиницей, вместе с новгородцами и псковитянами ходил и брат Владимира Псковского, беглец с полудня Мстислав, только недавно в конце минувшего лета выбитый Черемным из Торческа

[Гера]

Не лучше обстояло дело и на Руси, Рюрик Ростиславич опять выбил черниговцев из Киева, и похоже в этот раз надолго, вся тонкая полуденная планида посыпалась крахом. Заговорили о замирении с Черемным, особо старались киевские посланцы от митрополита. Матфей в письмах увещевал и сулил, игумен Симеон сновал челноком между кельей Иоанна и княжескими теремами и добился даже некого послабления томившимся у погребах узникам. Но не более, морок Руси окончательно спал с глаз владетельных и забился потаенные углы и створы до времени. Старик стал крепко, сему же способствовали и протащенная к отцу княжичем Гюрием данилкина челобитная. О чем челобитная никто не ведал, но Сысой Анисифорович надеявшийся в числе прочих на богатые отступные, взбеленился, опять зять подложил свинью, объегорил все обчество.

«Ужо, погоди ты у меня, сучий сын, - думал он не шутку разгневавшись, - На этот раз я тебе так насолю, всю жизнь помнить будешь». И, явившись домой, первым делом сказал:

- Собирайся Анна, поедешь со мной в Новгород.

Дочь захлопала глазищами ничего не понимая. Она не собиралась никуда ехать, ждала, пока муж опомнится и поклонится в ножки.

- Наплевать и растереть, - выдохнул Сысой Анисифорович, багровея, - там ты человеком будешь, самой княгине Агафье Мстиславовне служить, а здесь ты кто? Вдовица при живом муже – не поклонится он тебе, не жди.

Анна не смела ослушаться.

Иегумен Богородицкой обители был первый кто навестил Данилу в опале, дело было на Пасху. Похристосовались, вел он себя так словно ничего и не произошло, и Данила был благодарен иегумену хотя бы за то, что тот не выражал ему показного сочувствия. Он пришел спрашивать.

-В сумлении я, - рек Симеон усаживаясь на предложенное место, - знаешь в каком положении меж билом и наковальней быть вышло. Самое мало упросил епископа рязанского к обитель устроить, не позорить святость, а Матфею все мало, киевскими посулами прельщает… Не скрою, клир разногласен…

- Погалдят и опять рассядутся по шесткам, - усмехнулся Данила.

- Не любишь ты священство, - не без горечи заметил егумен, задетый колкостью.

- Любы от Бога есть, и Бог любы есть, - все еще посмеиваясь, уклонился Писанием Данила.

- О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою, - продожил он все так же из Иоанна, - токмо за что мне любить твово епископа? За то что ростовский калач ему дороже чести княжеской? Он ведь и меня, коли на то пойдет из своих си, не пожалеет, на цепь посадит яко Варлама.

- Фарисействуешь, - покачал с сожалением головой настоятель, - Будет тебе обиду расчесывать, если со мной поссориться хочешь, сразу скажу – не выйдет! Я к тебе не за этим пришел. Житие требует исправления, вот о чему думу вести надо. Яз кому какая слава выпадет, на то воля божья.

Решительность и серьезность, с какой отец Симеон дал ему укорот, не могли не вызвать уважения. Было видно, что егумен и впрямь болеет думами о судьбах Владимиро-Суздальской земли.

- Тут молитв мало, деяния нужны.

- Затем и дондеже толк веду, что понять хочу разумления, что доволит деять.

Данила наблюдал за святым отцем. Легко задавать вопросы. А ведь иегумен просвещенный человек, пастырь, и должен понимать что борьба, в которую рвется его сердце, может иметь неузнаваемые следствия. Сможет ли выученик Печерской лавры найти в себе силы отказаться от векового пуда изначалия, что мать городов русьских уже в прошлом, и новые силы чреваты устроением земли русьской? Для этого надо обладать такой высотой горних высей, который лишь великий князь способен пребывать, несть в чьих заботах ни родства, ни молвы, и даже людских жизней, пусть и собственной…

- Кому Боголюбово, а кому горе лютое, кому Бело озеро, а кому оно чернее смолы едучей, кому Лаче озеро, а кому плачь горький – вот и весь мой сказ, иегумен, а уж там понимай как знаешь…

Симеон слушал его горькое признание как исповедь, пред ним предстал враз постаревший и опустивший очи долу, одинокий и усталый человек. В нем шла мучительная борьба окончательного выбора прогрызающейся чрез тенета сомнений души. Рука непроизвольно легла на плечо в утешении и затем благословила двоеперстием:

- Да укрепит господь помыслы твои, и мышцы твои, да рассеет он врагов твоих. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Денно и нощно молиться буду за начатое тобой дело.

- И на том спасибо, святой отец, - сказал ответил Данила подняв голову. – И одного тебе не обещаю, помни – слада и мира, - ибо в таком деле брат восстает на брата.

- Уж чего понятливей, - поднимаясь вздохнул настоятель, - еще хочу тебя потревожить, если Варлам высвободился, не можешь ли ты послать его на Суздаль. Осмотреть собор надо, постройка князя Гюрия вельми ветха, рушится от старости.

Святой отец был неточен. Суздальский храм возведен был вовсе не Юрием Долгоруким, а его отцом Владимиром Мономахом. Но возражать Данила не стал, он понял – ошибается Симеон намерено. Владимир Мономах был для Константина идолом, новгородский княжичи и наследник владимирского стола боготворил своего прадеда и грезил киевским княжением. Кажется иегумен сделал свой выбор.

Съездив в Суздаль Варлам привез безрадостное сообщение – городской собор обновить не удастся, он так обветшал что вот-вот рухнет. К полной неожиданности Данилы судьба суздальского собора вызвала в святом клире ожесточенные толки. Епископ Иоанн даже не захотел и слушать Симеона.

- Мономахова постройка еще простоит, а вот Ростов ждать не может, нужно ладить погоревшие церкви камнем. Так что пусть твой Варламка не путается под ногами.

Симеон открыто при всем клире возроптал против духовного владыки. Ему в ответ припомнили активно насаждаемый богородицким настоятелем феодосиев порядок монастырского жития, клир ополчился на антониевых и феодосиевых сторонников, дело приобретало нешуточный оборот, в воздухе запахло затхлыми призраками несториевой смуты. Симеон пришел жалиться Даниле и теперь, потеряв всякую степенность, мерил библиотеку шагами и горечью говорил на епископа:

- Бервенное прозябание суздальских церквушек ему трынь-трава. Иегумен суздальской обители мне шлет со слезами, что ему больно смотреть как гибнет городской собор, а владыка единственно на что согласен – наложить заплаты на старую хоромину будто порты какие срамные. Этого, по ему, хватит чтобы храм еще постоял…

- Дурак твой епископ! – гневно завопил зодчий, наливая лысину кровью. – Из ума он, что ли выживать начал?! Да я своим очами зрел – кровля вот-вот рухнет. Собор надо порушить и на его месте зиждить новый, да не полосатый, а одного белого цвета.

Симеон слушал не прерывая зодчего. Он даже ничего будто и не заметил резких слов в отношении ростовского владыки, только спросил:

- Что значит белый? Если такой как Дмитриевый собор, то понадобиться много времени на каменное узорочье.

Воодушевленный Варлам храбро бросился в бой. С жаром доказывал он что подражанье Дмитриевому собору не несет мысла:

Храмина, слов несть, красива. Но от ее излишней узорчатость отдает соломоновой книжностью, дивностью как заморское чудо, но простому люду мало понятной.

Данила ожидал что настоятель Симеон станет защищать собор Дмитрия Солунского. Ему самому была очень близка тонкая изощренность резьбы этого великолепного храма, южная витиеватость и варяжская цельность мысли, поэтому рассуждения Варлама казались грубыми и упрощенными. К своему огорчению он услышал заинтересованность святого отца:

- В том что речешь ты почтенный Варлам, есть доля истины. Травы и воды, древа и облацех, вся благодать божия на земли этой, сребро и злато ее красок, выраженные в камне, не только близки к смерду и простому житейскому мирянину. Поелику каждому агнцу окруженному морем идолобесия капищ. Храм яко вертоград, должен не только поразить своей мощью, не только удивить совершенством и соразмерием, он должен быть своим по зачатию. И чем ближе он будет жителю полуночных снегов и лесов, с непостоянной ласковостью солнца, дождями и знойными ветрами, тем более он привлечет к себе тех, кто пока еще поклоняется древам, вод исходищам иль камню.

Данила смотрел на друзей грустно улыбаясь – расшалились как дети малые. Размечтались , не понимая, что строительство нового суздальского собора еще только маячит за холмами иных будущих лет. Чтобы остудить их пыл, сказал:

- Архиерей костьми ляжет, а своего северного бога вам создать не даст. Да и что тебе, Симеон, ведомо о зодчестве? Услышит клир твои речи и предаст анафеме. А главное – суть варламова планида требует многой казны и без великого князя такую махину не поднять.

- Уж не станет ли владыка обвинять меня в ереси? – спросил иегумен, уязвленный тем, что Данила, на чью помощь и поддержку он так рассчитывал, не верит в его с Варламом мечту.

- Пойдешь поперек, он каяждого инока за канон засадит, и тебя испразднит. Пока над Суздалем взблеснут белые храмы, не одна черта заповедная будет преступлена, иеугмен.

- Волцей убояться – в лес дорогу забыть, - ворчливо пробубнил Варлам, впервые между ним и Данилой пролегло несогласие.

Варлам ушел со двора и ночевать не вернулся. Кузьма всезнающе ворчал:

- Гунявый пьет без удержу с клевретами Златоверхой Богородицы, деньгой сорит, будто ухарь-купец, кричит: «больше я к вам не пойду!»

- Куда он денется, спустит все до исподнего – сам приползет.

Данила был обижен тем, что друг бросил его в такой нелегкий час и, огорченный, решил завершить незаконченное писание о пользе торговли, рукоделия и землепашества скоморошьим молением, выставить на посмешище нищету духа. Заодно рассчитаться и с Анной, с тестем, со всеми и самим собой. Не без усмешки он вывел первую строку: «Вострубим яко же златокованые трубы, во все силы ума своего, и заиграем в серебряные дуды гордости своей мудростью»… Мыслие шло со скрипом: «Ибо я, как смоковница истаиваемая: не имею плода покаяния, ибо имею сердце, - яко личина без глаз, и разуме мой – что ночной вран, на развалинах бодрящий… и закончилась жизнь моя, яко царей хананейских, бесчестием, и покрыла меня истощение, как море фараоново…». Непотребно юродствуя и прибедняясь, кто то другой в нем, так и до конца не понятый, рисовал тушью, нашептывая строку и ему ничего не оставалось как подчиняться, занося стилом на вощение. Вопли заламывая руки, строки: «Я ведь, княже, како древо при дороге: многие топчат корния, обрубают ему ветви и в огонь мечут, так и я всеми претерпиваем, ибо не огражден от страхов гнева Твоего». Что он делает, не гордыня ли? Кто разуме ум Господень? — говорил Апостол римлянам, неужто тщусь ответами.

На душе у Данилы скребли кошки, мнилось, пустое он творит, работа над молением застопорилась. Устав от спертого воздуха покоев ему вдруг восхотелось простора, он резко выскочил на простор залитого жарким летним солнцем двора. Пока глаза пообвыкали, размял ноги и бодро двинулся к соседствующему Аврамию. В дворницой у того столплись смерды-переселенцы, ожидая когда иконом закончит составление уставной грамоты. Аврамий сидел за столом, шевеля губами про себя повторяя только написанное. Перед ним мял шапку старый смерд, из-за спины которого выглядывала молодая женщина в туго перетянутом платке.

Совсем истощились, не дай пропасть, господине, - видимо уже не первый раз испрашивал смерд с тем безысходным выражением в голосе, что граничит с безразличным унижением.

- Не стой у души, - сухо проронил булгарин. По всему было видно, что он не знал как отделаться от нежелательного, надоевшего просителя. – Ступай, ступай, старик, мешаешь мне дело делать, походите по другим дворам…

- Ходили повсюду, не берут, - в глазах у молодицы тоска и отчаяние, покорность судьбе.

- Ступай, некогда мне тут с вами, - еще раз повторил управитель, и собрав принадлежности в футляр встал.

- Дочь хотя бы пожалел. Не рабство же подаваться.

- Помочь не в силах…

Данила видел, как молодая баб еще плотнее увязав платом скорбное лицо, пошла вслед за стариком. Боль сочуствия резанула по тревожному сердцу. Сказал икному чтоб слышали те страждущие:

- Запяти их. В Городце дом почитай пусту стоит, пошли старика следить что ли…

- Как накажите.

В голосе Аврамия особого восторга не было. Видать, судьба какого немощного старика с его безответной дщерью была для него ничто по сравнению с теми великими заботами, какими жила купецкая душа. Данила вернулся к себе в библиотеку и единым махом, не помня ни времени, ни себя, дописав начатое «Моление». По утрие он сходил с обитель, вручив Симеону пергамен.

[Гера]

Смущенно переминаясь с ноги на ногу, вошедший конюший Кузьма доложил хозяину что на дворе пожаловал сам путный боярин Андрей Стиславич. Данила не дослушал поспешил вниз прямо почти в исподнем. Конюший поспешал следом и раздосадовано сокрушался сему безобразию. Боярин сидел в возке на подворье и разговаривал со случившимся Евпатием, да не один:

- Ерой, ерой, - говорил пожилой боярин не то в шутку не то всерьез. – Вот Аглая моя, заела меня – кажинный день капает, все просит: «Свези деда меня на данилин двор». Уж я-то ей говорю, да нешто там медовины особые, что ты раскудахталась? Тот же назем, да издалека везен. Нет, разжалобила, пришлось от суеты отрываться.

Внучка Андрея Стиславича – глаза серые, внимательные, личико матовое – слушала деда с выражением любви и прощения к старческим слабостям. Данила помог великокняжескому милостнику, поддерживая за руки, встать на ноги, несмотря на теплый августовский день тот был в немалой тяжести шубе, и посему пошатывался. Маленькие, всевидяще вострые очи осматривали строения, прежде чем двинутся в дом старик сказывал:

- Вели твоему хоробру, пусть внучке покажет что тут у вас наворочено, пока мы с тобой языки толочь будем, - на эти слова девица смутилась, затрепетав реснами и опустила очи долу, Евпатий же вспыхнул как маков цвет.

- Снедать будете?

- Можно, - согласился крестный и пошел вперед, к дому, пыхтя и отдуваясь. – Отчего ж не пообедать у красных людей, за то по шапке не дадут.

Оглядел узорное крыльцо, кряхтя, полез по ступенькам в сени. Хозяин хотел было подхватить его под руки, но тот отстранил:

- Не угождай, сам взойду.

В светлице дал снять с себя доху, извлек самшитовый гребень, степенно расчесал бороденку, провел по чупрыне, отдышался, осмотрелся, увидел лестницу в книжную и покачал головой – опять взбираться:

- Вот тебе и городецкий тын. Ну, веди, петух волжский, на свой насест, давай показывай свое капище.

Разговор выдался нелегким. Андрей Стиславич отбросив притворство, вколачивал слова как гвоздья в дерево:

- Князь – не комонь, на него железну узду не накинешь, и в коло объезжать он себя не даст. Покамест на свете не ты один такой провидец, гордиться сим нечего. Бунт уставом не удержишь, как и бабу. Много ли радости принесло анахоретство твое? Что занемел?

- Из уваженья к вам, Андрей Стиславич...

- Ты меня не жалей, реки как есть.

- Согласен, не только в уставе суть, семя гнойное исподволь и не час зрело, но все же Дмитра слушать и вольности потворствовать не надо было. Мы в киевском наследстве увязли, как в дерьме, от того и мыслим как калики перехожие, будто и не хозяева земли. Долги набираем, ничего в суть не делаем, на весь самотек глаза закрываем, де потом – во главу испоконное рюриково наследие алкаем, де, овладеем и деньки настанут, всем заживется! Токмо долги возвращать все равно приходиться – а беды наши никуда не сгинут, только до времени. Сочти, елижды за три десятка последних лет ты, Андрей Стиславич в железо обращался и скакал вослед за дружиной? Аможе только не заносило - к черту на кулички! За Дон и Тмутаракань, все шеломами повычерпывать да найти славу княжеству, а она вот тут, под носом. А клопы ростовские, не будь дураками, разлеглись на прибытных местах…

- Не так просто их подвинуть…

- Не просто а надо, Андрей Стиславич! На восход, у Дятловых гор, в устье Оки надо учинять новый град – в пику Ростову и Новгороду и чтобы до самого моря Козьего.

- О Дятловых горах я подумаю, - сказал Андрей Стиславич. – но одно вижу с огнем играешь – зело трудно на двух лавках усидеть. Наши ноженки отходили, от того и подлости вокруг что хватка ослабла. Мы то с благодетелем вместе сойдем, и не сегодня-завтра между Коснятой и Гюргием свары пойдут. Как бы не разодрали того на части, что с трудом сколочено, и к какой стенке прислонишься.

- Плохо сколочено, Андрей Стиславич, не в укор, неумело. Возьми Суздаль тот же и посчитай, сколько в нем в нем стоит церкв и сколь в Ростове – хотя вира смутная равна. Вот куда потворство, вот куда гвоздочки-то шли. Но это еще полбеды. За боярством завсегда опыт, а князья пока обнюхались - гляди уж и в тенетах.

- Но ведь обнюхались в свой год, не лыком подпоясаны, каждому срок, - обидевшись топнул крестный, - думаешь не зрили какова цена ополья? А Юрьев-Польский? Сколько сил положено чтоб отбить Волок Ламский и перекрыть новогородцам с запада скрозный ход?

- Не в тебе сейчас речь, Андрей Стиславич. Если бы у Великого князя все были такие советники, мы бы у Христа за пазухой горя не знали. Верные, должны стеречь на совесть по своему умению, чтобы в государе не было, долг блюсти, а вся тяжесть нашим рукам невместна.

- Давай, не щади старика, - сокрушался, казалось совсем не удовлетворенный данилкиной мыслию, боярин, - посидел бы с мое… А то выскочил, вострубил, а теперь – волочи его с омута.

- Спаси Бог за подмогу, Андрей Стиславич.

- А не гордись шибко-то, - прикрикнул по-отечески старик, - не греми, один в поле не воин. Тебе совет стариковски, не выступай - Старику и без тебя, еретика, тошно – похлопочу услать тебя до времени опять в Родилов Городец на Волгу, особенно сейчас там крепкая пясть нужна, быть может новгородцы ее на вые своей почуют.

- Навряд, Новгорода теперь не вернуть, улетел надолго.

Путный боярин молчал не силясь на найти ответ на последние слова, лицо его сделалось усталым и еще более постарело:

- Ох, чует сердце, заколотите вы нас, стариков, до времени раньше этими самыми гвоздями… Христом богом прошу, схоронись, съезжай к матушке, а я уж улажу. А теперь изволь, покажи внучке моей свои книжицы. Она, поди, там любопытством исходит, если добрый молодец не заболтал.

- С превеликим довольством, Андрей Стиславич!

- Ну вот и договорились – с облегчением произнес старик и поднялся, - Пущай кто хошь кукарекает, лишь бы твоего голоса днесь слышно не было. Тем слаще он покажется в трудный час.

6716 год от сотворения мира. Лето

Провиденье Данилы оправдалось. Неведомыми путями стакнувшись с новый посадником Твердиславом и прочей новгородской господой, Мстислав Мстиславич, вборзе выступил из Торопца, что тот же леший, и на Агафона занял Торжок, поприяв константиновых тиунов и прочих людишек, после чего миловался с Господином Великим Новгородом. . Константину пришлось наметом спешно покинуть изменивший город. Всеволод был в ярости, засадив по темным всех подвернувшихся под руку новгородцев, решено было по зимнику идти усмирять вольницу, сбор был назначен у Твери. Старик принял и обласкал незадачливого сына, решив держать его подле себя во Владимире для великого княжения, тот вскоре нагрянул в гости и к Даниле. Лицо его все больше приобретало видимую нездоровость. Лысина на макушке просвечивала еще откровеннее. Пытавшаяся скрыться за нарочитой уверенностью и превосходством от внимательного глаза, порода наследника Владимирского стола не обманывала Данилу, он видел какую то внутреннюю растерянность потерпевшего, пусть и временную но неудачу, человека. Если не надлом так усталость окончательно потерявшего мечты человека. Разговор получался вялым, и не о чем – Константин для виду посочувствовал его размолвке с женой, вызывался помирить, затем заговорил о его трактате, запросив его и к себе в собрание. Старый друг, князь, уже сам был похоже не рад своему приходу – прежней душевности, сомыслия, не выходило – только какое плетение словесных кружев, посему вскоре пустой разговор обратился в молчаливое питие. Данила отметил для себя что людская молва не лгала, Константин все более ударялся во хмель. И уже когда изрядно набрались, казалось лед растаял, но молва говорит - на грубое слово не сердись, а на ласковое не сдавайся - вот так то. Подоспевшие чадинцы уволокли за руки Константина в детинец, а в доме еще долго не выветривался ставший тошнотворным для Данилы дух жеваной живицы.

Уходило на исход последними особенно душными днями лето 6717 года от сотворения мира. По ночам Данилу посещали греховные сновиденья: Анна, теплая и бесстыжая, приходила в объятья. Сладкая мука с ней была нескончаема, он просыпался в поту и кусал в губы. Улицы, рынок, даже церковь пахли женщиной, ей. Дворовая девка набирала в колодце воду, ветер заголял крепкие белые икры, и от их вида у него кружилась голова. Ни помогали ни пост, ни изнурительная работа. Данила решил навестить брата.

Никита осел крепко, обзавелся мастерской и хозяйством, на жизнь на жаловался. Брат сидел у избы на чурбане и просматривал вершу. Тут же вертелась и Нюрка, босая, смешливая, в золотистых конопатинках. Она увидела его первая и ахнула:

- Тятенька, радость какая! Дядя Данила пожаловал!

Данила вытащил из пазухи звенящие сережки с красными камешками – купил загодя на рынке, - увидел заблестевшие от радости и любопытства серые большие глаза, засмеялся:

- Носи на здоровье.

Нюра ахнула еще раз, схватила сережки и кинулась к воде примерять. Никита покачал головой и сказал перекусывая нитку:

- Добалуешь ты ее, совсем слушаться перестанет. Бледен. Все будто в схиме сидишь?

- А куда денешь, - устало ответил Данила и поднял брошенную племянницей на радостях сеть, от нее пахло рыбой, чешуей и речной осокой, - ты-то как?

- Да ничего, промысел, не сглазить, прибавляется только поспевай. Князя опять поход затеяли следует железо еще более в цене вырастет. Пока в кузне не пришло ночевать хотим завтра по вару махнуть за ваги к островам. Может пойдешь с нами, в бреденем прошерстим, ушицы сварим. Она на приволье вкусней, ушица-то. Бог с ней с писаниной, заездишь себя егда-нибудь. С простым людом и дела проще кажутся, отмякнешь.

Из посада вышли дружной ватагой, когда ярило укатилось к дальнему лесу. Данила молча нес сеть. Он наверно смешливо выглядел в ношенных-переношенных, во многих местах прожженных коротких братниных портах, но никак не смущался. Ему нравилось что мужики, соседи брата, принимают его за своего и не обращают лишнего внимания. Молчит человек и ладно, так и надо значит, есть о чем помолчать, душе удобнее. От сумеречного луга тянуло свежестью и душистым разнотравьем. Несмотря на жаркий день, тень сразу расходилась бодрящей свежестью и обещала выпасть холодной росой, ведь почти уж макошьи дни. Речная быстрина наливалась предзакатной синевой, за косой где сидели, отдыхая белые чайки, ухала выпь. Божья благодать разлилась в мире, хорошо было так, что испуг брал: неужто и впрям есть на земле счастье? И тогда Данила подумал, что в этой красоте, в этой тишине и покое под синим небом, может быть и есть самая высшая мудрость, что не занесешь в грамоту. Мужики резво поснимав порты лезли в холодную воду, однако пройдя раз для порядку, да на уху, почти все обернулись назад, Данила пошел с ними и где придется растянулся на смятой постели душистой травы. Роса впиталась в одежду, да и земля уже не согревала, но он все равно не замечал того, обратившись в синь над головой, с проступавшими одна за другой адамантовыми россыпями.

Он проснулся на рассвете. Костер догорел, и жар углей подернулся сизым пеплом. Раскинув тяжелые в узлах руки, спал Никита, причмокивая и бормоча во сне. Данила поднялся и на босу пошел , не разбирая дороги, по берегу в луга. Травы, тяжеленные от росы валились снопами к парящей земле, птицы щелкали еще спросонья, на пробу. Он медленно поднялся на всхолмье и огляделся. Вдали стоял Владимир. Поверх града угадывались очертания Златоверхой Богородицы, первый же луч показавшийся из за окоема зажег на нем искорку. Стоя на холме и глядя, как эта искорка набирает блеск и яркость, он вдруг поймал себя на том что молится. За матушку, за Никиту и его доню, за Старика, за крестного, за мужиков, с которыми вчера шел с бреднем по реке. Хотел было помолиться и за Константина, но раздумал и спустился с холма, к костру.

На берегу царило оживление. Явились бабы и девки, детишки. Нюра была в новых сережках и привела с собой подружку Галку. Та завидев Данилу затараторила:

- Дядько Данила, тебя с Евпатием как самых длинных, тятенька хочет на самую глубину пустить, а ты ходишь. Насилу ждут тебя.

Никита, посмеиваясь, вручил ему колотушку и Данила,выстроив свою рать, повел его к ухвостью острова, откуда решено было гнать шумом загоняя в мережу рыбу. Ну и весела сия работа – прыгать, хлопать по воде, разбрасывая брызги! Нюркины сережки искрились, мокрое платье облепило девичье тело, она кричала возбужденно:

- Бей! Дядя Данила, бей! Ой, уйдет!

Крик, смех, веселие. С перепугу щучки делают свечу, вода в отмелях кишит рыбой. Потом мужики выволокли на песок тяжелую забитую речным серебром мережу, сокрушаясь что тяжелые лещи, плюхая через кишки, уходят из сети. Бабы и девки залезшие было беспорядке в воду загомонив убежали в кусты отжимать платье. Из Владимира без седла прискакал всадник. Подлетел бешено, остановил коня только подняв на дыбы, закричал страшно:

- Тиун дворецкий тут?

Данила с оборвавшимся сердцем вышел вперед.

- Тебя по всему граду ищут, с ног сбились – немедля в детинец.

Под всеобщее молчание Данила сел на своего Бусого приведенного за повод подскакавшим следом Аврамием, глаза друзей были серьезными – с делами великого князя не шутят.

[Гера]

Его повели прямо в палату в великому князю. Здесь, кроме Всеволода Юрьевича, был крестный. По их лицам Данила догадался что случилось что то недоброе.

- Говори, Андрюша, ты – сказал Старик сдавленным голосом, на Данилу он смотреть не мог.

Андрей Стиславич, сникший и притихший дряхлый старик, скорбно молвил:

- Крепись сынок, крепись, Данилушка, большая беда на твой порог.

Данила вдруг почувствовал, что пол начинает уходить у него из под ног и, еще не веря в то о чем подумал, еще надеясь что это что другое, какое то более легкое известие, спросил:

- Уж не с матушкой ли что случилось?

- С матушкой, - ответил Старик, и Данила заметил что в глазах его блеснула слеза. – С матушкой сынок. Преставилась она, царство небесное ее святой душе…

В висках гулко и густо застучала кровь, до него плохо как в вату доходило то что молвил отец, князь Всеволод, дальше. Уж больно страшно и жестоко оно звучало. Анфим Попович не снес и жестоко отомстил за обиду: под покровом ночи с оружными ворвался в матушкино селище, заколотил господские двери и поджег его. Сухое строение, вспыхнуло и занялось все сразу, никто не спасся. Свершив злодеяние убивец бежал в Новгород по крыло Мстислава Удатного.

Шатаясь, вышел Данила из палаты. Здесь его уже поджидали князья Юрий и Константин и егумен Симеон, в стороне от них у окна стоял еще один незнакомый ему немолодой муж. Высокий и статный, с пронзительным взглядом внимательных серых глаз он наблюдал эту горестную сцену, встретившись очами с Данилой, он почтительно кивнул ему, будто делая какую то зарубку себе на память, и направился в княжеские покои. Данилу же друзья, утешая, увели в библиотеку.

- Это Сновид, Петров сын боярский, ушел с нами из Новгорода, - пояснил, будто в чем оправдываясь, Константин. - Всех то его с моста в Волхов покидали, сам хочет в Заволочье податься сил в меру вредить - наш человек, да людишки-завязочки остались, поможет убивцев найти. Сам я завтра немедля поскачу в Ростов, тем более как в моем он уделе назначен, клещами правду с родни аспидовой выжму.

Данила будто бы и не слышал, только попросил, тяжело опускаясь на лавку:

- Надо передать брату, пусть собирается на похороны.

- Хоронить то нечего, Данила Дмитриевич, - скорбно проронил Юрий. – Все сгорело дотла.

И тогда он впервые за много лет заплакал. Княжата и иегумен, тихонько, перекрестив, вышли вон.

6717 год от сотворения мира. Весна

Первые поиски ничего не дали. Ростовское боярство тянуло к вире и спорило, пока вконец не опутало Константина словесами, тем временем все ближние южики Поповичей разбежались по дальним скровам или вовсе ушли в Новгород. Епископ расточал смирение и вовсе приглашал ограничиться пастырским увещеванием к рабу нашему Федору и новгородской пастве о выдаче. Ссориться в сей час с Ростовом-батюшкой было весьма не с руки, нужно было самому мечом вызнавать правду от тороватого волховского соседа – полки собирались у Твери, на этот раз с владимирскими полками пошел и Данила, в надежде самому сыскать Анфима живого или мертвого. Однако надеждам оказалось не суждено сбыться, почувствовав хозяйскую слабину зашевелились оставшиеся на свободе под черниговским крылом рязанские князья. Кир-Михаил Всеволодович и Изяслав Владимирович возмутили рязанских жителей, выгнав Ярослава и всеволодовых людей. После этого рязанцы ударили по беззащитным владимиро-суздальским волостям, взяв Коломну и пограбив по Москве. Пришлось срочно отделять Юрия с половиной ратей против мятежников, разбив их на Дрозне, он блестяще выолнил возложенное на него усмирение и вскоре снова овладев Рязанью, изгнав пронских княжат. Однако сам Всеволод со старшим сыном не ушел дальше Торжка, с Мстиславом все же пришлось мирится.

[Гера]

боюсь, Вы стали жертвой ачипятки, коллега. Есть глагол "варяТи", именно с этим значением. Глагола "варяги" нет.

Айяй, я то уж надеялся подколоть Специально, честно сказать, вставил ухватившись, хотя собственно догадаться было нетрудно по односмысловому слову выше строкой

В общем поэтому я и не пишу на средневеково-славянские темы. Не придумал как :P

Я вот тоже думаю пора закругляться... хотя бы по одному пункту :D

Торопецкий князь хорошо осознавал что даже половины всеволодовых ратей будет вполне достаточно выпроводить его с Новгорода, ретивый конек долго не живет, и посему по целованию вернулся к себе в удел по добру. Господин Великий Новгород согласился принять пятого великокняжеского сына, двенадцатилетнего Святослава. Дабы не тревожить вечевой колокол, решено было о старом забыть и обид не ворошить. Тем не менее, людиновские, со всей осторожностью и показным почтением, осматривали дворы горожан других концов, приглядывая за теми кто был особо ретив в прошлом годе. В масленичную седьмицу, традиционные кулачные потехи стенка на стенку вышли необыкновенно злы, не раз в угаре доходило и до греха. Город стремительно покрылся новыми, мало говорящими стороннему человеку, вешками и закорючками нацарапанными на выбеленных дождями и летним зноем воротных досках. Волховский паводок нового 6718 года вышел особо богат на урожай вздутых утопленников, среди них, в плавнях невдалеке за окраинами Неревского конца, почти что и затерялся еще один. Однако знающие послухи признали в синей, кишащей червями, плоти боярского сына Анфимку, видно кто то очень не хотел чтобы беглец предстал пред княжеским судилищем и дознанием во Владимире.

Смерть матушки сблизила Данилу с Всеволодом Юрьевичем. Он почти каждый день проводил у старческой постели, великого князя все более одолевали немощи. Иногда он просил почитать что-нибудь на сон грядущий, а то и просто поговорить о разных разностях.

- Слышал я от Андреича, что ты выказывал ему дельную мысль о устье окском, - в одну из таких вечерних бесед сказал Старик. – да все никак было тебя самого послушать. Растолкуй.

- Сия мысль не мне принадлежит, а купцам владимирским, – честно ответил Данила. – Им дорога от Москвы до булгар по ночам снится. Поэтому новый город на Дятловых горах так желанен, Руси Залесской от него будет большая польза. Через ворота Нового города к нам можно потянуть другие народы – мари и мордву.

- Дельно! А Юрий о мечтах твоих знает?

- С ним разговору не было.

- А ты поговори.

Данила понял: Старик уже определился с наследниками. И не ошибся. Во все концы Владимиро-Суздальской Руси поскакали гонцы звать лучших людей княжества на собор всей земли. Такого большого сбора народа при жизни великого князя еще не было. День и ночь из всех городов и волостей прибывали князья, бояре, испомещенные дворяне и своеземцы, тиуны, сотницкие и старосты. Из Ростова явился тесть Сысой Анисифорович, его было не узнать – так смиренен и благожелателен. Тесть, вытирая набежавшую слезу, плакался о гибели Данилиной матушки, проклинал изменщика Анфимку.

-Уж мы с Косняткой сколько уговаривали боярскую думу выдать Поповичей, да только врагов нажили. Говорят великий князь плох, что теперь будет, куда пойдет? Не знаешь зачем вече созывают? Уж не к новой ли войне?

Хитрил, вынюхивал старый лис, заискивал на всякий случай, чуяло сердце неладное, вот и решал, куда переметнуться.

- Ничего не знаю, не ведаю, - отвечал Данила тестю, не спросив ни слова о жене.

- Ох дети, дети, ведь друг без дружки жить не можете – сокрушенно вздохнул Сысой Анисифорович. – Ты думаешь я не слышу как Анюта по ночам плачет? И какая меж вас кошка пробежала? Заглянул бы милок, чай, не чужие…

Уже дома, по лицу подбирающего поводья Кузьмы, Данила догадался что жена тоже дома.

- Анна Сысоевна приехали, - избегая смотреть хозяину в глаза, подтвердил хмурый конюший, и тут же поделился подозрениями. – Не узнать госпожу: стала такая ласковая, все о вас да о вас расспрашивает. Пироги сама метала, дворню пожурила, де плохо за вами блюдут, вздыхала – без женского глазу дом прахом.

Даниле вдруг стало неловко перед старым товарищем. Ему хотелось поскорее увидеть ее, уже полузабытую и оттого совсем нестерпимо желанную. Сдерживая себя, он нарочито медленно поднялся на крыльцо, еще не зная что ждет его за сенями, в светелке, страшился и желал встречи. Анна робко стояла посреди комнаты, покорная и виноватая, какая-то маленькая вдруг, большие глаза смотрели на него с любовью и надеждой.

- Пришла вот, - выдохнула она едва ни шепотом, - не выгонишь?

Замерев на месте, он рассматривал ее, одетую совсем по домашнему. Эта рубаха, собранная на столе еда и робкие ждущие глаза, и голос – все взывало к прощении и защите. Сердце не выдержало и он шагнул к ней. Она пошатнулась и приникла ему в объятья, и он подхватил ее и хотел поцеловать в теплые приоткрытые уста. И вдруг резко почувствовал, от ее губ, лица, кожи пахнет сосновой живицей. Этот запах нельзя было спутать ни с каким на свете. Обычно от Анны пахло женским соблазном, травами притираний, тонким полотном сорочки, звериным мехом и весь этот букет всегда будил в нем блазь любовного дурмана. Но живицей? Господи, прости и помилуй раба твоего! Ему показалось!? Что то вдруг в совсем глубине окончательно подломилось: от нее пахло живицей! Единственный человек, источавший этот запах, был его единокровный брат Константин. Он даже застонал, разжал омертвевшие вдруг руки. Милое, искусно подрумяненное личико супружницы приобрело капризное выражение, нижняя губка оттопырилась обиженно:

- Что, разлюбил?

- Сейчас пройдет, ответил он судорожно хватаясь за стену, чтобы не упасть. – Видно, слишком истомился по тебе. Разошедшиеся спереди полы исподней паволоки обнажили полные груди Анны, и там, где начиналась ложбинка, отливало синевой. Данила знал, кожа у нее удивительно нежная, и стоит ее стиснуть покрепче в любовной истоме – на теле обязательно останутся такие памятки.

- Откуда это? – спросил он, и она, чуть растерявшись и перехватив его взгляд, было засмеялась своим волнующим смехом, затем ответив:

- В дороге с Ростову повалилась с возка. Ушиблась маленько. Ну иди же…

- Ступай прочь! – и он, выпрямившись и отступив, грязно и матерно выругался, чтобы не ударить ее.

6717 года от сотворения мира. Зима

В крещение Господне, сего 6717 года от сотворения мира, Великий князь, при огромном стечении как приезжего так и градского люда, объявил свою волю: стольный град Владимир и чин великого князя, который он с сего дня слагает, оставляя всякую власть, переходят отныне как и было давно условлено по чреде к Константину Всеволодовичу, коему как зеницу ока возлагается хранить честь и достоинтсво Владимиро-Суздальской земли, заботиться о ее жителях , творить суд праведный, нелицеприятный, поощрять земледелие, ремесла и торговлю, держать в страхе врагов и смутьянов внешних и внутренних. Константину помимо главного Владимрского стола приходился также и Ростов с Ярославлем и Белоозером. Юрию Всеволодовичу, так хорошо себя показавшему в замирении Рязани, помимо суздальского удела отдавалось блюсти это свежеприсоединенное рязанское княжество, также ему был даден Городец. Третий сын, Ярослав Всеволодович, получал и третий по значению в княжестве Переяславль-Залесский, а также Дмитров, Тверь и Углич. Владимиру доставался Стародуб, Волок-Ламский и Москва, Только что выгнанному, опять призвавшими Мстислава новгородцами, Святославу – четвертый город княжества, Юрьев-Польский, а также Кострома и лесные земли до самого Устюга. Самому младшему, двенадцатилетнему Ивану были положена в кормление Нерехта и многие вотчины в мерских землях и по Волге. Выполняя завет отца братьям надлежало жить в мире и уважении к друг другу блюдя старшинство и единочиние.

Епископ Иоанн в волнении начал приводить больших людей к целованию креста. Подходя в свой черед, Данила склонился над святым распятием, дрожавшем в руке епископа, и прошептал молитву. Он уже знал что ему, от лица Юрия, надлежит ехать стольничим воеводой в Городец. С помощью иегумена Симеона развод с Анной был совершен гораздо быстрее чем думал Данила. Тесть, опасаясь огласки и дабы лишне тревожить установившееся согласие, при разводе вел себя по божески смирно.

Сразу после развода, Данила вызвал к себе икнома Аврамия, остающегося ратайным старостой в суздальском уделе Юрия.

- Спасибо тебе, Аврамий, за верную службу, проси чего хочешь.

- Нет у меня просьб, кроме одной, - ответил тот печально, прощаясь с другом, - Не знаю, стоит ли говорить.

- Говори Аврамий. Отныне ты человек самостоятельный, при большом деле, никому не должен.

- Люба мне, Данила, твоя племянница, - сказано было с надеждой.

- Чем могу помогу.

В тот же день он пошел в посад к брату. Никита вместе с подручными в кузне отбивал руду. Раскаленная добела криница, уминаясь под ударами молота, обретала брызгая искрами желанную плотность. Увидев его, брат блеснул улыбкой на закопченном лице и бросил отрывисто, перекрикнув звон наковальни:

- Ступай в избу. Снедать будем.

Во дворе голенастый петух, хвост дугой, в блеске многочисленных пестрых молний, стоя над извивающимся червяком, зазывал кур. Те, вытянув шеи, летели к нему не разбирая дороги. Червяк достался добежавшей первой шустрой плешивой молодке, почти лишенной, выбитых страстным ухажером, перьев. Остальные, оставшись в дураках, вертели головами: зачем звали если ничего нет? Но петуха это вовсе не смутило. Он выгнул грудь колесом, гордо оглядел гарем, прокукарекал – вот я какой! Из клетей вышла сноха, маленькая, шустрая, выплеснула помои. Куры кинулись к ней, авось что нибудь перепадет. Петух оскорбился, поджал ногу, так и стоял, обиженно вобрав голову. Верея, сноха, молча пропустила Данилув дом и, точно мышь прошмыгнув в свой угол к пряслицу, молча зажужжала веретеном.

Пришел Никита. Сели обедать. Ели молча, прежде чем подвести ложку из горшка, подставляли ломоть, чтобы хоть каплю не уронить.

- Не пойму я, браток, - наконец не выдержав спросив Данила, - из-за чего у вас сыр-бор?

Никита положил ложку на стол и сердито сказал:

- Совсем взбеленилась моя баба. Тут за Нюркой увиваться стал, так она и лезет на стенку. Не глянулся ей молодец, хоть кол на голове чеши, отваживает.

- не отвадишь – локти кусать будешь. За бахмиста не отдам, быстрее удавлюсь.

- Даже если сватать князь приедет?

Вопрос был так неожидан, что сноха поперхнулась, подавившись клекотанием.

- Нужны мы князю, - опомнившись, фыркнула она – да и станет он радеть за какого то гостя?

- Если Нюрке Аврамий люб, Никита, то о чем молоть языком?

Из угла полыхнуло яростью:

- Не твоей корове, Данила, мычать. Много ли ты нажил у богатого тестя? Матушку в гроб вогнал.

Никита, темнея от гнева, стукнул по столу пудовым кулачищем и начал медленно подниматься, не спуская глаз с осекшейся жены. Данила властно удержал его и усадил за стол почти силой:

- О Нюрином приданым я сам озабочусь! Чтобы я больше, сношенька, не слышал напраслины на своих друзей. Слово мое - твердое. Ждите сватов от самого Юрия Всеволодовича.

Свадьбу сыграли на Красную Горку. Аврамия и Анну, не помнивших себя от свалившегося счастья, венчали торжественно в Богородице. На пиру в большом данилином доме, отданным в дар племяннице, гуляли многие вятшие люди стольного Владимира во главе с князем Суздальским и рязанским Юрием свет-Всеволодовичем и иегуменом Симеоном. Брат и сноха напуганные оказанной честью, сидели рядом с молодыми. За посаженного отца со стороны Аврамия сидел Данила.

Теперь, перед отъездом, у Данилы оставалось одно, последнее и самое трудное дело: прощальный разговор со Стариком. После того как Всеволод Юрьевич привел народ к присяге, разделив бремя и труд всей своей жизни между сыновьями, его хватил наконец, долго сдерживаемый крепкой волей, второй, более тяжкий удар. Он лежал в своей спальне бледный и осунувшийся, у него отнялись ноги, только умные и пронзительные глаза не желали сдаваться. Говорил с трудом но внятно:

- Перед тобой сынок, я виноват больше других. Единственное о чем прошу – как отходить начну, приедь, пока меня не похоронят.

[Гера]

6719 год от сотворения мира. Зима

Мело по всей Залесской земле. Февраль выдался особенно злой, намертво перекрыв даже санные по пути по рекам, засыпанные пудовыми нагромождениями снегов леса стали и вовсе непроходимы. Оказаться в такую пору вне дымных очагов было равносильно смерти от ледяных когтей, однако это же давало отсрочку от другой, отдающей металлическим блеском. Волжское городецкое порубежье застыло на несколько недель в чуткой неровной тишине, отдыхая от взаимных обид. Данила пережидал непогоду на своем дворе, приходили гридни стражи, докладывая немногое случавшееся на день, даже обозы вмерзли в заснеженную землю не имея никакого хода. На дворе суетился пристроенный следить за хозяйством старый смерд с дочерью. Отбрасывало слабый свет затянутое пузырем окошко, грубо сколоченный стол, кое как настеленный на пол горбыль, по стенам развешено воинское железо.

Прислушиваясь к шороху летящего за стеной снега, в неровном коптящем свете, он переписывал для внучки крестного «Сказание об индийском царстве». Мелодия начиналась с первой строки: « Я – Иоан, царь и поп, над царями царь. Под моей властью три тысячи триста царей», набирая звучание переходила на стих «Есть у меня в оной стране звезда именем Лувияарь», и уж от этих слов, переплетаясь, бежала к рассказу о правдивом зеркале. Вслушиваясь в слова он улавливал что было испорчено тугим на ухо переписчиком и возрождал первоначальный чистый строй творения. Чем глубже втягивался он в работу, тем выше начинал ценить мастерство создателя. От сказания, через вымышленную сказочную картину, веяло здоровьем, прочность и силой. Данила трудился с особым тщанием, и прерывал работу только тогда когда дочь смерда Мила приносила еду. Давно уже пища не казалась ему такой вкусной. Свежая лосятина, томленная с корешками и травами, была нежной. Хлеб тяжел от полноты ржаного духа.

Чем дальше углублялся Данила в сказку, тем больше догадывался что в ней нерасторжимо сплавлены истина и вымысел, и что прежде, чем автор доверил их письму, или сам много путешествовал или выпрашивал других людей о странах дальних, восточных. Собрав воедино все эти рассказы он создал свое индийское царство с его богатством, дивом и обильем, и свою надежду что хоть где-нибудь на земле есть правдивое зеркальце, заглянув в которое человек сам видит свои прегрешения.

Однажды, когда она принесла ему поесть, он решил ей почитать то что перебелил за эти ненастные дни и ночи в своей светелке. Мила, уложив на колени правильные сильные руки, напряженно слушала. К своему неудовольствию, Данила обнаружил, что обычному простому человеку понятны не все книжные слова и что он по ходу чтения должен давать пояснения, отыскивая взамен слова что пользовалось просторечие. Кончилось тем, что слушательница, видя его мучения, попросила:

- Сказывайте как есть, чего не пойму – догадаюсь.

Он прочел единым духом, а когда закончил, женщина не торопясь произнесла:

- Не ведаю правда аль нет, кривда, а льется красиво, как песня. У нас в веси так девки бывало так как запоют, на душе тепло будто от вашей Лувияарь.

Пурга окончилась оставив после снежные развалы, в Муром собрался большой санный обоз скопившихся за тынами, пользуясь случаем Данила с десятком княжих воев решил их сопроводить, заодно навестить муромского князя с женой. С Давыдом Юрьевичем и княгиней он был знаком с того самого княжеского съезда, так запомнившиеся ему супруги еще с тех пор зазывали его к себе в гости. Недолго собравшись, и подхватив с лавки перевязь с ножнами, он выбрался из полузаметенных хором и, зажмурившись от обилия солнца, втянул сладостный морозный воздух. Мила рубила сучья для очага. Лицо ее раскраснелось, русые волосы выбились из под платка. Мягким движением он отобрал у нее колун, гакнул и пошел молотить с такой скоростью что женщина только успевала подтаскивать ему новые чурки. Наконец оглянувшись, он увидел, что она смотрит него опустив руки.

- Ты чего?

- А ничего. Смотрится – вот и смотрю…

Данила не узнавал ее.

6720 год от сотворения мира. Весна

Великого князя Всеволода, сына Юрия Долгорукого, отпевали в огромной храмине Успения Пресвятой Богородицы. Двери пятиглавого собора были широко открыты для всего народа: накануне ударила ранняя весенняя оттепель., снег таял.

Проститься с владыкой Залесской Руси собиралось много люду. У гроба собралось все большое Всеволодово гнездо: сыновья Константин, Святослав, Владимир, Ярослав, Иван, запаздывал из Рязани лишь Юрий. Его ждали с часу на час, уже оповестили что тот что есть мочи скачет в стольный Владимир. Отпевал правителя епископ Иоанн с егуменами. Паства слушала его затаив дыхание, но не забывала при этом поглядывать на сыновей, особенно Константина, к коему теперь окончательно перешла вся полнота владения державой.

За сорок лет своего княжения этот деятельный властный человек, в отличие от других князей-бродяг, шатающихся со стола на стол со своей дружиной, крепко врос всеми корнями в эти небогатые, требующие много труда и пота земли. Казалось, что он здесь и родился. Но старики помнили, он был чужаком. И поначалу, когда вместе с братом Михаилом он только приехал из Чернигова, ему пришлось доказывать свои права мечом. Ему было двадцать три года, против него поднялись все: родичи, ростовского боярство, даже молва. Начинал он как и все князья. Воевал с соперниками, спорил из-за киевского наследства, ходил в дальние походы. Его ратная слава широко разнеслась на Руси, как рекли тогда, весь Дон он мог вычерпать шеломами дружин своих. И все эти годы он готовился к чему то известному только ему. Воевал с волжскими булгарами, черемисой и мордвой, оттеснив их на восход от окского устья, заложил детинец во Владимире, воздвиг прекрасную церковь мученика Дмитрия Солуньского, Вознесенский и монастырь Рождества Богородицы, а в нем другую, еще более чудесную церковь, крытую оловом. Мастеров нашел не иноземных, своих. Отстроил Переяславль на Плещееве-озере и Юрьев-Польский, прибрал Волок Ламский. С дальним прицелом переженил сыновей, тряс за грудки Киев и Новгород, а сам все лез и лез к Северу и Востоку, осваивая новые земли, ловища и угодья. Бояре, ранее помыкавшие им, незаметно оказались под его защитой. Никто не тягался с ним размерами личных владений, богатством и порядком имений. Его власть держалась не на копьях дружины но на праве первого владетеля. И вот теперь, не успев завершить задуманное, князь покинул бренный мир, и жители княжества с тревогой всматривались в будущее, слушали последние почести воздаваемые великому человеку.

Среди прихожан стоял и Данила, мрачная весть застала его на муромском шляхе, возвращаясь от княжеской четы, загоняя лошадей он едва успел к отпеванию. Крестясь и отпуская поклоны он всматривался в лицо великого князя Константина Всеволодовича, скорбно стоящего пред отцовским гробом. Тот целиком казалось отдался горю, не стыдясь слез проступающих из болезненных воспаленных глаз, он целовал его в лоб и что то шептал, словно давая отцу какую-то клятву. Он будто и не обращал никакого внимания на все взоры на него направленные.. И даже когда сквозь толпу протиснулся путный боярин Андрей Стиславич и что то шепнул на ухо, Константин не проявил к донесению никакого интереса.

А в дверях между тем возникло оживление. Люди расступались, пропуская высокого красивого юношу богатых ладных доспехах по дорожному. Стремительно, почти бегом, он устремился к покойному, разгоряченный и запыхавшийся, не обратив ни на старшего брата, ни на других, ровным счетом никакого внимания. Не отрывая глаз от гроба он занял место у изголовья которое ему вежливо уступил подвинувшийся великий князь, что то при этом тихо проговоривший. Но Юрий даже не повернул в его стороны головы, Андрей Стиславич растерянно потупив взор отступил куда то в задние ряды. По лицу же Константина пробежала мимолетная тень, откуда то из за спины великого князя выступил Сысой Анисифорович и что зашептал тому на ухо, закрывая двигающиеся губы ладонью.

Данила поежился, затоптался на месте, на него шикнули со всех сторон. Смешанный запах мокрой одежды и ладана ударил в ноздри вызвав в нем тошноту, перед глазами поплыли круги и он начал оседать так и не увидев как молодой рязанский князь наконец оторвался от почившего тела и обернулся, обхватив руками плечи старшего брата, ища поддержку в его смутном взоре. Данила оказался задвинут в край и упал бы, если бы кто то заботливо не поддержали чьи то руки. Когда Даниле стало легче он увидел что сидит на ступенях паперти. Там за спиной продолжала идти служба, эхо гулко повторяло голос епископа, но ему было теперь было все равно. Тут он услышал другой, полный участия голос, какая то немолодая женщина склонилась над ним.

- Как тебя скрутило сердешный! Лицо запрокинулось… Вставай, зачнут выходить, затопчут. Тяжко, но жить-то надо, ничего не поделаешь…

Данила мотнул головой и поднялся, рядом неслышно оказался крестный.

- Устал я, отъеду в имение… - проронил он сминая в руках горлатую шапку, - поедешь со мной, сынку?

- Нет, к матушке…

В лицо обоим моросил первый весенний дождик.

В березняке, смешанном с липой на краю болота, росли черные грузди. Земля и травы не выдавали их. Но стоило найти один и присесть заглянув под зеленый полог, рядом обнаруживался сосед, а за ним выглядывал кучно и вразброс дивный и пугающий черный народец. За болотом ревели сохатые. Любовная страсть их была также путана и могуча, как травы и на трясине. Звери ревностно хранили тайны гона. Их выдавали лишь следы, проложенные через хлябь да трубный звук, призывающий соперника на смертный бой. Данила еще раз всмотрелся в свое изображение, вглядывающееся в него из темной бочажины. Там был не он, а кто то чужой, с впалыми щеками, сухой человек. Осенний лист упал на воду. Изображение вздрогнуло и сломалось, чтобы восстановиться в своей беспощадной правдивости. Этому человеку а не ему, Даниле, было письмо Симона: «Приезжай друже во Владимир, великий князь все волнуется о тебе, прими место келаря великокняжеской библиотеки, мечтает он многом и зело нуждается в советах по земскому наряду». Он разогнулся, извлек письмо из складок одежды, развернул. Оно было писано на бумаге, которую везли из Самарканда, из владений сказочного царя Иоана, господина трех тысяч царей. Записка от Авраамия зовущего в Рязань была попроще, на бересте. Данила бросил письмо в воду. Засмеялся тому новому, радостному чувству, что зарождалось в душе, и поднявшись на взгорок, за которым просвечивала просека. Заимка была на месте, и лошадь с повозкой стояла там же где он ее оставил. Потом он увидел женщину, она несла с речки на коромысле полные ведра, лицо ее было озабоченное, задумчивое:

- Ярь-то кустом заросло да лебедой-крапивой, давно соха не ходила, а луг добрый, нынче там травы по пояс стояли.

Кровная земля обеспамятела, даже тропа к реке и та была едва различима. Частокол почти сгнил и покосился, избы осели набок, нижние венцы съел прах. Данила достал из возка топор и примерился к новому топорищу. Рука вспоминала то чему ее учили сызмальства. Не спеша, широко, по мужицки расставив ноги, начал вытесывать воротный запор. Железо освежевывало лесину, обнажив тело дерево во всей чистоте и запахе, и ему даже не хотелось теперь расставаться с запором, когда тот встал в гнездо. Мила сновала от летнего очага к избе, исподтишка любуясь им. Как только он обошел частокол и поставил подпорки там, где бревна опасно завалились, она отвязала корзину, притороченную к задку телеги, сняла холстину и выпустила петуха с курицей. Петух, оскорбленный перенесенной неволей, выгнул горделиво грудь и долго сипел, прежде чем выдохнуть из зоба остаток «кукареку». Курица выглядела более растерянной. Она никак не могла освоиться и, вытянув шею, бегала вдоль тына, безуспешно ищя выход из чужого ей двора. Вместе с женщиной Данила переносил в дом скарб , Они ходили меж избой и коляской и, встречаясь, женщина опускала долу глаза, смотрела на свои босые ноги. И он смотрел на ее ноги. Пока он мыл в жбане руки и лицо, женщина поставила на стол овсяную похлебку, нарезала хлеб и встала у очага, наблюдая как он ест. Лицо у нее было доброе и все еще по прежнему задумчивое, волосы гладко зачесаны и только сейчас он обнаружил, что она статна и красива…

Пятый год Зайца

Байку с братом заканчивали вечернюю дойку. Чтобы не произошло а свои дела положено доделывать. Так учил его еще в детстве отец Абдула-седельщик. Ктому же он любил это делать, среди привычных монотонных движений привыкших рук находилось место чтобы отстраниться, подумать. Хлопнув последнюю кобылу по покатому теплому боку, сотник позвал брата.

- Джань!

Брат подошел ближе. Рукава у него были закатаны, желтое лицо с раскосыми глазами в каплях молока.

- Нет ли свежего кумыса, схожу напою Каймиш. А ты оставайся за главного, кликнешь, если что…

Джань мигом вернулся с полным кувшином пенистого белого питья. Байку взял кувшин и пошел к одиноко стоящей юрте. Вонючий только с пастбища, выбирал дойных кобылиц, Начин увязался было следом, но он сказал:

- Оставайся.

К юрте вела узкая тропинка. Там где она ныряла в кустарник, стояла маленькая девочка с русыми, уже успевшими выгореть на солнце, волосами. Она обирала куст дурманно-сладкой лесной малины. Рот, щеки и даже лоб девочки были в алых пятнах. Он понял, что мать девочки сидит в юрте с больной, и сказал ребенку громко:

- Гляди не наколись на шипы.

Его услышали. Открылся полог и молодая уйгурка выбралась наружу. Потупившись, она прошла через кустарник, взяла ребенка за руку и повела поупиравшуюся было прочь. Он вошел.

Каймиш тяжело дышала, в испарине полулежала на подушках. На ее щеках полыхал горячечный румянец, большие глаза смотрели кротко. Байку опустился перед больной:

- Попей, полегчает…

- Душа не принимает…

- Хоть глоток выпей.

Женщина надолго надсадно закашлялась, сплюнула в горшок. В плевке была кровь. Слабой восковой рукой вытерла крупные капли набежавшего пота, молча глядела на него.

- Умру скоро…

- Не говори так, - проронил он и ушел от ее взгляда. - Сказала ведь, выздоровеешь. Да!

Как не старался, его «да!» прозвучало не очень уверенно. Каймиш шевельнула останавливая рукой:

- Похоронишь, возьми нашего сыночка Эльдекея и возвращайся к себе на родину.

- Оставь, - сказал он ласково и твердо. – Кто внушил тебе такие мысли? Моя родина здесь…

- Нет, - Каймиш закрыла глаза. – Я-то знаю, потому что люблю. Все о тебе знаю. Одинокий ты, умру - как былинка останешься. Родина обидела, она же и приютит. Как мать.

Байку с трудом сдержал досаду. Зачем бередить то что быльем поросло, будить тревогу. А тревога хуже врага. Остался лишь отзвук, угасшее эхо – Биляр, Булгария. Та давняя жизнь если и существовала в сердце, то под запретом. Для родины он отверженный, человек без имени, отребье. Здесь же его вскормили, знают цену.

- На что надеешься, байку? На то что твои хозяева утихомирятся? Война не лошадь, ее за узду не удержать, Байку.

Трудно было понять, бредит ли она или находится в полной ясности сознания.

- Обманут и оберут тебя, высосут будто мозговую кость и вышвырнут собакам.

Он сидел на корточках с почти полным кувшином в руках, отпил. Смотрел ей в лицо, на тихое шевеление губ, на черные круги под глазами.

- Обман это, Байку…

Что он мог ответить? Да и надо ли? Пусть говорит раз так думает. Никому теперь эти мысли вреда не принесут, если Начин отступился значит она обречена.

- Или сами погибнут, или других погубят.

[Гера]

- Помолись своему богу, - сказал Байку, - успокой душу…

Чем же он мог успокоить ее? Совсем худо на сердце стало. Даже в висках застучала тяжелая кровь, так ей тесно было в своем теле. Худо совсем беда. Он, сгорбившись, вышел и, встретился с испуганными глазами Эльдекея. Сын уже стоял перед юртой, и он посторонился, пропуская мальчика к матери.

Казалось бы, все худое, чего можно ждать сегодня, уже случилось, но кто знает – конец ли это?

Сердце снова не ошиблось. Он сразу это понял, когда увидел Тодогена Гарте. Они с возникшим тут как тут Начином уже успели хлебнуть рисовой водки и, когда Байку подошел, уже покачивались сидя перед столиком со снедью.

- Смерть не щадит! – с притворной горечью пьяно посочуствовал гость и громко икнул. Пьяный он, в отличие от непутевого Начина, никогда не терял головы. – Всех сует в свой мешок.

- Да! – поддакнул начин. – Мудро сказано!

Жена суетливо ухаживала за гостем. Стоит ей увидеть Тодогена Гарте, как она становится кроткой, как овечка. Приоделась во все обновки, новые золотые серьги с драгоценными камнями оказались сегодня для нее как нельзя кстати. И звон у них стал нежен, заботлив и чуточку смущен.

Байку сполоснул руки и сел. Только сейчас он почувствовал как голоден и вспомнил что не ел с утра. В курень входил вечер. Дневная жара сломалась, от реки тянуло свежестью. \перед юртами горели костры, их сладкий дымок оповещал об отдыхе и спокойствии. Кое-где кормили детей перед тем как уложить спать. Рыжий щенок, виляя хвостом, смотрел ему прямо в глаза, ждал угощения.

Надо было проявлять обычную вежливость. Надо было смотреть приветливо.

- Здоровы ли дети, множится ли скот?

Делал вид что слушает, кивал благожелательно головой. Как вырядился бывший нукер Тархудая Кирилтука: халат, должно быть, вытащил из тюка за уже подъезжая – красив и богат, гуталы щегольские юфьтевые – знай, мол, наших! Откуда он? Куда и зачем? Разве спросишь. А по одежде не узнаешь. Нынче на любом простом воине соболиный мех, как на темнике.

- Мы на Енисее мхом обрастаем. Тихо тут.

- Тихо! – признал Тодоген, но дальше не продолжил. Обкатался камешек в быстром речном потоке.

- А дома все равно лучше! – вызывающе подал голос начин.

В нем хмель уже вовсю тормошился, не знал удержу. Байку налил обоим, себе лишь плеснул на донышко:

- Широко кочуем. Оттого и видимся редко.

Слуга замотал головой:

- Не затеряться бы совсем…

- Не заблудимся, - отрезал решительно Тодоген. Его плечи были уверены, голос тверд. – Днем солнце дорогу укажет, ночью – звезды, верно?

- Верно, верно, - пропела Алагай, и подвески тоненько, нежно зазвенели.

Нет, с подветренной стороны к нему не подойти. На коня бы посмотреть – хорошо ли откормлен?

- Жена твоя, своячница наша сестрица Орбей, где кочует?

- Все там же, на Ононе.

- Хороша ли там все также трава?

- Весной была хороша, - сказал Тодоген Гарте.

- Кого из знакомых встречал ли?

Байку спросил как можно равнодушнее. Так, словно мимоходом, из необходимости поддержать разговор.

- Одни старики, детишки да пастухи. Скучно там.

- А мне Онон каждую ночь снится. – Начин пьяно пошатнулся.

- То-то тебя по утрам прямо не добудишься, - сказал Байку насмешливо.

- Да уж, - поддакнула жена, присаживаясь рядом. От нее пахло розовым маслом. – Храпит поганец, словно жеребец.

- Слыхал, Тодоген-побратим, - обиженно протянул Начин и положил гостю на плечо руку. Тот руки не убрал, напротив, словно обмяк от ласки. – Только и слышишь: поганец, да поганец. Хуже канги это прозвище…

- Ах ты козел вонючий! – взвилась жена. Ее словно по щеке ударили. – Его с людьми посадили, а он в казан плюет.

- Когда падеж какой иль занемог кто, так сразу имя вспоминают, а как дело сделано – козел. Так-то, Тодоген-брат, - всхлипнул начин.

В другое время Байку бы цыкнул на этого дурака, пока до худого не договорился. Но сейчас его раздирало любопытство – уберет Тодоген плечо из под руки или нет?

- Опьянел ты, помалкивал бы, - сказал гость ласково Начину, но руки не убрал, напротив, обнял по-дружески. – Ты его, хозяюшка, прости, с пьяными чего не бывает. Он больше не будет. Не будешь ведь?

- Не буду…

Алагай пыхтела от злобы. Другому бы такое заступничество не сошло бы с рук.

- Не будет, - примирительно поддакнул Байку. – Ему ведь завтра чуть свет надо скакать в табуны, тайши повелел отбирать много кобылиц и готовить кумыс, скоро прибудет Худуки – пришло время собрать воедино род Дуван-Сохора: «Жизни свои острию копья предадим, страсти свои державе родной посвятим.»

Эти сказанные хозяином торжественные слова джангара мигом подействовали, Начин застонал, словно трезвея и пропитываясь важности наказанного, освободился от объятий и и шатаясь пошел в темноту.

- Да, не скучно у вас тут, - покачал головой гость, неизвестно кого неодобряя, однако обернувшись снова костру снова сменил настроение, ухмыльнувшись. – Только музыки не хватает.

- Неправда, - возразил Байку. – Все у нас есть. И музыка тоже. Верно, женушка?

- Одни только дербенские рожи чего стоят, - снова скривилась она. – Смотреть дико.

- А вот это ты оставь, - серьезно одернул ее Тодоген Гарте. Хмель мигом слетел с него. – И больше таких слов не произноси. Как друг тебе говорю.

Подвески растеряно зазвенели. Другому подобная резкость не сошла бы с рук. Но перед Тодогеном Алагай ниже травы, любое его слово в цене. Видать старая любовь так никогда не выветрится.

Утром, когда Байку проснулся, след слуги уже давно простыл. Тодоген Гарте седлал коня, не весть какой конь, стремена деревянные.

- Мало гостишь.

- Служба.

Рожа круглая, слегка припухшая с вчерашнего, рот словно ножом прорезан. Неужто и Эссен таким скоро станет? Поди до смерти охота на мальчишку охота посмотреть, или уже показала?

- Не спеши. До полудня поди успеешь.

Тодоген взглянул исподлобья: тебе, мол, откуда знать? Жена, заслышав разговор, вышла заспанная. Волосы нечесаные, вид постаревший, такова она, рисовая водочка.

- Собери сестрице подарок. Шубу лисью, одежду, обувку у детишек, гостинца. А гостю приготовь в дорогу ягненка.

- Есть у нас все, - сказал Тодоген бледнея.

По жене видно: жаль ей лисьей шубы, подаренной ойратами, но перечить не стала. За маслице розовое расплачиваться надо.

Начинался новый день. Над Хемом рваными клочками висел туман, разбредаясь и обещая вёдро.

- А не половить ли на острый крючок? Не развеяться ли? – спросил Байку Джаня, и мальчишеское озорство промелькнуло в их глазах. Брат нырнул в свою юрту и вскоре выбрался оттуда с блеснами. В аиле постепенно все пробуждалось, ожили струйками дыма очаги. Пастуший рожок уводил блеющих овец на луга. Малые и большие дела уже распоряжались жизнью. Стража у ханской юрты сменилась на батутов, словом, все шло по налаженному порядку.

Они спустились к реке, столкнули челн, вода подхватила его и понесла.

[Гера]

Говорили мало, деловито облавливая заводи. Рыба, все больше муксун, хватала жадно. Щуки с широко открытой пастью и злыми глазами сопротивлялись как могли. Их подводили к борту, подхватывали острым крюком и забрасывали в лодку. Мутно-зеленая с прожелтью груда билась о днище, все тяжестью раскачивая утлый челнок. Остановились только тогда когда раскрасневшись с натугой перевалили через борт вовнутрь особенно большую тушу уже уставшего бороться здешнего речного хозяина тайменя. Приткнулись к песчаному плесу. Босиком выбрались на берег и сели. Их обступило безлюдье и тишина. Наконец Джань сказал, спросив почти самого себя:

- Одного не пойму: почему он не бежит? Кругом леса – шагнул и затерялся…

На отмель выскочила какая-то хищно-серебристая тень, плюхнулась, должно быть, гналась за мелочью, не рассчитала и промахнулась.

- Если ты о Начине, - чуть усмехнулся брат, - вины за собой не знает, потому и не бежит, да и куда от людей убежишь, если только от себя… Он ведь не только врачеватель, какого поискать, еще больше он хурчи. А хурчи без гула похвалы не может. Он так и думает: отгремят барабаны войны, о нем вспомнят. Надеется всем миром поклонятся в ноги нашему Кузнецу, де, просим всенародно простить, хотим послушать игру.

- И, думаешь, простит?

- Узнаем, когда отгремят барабаны…

- Теперь уж скоро, - сказал Джань, мечтательно вздохнув. – Недавно тайши мне душу приоткрыл: заключим мир с лесными народами, закурим вместе цорго, построим здесь дома, будем жить в мире и благоденствии.

Байку посмотрел на брата как на маленького, слова прозвучали сухо, словно щелчок плети:

- Разве Джочи может решать за Курилтай?

Над медленно текущим могучим Хемом в синем небе над сосновыми стенами плавилось солнце. Вокруг была такая тишина, что слышно было, как стучит в груди сердце. Надо честно глядеть правде в глаза. Права Каймиш: чем больше народов, чем больше имущество, тем больше хлопот. От того что война ведется без крови она не становится миром. Просто все эти лесовики оказались ничейным народом, поэтому их решили во что бы то не стало присвоить. Сначала лаской, а потом может выйти и до сабли дойдет.

Эльдекей и Эссен ждали их на берегу. Эльдекей был какой то красный, распаренный, Эссен же стоял вразвалочку, победно держа голову, видно дожидаясь отца ребята опять сцепились. Между ними миру, только научились ходить, с малолетства не было, редкий день обходился без потасовки. Тут же вертелось еще несколько мальчишек, с любопытством и завистью рассматривавших улов. Сыновья гордо таскали рыбины и бросали их подальше в траву. Остальные с криками и смехом им помогали. Становилось жарко. Старый козел забрался в тень, и рыжий щенок приткнулся у его бока. Внезапно он остановился и прислушался, что то было не так, Джань успел первым:

- Стучит комуз старого Хайду.

Ветер, едва заметно, повернул в их сторону, и глухой говор бубна стал ясно слышим. Его призыв теперь услышал весь курень. Брат, вспотевший от работы, приставил ладонь к глазам и посмотрел туда где собирались люди. Бубен старого камы Хайду никогда не предвещал добро. И если беда стоит у Большой юрты, то надо быть начеку.

- Эссен, - пропела ласково Алагай, - сбегай к Большой юрте, послушай о чем говорят.

Хотя ее так и распирало любопытство, она и сейчас выделила своего сына, и это вызвало новый приступ набежавшего раздражения. Сдерживаясь, он отвернулся от обращенных к нему вопросительных взглядов и, ничего не сказав, прошел мимо. На душе у него было неспокойно. Худо было на душе. Там где тропинка к юрте Каймиш ныряла в заросли малины, сидела давешняя девочка и совала большому рогатому жуку соломинку. Жук хватал ее клешнями, промахивался и сердился. Он присел перед ней.

- Как поживаешь?

Девочка подняла на него огромные синие глаза, ответила серьезно:

- Мама говорит, хорошо живем…

- Так и надо.

Ему очень захотелось погладить эти выгоревшие на солнце волосы, страсть как хотелось. Он знал, за ним наблюдает не одна пара глаз, и не посмел испортить ребенку жизнь. Жак начал сердиться всерьез. Ему должно быть нелегко таскать на себе всю свою ношу, и служить для праздных насмешек двуногих, раздражаясь он крепко впивался в прутик, подолгу не желая его отпускать.

- Байку!

Как плетью хлестнувший, резкий, нетерпеливый голос Алагай вернул его к действительности. Ребенок рассерженно надул губки и запищал:

- Из-за вас жук сбежал…

Молодая женщина с крестиком на шее подхватила девочку:

- Как ты разговариваешь со старшими!

Девочка уплывала на ее руках, покачиваясь в такт шагам, и сердито сверкала Байку голубыми озерцами глаз.

Алагай ждала его за кустарником, боялась подходить ближе.

- Захворал Бату, сынок Уки-юджин. Хайду уже два раза падал с пеной у рта, но пока не говорит что ему передали духи.

- Может ничего опасного?

- Стали бы тогда звать Хайду! – голос налился раздражением.- Уки-фуджин увидела что ребенка что то мучает, думала что пройдет, у маленьких такое бывает. Напоила горячим молоком. Вот ночью начался жар и утром малыш вовсе начал задыхаться. Привели лекаря-сарта, а тот воздел руки и заявил что все в воле Аллаха. Теперь Хайду со своим бубном старается…

Пока она тараторила, они подошли к стану и теперь люди молча смотрели на хозяина, ожидая распоряжений. Байку с досадой подумал что пожалуй зря он отослал полупьяного Начина с утра пораньше к дальним табунам. Этот бестолковый и беспомощный человек знал в своей жизни только два дела – водить смычком и лечить. Мальчиком он жил у знаменитого лекаря в Отраре, и жил бы себе припеваючи имея другой характер. Байку мучительно размышлял что предпринять. Появление Начина у Большой юрты могли расценить как непростительную дерзость. Но если малыш умрет, то тот же Джочи будет в обиде на него, за то что он не сделал для своего господина самой малости. Не послал за слугой, даже если в нем не станет необходимости. Из двух бед надо было выбрать самую меньшую, ведь он хозяин Начина и может поступать с ним по своему желанию.

- Седлайте лошадь, Джань, поскачешь за Начином.

Тайши Джочи нервно теребил темляк сабли и смотрел на сына. Бату, его второй сын, гукающий и только начавший неуверенно ходить по расстеленной перед юртой кошме, сгорал на глазах. Еще вчера он был весел, шалил хлопая ручками и утягивая все в рот, то требовательно рыдал, то улыбался радуясь удачно привлеченному вниманию – тем на него тяжело было смотреть. Старшая кучин, Уки дочь Анчи, была женщиной редкой красоты. Одна из тех, о ком Степь говорит, на лице ее – блеск, в глазах – огонь. Сейчас она стояла перед мужем, и слезы текли по ее щекам.

Накануне послали за шаманом. Кама Хайду считался особым, носил женскую одежду и во время беседы с духами падал и бился судорогах с пеной у рта. Комуз клокотал до полудня, от курений в юрте было нечем дышать, но ничего не помогло, болезнь не уступала. Тяжело приходя в себя, обессиленный припадками, кама отказался от подарков, потом он сказал:

- Мой дух, мой кут беспомощен. Трижды призывал спасителя, милостивого Ульгена, и трижды он сказал: пусть позовут Начина.

Так сказал шаман, и Уки глазами молила мужа, что бы тот послал за Начином. Мерцающий в свете жертвенного огня онгон смотрел на хозяина хмуро и скорбно не в силах помочь, Джочи находился в большом затруднении.

За бывшим хурчи ходила дурная слава. Всю жизнь этот Начин досаждал дому Борджигинов, их роду, своими песнями, позорил на всех кочевьях, и не было даже самого глухого урочища и аила, куда бы не доползали вздорные слова. Отец, сцепив зубы, прощал этому поганцу его злоязычие и даже после того, как был посажен на белую кошму и наречен Чингисом, он пригласил Начина на состязание певцов. Тот приехал, выиграл состязание, был обласкан, но после отъезда выяснилось, что золотой хур отца бесследно исчез. Послали нукеров за всеми, кто участвовал в состязаниях, и при обыске хур обнаружили в повозке Начина. Воровство хура владыки, хозяина приютившего тебя и поделившего с тобой тепло своего очага, считается воровством души, это смертный грех. И валяться бы Начину с перебитым хребтом без погребения, если бы за него не вступился во время суда перед строгим лицом Шиги сын седельщика Абдуллы Байку, накануне пожалованный в сотники. По рассказам бабушки и матери Джочи не раз слышал об особой заслуге Абдулы, родом откуда то с Запада, что это за заслуга он не знал, ему вполне хватало знания того что тот был первым из Пришедших. Бабушка относилась к Байку как своему сыну. Жизнь Начину оставили, но она стала ничтожнее существования вши, отныне Отец запретил ему под страхом смерти прикасаться к хуру, и сделал рабом байку. С той поры поганец болтается вслед за сотником, лечит людей и животных, нянчит малых детишек.

- Пусть хоть взглянет на сыночка! – всхлипнула Уки. – Вели послать за ним.

Тайши посмотрел на жен. Все они, начиная со старшей, стояли и ждали его решения. Джочи видел что они все равно сделают по своему. Да и выхода другого не было. Может быть хоть в этом от поганца будет какая то польза. Но гнев отца… у Джочи дрогнули веки. Довериться, воззвать к охальнику, ненавидящему весь их род, жизнь малыша – дать врагу в руки нож – о, Великий Тенгри, какие испытания ты возлагаешь на душу человека!

- Начин сейчас на дальних пастбищах, я желаю его видеть и послал за ним с приказом как можно скорее прибыть сюда, - сказал в пустоту Байку, избегая смотреть на Джочи. Слуга не должен лицезреть слабость господина, жалость унижает. Тайши метнул на него благодарный взгляд, и быстро кивнул, едва скрывая облегчение.

Начин прибыл уже совсем глухой ночью, однако несмотря на подрагивающие еще от напряжения долгой скачки руки, сразу же вместе с Байку направился к Большой Юрте. Стража без лишних разговоров расступалась перед ними. Спустя мгновение длинная, худая и нескладная фигура раба уже торчала у входа, а еще через мгновения бывший хурчи склонился над колыбелью из волчьей шкуры. Потом он выпрямился и сказал:

- Уки-фуджин, раздень мальчика, я послушаю.

Женщины бросились исполнять приказание. Начин опустился перед ребенком на колени, приложил ухо к его груди. Неведомо, что он слышал там, но лицо его становилось все задумчивей и серьезней. Трясущимися руками он осторожно перевернул его снова вслушивался в то что твориться в совсем маленьком теле ребенка.

- Дайте ложку, - только и промолвил он севшим сиплым голосом, то ли так и не отойдя с дороги, то ли от волнения. Однако даже эти слова как то неестественно, нездорово, вселили в женщин лихорадочную надежду, вручив ему ложку, они переглядываясь зашептались между собой. Будто все эти действия приводили в силу какое то волшебство, сами по себе творили чудо. Казалось, прикажи сейчас этот поганец всем прыгнуть с крутого утеса в Хем-Енисей, они бы, не раздумывая, бросились в воду. Но Начин молчал. Стоя на коленях перед Бату, он как то все более тускнел, съеживался,. Мальчик застонал и очнулся, и тут же вновь впал в забытье. У Джочи от этого стона сильно заколотилось сердце. Он стоял сзади, готовый к худшему, да и лицо слуги ничего доброго не предвещало. Он был явно растерян, женщины притихли и смотрели на лекаря, затаив дыхание. Наконец в нем будто что окончательно сдулось, лопнула все еще подающая голос струна, плечи сразу совсем по-стариковски сгорбились, на довольно еще не старом лице выступили морщины, он отшатнулся казалось теряя равновесие и слепо, искреннее страдая отступил в сторону, помертвевшие губы едва прошевелились:

- Поздно.

[Гера]

Это даже не начало 20го века, когда на забродатевшего дурня-графа, таскавшегося за сохой, пускала слюни "прогрессивная обшественность".

Это Средневековье. И Вы описываете феодала. Из высших. Причем, судя по отчеству, потомственного.

Для этого мира знатный человек, начавший вот так пейзанить...

Как Вам это объяснить...

если Ваш собеседник вдруг встанет на четырки и закричит "беее-бее-беее", Вы это оцените, как "притворство"? Как шутку? Или в дурку звонить кинетесь?

Хорошо, убедили, подумаю как сгладить

Утром, когда Байку проснулся, первое что он увидел было синее от кровоподтеков лицо слуги. Мелкая месть за невольно показанную слабость. Постанывая, раб прикладывал к синякам примочки. Байку спрашивать ничего не стал, только невесело поцокал. Умылся из поданной миски – вода освежила. В юрту влез нукер Джочи. Покосился на Начина, полыхнул глазами:

- Тайши велит идти.

- Буду, - нукер, показав спину, вышел. Сотник принял это за должное, мысленно поблагодарив нукера за предупреждение, сегодня нужно быть осторожнее.

- Подай халат.

Слуга, кряхтя – видно отделали не на шутку, ладно еще не прикончили, - подал.

- Зеркало! – слуга послушно принес зеркало

- Да не мне, себе. Погляди кто там. Что молчишь? Ну?

- Дурак.

- То-то. Сейчас же поедешь на луга, подальше, а то еще забьют сгоряча…

Нойоны сидели под сенью старого дерева. Отсюда весь курень был виден как ладони. Тени совсем исчезли и жара входила в самую силу. Сидели думу думали, никто не лез вперед.

- Худукта-беки прислал человека, - сказал Джочи. – Он ждет ответа, что ему сказать?

Вопрос был не из легких. Переговоры с главой ойратов неожиданно застопорились. Худукта-беки было мало ярлыка на кочевья у Хубсугула и на бывших найманских землях, он был готов признать себя младшим братом Чингиса, но при этом сказал:

- Быть братом великого и могучего хана – разве не почет и заслуга? Но дети мои еще не окрепли. Если я умру, скажут, где же истинное родство? Если уж породниться, то на вечные времена.

Первым высказался Дегедей. Он был хитрый, опытный, осторожный как лис. Покачал головой вздохнув:

- Без Чингиса-хагана разве можно дать ответ?

Так-то конечно проще. Ошибки не сделаешь, да и ответственности меньше. Зато времени уйдет, пока гонцы будут скакать туда обратно.

Однако Джочи эти слова не понравились, как наверно и все другие в этот день.

- Отец может рассердиться. Сказано ведь: тебе там виднее как поступать.

Дегедей засопел поняв что совершил промах, плохой сегодня день.

А в курене все шло чередом. К юрте Алагай со всех сторон сходились детишки отведать ухи с еще со вчерашней рыбы. Пришла и давешняя русоволосая девочка, она стояла не находя себе места.Рыжий щенок вертелся у нее под ногами и также как и она не мог пристроится к пиршеству. Наконец всем хватило места, она устроилась неподалеку от Эльдекея. Интересно вспомнит ли кто нибудь о его матери? Ага, Алагай сегодня добрая, сама вспомнила. Вылавливает из котла кусок пожирнее, кладет в чашку что держит Эльдекей. Мальчик за нынешнюю весну вытянулся однако. Понес похлебку на край в заросли, к отдельно стоящей юрте.

Собравшиеся под деревом с тайши смотрели на Байку с любопытством. Он знал чего они хотят - чтобы он предложил то что они не могут решиться сказать сами. Всего несколько слов: у тебя есть дочь, у Худуги-беки – младший сын. Только и всего надо бы сказать. Сколько раз Степь так распутывала узелок неразрешимости. Сколько раз, выбираясь из кровавой трясины, валили под ноги молодые деревца. Теперь очередь Джочи мостить молодняком гать. Как когда то мостили им, его отцом, дедом. Сперва, с Серого Волка и Прекрасной Лани, наверно говорили себе: « Так надо, это в последний раз!» Потом уже ничего не говорили, смирившись это стало испытанным обычаем.

Байку молчал, а Джочи предавался, покусывая травинку, собственным мрачным размышлениям. Поперек горла ему это сватовство, очередная напасть. Он хотел переложить на других решать за выбор дочери. Нет, Байку сегодня будет осторожен.

- Оставим до завтра, - понял тайши.

Наконец-то он смог навестить Каймиш. Черный лоскут на древке, обессиленный безветрием, безвольно висел. Уж если даже Начин отступился, человека не удержать Курень отгородился от умирающей не только черным шестом. Юрту поставили в речных зарослях, подальше от всех – улетающая птица садится на конец ветки. Еще перед новой луной раб признался что исход близок. Два дня и две ночи назначил он. Видно, тревога о малыше Бату удлинила срок. Удивительно как сближает то о чем люди предпочитают не думать, может именно по этому никому и не пришло в голову винить Байку в чем либо. Ведь у него тоже утрата.

В юрте женские голоса пели псалмы. Они славили своего бога и его сына Ису, женщины эти, как и жена, были христианки. Любил ли он мать Эльдекея? Она досталась ему в одном из походов как доля добычи, плачущая, испуганная девушка найманского племени. Дочь какого то сановника. Оба они были юны и ограблены. Он – любовью первой жены Алагай, она – разлукой с родиной и смертью отца. Чиста и непорочна была Каймиш в час их первой близости, такой и осталась всегда. Тихая, податливая, верная. Но в одном она оставалась крепче и неприступней камня – вере в своего человеческого бога. Иногда, после близости, говорила:

- Если бы ты поверил, то и полюбил.

Он не мог поверить, не получалось. Время было не то. Да и какой прок от веры той, когда жизнь учила совсем другому.

Байку стоял перед черным шестом, молча слушал как там в юрте Каймиш тихо поют псалмы. Голоса были светлые и торжественные, а слова хоть и знакомые но совсем чужие. Словно из мертвого времени, а потому надежда, выраженная ими, казалась так беспомощна: « если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться…». Поздно тогда надеяться. Когда приходит война она не спрашивает, она сама за людей думает, как и всякая трудная работа, от которой зависит существование.

Найманки кончили петь и, осеняя себя скорбными крестами, выходили чтобы дать умирающе проститься с мужем и сыном. Он вошел. Каймиш была в ясном сознании, глаза, умные и любящие, жили сами по себе на ее лице. Пока еще жили… Сегодня она была прекрасна, словно вся соткана из света. Ему стало не по себе – встреть и полюби он ее раньше, может быть ничего бы и не случилось. Но теперь ничего не поправишь и не вернешь, хоть криком изойди, не удержать ее.

- Прощай, единственный мой, - чуть слышно произнесли ее губы. – Береги сына…

Она смежила уставшие веки. Байку понял что их прощание закончилось, и почувствовал как пустеет у него на душе. Ничтожно расстояние между жизнью и смертью, тоньше волоса. И вот теперь даже эта жалкая надежда для него исчерпана. У Каймиш остались лишь мгновения чтобы проститься с сыном. Он, сгорбившись, вышел и, встретившись глазами с испуганным сыном, который уже стоял у полога, пропустил к матери.

Каймиш похоронили перед закатом. Священник найман помолился за упокой ее души. Эльдекей с красными от слез лицом всхлипывал, уткнувшись в Байку в бедро. Он гладил мальчика по голове и думал о том, какими нелегкими выпали дни - никто не пожалел его. Никто не подумал о нем, кроме этой умершей женщины. Даже брат Джань тогда на Енисее, был занят собой, иначе не спрашивал бы о Начине, касаясь запретной темы. Джань думает что это бесстрашие, он ошибается. Есть вещи о которых можно спрашивать накануне смерти, а еще лучше вообще о них не говорить. Мир равнодушен к чужой боли, лесам и горам, небу и лугам нет никакого дела до страданий человека. Да и кто определит какое несчастье самое большое, все зависит от повозки: выдержит ли она груз или надломится…

На следующий день, спасаясь от жары, сидели в Большой Юрте, Джочи принимал почти по домашнему. Расселись.

- Боорчи прислал человека. Отец-хан велел: просите с ойратов хувчур по десять стрел с каждой палатки.

Плата за дружбу была ничтожно мала. Этого следовало ожидать, область на Хеме и все луга, леса и горы вплоть до Токмока того стоили. Здесь земли не меряны, стада не считаны, так-то. И все без единого сражения, словом да убеждением взято

- Что пошлем батюшке в подарок?

Хитер Джочи, везти то пока нечего. Область велика да как дикий кречет в небе. Его посадить на рукавицу кожаную да выдрессировать, прежде чем он начнет уток бить. Дегедей, прищурившись по отечески, смотрел на царевича с величайшей преданностью. На круглом животе ручки сложил, вроде того, глядите каков мой ученик. Брат славного Мухули, турхаут Буха сказал:

- Подарок должен быть достоин великого хана.

Словом началась опять та же круговерть, что и вчера. Каждый говорил мудро и цветисто, а что сказано – пусть гадают. Подходила очередь и до Байку, однако он в первый ряд не лез - пока яблоко не созрело, лучше дерево не трясти - рассуждал он про себя так, и потому отделывался также общими фразами.

- Да что с тобой сегодня, - окликнул Байку Джочи. – Тебя ведь спрашивают, что молчишь?

- Думаю.

- Положим я решу отдать ему дочь. Но почему именно за младшего?

- А что пошлем батюшке в подарок?

Тут они все облегченно засмеялись, словно сами все сообразили.

- Все! – воскликнул Джочи, довольный хлопнул себя по ляжкам. – Решено. Уверен батюшка одобрит наш выбор.

Решили за младшего сына Худукта-беки отдать дочь Джочи Холуйхан, еще девочку-подростка. Старшему же сыну Торолчи была обещана дочь самого Чингиса, царевна Сэчэйген-юджин. Обо всем было сообщено ойратскому посыльному, который тот час же ускакал.

За время пока сидели-советовались, хозяйством занимался Джань. И все было сделано по хозяйски, скот и лошади под приглядом, все выдоены до последней кобылы. А его жеребец, умница Аир, вороной красавец-иноходец, уже стоял под седлом и нетерпеливо бил копытом, ожидая хозяина.

Он вошел в свою юрту, сел перед маленьким низеньким столиком и открыл небольшой кованный сундучок, где хранилось самое ценное чем он владел. В чреве сундучка, сухого и чистого, все уложено в неизменном порядке: на самом дне рукописный Коран отца, сверху – белая бумага, а над ней – Великая яса.

Он отложил лист бумаги на стол, обмакнул калам в тушь и задумался. Вывел уйгурской вязью первые слова приветствия. Раньше они были просты, но с годами слова приветствия все больше менялись, увеличивались в числе. Затем нужные слова посыпались сами. Одно к одному, строясь во фразы, фразы в одно общее послание. Когда дело сделано всегда так, когда оно хорошо обдумано, доложить уже просто. Подождал пока последние узоры просохнут, свернул бумагу в трубку, положил в кожаный чехол и крикнул:

- Джань!

Брат ту же минуту вошел.

- Возьмешь моего вороного и с полусотней, не мешкая, поскачешь в Ставку.

Джань чуть помедлив кивнул, хлопая глазами. Наивный, добрый брат, надо бы тебе соображать быстрее, иначе без меня пропадешь. Не жди ты никакого мира, новая война уже рыщет за холмами, хочешь ты этого или нет. Ты заслужил моего вороного, пусть твоя матушка Хоахчин и госпожа Оэлун порадуются за тебя и за всех нас. Кто знает, увидишь ли ты еще когда-нибудь свою матушку? Она ведь уже стара, а война разлучает на годы, не в нашей власти ее отвести.

- Бери вороного. Да! – сказал он брату. – Да пусть ребята седлают лошадей и уложат вьюки, пока я поставлю на отуке перстень Джочи.

Царевич пробежал глазами по тексту и остался доволен.

- Скромно. Ясно. Деловито. – поставил печать и сам вложил письмо в футляр.

- Как полагаешь, кто привезет ответ?

- Сам Боорчи.

- Неужто один из Четырех? – недоверчиво прищурился тайши.

- Другого свата на такое большое дело не пошлют.

- Поглядим, увидим.

Джочи повеселел. Для него приезд одной из четырех опор трона, дюрбен кюлюд, прежде всего означал насколько высоко ценит отец вклад сына в присоединение лесных народов. А это могло означать и повышение. Байку смотрел вслед Джаню, пока он и его люди были видны на прямой как стрела лесной просеке, прорубленной ими на пути сюда. Полусотня уменьшаясь уходила на восток.

[Гера]

Пока ждали вестей с Орхона и указаний Всепобеждающего, пришла весть что народ хори-тумат во главе с тархун Ботохой распространяет о Худукте-беки дурные слухи, обвиняет многих из ойратов в предательстве. Впрочем ничего другого от этих диких туматов ждать и не стоило, из всех лесных народов не было более воинственных и любящих свободу чем они. Чингисхан назначил в помощь своему сыну четырех своих лучших нукеров, предводителей-турхаутов - Буху,Хуна, Монгхура и Хитана. Эти монголы не медлили в уме своем, не уставали в мыслях своих и ничего не упускали из виду. Стали думать как поступить со смутьянами. Говорили что они раскрашивают свои лица и тела перед битвой, снимают кожу с головы поверженных врагов и едят их мясо – Байку не особо верил во все услышанное, однако понимал – как ни суши, а дерьмо будет вонять - сказал:

- Пока сватовство не закончилось – смолчим. Иначе те, кому мы намерены оказать покровительство, насторожатся. Когда же будет сыграна свадьба и здешние народы примут Великий Йосон, возможно эти туматы, оставшись в меньшинстве, станут благоразумнее.

Так и поступили. В ответ смутьянке по совету Байку Джочи пригласил к себе в гости князьков всех окрестных народов. Каждому оказали почтение, вели долгие задушевные беседы с дребезжащими своей немочью старейшинами родов. Особого почета и обхаживания удостоились киргизские предводители, могущественные уса-киргизы. Потомки великих мангу дарили царевичу белых кречетов, белых рослых коней и черных соболей. Проделав неблизкий путь, пришли ищущие покровительства послы Бандучара.

Джочи сиял улыбками. Его советники светились благодушием. Пиры следовали один за другим. И грозные тысячи стояли в готовности, начеку, их хмурая безмолвная сила и неподвижная решительность была доходчивей всяких доводов и заверений. Предвидение Байку подтвердилось. На сговорный пир по велению Чингисхана ехал вернейший столп трона, Боорчи.

Второй год Лошади

В жизни Байку этот человек был знамением добрых перемен. Байку был слишком мал и ничего не помнил, а отец почти никогда не рассказывал о прежней жизни. Ни о Бакарии и братстве, ни о том как погибла мама и им пришлось бежать от убийц воцарившегося Чельбира далеко на восток. Почти два года они скитались по чужим станам, уходя все дальше. Он искал пристанище своей душе, и стоило хозяину очередного куреня, где они нанимались на работу, взглянуть косо, отец снимался с места и продолжал путь. Байку навсегда запомнил тот день, когда они натолкнулись на затерянную на склонах Хантая долину. Закрыв глаза он даже сейчас видел в подробностях до кустика то урочище, одно из сотен безымянных, прозываемое Гэрге. Он как сейчас, с трепетом в сердце, глядел теми детскими глазами на луг и стоящий на нем одинокий и латанный, в заплатках, юрт, чахлый выходящий в отверстие дымок, робко извивающийся и как-то по-домашнему уютный.

Отец плохо говорил по-монгольски, путал слова, поэтому на вопросы отвечал Байку. За зиму, пока они жили переходя от стойбища к стойбищу, он быстро научился речи этих кочевников.

- Я – Абдула-эмельчи, - сказал отец, умение делать боевые седла это все что осталось ему от многих поколений древнего рода алпаров, от родины. – Долго мы не задержимся, пойдем дальше.

- Куда же? – молодая красивая хозяйка рассматривала их, сложив руки на фартуке. Во взгляде ее было сострадание. Они ведь сильно пообносились и исхудали во время странствий.

- Туда, где живет неиспорченный народ, на самый край земли, где солнце всходит.

Байку заучено переводил отцовский ответ. Женщина оглянулась на сыновей-подростков. Трое из них, заметно похожих друг на друга, стояли в ряд, еще один паренек был чуть в сторонке, все они с любопытством рассматривали пришельцев. Сказала детям:

- Ступайте, займитесь хозяйством. Нечего без дела болтаться.

Мальчики нехотя разбрелись кто куда.

- Как тебя зовут? – спросила женщина байку. – Ты, наверно, проголодался?

Байку, сглотнув, хотел было кивнуть головой, но отец гордо возразил:

- Мы не побирушки, если работы нет – пойдем.

Женщина теребила свой фартук. Обдумывала как поступить, ей было жаль их.

- Мой старший сын в отъезде, - сказала она, не спуская глаз с Байку. – Но он должен скоро вернуться. Новое седло будет хорошим подарком. Но дорого заплатить я не смогу, сами бедствуем. Если согласен, то оставайся.

Они остались. Их накормили досыта мясом сурков, напоили кобыльим молоком, и отец принялся за работу. Он трудился не покладая рук и смастерил хорошее седло. А потом прискакал какой-то юноша, сказал что-то тревожное и все начали строить хорга. А поскольку рабочих рук было мало, они с отцом взялись им помогать. Когда наконец частокол поставили и пришло было время собираться уходить, хозяйка куреня задержала отца:

- Куда же ты? Вокруг неспокойно, заработай на одежду себе и мальчику, тогда пойдешь.

Отец так сказал ему по-булгарски:

- Эта аппа, видно, вдова, и вся ее надежда на старшего сына. Когда он приедет, тогда и отправимся. А пока ступай с ее детьми пасти скот и делай все, что они делают.

Тихая и простая жизнь на речке Кимурга была полна тайн и умолчаний. Поначалу Байку думал, что все четыре мальчика – Хасар, Хачиун, Бельгутей и Отчигин – дети Оголен, но оказалась, что у Бельгутея другая мать – миловидная женщина, тихая и почти незаметная. С ним также жила и служанка, китаянка Хоахчин. Добрая и улыбчивая, между ней и отцом завязалась дружба.

Как-то отец сказал:

- Пойдем поищем болотной ржавчины. Без кресала в пути пропадешь, а них совсем нет железа.

Весь день они бродили по окрестностям, а когда нашли коричневое болото, то солнце уже перевалило за полдень. Отец обрадовался: ржавчины было много, много можно сделать. Веселые они возвращались к хоргу, и когда подошли, увидели что там собрались к перекочевке. Даже войлок с юрт уже скатали и погрузили на тергены. Работами командовал высокий рыжый парень с крепкими жилистыми руками. Он увязывал веревкой шерсть и торопил мать:

- Пора ехать, как бы они не нагрянули. Кого ты ждешь?

Хасар седлал лошадь. Тем самым седлом, что смастерил отец.

- Она ждет Байку, братец, вот кого! – крикнул он, подтягивая подпругу. Рыжий парень не понял.

- Кого-кого? Не помню такого.

- Э! – сказал Хасар и стал объяснять

- Вы выезжайте вперед, - сказала Матушка Оголен. Она уже была одета по-дорожному, но в повозку не садилась. – Мы с Хоахчин подождем и догоним.

Рыжий уже нетерпеливо вертелся в седле.

- Не выдумывай, мама, - отрезал он. – Они догонят по следу.

- Нет. Мальчонка, будь он один, может и побежал бы за нами. Но его отец, человек гордый, обидится. А я задолжала ему за работу.

Рыжий чертыхнулся, но ослушаться не посмел. Тут они с отцом наконец и вышли из леса., Матушка обрадовалась и с облегчением сказала, показывая на рыжего парня:

- Это мой старший, Абдула, мой Томуджин. Он приехал и мы перекочевываем. Если ты не с нами то возьми что положено тебе.

- Мы, пожалуй, поедем с тобой, - тихо ответил отец.

Тронулись. Впереди верхом ехали Хасар и Бэльгутей, за ними повозка со скарбом и женщинами, за повозкой шли они с отцом. А за их спиной, посматривая назад, придерживал коня старший сын Оголен. Когда выбрались на равнину, Томуджин гикнул, подбодрил своего Хулагхана пятками, и свесившись схватил Байку под мышки, поднял и посадил впереди себя на конскую шею. При этом он засмеялся и посоветовал:

- Держись за гриву крепче!

С тех пор, ухватившись раз, он ее больше не отпускал…

[Гера]

Курень кочевал по южным склонам Бурхан-Халдуна, держась поближе к лесу, чтобы можно было сразу укрыться среди деревьев. Отец уже знал, почему эти люди вечно опасаются за свои жизни, но помалкивал. Он или сидел в своей палатке, подаренной ему Матушкой, - шил для всех ичиги на зиму, или жег уголь, плавил железо, покрикивая на Томуджина, любившего ремесло кузнеца. Парень добродушно посматривал на отца посмеиваясь над тем, как тот произносит монгольские слова, но исполнял все, что бы ему ни сказали. Иногда со старшим сыном Матушки происходило странное. Вместе они наконец отковали кресало, невесть какое красивое. Отец опробовал его на кремне, высек искру и остался доволен.

- Носи, - сказал он, протягивая кресало подручному.

Томуджин долго держал только что откованную ими вещь, потом бросил молот, отошел от всех и сел, не разбирая места, прямо в траву на склоне, мрачный и молчаливый. Матушка, видя это, обеспокоилась. Она пошла к сыну и спросила в чем дело. Подняв голову, сказал с горечью:

- Чужой подарил мне кресало и сделал мне седло, а сородич отправил меня в путь без седла и кресала.

- Напрасно ты обижаешься на Сорган Ширу, - она хотела погладить его по голове, разровнять взбунтовавшиеся косички как бывало в детстве, но сдержалась. – Он рисковал жизнью когда ломал твою колодку и прятал тебя. Узнай об этом Тархудай и другие тайчиуты, Соргану было бы не сдобровать.

- Горит у меня в груди, - пожаловался матери Томуджин.

- Не забывай, сынок, ты потомок золотого рода, если будешь держать на людей зло, они начнут тебя остерегаться и никогда не выберут гурханом. А один ты ничего не сделаешь. Почему ты не отправишься за Борте, Дай-сэчэн готов исполнить обещанное. Пора породниться достойными людьми.

Все притихли, потому что Матушка не раз говорила сыну об этом после его побега из плена, и всякий раз он отмалчивался. Служанка Хоахчин, с которой отец близко сошелся, шепотом объяснила по секрету, почему старший сын не хочет ехать за богатой невестой, сосватанной ему отцом.

- Парень влюбился в Ходаган, дочь Соргана Шира. Пока он прятался в их юрте, она ухаживала за ним и приворожила его сердце.

Отец заметил что Байку вертится рядом и подслушивает, строго прикрикнул:

- Ступай, присмотри за лошадьми и не болтайся под ногами у взрослых!

Байку поплелся за холм, где мирно паслись восемь соловых моринов и прилег в тени кустарника, покусывая травинку. Хоахчин разжигала костер. Стуча палкой, стирала в колоде одежду Матушка. Бельгутэй, закинув охотничий лук за спину, седлал саврасого Хулагхана, собираясь куда то. Вскоре он насвистывая проехал мимо. Добродушное, широкое лицо его было лукаво.

- Не проспи соловых, - сказал он шутливо. – Я поехал за сурками, осмотрю ловушки.

Словом, все было тихо-мирно. Даже облака в небе и те не двигались, и, не сходя с места, таяли в синеве. В цикадах, в метелках волнующихся трав, в неспешном полете степного орла, обходящего свои владения - во всем утвердились благодать и покой, слышно как степь звенит. Стреноженные морины ходили беззаботно и выкашивая крепкими зубами свежую траву, фыркали от удовольствия. Он и не заметил как сладкая дрема опеленала все его тело и смежила веки.

Когда он проснулся от крика и шума, то увидел что трое всадников угоняют распутанных лошадей и Томуджин бежит за ними следом. Он бежал за ними что было сил, и так и не споткнулся и не упал. Просто, когда грабители превратились в пыльные буруны на горизонте, остановившись согнулся, в ярости стуча кулаками землю. Когда Томуджин прибрел обратно к стойбищу, он весь почернел. Лишь зеленные глаза полыхали. Все они ждали его: и Матушка, и служанка Хоахчин, у которой к тому времени начал округлятся живот, и детишки.

Байку стоял один, виновато понурив голову, и слезы заливали его глаза. Они сами по себе текли от стыда и страха. Он был готов сквозь землю провалиться. Взрослые не смотрели на него, лишь Хасар то и дело порывался подойти, сжимая и разжимая кулаки, до крови закусив губу, но так и не двинулся с места. Отец, притихший, как то сразу ставший маленьким, опустив тяжелые руки, все ждали что скажет молодой хозяин.

Шутка ли – проворонить лошадей. В них все. Теперь, переходя на новое пастбище, придется самим впрягаться в тергены и тащить на себе весь скарб. Горе встало посреди маленького, затерянного среди гор и лесов, беззащитного куреня, и черная тень лежала на всех. Отец тихо подошел к по прежнему молчавшему Томуджину, он был бледен, губы его дрожали. Он сказал:

- Мой сын виноват. Пусть определят наказание. За ущерб.

Томуджин не сразу понял о чем говорит пришелец. О чем он думал в это время? О чем думал, когда в бессильной ярости колотил кулаками землю. Этого уже никто не узнает.

- Разве мальчишка виноват? – наконец ответил молодой хозяин. – Была бы хоть одна верховая лошадь, я бы догнал их. Хорошо еще Байку уснул и воры его не заметили. Иначе они бы его убили или увезли с собой. Да! Будем ждать возвращения Бельгутея.

Отец упрямо продолжал гнуть свое. Голос его прерывался от волнения.

- Меня зовут Абдула, - тихо, но внятно проговорил отец, все также не смея посмотреть остальным в глаза. – По древним обычаям страны, где я родился, если человеку не по силам выплатить нанесенный ущерб, он может быть продан в рабство. Я не могу выплатить…

Только теперь до Томуджина дошел смысл его слов. Он растерянно оглянулся на мать, но Оэлун-экэ, потупив глаза лишь теребила свой передник. Печальная, с седой прядью в гладких черных волосах, она дала понять сыну, что пора решать ему самому. Не найдя поддержки у матери, молодой хозяин поглядел на других, но никто не произнес не звука, никто даже не пошевелился. Только Хоахчин, ухватившись за свой живот руками, с удивлением прислушивалась к чему то внутри себя.

- Нет! – твердо заявил он. – Выбрось это из головы. Морины вернутся. Сказано, вина только в том, что нет у нас хотя бы одной верховой лошади, стоящей под седлом на случай всякого непредвиденного. Одиночество наше виновато. И хватит об этом. Да! Хасар, возьми кобылу получше и отправляйся следом за Бельгутеем, найди его и быстрее возвращайтесь.

Так он повернувшись, пошел к своей юрте и сел там же, где сидел до того как угнали соловых. Все вздохнули с облегчением. И Матушка Оголен начала тихим голосом отдавать распоряжения, задавая все дела: мальчишек погнала копать корни сараны и собирать черемшу, а взрослым велела вернуться к прерванной работе. Только Томуджин сидел без дела. Скрестив ноги, он думал о чем то и поглядывал, не покажутся ли братья.

Байку, виновато шмыгая носом, таскал хворост для костра. Воспринял как должное, когда Хасар, собираясь, все-таки улучил момент больно пихнуть его локтем в бок. Он очень старался и, проходя мимо отца, опускал голову.

Хасар не нашел Бельгутея, братья вернулись отдельно перед самым закатом. Он, ничего не подозревая, гордо вел жеребца на поводу. Хулагхан был так нагружен тушками сурков что даже буланой спины не видно. Широкое лицо Бельгутея озаряла улыбка – он ждал заслуженной похвалы, с такой богатой добычей еще никто не приходил. Но дома его встретила печаль. Когда он узнал, что стряслось, то не раздумывая заявил:

- Я поскачу в погоню!

Только успевший вернутся Хасар, отчаянный парень и самый меткий стрелок, тоже вылез вперед, и, сверкая глазами, потребовал чтобы пустили его. Тогда-то Томуджин и встал земли, где просидел до этого неподвижно. Он был большой, широкоплечий, совсем взрослый. Деловито, как о решенном, сказал:

- Не спорьте, поеду я. Седлайте коня, поеду пока не затерялся след.

- На ночь то глядя? – спросила Матушка. – Подождал бы утра.

- Ночи нынче лунные, - возразил молодой хозяин и скрылся в юрте. Оттуда он вышел в отцовском кожаном хуяге с железными пластинками, с берестяным колчаном и стрелами.

Потом, провожаемый всей семьей, он сел на Хулагхана и поехал в ту сторону, куда воры угнали их лошадей, и лишь верный номун был ему в этом товарищем. Он пропадал целых двенадцать дней и ночей, все проплакали глаза, думая что Томуджин погиб в стычке и никогда не вернется живым. Но он вернулся. И пригнал этих злосчастных меринов. Вместе с ним прибыл какой-то незнакомый юноша в одной накидке на смуглых плечах. Все окружили их не помня себя от радости, когда они спешились с лошадей. Томуджин сказал юноше, что приехал с ним:

- Половина этих моринов твоя по праву.

Но тот лишь заразительно засмеялся, покачав головой, ответил:

- У моего отца и так много лошадей. Я помогал тебе из дружбы а не из корысти.

Этот юноша, что приехал лишь в одном ормегене на голое тело, и был Боорчу, единственный сын Наху Баяна, самого богатого в окрестностях скотовода. С него и началось множество событий преобразивших жизнь их маленького куреня. Через день после возвращения Томуджин поехал за своей невестой к конгиратам. Поехал без всяких напоминаний.

Этот поганец Начин, уже тогда гремевший на всех состязаниях хурчи, этот бездельник, умевший только водить смычком и позорить людей, прослышав о женитьбе Томуджина, сочинил песню о несчастной любви юноши царского рода к дочери простого арата. Ничего умного в этой песне не было, ни одного слова правды не было. Ведь уговор о Томуджине и Борте стал в силе еще когда ему было девять лет и он не мог ничего знать дочери Сорган Шира. Если досужие языки болтали, что, прознав о женитьбе, Ходаган плакала навзрыд, то разве не говорилось это из злобы? Начин должен был радоваться что та песня, принесшая ему первую славу, впоследствии не пошла ему в зачет. Томуджин пропустил ее мимо ушей. Да и некогда ему было заниматься песнями. У него были дела поважнее – сразу после женитьбы он взял соболиную шубу, привезенную Борте, богатую, царскую шубу, с чистым блестящим на подбор мехом, какой и тогда был редкостью, ни одного пятнышка на ней не было – и поехал кланяться анде отца, Тогорилу. До песен ли ему было? Да и вообще, кому было дело до болтуна Начина, только и умевшего водить смычком по струнам и пользовать овец – в хозяйстве и своих хлопот по горло.

Пятый год Дракона

Ойраты во главе с Худуки-беки восседали на своих тонконогих белых аргамаках. За ними, вытянув длинные шеи, маячили двугорбые верблюды, бросая сверху на людей презрительные взгляды. Верблюдам было все едино, кого презирать – своих или чужих. Животные отрешенно жевали челюстями жвачку и держали на горбах навьюченное домашнее добро. По бокам их висели корзины со скарбом, дарами, товарами. Худуки-беки смотрел с упреком. Широкоскулый и широкогрудый, он намеренно не слезал с лошади, разговаривал с холодным недоверием. Немалых трудов стоило ему уговорить всех этих нойонов и беков непостоянных лесных племен продолжать переговоры. Каждый тянул на свою сторону, условия мира казались многим подозрительными что всемогущий Ха-хан обещал защиту за столь мизерную цену – по десять стрел с очага. Что это – слабость? Хитрость? Давно миновал тот первоначальный испуг, когда передовые йазаки бохатуров Бухи вторглись в их земли, среди них был также и этот сотник-баурчи, который встречает их. Старейшины, воздавая должное Худукте за его благоразумие, когда никто не был готов к войне, теперь косились в сторону. Да, говорили они, тогда действительно надо было, не вступая в бой, отдаться на волю монголам и соглашаться на многое. Но теперь обстоятельства могут и поменяться. Имеешь друзей - широк как степь, не имеешь - узок, как ладонь. Почему не поискать себе других союзов и покровителей, скажем прийти к Белому Шаману? Он сейчас с сыновьями и найманами Кучулука собирается в верховьях Иртыша, на Бухтарме, готовясь выступить против кровных обидчиков меркитского народа. Смута также идет и от хоринцев и туматов вдовы Ботохой, впрочем эти гордые сыны Баргуджин Токума выступали скорее просто из вечного несогласия с любым, даже самым малым, подчинением чужой воле. Худукта-беки проявил весь свой авторитет и красноречие прежде чем уговорил всех этих глав многочисленных уранхайских и киргизских родов. И вот теперь, когда дело почти сделано, и Джучи, созвав гостей для сговорного пира, куда то уехал и вместо него их встречает всего лишь какой то сотник.

- Когда ойрат зазывает гостей, он ожидает их дома… - оскорблено заявил Худуки-беки глядя поверх головы Байку, и не дожидаясь ответа, направил коня дальше. Верблюды, важно покачиваясь, понесли дальше драгоценную ношу. Вскоре приглашенная орда уже разбивала стойбище на отведенном им месте.

- Отец доволен тобой. Еще никому не удавалось покорить столько народов без единого сражения, - искренне говорил Боорчу.

Придерживая нетерпеливо гарцующего иноходца, царевич слушал первого советника с холодной вежливостью. Между этим хитрым, умным, осторожным и преданнейшим отцу человеком и Джочи никогда не было сердечности. Никто не мог измерить всей полноты власти и влияния первейшего советника Отца, не даром Ха-хан искренне удивился, когда кто то спросил его при раздаче милостей, почему он обходит первого своего помощника: «Зачем они ему?! Выше него только ханы». С детства царевич побаивался и втайне недолюбливал этого человека с мягкими кошачьими движениями. Если другие его братья Угеде и Чагада, и даже самый малый из них, простоватый, ну в самом деле как зеркало, Тулу, ластились к Боорчу, то Джочи всегда старался держаться от него в стороне.

- В этом не моя, а прежде всего твоя заслуга, да еще пожалуй, сотника Байку. Его советы и распорядительность более достойны похвалы, - скромно отметил тайши.

- Теперь он нойон рода Хушинтай, - поправил его Боорчу, не поворачивая головы. – Царствующий Силой Вечного Неба пожаловал его повышением. Но пока об этом не нужно говорить, как и о том что тебе уготовано пожалование барунгар-ханом после того, как нам удастся окончательно устроить это важное дело. Да!

Джочи ничем не выдал своей радости.

- Нам нужен мир с ними, очень нужен, и я рад что ты сумел правильно понять это, - продолжил Боорчу. – Я опасаюсь думать как бы могло сложиться, если бы эти мелкие но многочисленные роды почуяли бы с нашей стороны угрозу и соединились с Токтоа. Теперь же весной для них всех все будет кончено, под синим небом должен остаться только один…

Царевич смутился. Мысль покорить лесные народы без войны первоначально показалась ему вздорной выдумкой. Он и подумать не мог что это маленькое незначительное дело может стать большим шагом к обладанию всей Джетису. А тогда после повеления он заподозрил в Боорчу неладное. Возмутился и заявил, что не понимает как можно склонить не подчинив, потребовал свидания с Отцом. Но тот отказался его видеть. Пришлось Джочи стоять у задника юрты, как обычному нукеру, и выслушивать оттуда упрек в непослушании. Да, напрасно тогда он вспылил на Боорчу, прав-то оказался он.

- Мы рады, что ты, наконец, это понял, Отец одобрил твою затею породниться с ними: народ ойродский – звездочка в пути…

[Гера]

Царевич с детства питал слабость к ярким игрушкам, видно виновато было неспокойное детство Когда он задумал строить в своей ставке на Хеме дворец с красной черепичной крышей и высокими теплыми полами, и выбрал для него место, то поначалу никто не воспринял это всерьез. Он хотел показать лесным жителям что золотой род навсегда пустил корни здесь в этом крае. И где только мог разыскивал и добывал плотников, обжигальщиков, кузнецов и умельцев по росписи стен. Надзирать над работами было поручено баурчи Байку. По приказу Джочи он вместе с Джанем ежедневно снаряжал немногих нашедшихся людей на рубку и вывозку леса, трамбовку глиняного основания дома. Дети степей, выходцы из Онона и Керулена, наблюдали за работами исподлобья, им был чужд дух оседлости. Зато уйгуры, тангутские пленные, и другие выходцы с юга, бежавшие в Степь от преследований чиновников Алтан-хана и принятые на службу Чингисом, воспряли. В них просыпалось знакомое с детства дело, которому они с удовольствием отдавались. Под надзором желтолицего зодчего день и ночь горели горны обжигающие черепицу. Ухали, утаптывая землю, тяжеленные деревянные колотушки. Прислушиваясь к себе, Байку искал и не находил в своей душе не одного отзвука, это даже немного расстраивало его. Сейчас они стояли перед глиняным утрамбованным основанием будущей постройки и слушали дававшего с видимым большим удовольствием пояснения Джочи. Байку стоял за спиной тайши, когда тот показывал Боорчу стройку и рассказывал, как это все будет выглядеть по окончанию, и заглядывал в лица всех слушающих. По непроницаемому Бухе, совершенно нельзя было ничего понять, его будто здесь и не было, такой же волкодав как и брат, сидящий у порога золотой юрты. Дегедей был попроще, он старался за вежливым выражением лица скрыть скуку. Мечта о теплом доме, черепичной крышей и золотых рыбках на стенах его не сколько не интересовала. Было ясно, что его мысли больше заняты царевной Сэчейгэн. С неожиданным озорством почтенный Дегедей подмигнул Байку: вроде, всех ты нас обставил, словно сквозь воду глядел. Байку невозмутимо краем губ едва обозначил улыбку и перевел взгляд на царевну. Дочь Владыки с интересом слушала брата. Статная, красивая, богато одетая, она держалась как госпожа этих земель и даже в глазах ее читалась мудрая озабоченность за судьбу будущей своей родни, вельмож. Нет-нет Сэчейген огладывалась на Боорчу, желая понять его отношение к затеям брата. Тот лишь многозначительно молчал иногда важно кивая вслед за словами царевича. Худукта-беки, предводитель ойратов, приосанился. Победно поглядывал он на аксакалов лесных племен, толпой мнущих вокруг него: дескать, смотрите, разве я не был прав когда предложил присоединить свой тук к Белому знамени? Разве не сбудутся мои слова, те самые, что все вы встретили с недоверием, а потому мне приходилось терпеливо растолковывать вам все выгоды присоединения к Великому кругу? За белых кречетов, за белых коней и черных соболей всех нас осыпят милостями, мы приобретем надежную защиту, славу и богатства. Вот что было написано на лице Худукта-беки. Тайши Джочи закончил рассказывать и теперь ждал что скажет Боорчу. Опора золотого трона деловито рассматривал утрамбованную площадку, весело прищурился:

- Одного дома ведь будет мало. Семья наша разрастается. Когда устанавливается порядок, играются свадьбы, а после них всегда рождаются дети…

« И все хотят есть…» мимолетно промелькнуло в голове Байку когда он вместе со всеми с готовностью рассмеялся этой неказистой шутке. Байку был назначен черби на сегодняшнем пиру, перекрывая веселый гомон, предложил:

- Самое время обсудить золотые слова.

Так он сказал, и все, оживленно переговариваясь, дружной толпой начали спускаться с пригорка к Большой юрте, поставлено для приема дорогих гостей. Впереди шли Джучи, Худукта-беки, Боорчу и Сэчейгэн, за ними семенили уже остальные. Байку чуточку приотстал, сделав вид что замешкался приблизился к крутившейся рядом жене. Он велел ей сесть рядом с дочерьми Джочи, заволновалась и спросила шепотом:

- С кем?

- С Холуйхан. Да одень это ожерелье.

Алагай покраснела от удовольствия при виде подарка, такого крупного и красивого жемчуга она еще не носила.

- Холуйхан, милая, - запел голосок жены, - ты сегодня красива как маков цвет.

За жену можно было не беспокоится. Она сразу вошла в свою роль и закудахтала вокруг большеглазой девочки, голенастой, как и все подростки.

На пиру Байку помогал Джань. Он весь светился улыбками, мгновенно передавал слугам приказы, следил чтобы никто не был обделен. Гостям показали только начавшего резво носиться вокруг юрты Улэйбэ и хозяин застолья, пользуясь приездом высоких гостей, решил провести заодно и торжественное, со всеми приличествующими, первое посажение на круп самой, специально отобранной, смирной кобылы. После этого женщины сразу увели готового зареветь в голос малыша от гостей. В общем все шло по задуманному. Царевич был счастлив что Боорчу похвалил его задумку с дворцом и поглядывал то на дочь, рядом с которой суетилась Алагай, то на сына Худукта-беки. Ойродский бек произнес речь восхваляющую Суту-Богдо и его сына Джочи, а тарханы племен одобрительным гулом подтвердили справедливость сказанного. Потом говорил Джочи, в общем сговор двигался по извечному порядку. Все приличия соблюдались как надо. Джань без подсказок ухаживал за гостями, и пора было позаботиться о музыке. Байку ждал от Джочи знака, но тот не торопился. Всем и так было чем заняться, все горячо обсуждали выставляемый беком калым. Иналчи и Сэчейгэн и дело краснея посматривали друг на друга. Торг обещал пойти по второму кругу.

После пира первый советник пожелал отдохнуть. Он отказался от мягкой пуховой постели и направился в юрту Байку, где с удовольствием растянулся на войлочной подстилке, укрылся овчиной и тотчас же заснул.

Встал Боорчу чуть свет

- В груди не свежо. Уряну бы холодненького?

Байку принес бурдюк, маленькую китайскую чашку, налил. Боорчу опорожнил третью к ряду чашку, и лишь затем, удовлетворенно крякнув, заговорил.

- Да! Наш Кузнец сказал мне перед отъездом: «оба сына Абдалы-седельщика в люди вышли». Старший у нас нойон. О младшем подумать надо…

- Баурчи-сотник ведь я…

Боорчу улыбнулся, единым махом опрокинул четвертую чашку, отдышался:

- Было и миновало, отныне ты нойон. Ведай тысячью колена хушин. Так-то, да не только – отныне на тебе забота о над правой рукой Великого хана, чтобы наш барунгар ни в чем не ведал недостатка. Не мы водим тумэны к славе и богатствам, и не о нас поют песни, мы лишь следим, чтобы все были сыты, снабжены и не имели недостатка… Да! С чем и поздравляю. И Джаню твоему выходит повышение, Для большого дела забираем мы его у тебя. Так-то.

Потом Боорчу сидел между Байку и Джанем. Тот светился тихой радостью за брата, еще не зная о предстоящих и в его судьбе переменах. Вокруг них токовала Алагай, голос ее тек медом. Выпив еще чашку-другую, Боорчу еще со вчерашнего совсем развезло, он ударился в воспоминания.

- Все мы были тогда молоды, дорога только начиналась и неизвестно было куда она ведет. И после одного дела, вроде удачный набег на татар вышел, мы вот сидели и пировали. Заговорили о вине, а у дверей стоял мальчишка-сирота и слушал наши хвастливые речи.

Томуджин в тот день и не пил почти совсем, о чем то думал и больше слушал. Заметил он, что мальчик-сирота, стоящий у полога, осуждающе смотрит на них, и подозвал его к себе:

- Скажи и ты, дитя, что думаешь о хмеле.

Тогда-то этот мальчик и произнес слова, что будут повторять и позднее:

- О чем говорить? Вы сцепились клювами и гогочете. Станете добычею врагов, опьяняясь и падая. Невежество это. Опьянев, на речи людей что рядом не следите…

Так прям и сказал, и тут один из сидящих нукеров, Хешбур, взбеленился:

- Речи старших плохи? – зарычал он. – Как утка тину клюешь, как собака кость со стола тянешь!

На это сирота бесстрастно ответил:

- Речи старших не осуждал. Возвышая, за волосы меня не тяни.

Хешбур такого отпора не ожидал. Он разгневался и посыпал угрозами, обещая переломить мальчишку пополам как мышонка, за то что тот жалеет для гостей питья. Все мы затихли, испугавшись за сироту, ведь не было в его словах плохого. А Кузнец сразу взял сторону мальчика и престыдил Хешбура.

Джань, слушая рассказ Боорчу, потупился. Первый советник положил руку ему на плечо и спросил отечески:

- Признайся, струсил, когда на тебя накинулся Хешбур?

- Нет, - сказал Джань просто. Он еще не понимал что кроется за этой похвалой. И никто бы ничего толком не понял, кроме Байку, да и тот слишком мало еще знал чтоб судить. Первый советник долго молчал, щурясь разглядывая тлеющие угли очага, а они молча ждали, пока он начнет говорить. Наконец Боорчу начал говорить, почти шепотом, совсем не по пьяному.

- Об этом знают четверо: владыка, я и вы. Велено тебе, Джань, ехать в Кашин, страну тангутов. Отныне ты – ханец Джань, купец. Торговец восточными диковинными товарами.

От неожиданности сказанного, Джань чистосердечно ойкнул:

- Да я ведь ничего не смыслю… - Боорчу, ничего не ответив, лишь еще более хищно сузил глаза.

- Великий Тенгри, - сказал далее Джань, оглядываясь на брата в поисках поддержки, но Байку хранил молчание. Джань не унимался, он никак не мог уразуметь, зачем его посылают.

- Старший брат тебе объяснит, - недовольно сказал Боорчу.

И Байку ничего не оставалось делать как согласиться:

- Слушаюсь. Откуда ему отправляться?

- Отсюда. Поедет через пустыню к уйгурам, оттуда в Си Ся.

На том и покончили. Джань ушел в свою юрту. Боорчу, зевая, улегся обратно на кошму, а Байку сел у входа охранять его покой. Курень спал.

Ночь была тихая, короткая ночь зрелого лета. Он сидел скрестив ноги, смотрел на звезды и думал о предстоящей работе. На дорогу Джаню понадобиться много золота и много товара, много ума, бесстрашия и выдержки, и людей, чтобы цепь до ставки Ха-хана была прочной, а нужные сведения приходили вовремя.

Пятый год Барана

Прошел год и из ставки Чингисхана пришли вести его победном походе в страну Кашин. Степь ликовала: наконец-то жители глинобитных домов получают воздаяние за свое презрение к ней. Тангуты ведь давно зазнались, ведь они смотрят на аратов-скотоводов словно на собак. Хотя Великий хан вернулся овеянный славой, потому как он ждал вестей от Джаня, Хушинтай-Байку понял, что тангутам еще далеко до разгрома. Через некоторое время из страны уйгуров, где обосновался Джань, пришел подробный отчет. Война кеке-монгол с тангутами сильно напугала идикута уйгур и он стал просить признать себя пятым сыном Великого хана. Между ставкой и Джанем начался обмен посланиями и вскоре Барчук самолично привел богатый караван с подарками. Чингис-хан отдал за своего «пятого сына» свою дочь Ал-Атуну. В скором времени ожидались посланцы от карлуков и других мелких владетелей Джетису, и потому Джаню было велено оставаться на месте. Его услуги были в должной мере оценены золотым родом, все складывалось как нельзя лучше, и нойон Хушинтай-Байку на радостях одарил слуг. На этот раз Начину достался набор врачебных инструментов, купленных для него Джанем, ему Начин радовался словно дитя.

В самый влет благоденствия они с Дегедеем получили от великого шамана Тэб Тенгри устное послание: «Разве народы Киргиз и Кэмеджикен, живущие под нашим надзором, не выразили желаний привести коней к моему юрту? В чем промедление?» Из расспросов человека, привезшего послание, выяснились удивительные вещи.

В ставке Божественного владыки не было согласия. Многие нокуры и даже араты слушали Тэб Тенгри, ведь он хотел восстановить старое доброе время когда, когда каждый сам выбирал себе место для кочевий. Младшие слушали старших и совета мудрого сэчэна вполне хватало по свойски разрешить спор между соседями не заглядывая ни в какую писанную уйгурской вязью голубую книгу, оттого и вовсе непонятную простому скотоводу. Дело ли обращаться за толкованием, и тем более верить, в этом случае к какому-нибудь пленному чужаку-найману или, еще того хуже, уйгурскому проходимцу? Разброд царил не только в народе, сомневались и некоторые нойоны. Одни стояли грудью и защищали нововведения владыки, другие полагали что пора остановиться и ослабить поводья, и во главе всех них стояли сыновья Менглика, старые соратники и сводные братья Томуджина. Лишь десятитысячный кэшиктен Чингисхана противился повелениям Вечно Голубого Неба из опасений что его распустят.

Глазки нукера Кокэчу шныряли по лицам Дегедея и Байку пытаясь выведать о чем они думают. А те кивали головами в такт его словам и подливали крепкой до тех пор, пока посланец не опьянел. Когда телохранители вышли из своих укрытий и вынесли прочь бесчувственное тело, Дегедей сказал:

- Всплывает большое дерьмо, как бы и нам не захлебнуться им. Что ответим Тэб Тенгри?

Он проявлял осторожность, нужно было хорошо обдумать. После того случая когда они с Джочи оплошали с Култуканом, взятым в плен в кипчакской степи лихим батыром, на скаку попадавшим в собственную стрелу, они, в восхищении, едва не отпустили на все четыре стороны. Лишь Байку тогда выразил сомнение в том что это понравится владыке. Тогда они еще легко отделались, в этот раз права снисхождения могло и не быть.

- Ничего отвечать не будем. Разве что: «Твои предостережения дошли».

- Разумно.

Дегедей погрузился в тяжелую думу. Попробуй разберись здесь в том что происходит там. Одно ясно что улусу грозит раскол – есть над чем голову поломать. Великий шаман один стоит целого тумена, а то и войска. Степь панически боится его. Когда сей жирный боров в трескучий мороз садится голым задом на лед и из под него валит пар, народ охватывает благоговейный ужас. Когда он вытаскивает из костра обгоревшую баранью лопатку, чтобы по трещинам узнать повеление Вечного неба, все стоят на подгибающихся коленях не смея дышать. Пожалуй он опаснее любого меркитского удальца, его можно лишь убить. Нужно убить.

- Когда у бешеного пса, что яростно бежит следом, с морды капает пена, - Хушинтай-Байку прервал молчание первым. – Разве следует сомневаться в решении?

- Не следует! – кивнул говой Дегедей.

- Я поеду впереди посланца.

- Да!

- Жену, детей, имущество и слуг оставлю на твое попечение.

- Да!

Последнее прозвучало как клятва.

Он спешил без остановки дни и ночи, бросая измотанных лошадей и пересаживаясь на свежих. Он ел и спал сидя в седле, но приехал вовремя.

Он привязал коня у коновязи Джочи, велел доложить о себе и потребовал встречи. Его тотчас же пропустили. Вид у царевича был невеселый. Глаза смотрели смурно, как у хворого. Он равнодушно выслушал доклад о делах на Восьмиречье и Енисейском крае, смотрел куда-то мимо. Имя Джочи означало «нежданный». Ведь первенец Томуджина родился в меркитском плену, с самого раннего детства он слышал за спиной перешептывания, судили да рядили, подсчитывали сколько же месяцев вынашивала его матушка.

Потом Байку навестил Субэдея, своего ровесника и давнего друга. Бахадур средь бела дня валялся в юрте и, заложив под голову руки, безучастно смотрел в отверстия дымника. Лицо его было темным от тревожных мыслей.

- В речах я ничего не смыслю, - вздохнул Субэдей и нехотя поднялся. – Речи – змея с тысячью головами и каждая жалит. Сабля понятнее, ведь она одна.

- На чьей стороне Кузнец? – в упор гнул свое Байку.

- В кружении больной овцы за собственным хвостом сторон нет…

Теперь надо было узнать куда тянет брат Томуджина.

- Где Хасар?

- На подозрении. Шаману Тэб Тенгри явилось откровение Великого Неба – один день должен править Томуджин, другой - Джочи-Хасар. Узнав о том, Хасар бежал.

- А Матушка?

- От нее все скрывают…

- Когда решено захватить Хасара? – Байку все не давал Субэдею опомнится.

- Брат не сказал. Много знать хочешь – спроси Кузнеца.

И того было достаточно. Значит уже собрались и могут спешно, может даже сегодня ночью, выступить. Теперь он знал что делать, по крайней мере до заката солнца. А там новый день подскажет. От Субэдая он подался дальше, как заяц путая след. Только бы найтикого нибудь из закадычных дружков Хасара. Ему сказочно повезло. У юрта Тодогена Гарте он столкнулся с Кучу, слугой матушки. От повозки отлетело колесо и они с Тодогеном прилаживали его. Хушинтай-Байку подставил плечо под борт, чтобы им было сподручнее управиться. Когда кончили, присели передохнуть. Большое красное солнце висело уже невысоко от земли. До него, там, у края степи, поди уж и рукой можно достать. Тодоген сидел, праздно опустив жилистые большие руки. Что-то в нем было не так, впрочем как всегда. Кучу теребил жиденькую бороденку и говорил, будто сам себе:

- Нынче ничего не разберешь. Слыхал я, много людей перешло к Тэб Тенгри.

- С меня хватит. Я свое отшатался. – отрубил, еще больше ссутулившись, Тодоген.

Говорил искренно, как выстраданное. На этот раз ему нельзя было не верить. Когда то давно, когда они все были очень молоды, Тодоген убил друга Менглика, Черхи. С тех пор поднялось много трав, уже давно нет того волчонка, которого они травили тогда по перелескам как зайца, но вряд ли что-то забыто. Степь вообще никогда ничего не забывает.

Кучу еще одолевали сомнения, и он ограничился невнятным:

- Если большой народ распадается, его и малый одолеет.

Байку тоже надо было что сказать, невежливо было молчать. Буркнул первое что пришло:

- Дерьмо всегда по верху плывет.

- И в бубен колотит! – хрипло засмеявшись, подхватил Тодоген.

Кучу опасливо оглянулся, не слышит ли кто.

- Распустили языки, до беды недалеко. Поеду я… - он поднялся и взялся за вожжи.

- Куда спешишь, - окликнул его удерживая Хушинтай-Байку. – До заката далеко. Раньше, чем солнце не сядет, духи из нор не выберутся зверье пугать.

Кучу подобрал вожжи и уселся на повозку. Обдумывал что ответить. А ведь куда как яснее сказано, имя Хасар означало – хищный зверь. Так ничего и не сказав, и сгорбившись больше обычного, он отъехал к куреню Матушки. Байку смотрел вслед за ним, а мысли почему то перетекали с того что было сделано сегодня и того что возможно придется сделать завтра, на сидящего рядом, будто они старые друзья, Тодогена. Память вернула его на много весен назад, туда когда судьба свела его с ним… он вдруг вспомнил свою первую лошадь.

Третий год Змеи

Это случилось еще до того как они стали кочевать вместе с Джамухой. Отец Боорчу не оставил курень в трудный час, прислал Томуджину коней. Байку досталась беломордая кобыла, легкая на ходу и послушная. После смерти отца она стала ему единственным родным существом, членом той семьи что он теперь уже полностью потерял, и никакая забота Матушки Оголен не могла ему ее заменить. Он назвал кобылу Ямкой, младшей сестренкой, почти по-родственному, тогда он еще не отвык думать на языке той земли где он родился. С утра до полудня, по 4 часа в день, они стреляли из луков на скаку, рубили саблями ветки воткнутые в землю, управлялись с копьями, боролись, строились в десятки и рассыпались, проходили степную науку. Однажды во время занятий прибежал мальчишка из юрта Матушки и закричал:

- Байку, сын Абдулы, Матушка зовет!

Томуджин должно быть знал для чего он понадобился, потому что прежде чем отпустить Байку, спешился с коня и позвал брата:

- Хасар, поди-ка!

Хасар, еще разгоряченный, подъехал.

- Сними-ка халат.

-Он не тобой подарен, а ханом Тогорилом, - Хасар был не из тех кто расстается с своими вещами.

- Снимай-ка, да поживее…

Обиженно сопя, Хасар подчинился. Томуджин смотрел как Байку одевается, потуже затянул ему кушак, поправил волосы. Наконец остался доволен.

- Теперь ступай, я на тебя надеюсь

[Гера]

В юрте, куда его позвали, Матушка была не одна. У нее сидели какие-то почтенные люди. Когда Байку вошел и почтительно поздоровался, она сказала:

- Этот юноша воспитывается в моей юрте. У очага он наравне с моими сыновьями. Надо ли еще что-нибудь говорить?

Почтенные люди осмотрели его с макушки до пят, пошептались между собой, а потом в юрту ввели девушку с дерзкими глазами, лет на пять старше его.

- Знакомьтесь дети, - ласково сказала Матушка. Она смотрела на него и в глазах ее пряталась грусть. – Отныне ты, Байку сын мой, а Алагай – твоя жена. После победы над меркитами отпразднуем свадьбу.

До Байку не сразу дошел смысл этих слов. Он с любопытством смотрел снизу вверх на эту девушку с дерзкими глазами. Она была выше его почти на целую голову. Потом они сидели рядышком на коротком, втиснутом меж других дел подготовки похода, сговорном пиру и ели из одной чашки рис, то и дело она толкала его в бок и тихонько шипела. Видно, жених ей не пришелся.

Во имя набега на меркитов, своего первого шага в долгой дороге, Темуджин сошелся с Чжамухой…

Тот сразу не понравился Байку. Ни в тот первый день, ни потом, когда они кочевали вместе. Откуда в нем это было сызмальства, без опыта и умения испытываемых жизнью людей? Это конечно тоже потом придет, добавится, но тогда ему почему-то хватило даже ребячьего, детского чутья. Он его с первого взгляда раскусил: что то дурное есть в этом человеке, червоточина какая-то, наследственная болезнь Степи была в нем, поэтому он, Байку, очень удивился искренней радости Темуджина и других при встрече с побратимом. Они сидели рядом, сияющие, молодые и такие разные. Один – рыжеватый сухопарый красавец, с глазами волка под высоким лбом. Другой – полноватый, какой-то весь ускользающий, словно змея, с хорошеньким, нежным, почти девичьим лицом. Сидели как братья, улыбались влюблено друг другу. Ну совсем как жених и невеста, которых свел не расчет, а любовь. Тошно было смотреть на это унижение, смириться с этим было нельзя даже из-за коня для Борте, из-за проклятого коня, которого всегда надо держать в запасе.

Байку посадили рядом с длинноволосым юнцом с тонкими гибкими руками. Это и был Начин, тогда только входивший в известность своими песнями. Воин из него был никудышный – от плевка переломится. Не то что его дружок Тодоген Гарте, уверенный в себе малый, налитый весенними соком. Тодоген Гарте смачно обгладывал баранью кость, тек по крепкому подбородку, время от времени он отрывался от своей кости и что-то шептал на ухо дружку-анде, от этого Начин заливался глупым смехом и тонкие руки его летали. Этот смех не понравился Чжамухе, и он поманил пальцем Тодогена чтобы тот подошел ближе. И когда Тодоген Гарте вразвалочку, прямо по коврам с разложенными на них явствами через весь круг, нахально подошел, то Байку заметил как тень недовольства скользнула по лицу Темуджина, как он мгновенно переглянулся с Боорчу и опять засиял как нив чем не бывало.

- Уйми Начина, - громко сказал Чжамуха и брезгливая складка легла в уголках его губ. – Пусть идет к музыкантам, мы позовем его в свое время.

- Зачем, анда? – ласково остановил его Темуджин. – Зачем обижать столь славного человека, пусть сидит с нами…

Так он сказал, и Байку понял, что вся эта любовь просто игра. Эта догадка подтвердилась, когда под вечер, в конец не выдержав улыбаться, он ушел подальше от всех, сидел в ложбине за кустарником наедине с сумерками. Вспоминал как после ухода меркитских разбойников он нашел отца, тот лежал лицом в муравейнике, босой, Хасар помог ему перевернуть отца на спину – вместо лица у него была одна кровавая каша, муравьи густо полезли из отъеденных ноздрей на воздух…

Тихо подошел Темуджин и сел рядом. Сидел не шевелясь, хотя там, с вершины холма, кричали весело и разгульно: «Темуджин, где ты?!». Сидел, бросал камешки в ручей и не пошел к ним, когда они крутились где-то чуть ближе в кустах, благо Боорчу сбил их со следа и увел искать в другую сторону.

- Мне ведь нелегко, - сказал он печально в темноте, - держись и ты, байку.

От этих слов стало еще горше, Байку уткнулся ему в плечо и забился в беззвучных рыданиях, а в это время они пришли в третий раз, но уже с факелами, гоготали и пьяно кричали: «Томуджин! Где же ты?». Молодой хозяин прижал его к себе, и с ненавистью, сквозь зубы, проскрежетал:

- Собаки…

От этого Байку как то сразу успокоился.

- Иди, зовут.

- Нет, эрэгтэ, - ответил Темуджин, - выйдем вместе, будто были тут по нужде. Запевай что нибудь веселое. И они запели что-то разухабистое, неразборчивое, полезли на крутояр, придерживая друг друга. Их встретили хохотом, Байку достойно играл свою роль до конца, так что Боорчу и тот клюнул. Вел его укладывать и сокрушенно поругивал, ну надо же, в первый раз и так упиться…

Потом они начали собираться на северном берегу Керулена. Тогорил-хан, которому отвезли доху, подаренную Борте был старшим. По крутым склонам Бурхан-Халдуна он вел с верховий реки два тумена. Нельзя было понять, что было на уме у этой хищной птицы, почему он шел прямо через кочевья кият-борджигинов, у всех на сердце была смутная тревога.

Темуджин сказал:

- Я стою у него на пути – сойдем.

Они уступили дорогу грозному сопернику, и Тогорил-хан благосклонно разрешил присоединиться к нему. Старый долг и доха – одно, сила – другое. У кэрэитского хана двадцать тысяч воинов, а у Темуджина горстка, тут уж не до гордости. Чжамуха вел себя поуверенней, он мог надеяться на немногим меньшее число всадников. Поэтому, когда Тогорил намеренно опоздал на три дня к месту встречи, Чжамуха с пути его не сошел и выстроил своих людей в порядки. Он даже посмел упрекнуть хана в нерасторопности. Его нежно-девичье лицо с капризными губами стало неприступно важным. «Когда биде говорит «да!» - это звучит как клятва. Разве не установлено, что тот кто опоздает, выйдет из рядов?» - так он сказал.

Кэрэит усмехнулся и смиренно ответил:

- Пусть же младший брат Чжамуха распорядится о наказании.

Будь у него сейчас на пару тысяч воинов больше, он бы и не подумал извиняться, а просто смёл бы со своей дороги незадачливого союзника. Это понимали все кто был с Темуджином в те дни. Как понимали и то, что на том все и кончится. Поэтому, когда дошли до переправы через Хилон и начали вязать плоты, Темуджин, еще до того как вошли на меркитские кочевья, сказал всем: Пока не подам сигнал: «Я нашел что искал», - бейтесь, не жалея сил, но после – не рисковать». Они обрушились на удивительно неготовых меркитов и народ их бежал в панике по течению Селенги. Они гнались за ними, отбивая отчаянные наскоки их бахадуров, пытающихся закрыть собой бегущие семьи, Темуджин то и дело подлетал к толпам и кричал: «Борте! Борте!» . Он думал что ее нужно искать среди бегущих и не ошибся. Борте и Хоахчин услышали его голос и прибежали, вдвоем они схватили его коня за поводья. 2Я нашел что искал!» - и когда мы собрались все вокруг, сказал счастливо и устало:

- Не пойдем дальше ночью! Остановимся здесь!

И это всем показалось странным: выходить из боя, когда добыча, напуганная и почти беззащитная, ускользает. Но они удержали азарт охоты и, как потом поняли, поступили мудро, потому что все равно почти все награбленное досталось кэрэитам и Чжамухе. И на них же обоихограбленные позднее точили самые длинные ножи, оставив Темуджина в покое. Да, он нашел то, что искал, жену и ребенка, если и кто-то в чем-то сомневался, то это был не Темуджин, малыша назвали Чжочи – «нежданный».

Не сразу после победы над меркитами Темуджин с Чжамухой смогли отпраздновать удачный набег. Дождались, пока Тогорил-хан, отяжелевший, похожий на сытого косолапого медведя, лениво побродил у Бурхан-Халдуна, словно здесь он хозяин, поохотился в ущельях и наконец направился в леса на Толе.

Когда мы окончательно убедились что кэрэиты ушли всерьез, побратимы собрали большой пир и преподнесли друг другу подарки. Темуджин опоясал Чжамуху золотым поясом и подарил кобылу меркитского бека Тонгала, Чжамуха сделал тоже самое. На южной стороне Хулгадара праздновали они и пировали. Тут и сыграли свадьбу Байку с Алагай. Был на том пиру и Начин, он превосходно играл и пел. Был Тодоген, насмешливый и наглый. Все были. И се желали молодым счастья.

Потом его оставили с молодой женой наедине. На пиру она была смущена и сидела, потупив глаза, исподтишка поглядывала на мужчин, а в юрте вела себя совсем по-другому. Сразу сбросила платье, встала перед ним нагая, не стыдясь молодого женского тела, сказала капризно-снисходительно:

- Раздевайся же.

Он с изумлением смотрел на нее. На красивые плечи, зрелые груди, тугие бедра и стройные ноги. Он видел, как это делают животные и смутно догадывался что надо делать ему, однако оказался растерян.

- Совсем ребенок, - сказала она с досадой. – Раздевайся же скорее.

И видя что он медлит, начала сердито сама снимать с него одежду. Потом, когда все было кончено, как-то брезгливо отодвинулась и уснула. Через семь месяцев она родила сына, первенца Эссена, и никто особо не показал удивления. Матушка Оголен даже сказала:

- В нашей тревожной жизни разве просто донести до срока…

Так и сказала и даже глаз не отвела, хотя с первого же взгляда было видно, мальчишка родился крупным крепышом. И самое главное, он до ужаса был похож на Тодогена Гарте. Но никому до этого не было дела, потому что в ту пору Боорчу надоело кочевать с Чжамухой, и в кругу своих он с горечью сказал:

- Тошно смотреть на этот пьяноый сброд который ничего не делает, только обжирается. Тошно слушать песни полудурка Начина о равенстве для всех. Тошнит меня от девичьего взгляда Чжамухи. Зачем нам делать из него хана, когда у нас есть свой?

Боорчу не зря потом назвали устами Темуджина. Просто так он и тогда ничего не говрил. Дружба треснула на две неровные половинки. И большая часть пошла за Кузнецом. Но прошло много лет прежде чем все встало на свои места и Чжамуха поплатился за свое высокомерие…

[Гера]

Пятый год Барана

Схваченного и окончательно сломленного Чжамуху отдали Тэмуге, и там, подальше от досужих глаз, по тихому, удавили. Однако это дело уже давно минуло, никак год прошел. Сейчас же было гораздо важнее понял ли старый нукер Матушки то что ему было сказано. Кучу намек понял, и одну беду удалось отвести. Потом уже люди рассказывали, как оно вышло.

Матушка всю ночь провела без сна, ехала спасать сына в крытой повозке, запряженной белым верблюдом. Успела как раз к рассвету. Когда она вошла, Темуджин допрашивал Хасара, у того были связаны руки, он лежал на земле без шапки и пояса. Матушка гневно сошла с повозки, развязала его, вернула шапку и пояс. Потом села, скрестив ноги, вынула свои старческие пустые груди и сказала детям:

- Вот эти груди сосали вы. Не стыдно ли вам, единоутробным, враждовать?

Темуджин не смог поднять глаз, промолвил смутившись:

- Поедем-ка обратно…

Перемирие между братьями было тяжелым, как камень за пазухой. Ясно было что обиду он не простил.

Нойон Хушинтай-Байку навестил Матушку Оголен. Седые, гладко прибранные волосы освещали е печальное, красивое лицо. Ссора сыновей-ханов подкосила ее силы.

- Как ты поживаешь, малыш? – спросила Матушка. – Нет ли вестей от Джаня? Его родительница Хоахчин, слышал наверно, недавно померла, теперь мне даже не с кем посоветоваться в трудный час. До смертного часа плакала она о твоем отце, за вас с Джанем тревожилась, гордилась вами… А мои дети переворачивают дом, не хотят насладиться мирной жизнью.

В юрте сидело по углам, да и просто толпилось, много людей. Кое-кто явно шнырял здесь, чтобы вынюхать и донести. Старый Менглик, вздыхая, сидел и помаргивал, расстроено глазами.

- Шерстяная нить запуталась, клубок разматывается, концы потеряны – родные что скорпионы, давно сказано, - пробормотал Менглик сокрушенно.

Хорошо это он, муженек, придумал, будто и ни причем. Были бы его сыновья во главе со смутьяном Тэб Тенгри смирными, не надо было бы нынче горевать. В юрту вошел младший из сыновей Матушки, Тэмуге. Вид у него был растерянный, высокий, широкоплечий мужчина в полном рассвете сил, явился просителем.

- Что я сделал дурного твоим сыновьям? – спросил он. – За что они угнали моих людей?

Менглик сгорбился и ничего не ответил. А в голове Хушинтая-Байку наконец сложился замысел происходящего, он понял что за игру они ведут. Шаман намерен сломать каждый прутик по отдельности, затем добраться и до самого Тэмуджина, в конце концов это он объявил того властвующим силой Вечного Неба, ее же может и лишить. Хасара он уже убрал с дороги, теперь принялся за младшенького – за Тэмуге-отчигиня. Чем быстрее этот безумец громко оскорбит отчигиня, тем раньше подпишет себе приговор. По древним установлениям младший, отчигинь, наследует коренной отцовский юрт, и должен хранить семейные святыни, очаг и его онгоны. Нужно столкнуть их лбами, чтобы шаман сделал это явно, громко на всю Степь и своими руками. Нойон глянул на Матушку, надеясь услышать от нее слова возмущения, но та молчала. Видно ссора, Хасара и Тэмуджина совсем ее подкосила. Ничего не оставалось как самому вмешаться в ход событий.

- Почтенный Менглик, - начал он вкрадчиво, разве ты не был самым верным нукером Есугая? Разве не ты исполнил его предсмертную просьбу? Разве после женитьбы на Оэлунь-еке ее дети не стали твоими детьми? Беда, почтенный Менглик. Разве дети, разлучаясь, не становятся добычей другого рода?

Наступила мертвая тишина. У Тэмуге, получившего неожиданную поддержку, грудь выпятилась колесом. Прижатый к стене Менглик был вынужден дать ответ.

- Разве я хан? – спросил он уклончиво. – Пусть братья соберутся в юрте Тэмуджина и сами расскажут о своих обидах.

«Хитер собака, - подумал нойон. – Если они соберутся, то твои семеро сыновей прикончат детей Есугая-бахадура разом». Вслух же произнес:

- Хорошо ли будет, если золотой род станет браниться на виду у всех, смущая народ? Будь я на месте Тэмуге-отчигиня, то разумно отправил бы к ним верного человека. Например, такого как Сохор, пусть тот узнает чем прогневан великий шаман…

Младший сын Матушки совсем воспрянул. Ведь всем известно – Байку свой для семьи, пусть и названный, но почти побратим, и наперстник старшего брата, его совесть, да! Если он так говорит, то ясней ясного, между Кокэчу и Тэмуджином, вопреки всем уверениям, нет полного согласия.

- Я, пожалуй, так и поступлю, - важно поддакнул Тэмуге. – Пошлю-ка своего Сохора, пусть объяснится.

У всех, кто сидел в юрте Матушки, язык от испуга усох, душа обратилась в слух. Но слово было уже сказано, и обратить его было невозможно. Затаив дыхание, Степь следила за нойоном-чужаком. Его речь в юрте Матушки уже обежала многие близкие курени, посеяв еще большую смуту. Неужто и впрямь Владыка и Шаман только на людях единодушны? Дальнейшие события и вовсе сбили с толку. Хушинтай-Байку, выйдя от Матушки, направился к юрте своего давнего неприятеля Тодогена Гарте. Тот посадил его на самое почетное место в своей юрте. Ничтожный, он принимал высокого вельможу как равного себе. Друг вора Начина, нукер казненного Таргутая-Кирилтуха, поднявшего в юности руку на Матушку и ее старшего сына, друг Джамухи, удавленного совсем недавно за свои преступления, человек, всенародно оскорблявший Тэб Тенгри, ел из одного котла с одним из самых верных слуг Тэмуджина!? Мыслимо ли? Уж не повернулось ли звездное небо? Так думали в палатках простых аратов, Так рассуждали меж собой знатные люди, и многие, кто думал предстоящей ночью откочевать к сыновьям Менглика, решили повременить с отъездом. «Подождем-ка, с чем вернется Сохор», - сказали они себе. Сохор слыл человеком честным, добрым, незапятнанным – эти качества и возвысили его среди нукеров Тэмуге-отчигиня.

Когда Сохор садился на коня, отправляясь на переговоры, было утро, а когда вернулся, наступил вечер. Он уехал на лучшем караковом иноходце, украшенном дорогой персидской сбруей, как и подобает послу. А вернулся пешком, оборванный и избитый, а главное – навек опозоренный. Потому что к спине его было привязано седло, словно это скотина, а не человек. По лицу пожилого эбугена катились слезы. Степь молчаливо взирала, как Сохор подошел к Тэмуге-Отчигиню и молчаливо опустился перед ним на колени. Тодоген бросился отвязывать волочащееся за стариком седло. Тот начал рассказывать:

- Когда я пришел к Кокэчу, он с братьями жрал сочог, тушеную баранину. Я сказал: «Верни людей». Тэб Тенгри захохотал: « Отчигинь и ты слишком не по заслугам пользуетесь почетом, надо малость сбить с вас спесь»

Вокруг послышался ропот. Уж слишком оскорбительно звучали эти слова. Тэмуге-отчигинь даже побледнел от бессильного гнева.

- Затем они стали измываться надо мной, мучить, бить, привязали к спине седло и отправили назад пешком…

Люди, выслушав почтенного Сохор-эбугена, молчали не смея что сказать. Один Тодоген, махнув рукой, брякнул:

- От черни голопузой другого и не дождешься.

Все оглянулись на него. Так неожиданно дерзко и неосмотрительно прозвучали его слова. Но Тодоген, казалось, это нисколько не тревожили испуганно-укоризненные взгляды соплеменников. Древняя благородная кровь, которая всегда смирялась в нем, дала о себе знать. Могучий и матерый, презрительно опустив уголки узких губ, стоял он среди толпы, полный достоинства, сказал высокомерно:

- Еще и не такое хлебать будете.

Тэмуге-Отчигинь сам отправился к Тэб Тенгри. Перед этим он один на один заговорил с Байку, был напуган и от того зол.

- Это ты во всем виноват. Зря я тебя послушался, послал Сохора.

Хушинтай-Байку тоже не собирался сейчас отступать:

- Скажут: встань на колени – встанешь. Скажут: извинись – покаешься. Пусть покажут себя. Только живой вернись.

- На колени? Перед гадиной?! Никогда!

Тэмуге даже взвизгнул от негодования. Его юное лицо то бледнело, то краснело. Он был готов сейчас броситься на нойона, схватить его за горло, придушить.

- Встанешь, братец, коли не дурак!

Хушинтай-Байку вложил в эти слова столько презрения и превосходства, что младший брат хакана дернулся, словно его огрели плетью.

- Сегодня мне не до тебя, пес приблудный, - зашипел он гусём. – Но гляди, не выйдет по-твоему – пощады не жди. За дурака с тебя сполна спрошу, с живого шкуру спущу.

- Спасибо еще говорить будешь. За науку. Чем больше обид нынче проглотишь, тем быстрее поумнеешь. А давно бы пора.

Он не собирался жалеть его самолюбия. Не за что было. Слюни распустил, людей потерял и к старой измученной женщине под подол прятаться полез. Этот никуда не денется. Ради собственной шкуры и на коленях постоит. Кто здесь чужак, а кто свой – время рассудит, не до счетов нынче. Государство спасать надо.

Не хотел он еще сегодня держать ответ перед Чингис-ханом. Не вызрело еще под мышками темное семя, не налилось гноем, не сковало тело нестерпимой болью. Вот вернулся бы Тэмуге оплеванный, тогда бы пожалуй, в самый раз, но случилось по иному. Они с Тодогеном как раз молча ужинали перед палаткой, из одного котелка хлебали жиденькую просяную похлебку, едва приправленную мясом. Он ел с аппетитом, может впервые с того дня, как прибыл сюда. И даже Тодоген Гарте, которого он всю жизнь не любил, даже Тодоген не был ему в тягость. Люди смотрели на них настороженно, с недоумением, что эти люди еще делают в мире живых, читалось на их переглядывающихся лицах. Но они с Тодогеном держались молодцами, и так, будто не было между ними никогда пропасти.

Когда подъехали молчаливые кэбтэулы и, кивая перьями, спешивались, холодные и отчужденные, Тодоген подумал что это за ним, и первым положил ложку. Но кэбтэулы смотрели не в его сторону. Они глядели на Хушинтая-Байку, ничего хорошего в их взорах не читалось, одна пустота. Воинов за ним послали отборных, выдержанных и готовых на все, и вот это как раз и обнадеживало. Впрочем, он не испытывал страха, поэтому разыгрывать спокойствие не пришлось. Он неторопливо доскреб со дна котелка пригоревшие остатки, неторопливо, со вкусом, облизал ложку, так же неторопливо сполоснул после еды руки и вытер их тряпицей, которую всегда в дороге держал с собой. Как-никак его отец был мусульманин и хотя сам он не верил ни в одного из богов, в том числе и в Бога Вечного Неба, умываться давно было его привычкой. Так что кэбтэулам ничего не оставалось, как ждать, пока нойон вымоет руки, хотя это занятие и казалось им диким. Закончив с омовением, сыто рыгнул, поднялся и мельком скользнув, как можно равнодушнее, по Тодогену взглядом – у того от напряжения подобралось и почему то пожелтело лицо – и, не сказав ему не слова, пошел туда, куда его сразу окружив, повели. Когда наконец он был обыскан и поставлен у задника юрты, солнце уже закатилось, дав темноте просочиться между травами – он уже твердо решил не отступаться, чем бы это ему не угрожало. Прошло уже довольно времени, а за задником было все также тихо. Сотник ночной стражи уже давно должен был доложить, но он не обижался – дают условленное время насладиться собственной ничтожностью, таков порядок. Потом послышались шаги.

- Ты здесь? – спросил раздраженный голос пятидесятипятилетнего мужчины, словно Байку привели сюда не по его приказу, а сам он явился с назойливым просителем.

- Да! – сказал он.

- Объясни, почему якшаешься с Тодогеном?

- Потому что на этот раз прав он.

За задником повисло грозное молчание, затем Чингисхан процедил сквозь зубы:

- Мыслимо ли?

- Да!

- Растолкуй! – голос не скрывал нетерпение и гнев.

- Тэб Тенгри рушит опору.

- Думай что говоришь! – раздалось в ответ рычание. – Разве не силой Вечного неба мы облечены править! Разве тебе не ведомо, что Тэб Тенгри благодаря Небу раскрыл зловредные замыслы Хасара?

Он сухо прервал владыку, не дав ему закончить. Никогда раньше он не позволял себе подобного, с самой молодости

- Ты толкнул его на это. Клевета, тобой проглоченная. Да!

За задником послышался шорох, звякнуло железо, должно быть кто-то из телохранителей порывался немедленно произвести расправу. Но ничего затем не последовало, все стихло.

- И далее намерен дерзить? – прозвучал недобрый вопрос. Байку усмехнулся облегченно: тяжелая повозка, натужно скрепя, стронулась с места. Теперь нужна осторожность, на ухабах ось может разломиться.

- Я слушаю… - Чингисхана начинало забавлять и настораживать упорство Хушинтая-Байку. Тот заговорил спокойно, но без чинопочитания, как один человек с другим, весьма умным, человеком.

- Сегодня Сохору повесили на спину седло, завтра Боорчу наденут вместо канги великую ясу и белым сульдэ будут погонять яков. Когда по велению бога Вечного неба Тэмуджин был наречен Чингисханом, Степь плясала от радости, и пыль поднялась выше колен. Не так ли?

- Так…

Голос владыки звучал более миролюбиво, но доверия в нем все равно не было. Просто он играл с ним, как кошка с мышкой.

- Теперь пыль оседает, а бог Вечно Синего Неба с чужих уст вещает странные установления. Почему бы не повесить на шею золотой пояс, и взобравшись на высокий тай, самому не спросить у бога, без посредников: какова его истинная воля? Кому быть владыкой государства? Стоязыкой молве?

За задником его внимательно слушали. Можно было перевести дыхание и чуть ослабить повод, чтобы удила не саднили до крови.

- Сегодня оскорбили овцу Сохора, завтра плюнут в лицо брату. Зачем тогда назначали Верховным судьей справедливого Шиги-Худуги? Какой это мир что он выходит страшнее войны? Разве бог Вечного Неба пасет стада? Нет, эта работа людей. Зачем тогда Тэб Тенгри так часто надоедает богу по пустякам? Не подозрительно ли это?

Он заставил Чингисхана думать. Первая, самая маленькая победа далась с огромным трудом. Но начало положено. Пора передавать вожжи от повозки, пусть правит сам.

- У улуса не две, а одна голова – хан. На небе двух солнц не бывает. Не мною это сказано, худо когда много пророков. Худо когда Тодоген оказывается прав, а хан не захотел понять, почему тот, кто был враг государства, теперь держится за него как пес за кость и рычит, когда его отрывают от последней защиты…

Там, за задником, дышала, боролась, выкарабкиваясь из омута обид и подозрений, отцепляла перепутанные корни живая человеческая душа. Ночь была темная, глухая. Ни одной звезды на небе не было. Как там сейчас на Енисее? Дегедей, поди, в тревоге ходит по юрте, ждет вестей. Мальчишки наловили рыбы на блестящий крючок, стащенный у Начина, и уже спят без задних ног. Сам Начин ворочается с боку на бок, укладываясь потеплее в свою обиду. Алагай подсчитывает убытки от вынужденного сидения на месте в этой глуши. Сколько, пока люди живут на земле, было и будет таких ночей, когда решаются судьбы? Пожалуй, не счесть…

[Гера]

Когда после полуночи он подошел к палатке Тодогена, тот не спал, ждал у гаснущего костра. Красный отсвет углей освещал его лицо. Увидев Хушинтая-Байку, Тодоген отодвинулся в тень, не хотел чтобы тот увидел его взгляд. Байку уходил пешком, а вернулся на коне. Спешился, привязал коня и только тогда заметил что седло на нем богатое, лука украшена серебром. Он устало опустился у костра. Оставалось еще одно маленькое дело, не очень приятное, но необходимое. Подобно тому как муха, не помня себя от жадности садится на мед, вязнет в нем и гибнет, так и Тэб Тенгри, насладившись властью над Отчигинем, влип в беду и не смог выпутаться из нее.

Младший брат ни свет ни заря явился к старшему брату, в слезах: великий шаман и его приспешники заставили его, как верблюда, стоять на четвереньках, измывались над ним и грозились убить если не покается в том что прислал Сохора. Прежде чем Чингисхан успел вымолвить хоть слово, еще лежавшая в постели у ног вставшего мужа Борте-фуджин, прикрывая грудь краем покрывала, сказала:

- Что же за обычай такой? Эдак-то они всех братьев твоих повырубят, будто слуг. – и сказав так, чуть не заплакав, она отвернулась.

Чингисхану, покряхтев растроенно, ничего другого не осталось как ответить на это Тэмуге:

- В полдень придет Тэб Тенгри с братьями. Кто и как должен что делать – сам знай. Тэмуге помчался за советом к Байку. Нойон удовлетворенно покивал и посветлел лицом:

- Как только сыновья Мунлика войдут в Золотую юрту, мы встанем незаметно у входа. Ты, Тэмуге, должен вызвать смутьяна на волю побороться на поясах.

- Двоим нам не справиться, - с угрюмой решительностью сказал Тодоген. – Кликну кого-нибудь из дружков.

Так случилось то что должно было произойти. Тэмуге вызвал Тэб Тенгри на борьбу и за развязавшийся пояс от халата потянул того к выходу, великий шаман, посмеиваясь, пошел за ним. Он считался большим знатоком борьбы и потому не сомневался в успехе. Но судьба распорядилась по своему, иначе, чем прикидывал смутьян. И пикнуть не успел тэб тенгри как оказался на земле со сломанным хребтом, а на охрану священного покоя встали верные колченосцы.

В тот же день поставили над мертвым юрт и откочевали с проклятого места. Со смертью великого шамана смута подавилась. Прежде чем вернутся на Енисей, Байку среди прочих мирить Хасара, сидеть на общем пиру. За доблесть и верность золотому роду Тодогену Гарте было пожаловано звание полусотника. Все складывалось хорошо, кроме одного – Матушка Оголен не вынесла распрей сыновей и тихо скончалась.

Пятый год Обезьяны

Хушинтай-Байку вернулся к своим киргиским пастбищам с чуством исполненного долга. Государство выстояло и окрепло, Яса встала на свое место. Синяя тетрадь, куда заносились уйгурским письмомо принятые решения, была вновь открыта. Гвардия-кэшик крепко держала в руках поводья. У Степи была только одна голова. Теперь можно было спокойно достроить терем для Джучи на Иртыше и обдумать будущее.

Неожиданно от пограничных кыштымов прискакал вестник: некий урусут по имени Абрамий разыскивает Байку, сына Абдулы-эмельчи, рожденного в Биляре. Купец утверждает что они с Хушинтаем-байку одной кости, предводитель тамошних мангутов спрашивал как поступить? У Дегедея зрачки стали острее шила, его снедало любопытство, он даже заерзал на седалище от нетерпения. Но что байку мог ему сказать? Детская память сохранила лишь горечь бегства, смерть материв каком то городе под непрестанные завывания с минаретов, и снова скитания, переезды с места на место.

- Не помню, - ответил он на невысказанный вопрос Дегедея.

Тот огорченно зацокал языком.

- Разве отец тебе ничего не рассказывал?

- Рассказывал, но больше о своей родине – Биляре. Об обычаях, но не о себе. Бывало, лишь помолчит, и промолвит: к той жизни возврата нет – и замолчит. Спросить бы Хоахчин или Матушку, но ведь и их уже нет…

- Не горюй, - сказал Дегедей участливо. – Купца примем как родню. Так-то.

Как гром среди ясного небо оказалось появление этого человека. Алагай, разинув от изумления рот, толкала мужа в бок:

- Лопни мои глаза, вы схожи. Как может быть?

Пришел Дегедей, прищурясь, рассматривал чужеземца. Наконец хлопнул себя по ляжкам:

- Абдула-седельщик и есть!

- Аврамий! Аврамий! – показывал на себя человек и, улыбаясь, оглядывал людей. Вокруг шумели, удивляясь столь неожиданной встрече, а Хушинтай-Байку все никак не мог поверить что это не сон.

– Да не стой как столб! – с досадой сказала Алагай. – Зови его в гости. Брат он, сомнения нет.

В тот день в курене был пир горой. Аврамий с удовольствием пил кумыс. И люди, с ним прибывшие, тоже.

- Живу я в городе Суздале, там, далеко-далеко на закат, за Иртышом, за Угорскими горами, башкирдской и булгарской землей. А над нами сыновья Всеволода Большое Гнездо, - рассказывал пришелец, и Байку как мог переводил: родной язык плохо слушался, толмачил как придется, через слово. Русские сидели чинно. Перед едой крестили лбы, ели-пили с достоинством, чужим не брезговали, но руками, как хозяева, с тарелей не хватали, пользовали ложки – каждый свою. Аврамий, насытившись, поблагодарил своего христианского бога и хлопнул в ладоши, чтобы несли подарки. Урусуты разом поднялись и сыто, не торопясь пошло за тюками. Алагай растрогалась – ей достались юфтевые мягкие сапожки, ушитые стеклянным бисером. Она тотчас унесла их в юрту, там обулась и допоздна щеголяла в них. Одарены были и другие, даже детишек не обошел брат. Эсен с Эльдекеем прямо покраснели от удовольствия когда дядя достал из мешка отменные ножи с костяной ручкой. Для Хушинтая снял с пальца серебряный перстень с черным камнем. На камне арабская вязь, вырезано – «Араслан», что означало льва. «Однако не сдержан брат, - подумал Байку, примеривая подарок, - и хвастлив».

О чем они говорили в ту первую ночь, сидя на берегу широкого и могучего Хема? Обхватив руками колени, брат рассказывал о своем благодетеле – русском коназе, у которого ходит в милости, о каких то других друзьях-товарищах, о других князьях, ихъ распрях, о найденных им недавно родичах в Биляре. О своих долгих скитаниях после бегства отца из зиндана, куда его, шакирда, упрятали за грачиные речи о равенстве. Когда восставший народ взял штурмом тюрьму Шайтан Бугаз и начал громить дворы билимчеев, в беспорядочном куражном водовороте бунта отцу удалось найти лишь мать с Байку и с помощью друзей-шакирдов скрыться. Вернувшийся с войском Чельбир, казнями подавивший мятеж, похоронил и все возможности для Аврамия найти своих, ему и самому тогда чудом удалось уцелеть, прибиться, спрятаться в корабельные тюки небольшого каравана пришлых в купцов.

Дня через два Аврамий, никого не спросясь, прямо на майдане, хвастливо разложил свои товары. Набежали ойраты Худугта-беки , старейшины племен, угодливость являли. Хлопали по бокам руками, восхищались, брали всякую пустяковину: стекляшки с бусами, пряжки, ножички. Таровато бросали взамен жаркие меха соболей, лисиц, черной белки, смотри-де нойон Хушинтай-Байку, как мы уважаем тебя и твоего брата. Что оставалось делать? Прикрикнуть: свертывай товар, не позорь? Смертельно обидешь и брата и князьков, уж очень тем хотелось подольститься, так и распирало их, смотри какие мы неумные да непрактичные, детишки малые, вот кто мы такие. Аврамий важно ходил вокруг разложенного вокруг добра, крест его на серебряной цепи покачивался и сиял, освещая неразумных язычников. Или не видел, или видеть не хотел: немытые скотоводы дурачатся, не ему а другому переплачивают, не с него а другого потребуют сдачу.

Алагай смотрела на торг, широко раскрыв глаза. Блеск мехов и добра кружил ей голову, лицо сделалось некрасивым, алчным.

- уважаю настоящих мужчин! – сказала она громко, чтобы слышал муж.

Он сделал вид что не ничего не понял. Сидя на корточках, лепил из глины детскую свистульку. Маленькую, забавную птичку: дунь и отзовется трелью. Это занятие так увлекло его, что ничего-то он не замечал: ни восторженного торжища, ни нахваливающего голоса торгового гостя, ни дерзских слов жены, даже рыжую собаку, по всегдашнему преданно глядящую на него – в упор не видел.

- Молодец! – продолжала Алагай, все также громко. – такой свое не просвистит, соколик! Женушку не забудет, озолотит…

Байку бережно поставил птичку-игрушку сушиться на солнцепек, залюбовался ею и тут вдруг понял, чего ему не хватало с того дня как приехал незваный братец. Начин сгинул! Не слышно не видно этого шельмеца! Ах, предатель, и куда же задевался? Неужто к пастухам сбежал, и оставил хозяина одного расхлебывать? Скорее всего, пьет где-нибудь тут неподалеку, в купеческом таборе с урусутскими возчиками – только бы рядом не быть. Ладно! Будет ему порка, да такая, что сцепив зубы будет выть на виду у всех. И поделом! Не бросай хозяина в трудный день, пьяница несчастный! Хушинтай-Байку даже повеселел от предвкушения возмездия. А пока направился к укрывающемуся в своем шатре от полуденного жаркого солнца Дегедею. Умнее чем Дегедей еще поискать надо. Не зря же даже Боорчу, иной раз в трудном деле, без совета Дегедея ничего не делал. Как-то Кузнец сказал о Дегедее: «Черной ночью превращается он в волка, светлым днем становится черным вороном, когда кочевали – не делал дневок, когда умирали – не умирал, перед врагами не менял лица»

- Скоро опять в Дешт-Кипчак пойдем. Дай в долг будущей добычи…

- Много?

- Чтобы вышло без обману, пошли кого-нибудь на майдан, пусть прикинет барыш урусутов. Если удвоить – хватит.

Ох, горяч Дегедей, когда его раззадорят.

- Нет, не хватит! В пять, в десять раз! Так-то! И не из добычи а в счет казны! Золотом и драгоценными камнями. Большим пиром с музыкантами! Пусть видят, у нас не мелочная лавка. Мы люди щедрые. Пусть это видят и беки и пастухи, чужеземцы и рабы всякие: никому мы ничего не должны – не в наших обычаях. Одобряешь?

- Одобряю! – облегченно согласился Хушинтай-Байку

[Гера]

Через день после большого пира в честь гостей, Аврамий наконец удосужился осмотреть терем, построенный для Джучи. Ходил по залу для приемов, ощупывал резьбу, пытался отколупнуть роспись по стенам, похваливал из вежливости, а по глазам было видно, что дом восторгов не вызывает.

- Дивно, дивно, - приговаривал брат и, перешагнув через гору неубранной стружки, шел дальше, подолгу рассматривая с видом знатока красивых рыбок, драконов и цветы. Повернулся к Байку, перекатился сапожком с пятки на носок – крест на груди покачнулся, - и вынес окончательный суд:

- Хорош, илемле юрт, спору нет. А вот если поставить его из бел-камня, плитняка речного, да изукрасить резьбой, как у нас во Владимире, лепотища бы полная вышла. Место тут красное, веселое.

Смутная была это похвала, да и не умная. А главное самому же во вред, по случаю торжества приехавший с северных окраин, и понимавший с пятого на десятое, Хорчу вдруг прислушался к переводимым словам, велел спросить:

- Разве так бывает, весь город, да из камня?

- Не весь, - благополучно уступил Аврамий. – Только княжеские палаты, церквы с чернецкими обителями, да крепостные ворота. Камень ведь не дешев, везем издалека. Летом – водой, зимой – на волокушах.

- Великому кагану было бы интересно послушать, - сказал Дегедей. – Он любит купцов и их рассказы, а тебе был бы особенно рад, потому что твой отец отдал жизнь за его высокую особу.

- Даже? – Аврамий взметнул вверх невеликую бороденку, посмотрев на низеньких монгольских собеседников сверху. – А кто такой ваш Чингис-хан?

- Государь наш, - сказал Хушинтай-Байку, этот разговор совсем перестал ему нравиться. – У него пока много важных дел, а так бы он пригласил.

- Весьма признателен, - промолвил Аврамий и довольно невежливо двинулся дальше, рассматривая зал. – Но, увы, мне тут долго засиживаться недосуг. И так загостился. Мне в Катай надо.

Монголы дружно заулыбались, Дегедей даже подмигнул Байку.

- Разве у нас хуже? Катай шибко далеко, за лесами да песками. Живи здесь, торгуй, смотри чего хочешь.

Ожидая ответа брата, нойон стоял с чужим лицом. Натащит братец беду, накличет непогоду. Жил без него, горя не знал. Катай ему подавай! Попробуй туда пройти-проехать – скажи спасибо, если отсюда обратно на своих двоих убраться получиться. Сам того не знаешь в какую ловушку попал, даже назад тебе дороги нет – на Иртыше и в лесах сейчас опасно, среди лесовиков ходит ропот, говорят туматы не сегодня-завтра восстанут.

- Нам эти поприща, сколько ни есть, не помеха, - хвастливо возразил брат. – Наслышан я от людей, что живет у тамошних великих стен Иван-царь, блюдя християнскую веру. А вдруг тот Иван из русских? Вот будет потеха!

Хушинтай переводил, а монголы кивали в такт словам, Дегедей, склонив голову, набок с умильным выражением на лице уже сиял:

-Как же, как же! Молва не лжет, вон как далеко дошла. Знаем мы такого, и зовут его Ван-хан. Однако, жив ли?

Умному бы и этого хватило. Дался Аврамию христианский царь. В могиле он лежит, бывший Он-хан, отец-благодетель… Послушал сплетни Джамухи и непутевого сына, вот и стал тенгри до времени. Хороший был человек, правда забывчивый. Сколько ему было добычи за помощь с меркитами выдано! Когда ограбил его собственный брат и приплелся некогда могущественный отец-покровитель с единственной козой, Темуджин помог ему вернуть отобранное. Да! И что же? Встал, неблагоразумный поперек дороги, не захотел сойти в сторону, как когда-то мы сошли там у Бурхан-Халдуна, уступив силе. Не захотел, и никто не помог, даже Христос

Но Аврамий был глух к предостережениям, чужой, все-то ему в забаву-диковинку. А может, и не понял. Свое гнул:

- Коли помер, царство ему небесное. Кто-нибудь, сын какой, да унаследовал царство… Нам едино.

- Похвальная настойчивость, - велел перевести Дегедей и подмигнул, - сына захотел! Ищи его царство в пустынях, там могильных косточек много. – И все же, гость дорогой, Чингис-хана дождаться придется, у нас вообще то, без его соизволения передвигаться запрещено.

Все! Ловушка захлопнулась. Правду говорят, на горных вершинах гордости не держится вода мудрости.

Стояла ясная осень. В лесах светились сквозь темноту бело-желтым пламенем березы, под ногами стыло хрустели льдинки по утрам, от реки тянуло холодом.

Брат все маялся от вынужденного безделья. Пожаловался:

- Нравы у вас тут вельми дивные. Нелегко, поди, тебе тут привыкалось. Народ бани не знает, воды боится, крыс едят, господи помилуй, тряпичным куклам требы приносят…

- Баньку устроим, - пообещал нойон брату. – Других просьб нет?

Аврамий ухватил в горсть сильно отросшую в последнее время на хозяйских харчах бороду, словно доить ее собрался. Спросил остро, недоверчиво, с укором:

- Ты, я слышал, у тутошнего хана в чести великой. И отец наш покойный, как сказал слуга Начин, весьма почитаем, жизни за него не пожалел. Неужто мне надо в ножки кланяться, испрашивать путь в страну катайскую? Увижу ли я своими глазами чудеса царства восточного?

Хушинтай ждал этого вопроса:

- На то воля владыки. Жди. Надо будет – призовет.

С баней пришлось повозится. Кончилось все тем, что дали урусутам самим все сделать, помогли лишь бревна свезти. Зато получилась она отличная. От сухого жара потрескивали и сочились смолой свежие стены, енисейские пудовые окатыши, когда на них ухали ковш воды, долго выдыхали пар, дух березовых веников ходил, вышибая вместе с ознобом и, казалось, всю душу. Он охаживал голого, распаренного Аврамия, тот гоготал, постанывал, выскакивал нагишом на волю, бросался с разбегу в Хем, и лез обратно на лавку, все насытится не мог. Брат был телом ладен, но силой жидковат, видно христианская изнеженность духа да городская жизнь ослабили. Зато в словесах, рассуждениях поднаторел – обо всем судачит как знаток, до изнанки доискивается, речь свою, словно девицу к сговорному пиру, обряжает. Обмякнув по банной усладе, Аврамий в свежей рубашке, чисто-розовый, прихлебывая сбитня, рассуждал вслух:

- Родная кровь свое берет. И откуда у нас обоих деловая жила гудит? Вот ты, к примеру, чует сердце, мечтаешь народу этому построить города, приучить к ремеслу…

Хушинтай-Байку молчал. Ни о чем таком он пока и не помышлял. Ягода зелена, пока время не вызрело, пока нужда не толкнула, зачем бесплодные мечтания…

Брат не унимался. Глядел с прищуром, самодовольно-прозорливо, был снисходителен:

- Дело сие – великое! Работы край непочатый. И без бога в наших делах, нравиться тебе али нет - не обойтись. Надобны сим язычникам заповеди, скрижали завета, слово всевышнего. Без веры они так и будут жить в разброд, пребывать в обычаях мерзких…

Байку подавил раздражение. Глупый какой-то разговор получился.

- Ругать легко, понять труднее. У людей вся надежда на Степь. Одарит травой и водой – значит жизнь, дети сыты, придушит засухой – на поклон к иноземцам идти, не сладко это, этих самых детишек в рабство продавать.

Аврамий поднял поучающе палец.

- Во! От того и зависть, возжелание живота ближнего, даром взять, поклоном погнушавшись. В наших родных украинах половцы, такие же, на добро ратая зарятся, пахать и сеять не желают. То и дело друг на друга ходим – страсть крови пролито.

- Не ходили бы…

- Нельзя! Обнаглеют. Потому что бога в них нет. Вот ты братец, положа руку на сердце, ответь, веруешь ли?

Нойон Хушинтай-Байку безразлично пожал плечами:

- Тебе это зачем?

Брат изумленно, как будто только увидел его, поднял брови, отставил чашку с напитком:

- Ты же умный человек! Не ровня этим поганым. Без бога жить – антихристу служить…

Кровь бросилась в голову. Сузил глаза, и поворотившись глянул на того насмешливо, почти по-издевательски, как тогда на Отчигиня, не сказал - почти прошипел:

- А ты кому? Уж не мамоне лисвоей - что ты здесь делаешь, запамятовал?

Лицо Аврамия передернулось. Бледность расползлась по щекам. Недавно гоготал от наслаждения, теперь был готов плакать. Помнил бы – не смеялся, помнил бы – не плакал. Аврамий от обиды долго опомнится не мог. Слезы правда высохли, но в глазах страдание через край переливалось. В самый раз бы ему встать да и идти к своим урусутам, к добру накупленному у лесных народцев – нет, сидит, думает как оправдаться, слова подбирает:

- За что ты меня так братец огрел? Помешал я тебе своим приездом? Зря я о тебе с отцом столько лет думал и напрасно искал вас? Ведь не чужые мы, добра тебе хочу… Мечтал, разыщу – к себе заберу. А тут…

Завела дуда старую песню по второму кругу. Пусть говорит, оправдывается. А птицы перелетные уже покинули леса до новой весны, опустели гнездовья. Вот-вот нагрянут снега, покроют жухлую траву, заровняют могилу Каймиш.

Тэмуге-Отчигинь тогда в сердцах назвал его чужаком. Этот – в родичи лезет. Оба они – слюнтяи. В чем родство людей? В трудах, в деле неустанном и общем. Перед ним все равны – булгарин, русский, татарин. Почему же люди не хотят понять столь простую истину? Пока у одного еды по горло, а другой добывает корни сараны: брат –не брат, и бог – не бог. Муса вот их произнес заповеди: почитай отца и мать, не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не свидетельствуй ложно, не желай жены ближнего своего, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего. Что изменилось? Ничего. Галилеянин пошел дальше – отказался от имущества. А людям жрать надо… Отец искал царство справедливости. А его создавать надо. Да! Не надеяться, как Начин на мир, на как-нибудь, а продираться к нему, вырубая всё что стоит на пути.

Дорога к живому прокладывается по мертвому.

[Гера]

Из ставки пришло высочайшее повеление: вместе с сыном Эльдекеем и братом Аврамием прибыть к Большой юрте.

Начин, вместо того чтобы помогать со сборами, по-собачьи таскался за ним следом, наступал на пятки… Нойон до последнего не мог решить, как быть со слугой, и только перед тем как уже влезть в седло буркнул:

- Догоняй.

Брат долго советовался, какие подарки везти великому хану, заметно волновался, то и дело крестился, вконец растрепал в волнении бороду, а когда прибыли, так и рвался к ханской золотой юрте. Пришлось осадить:

- На полет стрелы подъезжать не велено, без зова у нас не входят. Жди, ставь палатки, чего надо спрашивай Начина.

И, спешившись, один пошел к Большой юрте с хорошо видным отовсюду белым сульдэ. Кэбтэулы дневной охраны знали его в лицо, пропустили молча без проволочек. Ждать долго вообще не пришлось, владыка принял сразу. С радостным, жадным интересом вглядывался Хушинтай-Байку в лицо человека, уже увидевшего свою шестьдесятую весну. В волосах, бровях и пока еще упрямо рыжей бороде прибавилось седины, на лбу и в уголках борджигинских зеленых глаз углубились усталые морщины. Сегодня у него было хорошее, деловое настроение – видно хорошо себя чувствовал. От того внушительность его фигуры, не по-монгольски высокий рост и богатырское сложение, была еще более заметна.

- Все о тебе знаю, рад! – сказал он и велел садиться без церемоний. – А помнишь с чего начинали? Никто в нас не верил, шпыняли как щенков. Ну да, ладно. Не о том речь. Дело есть совершенно серьезное, нелегкое. Догадываешься?

Владыка смотрел по-отечески добро. От старой раны шея у него ворочалась туго, как у медведя, и весь он был большой, сильный, с таким никуда не боязно – ни в огонь, ни в воду.

- Да! – ответил он, потому что никогда не лукавил перед Кузнецом

- От Джаня начали поступать вести из Багдада, - продолжал Кузнец. - Он сообщает что ан-Насир боится Текешей и ищет любой способ навредить им. Ради этого он даже пошел на сговор с горными старцами, Джань доносит, что федаины убили тамошнего наместника хорезмшахов. Нам до их Арафата далеко, важно другое, люди халифа ведут переговоры с нашим беглым найманом. Сообразил?

- Да! – сказал он.

- Ехать надо.

Внутри у Хушинтая-Байку все сжалось. Недобрые предчувствия остро кольнули грудь. Чингисхан смотрел не мигая, по-волчьи, как он умел. От его ясного, холодного взгляда сделалось неуютно. Не дожидаясь ответа, спросил, строго сдвинув кустистые брови:

- Почему молчишь?

- Не знаю, - честно ответил он. – Объясни. Тесно становится?

- Когда тесно станет - поздно будет, - ответил Чингисхан. – Одно тянет другое, только кончаем с одним, за его спиной возникает следующий. Как только умер старый гурхан Чжурху и наш беглый стал там всем заправлять, да еще и другие беглецы снюхались с иргизскими кипчаками, война с сартами стала неизбежна, теперь вопрос только в том кто ее начнет первым. После той стычки с Джочи он в своей Бухаре сидел смирно. А нынче из Отрара пришел караван, купцы не ценами интересуются а нашими силами… Слышал я, у тебя объявился брат, который рвется к Цин. Так? – В глазах Кузнеца зажегся насмешливый огонек. – Объясни – нет туда пути. Весь барыш – в Бухаре.

- Не слушает, - вздохнул нойон. – Рогом в землю уперся. Подавай ему Ивана-христианина. А не послать ли Махмуда?

- Нет, - сказал владыка твердо. – Махмуд купец, мне нужен посол. Поедешь ты. Обсуди остальное с Боорчу.

Хушинтай глядел в сторону. Не по душе ему было тащится вместе с Аврамием, устал он уже от его душеспасения.

Когда возвращался к своим, начал накрапывать дождь. Заслышав его шаги, из палатки выбрался Начин. Вид у него был сонный.

- Что нового?

- К Эльдекею приходил Улейбэ, мальчонка Джочи. Хотел увести парнишку с собой, я не позволил. Тодоген Гарте заглянул. Вот и все.

- О чем спрашивал?

- О всяком. О тебе. О матушке Алагай.

Они были уже в юрте, и слуга зажег светильник. При этом чуть не опрокинув его, еще немного и жир пролился бы на постеленную на полу циновку.

На своей постели, разметавшись, спал Эльдекей. Он застонал, зачмокал губами во сне и повернулся спиной к свету. Начин заботливо прикрыл мальчишку покрывалом. Разогнулся, посмотрел выжидающе на хозяина.

- Спать, - коротко приказал Байку. – Устал я.