По следам последней повозки

[Гера]

Утром явился старый уйгур с чернильницей у пояса. Из-за его спины лукаво выглядывал Улейбэ. Старый уйгур изрек полным достоинства голосом:

- Последовало высочайшее распоряжение обучать твоего сына Эльдекея грамоте вместе с детьми царевичей.

Хушинтай-Байку посмотрел на сына. Тот замер в ожидании. За последнее время парень заметно вытянулся, пошел в деда, на верхней губе и щеках появился первый пушок, плечи стали разворачиваться.

- Иди сынок. Смотри, не осрамись.

Он видел, как вспыхнуло от радости лицо сына и как растерянно опустились руки у стоявшего рядом с ним Начина. Вид у слуги был разнесчастный. Уйгур, кряхтя, зашаркал прочь. Мальчишки чинно последовали за ним. Спина Улейбэ выдавала торжество и радость, он толкнул друга локтем, де, как обещал сделал. Сразу было видно что накануне они сговорились. Начин так и не опомнился от неожиданного удара, он все еще стоял, не зная куда себя девать. Стало жалко его, сказал грубо:

- Не век за ручку держать. Утри слезы, не денется он никуда.

Начин, сгорбившись, полез в свою палатку.

А между тем в ставке началось оживление. Это готовились к походу люди младшего сына Томуджина – Толу. Там где находился его курень, седлали лошадей, сворачивали последние палатки. До Великой Стены путь не близок, каждая мелочь могла стать полезной. В степи на отдалении стояли рядами выстроенные тысячи, в облаках пыли вокруг них, то и дело озабоченно выныривая, сновали начальники, раздавая последние придирчивые указания. Глухо рокотал барабан, призывая к вниманию и повиновению. Вот уже все всадники взлетели в седла и построились в десятки и сотни. Обоза не было видно, его отправили раньше.

Хушинтай-Байку взглянул туда, где стоял расшитый золотом белый шатер с девятихвостым сульдэ. Будет ли отец провожать сына? Скажет ли, как бывало, напутствие уходящим в поход собранным аратам?

Издали он увидел, как распахнулся полог шатра и из него вывалился Боорчу. К нему подвели коня, помогли взобраться на седло - всемогущий советник был уже не тот, что в пору юности. Боорчу подъехал к куреню Толу. Что-то говорил, понять отсюда было невозможно. Выслушав советника, тайши и его свита наконец тронулись шагом. За ними – войска, после - конюхи с запасными конями. Нойон смотрел во все глаза. Все ближе и ближе царевич и его люди, Толу сидел в седле как влитой. Лицо у него было серьезное, все говорили о его легкомыслии и даже простодушии в обыденной жизни, но войну он любил. Увидев Хушинтая-Байку, он кивнул и улыбнулся едва заметной улыбкой. Думы тайши уже были там, на Желтой реке.

Кто-то из свиты поднял бунчук. И запевала молодым, сильным, далеко летящим голосом начал боевую песню:

- Свое знамя, что видно издалека, я окропил!

Тумены хором подхватили:

- Окропил!

- В свой барабан, покрытый кожей черного быка, я ударил!

- Я ударил! – подтвердили сотни и тысячи.

Они были увлечены песней. Старые и молодые. Молодых он, Хушинтай-Байку, уже не знал поименно, а вот старых помнил.

- На своего черного бегуна сел я верхом, - звенел голос запевалы.

- Сел я верхом! – подтверждали, вторя ему, всадники.

Из палатки, разбуженный песней, выбрался слуга. Разинув рот, стоял он и слушал слова древней походной молитвы. Глаза у Начина были изумленные, как у ребенка. Нойон не стал ему мешать. Еще раз оглянулся на шатер под белым сульдэ. Боорчу уже возвратился и слезал с коня, шел докладывать. Чингисхан так и не вышел провожать своего любимого сына.

Его позвали только через три дня. Боорчу долго ходил по своему шатру. Лицо у него было землистое, больное.

- Зачем таскаешь за собой этого болтуна? – спросил он с досадой. – Томуджин жаловался на тебя: мало, говорил, нойону, что мы по его просьбе сохранили жизнь этому смутьяну, так нет, он носится с ним на виду у всех. Мне-то все равно, но ведь ходят, ябедничают, делом заниматься не дают. Так он сказал. Да!

Байку усмехнулся:

- Никому до Начина, кроме Тодогена Гарте, нет дела.

- Не спорь! – возмутился Боорчу. – Плевать мне на Тодогена, по нему давно петля плачет. Кабы не твой болтун, не был бы он в свое время прощен. Тодогену и всем его дружкам не поздоровилось бы. Ты думаешь слезы Томуджина, пролитые над телом нукера отца, высохли? Ошибаешься. Но сейчас не об этом речь. Помнишь, на суде над Начином твоя речь всем не понравилась? Даже мне. Уж очень долго они нам портили кровь. Душа мириться не желала с тем, что ты говорил.

Нойон наблюдал за первым советником с удивлением.

- Да, не желала мириться душа! – с яростью повторил Боорчу, глядя на Байку. – но время показало: прав ты, а не мы. Знаешь ли, что мне сказал тогда Кузнец? Он сказал: «Если мы не послушаемся Байку, что тогда?» У него все нутро болело, и он послушался.

- Не пойму в чем моя вина? – все больше удивлялся нойон. – Разве я оказался не прав?

Советник фыркнул от негодования:

- За что же он тебя сделал нойоном? Именно за то что ты не побоялся гнева всех и предостерег от большой беды. Но теперь то зачем напоминать об этом? Не хочешь ехать в Багдад? Не надо.

Хушинтай-Байку смотрел на Боорчу с холодным достоинством. Вспомнился друг Кэхтэй, и его несчастная судьба: Степь не любит тех кто слишком выступает из общего ряда, ни тех кто слишком верен, ни тех кто слишком часто оказывается прав.

- Разве я сказал нет? Зачем ты отвечаешь за меня? Надо же все обдумать. И оставь в покое этого придурка, он всю жизнь не знает что творит. Не было умысла когда я брал его сюда, просто он ходит за сыном как собака. Если кому и досаждает, что из этого? Он ведь и так наказан больше всех. Не было у Степи хурчи, лучшего чем Начин, и не будет. На свою беду, он не понимает что нет рабства хуже, чем быть рабом своей глотки. Мы ее ему заткнули. Надо ли печалиться, что она не перерезана?

Боорчу смущенно повел носом. Пробурчал:

- Так и объясни Кузнецу.

- Почему я? Он меня не спрашивал.

- Хорошо, хорошо. Сам объясню, - первый советник явно успокаивался. Нетерпение испарялось на глазах. – А пока ступай.

Когда он вернулся к своей юрте, там торчал Тодоген Гарте.

- Услышал я о том, что твоего сынка взяли учиться грамоте, пришел по старой памяти поздравить, - проквакал сотник. – И что я вижу? Мой друг Начин опечален.

Начин виновато отвернулся. Весь его вид говорил: хоть казни, а не удержался. Хушинтай поджал губы:

- Служи лучше и твоих детей удостоят такой чести. А слезы Начина просохнут.

Но тодогена не так легко было уязвить.

- Мудро, - поддакнул он улыбаясь. Рачьи глазки его замаслились от притворного умиления. – Я всегда горжусь тем, что мы с тобой сваты. Моя женушка Орбей кланяется своей сестрице, твоей жене, и приглашает всех в гости.

- До гостей ли сейчас? – нойон устало посмотрел на сотника. – Спасибо за приглашение, когда-нибудь свидимся. Слышал я, что ты служишь в при Субэдае. Не так ли?

Тодоген Гарте с достоинством кивнул.

- Да! Приехал от него с донесением.

- Вернешся, передай: рад его успехам.

На этом разговор окончился. Хушинтай-Байку повернулся спиной к незваному гостю.

- Позови Аврамия, - приказал он Начину. – Да ступай собираться в обратный путь в Восьмиречье. И не гляди ты на меня, и так тошно.

В юрте почуствовал, что все тело охвачено ознобом. Болела голова, ломило плечи, локти, ноги. Кликнул Начина:

- Поди сюда!

Слуга вошел.

- Приготовь взвар, пропотеть надо – лихоманка бьет. Узнай, не заболел ли брат и его люди?

Накинул на плечи овчину. Тулуп был большой, длинный до пят и тяжелый. Стало чуть теплее, но не надолго. Подошел к свежее выложенному очагу. Настрогал мелкой лучин, высек огонь и зажег. Сизый дымок потянулся вверх к отдушине. Сидя на корточках, он смотрел на огонь, размышлял.. ладно, пусть будет Багдад. Арабский он не забыл. Но не в этом суть. Халиф найдет своего толмача, если пожелает выслушать безвестного чужестранца из пока еще далекой страны. Надо возвращаться в ислам, иначе в Багдад не пробраться, носить чалму. Какую? Черную? Белую? Неважно. Главное, сын пристроен. А Начина придется отослать в киргиские степи к Алагай.

Мысли путались, сходились и расходились, саднило горло. Слуга принес горячий взвар.

- В ставке чихают. Хворь обегает все дома.

То-то у Боорчу было землистое лицо. И дышал с трудом. И Томуджин не вышел проводить сына.

Он выпил горячую жидкость. Сухой жар охватил тело.

- Прилягу. – начин сразу же набросал на него гору овчин.

За пологом юрты кто-то сказал громко:

- Внимание и повиновение!

Начин онемел. Он даже разогнутся не смог от испуга. Еле выпрямился, шаркая, впустил на порог кэбтэула-посланника.

- Велено сказать: Повелевающий волей Вечного Неба хочет знать, здоров ли нойон Хушинтай?

- Лихоманка у него. Разве не видишь? –сердито сказал Начин.

Тот не обратил на него никакого внимания. Воистину права пословица: дурак не проспится никогда. Нойон ответил:

- Передай, если надо – здоров.

- Велено спросить: нет ли взвара, какой варили на Керулене?

- Отдай, - сказал нойон слуге, показывая на бронзовый котел, обернутый тряпкой.

Начин подал котел посланцу, сердито буркнул:

- С этого бы и начинал, а то: «Внимание и повиновение!»

- Помалкивай! – процедил воин, и, прижимая ношу к животу чтобы не расплескать, вышел наружу.

Байку снова улегся на овчины. Слуга возился у очага, бормотал под нос, подгребая уголья.

- Слова не скажи. Чуть что – внимание и повиновение! А где же их хваленные иноземные лекари? Прижало – давай взвар. А если бы у меня с собой трав не было?

Слуга кипятился, пускал пузыри, а зачем?

Болезнь трепала три дня и три ночи. Начин все это время не отходил от хозяина не на шаг и позволил выйти из юрты только на пятый.

- Сейчас не до тебя – болезнь свирепствует по всему стойбищу. Грудных младенцев и тех не жалеет. А у нас, слава Тэнгри, все живы. Эльдекей с Улэйбе и Бэрхэ переболели и уже поднялись.

- Много померло?

- Немного… Наши все живы. И брат и все урусуты. И владыку отпоили.

Вместе с Аврамием Хушинтай-Байку ушел с большим торговым караваном на Запад, в державу хорезмийского шаха Ала-ад-Дина Мухаммеда. Миновали степи, вошли в Отрар. После долгих проволочек Кутвал все же дал разрешение на дальнейший путь в Бухару. Здесь дороги братьев расходились. Аврамий намеревался здесь несколько задержаться, зайти в Самарканд и Балх, байку же надо было спешить на следующее утро караваном в Мерв и далее в Ирак. Перед расставанием Хушинтай-Байку сказал:

- Если доведется свидеться, помни: прежде присмотрись, при мне ли подарок твой, перстенек этот. Если не увидишь – держись от меня подальше и словам моим не верь.

- Запомнить то нетрудно… - поднял удивленно брови Аврамий.

- Чужое, свое – все перепуталось, - ответил он глухо. – Запомни: нет перстня – нет веры.

На том и расстались. Без слез, без сожаления, словно в воду свело и снова бросило в разные стороны без оглядки.

Впереди была враждебная страна, через которую предстояло пройти живым и невредимым. Добраться до Багдад, где его уже ждал Джань, купец лавки восточных товаров. Впереди была новая, еще более страшная и опасная война. И он был ее первым послом.

[Гера]

Шестой год Обезьяны

После того как столица хорезмшахов Ургенч была взята и разрушена, Угэде и Чагадая повернули на восток и присоединили на таликанских пуштахах к отцу, а Толу обращал в прах хорасанские оазисы. Старшему же сыну предстояло, довершив завоевание Хорезма, выйти мугоджарскими степями к Аику и Итилю. Здесь, нужно было встретиться с туменами Джэбэ, Субэдая и Тукучара, которые должны были, обогнув море и перейдя кавказские горы, громить кипчакские тылы. Соединившись на Итиле, следовало объединиться и довершив кипчакский разгром поставить на колени булгар, ясов, урусутов, башкирдов с маджарами.

Как только тумены братьев скрылись из глаз, Джочи начал движение на запад. Он двигался неспешно, словно совершая обычную кочевку, то и дело отшвыривая от себя разрозненные наскоки отрядов врага. По словам немногочисленных пленных выходило, что они совершают налеты не по чьему-нибудь то указанию, а сами, защищая свои аилы и пастбища. Единственный серьезный в окрестностях владетель, ишимский тайбуга, при первой возможности признал себя вассалом и верным слугой Чингисхана, но это были все успехи. Вестей от Джэбе с Субэдеем не было.

Эта неопределенность была хану не по душе. Ему хотелось вернуться в ставку на Иртыше, к своим белогривым табунам, и основательно заняться делами разрастающегося улуса. А вместо этого приходилось медленно двигаться по бескрайней чужой степи и недоуменно отмахиваться от порой весьма болезненных наскоков местных бахатуров, и чего-то ждать

В довершение всех бед – болезнь ног сковала всё его тело, выматывая его душу.

А между тем отец, сидя в Кабуле, сердился что он медлит с завоеванием западных народов. Отец не желал слушать никаких объяснений и считал доклады Джочи о том, что Дешт-Кипчак кишит бродячими шайками и охвачены смутой, отговорками, требовал прибегнуть к старой, испытанной уловке – начать переговоры с одними, натравливая их на других, перессорить их и разбить по одиночке. Но вся беда в том, что переговоры было вести не с кем.

После долгих совещаний с своими барунгарскими нойонами и Дегедеем, которого отец приставил к нему советником и соглядатаем, хан решил разбить стан и сменить тактику. Он задумал взять непокорную степь измором и начал раздавать захваченные пастбища своим десятникам и сотникам, которые изгоняли население со своих исконных кочевок, отбирали стада, и обращали всех кто жил на тарханных землях в рабство. Это была кропотливая и изнурительная работа и двигалась медленно с большим скрипом.

В тот год Джочи осполнилось сорок лет. Он был чуть грузноват, невысок ростом, черноволос, кареглаз – то есть в отличие от братьев совсем не походил на рыжеволосего отца. Это их внешнее несходство давно стало пищей для сплетников. Они шептали, что Бортэ зачала сына не от мужа, а от меркитского бека Чельбира, когда была у него в плену. Он подозревал, что то это делает науськиваемый Удэге, хочет быть уверенным что хаканская власть после отца достанется ему. А может и на мой не слишком завидный улус засматриваются.

Отец будто бы и не слышит эти сплетни и на словах утверждает за ним старшинство. Но на деле к старшему сыну насторожен. Впрочем, не только к нему одному. Уже давно Чингисхан завел такой порядок чтобы все внуки жили в его ставке, и Джочи вместе с братьями, скрепя сердце отсылали от себя любимых детей.

Утро, как всегда, Джочи начал с доклада Дэгедея. Поглаживая седую бороду, старый советник как всегда ворчливо сказал:

- Ночью прибыл нойон Хушинтай-Байку и ждет у входа в юрту.

Джочи посмотрел на советника удивляясь. Растирая ноющее колено, спросил:

- Откуда он взялся?

- Пришел с запада.

- Что же он говорит?

- Он требует личной встречи.

Хан встал и, морщась от боли, начал облачаться в халат.

- Странно, странно, - приговаривал он, завязывая кушак. – Я уж забыл что у меня в улусе есть такой нойон.

- Да! – сказал Дегедей. – Вот уже семь или восемь трав как о нем не было вестей. Но его жена Алагай и сын Эсен были все эти годы при нашем войске и получали положенную долю добычи.

- Эсен… - задумчиво произнес хан, вспоминая. – А, этот десятник что отличился при штурме Джента… Как же, как же, ловкий парень. Где он сейчас?

Дегедей смотрел глубоко запавшими глазами в сторону. Он понимал что Джочи хитрит. Этот Эсен, сын Алагай, находится под особой опёкой хана. Что и говорить, парень отличился тогда, и один из первых ворвался в город. Но таких, как он, были десятки, сотни. Когда здесь в Дешт-Кипчаке они начали раздавать пастбища, этому Эсену вышел дарханный ярлык на одно из лучших мест и тогда же он получил сотника. И Эсен был похож на Тодогена Гарте, теперь одного из ближайших помощников Субэдея: те же выпуклые глаза, тот же узкий лягушачий рот, та же походка. Бабка Джочи сосватала Хушинтаю-Байку жену с начинкой.

- Эсен со своим куренем получил пастбище на границе с башкирдами, у Аика…

- Да, да, теперь я вспоминаю, - хан уже облачился в одежды, обулся в мягкие булгарские кожаные ичиги и был готов к приему. – Зови. Мы очень рады его видеть.

Спустя немного времени на пороге возник сухощавый, поджарый человек, с холодным, немигающим взглядом. По его лицу и одежде было видно что он проделал немалый и изнуряющий путь. Поклонившись хану, нойон достал из складок одежды золотую пластинку с изображением головы льва, знаком особых полномочий Чингис-хана. При виде этой пластинки Джочи, хотевший было присесть на шитые золотом подушки, раздумал и остался стоять.

- Сообщение весьма секретно, - лающим резким голосом начал нойон.

Дегедей и Джочи переглянулись. Советник подошел к занавеси, разделяющей большую ханскую юрту надвое, и тихо приказал телохранителям покинуть юрту. Те поодиночке вышли вон. Убедившись что их никто не слышит, Хушинтай-Байку начал говорить коротко, отрывисто, без лишних слов. Джочи, прихрамывая, ходил по пушистому ковру и слушал.

- Субэдэй и Джэбэ обогнули море. Да! Разбили армян и грузин, и перешли Кавказские горы. Да! Мы разбили асов, затем кипчаков. Потом Субэдэй сжег Судак. Оймекские тарханы Котян и Басты привели урусутов. Субэдэй и Джэбэ заманили их в степи, конница у урусутов тяжелая, легко обойти. Мы разбили их, но потеряли много воинов, от ран умер Джарчиодай. Да! Субэдей отказался от преследования урусутов, пошел следом за бегущими кипчаками в сторону булгар. Я сказал: «Надо ли? Велено встретиться с Джочи за Аиком в пределах Хорезма. Возвратимся». Субэдей сказал: « Джочи задерживается. Мы успеем сходить и вернуться». Он сказал:»Поезжай и предупреди». Да!

Джочи был обрадован что получил наконец хоть какие то вести. До этого до него доходили лишь смутные отголоски того что происходило за правым берегом Итиля. Волоча правую ногу – большой палец так некстати разболелся и боль билась в нем короткими, как молния ударами, он сделал несколько шагов и остановился.

- Придется тебе, Хушинтай-Байку ехать в орду и доложить.

Джочи сделал еще несколько шагов и с усилием опустился на ложе. Боль переместилась выше и теперь ползла по пояснице. Как не был предельно ясен и сжат доклад вестника, в нем была какая то заминка, было что-то такое, что требовало дальнейших расспросов. И царевич, перебирая в голове донесение, отыскивал эту недосказанность.

Он спросил:

- Как я понял, ты был против дальнейших действий Субэдея. Не так ли? – морщась, он тихонько поглаживал поясницу.

- Да! – не моргнув заявил нойон.

- Почему?

- Слишком мало сил и времени.

- И он не согласился?

- Да!

Джочи понял, что в погоне между Хушинтаем-Байку и Субэдеем спор продолжался. Это его удивило. Байку был другом Джэлме, старшего брата Субэдея. Отец говорил, что он первый распознал в Субэдее талант полководца и предложил выдвинуть его. В том, что тот стал тем, кто он есть – большая заслуга нойона. И если они разошлись, значит разногласия были весьма серьезные.

- Ты не веришь в успех? – спросил Джочи напрямик.

- Да! У Субэдэя остался тумэн конницы. Он думал опередить, но потерял след и пошел напрямую на булгар.

- Субэдей не потеряется! – сказал Джочи. – Я поведу войско на север вдоль левого берега и выручу его.

- Не делай этого, - он шатался от усталости но голос его был резок и тверд. – Если ты выступишь, только усугубишь дело. Булгары враждуют с урусутами. Между русскими что живут на юге и теми, кто живет на севере, нет единства. Коназы севера не прислали свои полки на битву, они не верят ни оймекам, ни булгарам.

- И что же? – Дегедей выпятил губу.

- Если мы выступим, они увидят угрозу и объединятся. Чельбир тогда станет более сговорчивым с Джурги, главным ханом балынцев, так они называют северных урусутов. А русские – большой народ.

- Мы обдумаем, - задумчиво проронил Джочи. – Иди отдыхать.

- Да! – ответил Хушинтай.

Когда полог шатра закрылся за ним, Дегедей спросил хана:

- Этот Чельбир прислал тайных послов - хитрит… Ты молчишь Джочи?

Джочи болезненно поморщился: нога у него разболелась так будто по ней ударяли кувалдой.

- Ты старший, как посоветуешь, так и поступим.

Такие уж нынче времена – осторожность превыше всего. Никто не знает что у батюшки на уме. Решишь не то, что ждут, влетишь в немилость.

Всё утро Джочи улаживал дела, а их было много. Во-первых надо было ответить на очередное письмо отца, который требовал поскорее окончить поход и явиться на курилтай. Уж кто-кто а он хорошо знал Чингисхана. Наверняка задумал новый поход и полон нетерпения. А куда спешить? Ведь Степь еще не успела переварить проглоченного. Она устала убивать и грабить. "Эчигэ, - диктовал Джочи писцу, я по прежнему хвораю ногами и не переношу долгой дороги. Западные племена, что ты дал мне в управление, по прежнему упорствуют и не спешать согнуть свою выю. если же мы уйдем - они обнаглеют и всё придеться начинать заново".

Закончив с посланием, хан с облегчением вздохнул. уже одна мысль о том, что встреча с братцем Угэдэ оттянута еще на месяц, радовала его. Единоутробные и единокровные - они готовы загрызть его, голодные и никак не насытяться. Угэдэ туп, с Чагадой сложнее. Той весной под Ургенчем, во время штурма этого города, когда дамба уже была разрушена, между ними вышел большой спор чуть не перешедший в кровопролитие. Чагада требовал стереть затопленный город с лица земли, а жителей - вырезать. Он же, Джочи, настаивал на другом: и город и жители ему нужны были целыми. Чагада настолько озверел, что в гневе кричал:

- Ты, рожденный от меркита, не смей спорить со мной, сыном Чингисхана!

Джочи, тогда сдержался, хорошо понимая кто на самом деле искусно дергает за вожжи, сея вражду между наследниками. Отец тогда вовремя пришпорил братцев, послав на штурм хитрого и осторожного Угэдэ.

Покончив с письмом, барунгар-хан выслушал сообщения нойонов и лазутчиков. Башкирды, маджары, оймеки и булгары отравляли колодцы, совершали внезапные налеты, разгоняли подневольных кэркоудов и грабили обозы. Враг вел войну по своим правилам, расчитанную на годы. Зная степи и леса по реке Аик как собственную ладонь, он был неуловим и наносил войскам тяжелый урон. "Надо отойти к Иртышу, - думал Джочи. - Надо дать врагу успокоиться и нанести внезапный удар. Отступить, вот что необходимо. Но как убедить в этом отца? Особенно сейчас после стольких побед над сарагурами могущественного, ведь совсем недавно, султана? Одно дело брать города, неспособные бегать, другое - гоняться за призраками..."

Но вслух он говорил совсем не то, что думал:

- Я не узнаю своих бахатуров... Оймеки и булгары - наши конюхи. Позорно, что они до сих пор не приведены к покорности.

Нойоны уходили подавленные, опустив головы. Пришел Хушинтай-Байку. Он был свеж, собран, деловит.

- Мой нойон, - сказал Джочи., - где ты встретился с Субэдэ? Ведь отец послал тебя в багдад к халифу?

- Да! - просто ответил Хушинтай. - Но потом пришло высочайшее повеление ждать Субэдэ в Судаке. Что и было исполнено...

- И где этот Судак?

- На берегу моря, это торговый город. Там пристают корабли с Запада.

- Богатый город?

- Теперь нет. Он сожжен.

Джочи, заметно прихрамывая, ходил по ковру, поглядывал на нойона. Этот человек всегда был для него загадкой.

- Субэдэ взял богатую добычу?

- Да!

- И где же она?

- Джэбэ отправил её Чингисхану.

Хушинтай-байку то и дело вертел головой вслед за ханом. Никогда раньше он не замечал, что первенец Чингисхана хромал. Что это: притворство или истинная болезнь?

- Мы несем большие потери, - вдруг сказал Джочи.

- Да! - опустив глаза, подтвердил Хушинтай.

- Что посоветуешь?

- Отойти

Джочи внимательно глядел на нойона. Шиокоплечий, собранный, по-юношески стройный, тот безбоязненно смотрел на него. " Какой он всё таки молодец, - здоров, умён, смел. А главное, не стареет как другие..."

- А отец, - барунгар-хан вздохнул и сел на трон. Боль в ногах давала о себе знать всё больше и больше. - Что он скажет?

- Отец поймет. Хвост стал так велик, что им не помашешь.

- Прошли те времена. Отступать некуда. Собереться курултай - и на коней, ко второму океану. Дойдем до края земли, уничтожим последнего врага, установим ясу над всей землей, и будет мир, справедливость. А ты говоришь - отступать.

В холодном взоре собеседника заискрилась усмешка. И тут же погасла.

- Если не отступим то не соберемсся - не дойдем. Мир огроме, а начало дороги в её конце.

- Это просто слова, - Джочи откровенно зевнул. Его уже тяготил этот разговор да и боль усилилась, ударяла в колени и снова поползла к пояснице. - Скажи лучше, где найти хорошего лекаря? Эти ученные крысы, захваченные в городах, ничего не смыслят в моей болезни.

Хушинтай-Байку задумался.

- Я давно не был в своем курене, отбился от дел...

- А Начин? - в глазах Джочи захглись огоньки.

- Начин в опале.

- Знаю, знаю. Поезжай и, если жив, привези сюда.

- Слушаюсь и повинуюсь! - по лицу нойона скользнула тень недовольства.

Изменено 11 Dec 2010 пользователем Гера

[Гера]

Байку привязал жеребца к коновязи. Сдвинув башлык , внимательно осмотрел свое семейство. Еще по дороге в курень он заметил что все жило и действовало так как он и наметил в наказах старшему сыну Эссену, которого оставил уезжая на хозяйстве. Теперь он выискивал его глазами, однако видел только жену. Ставшая толстой и непоротливой, Алагай ласково запела:

- С возвращением, любезный супруг.

Свахи, зятья, свояки, сыновья, племянники и внуки - вся эта любопытствующая орава, стоя за её спиной, вытягивала головы, чтобы получше рассмотреть его. Ничего не ответив, он искал глазами Эссена и Начина, но ни того ни другого в толпе не было.

- Где Эссен? - нетерпеливо спросил Хушинтай, переступая с ноги на ногу.

Алагай, огорошенная холодностью мужа у всех на виду, поджала губы. Сколько времени его не было дома, а на лице у него нет и следа радости от встречи с родными! Видно, и нынче он не останется, как обычно раньше, проночует и уедет. И чем же она так провинилась перед ним? Вот уже столько лет она в одиночестве коротает жизнь. Хуже ссылки такая судьба. Другие нойоны забрали жен в ставку Джочи, они там на виду, устраивают там сыновей и внуков, она же должна прозябать тут вдали от родины, в соседстве с дикими башкирдами. Тут месяцами словом не с кем перекинуться, а он приезжает чужой, без ласки, без подарков, смотрит мимо неё, словно тут пустое место.

- Эссен всю ночь был в охране, - сказала она, - спит. Сейчас его разбудят. Ты будешь есть? Я велю зарезать молодого барашка.

- Хорошо, - кивнул он. - Где Начин?

- Начин? - жена заморгала глазами: уж не ослышалась ли? - Ах, Начин... Где же ему быть? Поди, удит рыбу на реке за мысом, старый бездельник. Подался туда чуть свет. Послать за ним?

- Не надо, - остановил он жену.

Тем временем кто-то сбегал и разбудил Эссена, и тот с заспанным видом торопливо шел к нему. Эссен, в отличие от худощавого, жилистого отца был низкоросл и уже чуть тяжеловат для своего возраста. Кожанные ичиги казалось вот-вот лопнут не выдержав мощи его икр. Широкие скулы, редкая растительность на голом лице - все это было не его, Хушинтая-Байку.

-Дело есть, - сказал нойон сыну и пошел к своей юрте, стоящей в центре стойбища. Эсен многозначительно оглянулся на мать и, раскачиваясь, направился за ним. По тяжелому дыханию его отец понял, что парень с похмелья. Старый козел, лениво пережевывающий жвачку, повернул голову и равнодушно смотрел на них, когда они входили. В юрте все было так, как он оставил, уезжая. Хушинтай-Байку не любил ничего лишнего: маленький столик для письма, таган для обогрева, жесткая постель – вот и весь нехитрый скарб. Он сел на циновку и пригласил сына сесть.

-Будем краткими, сказал он.

Эсен тяжело вздыхал, видимо еще плохо соображал. От него разило перегаром какой-то грубой сивухи. Отец недовольно поморщился и раздумал хвалить сына за порядок во владениях, терпеть не мог пьющих.

-Джочи-хан повелел быть на осенней охоте.

Глаза Эсена заблестели.

-Благодарю, отец, - сказал он хрипло. – Я не подведу.

-Позаботься о снаряжении сотни. Да! Соберется много знатных людей, не ударь в грязь лицом.

-Постараюсь, отец.

-Как только птицы начнут собираться в стаи, будь наготове. Перекочуй на зимовье вовремя. Тебе дадут знать.

-Исполню!

-Не пей, чтобы не опоздать к месту сбора.

-Слушаюсь.

Эссен под собой ног не чуял от радости. Как он рад, что его наконец заметили, и он увидит весь цвет монгол левого крыла.

-Я отлучусь, - сказал нойон сыну. – Надо, чтобы никто не шел за мной следом. Скажи матери: скоро вернусь.

-Есть!

Хушинтай-Байку упругим, летящим шагом покинул юрту. Большая рыжая собака поднялась было, чтобы облаять его, но, остановленная взглядом, ощетинилась и раздумала поднимать шум.

-Это никак Рыжая? – спросил он сына.

-Вроде как…

-Когда я уезжал, она была щенком. Вымахала! Ну-ка, рыжая, поди сюда!

Собака, склонив голову набок, пыталась вспомнить, где и когда она уже слышала этот знакомый властный голос.

-Ну, кому говорят!

Рыжая сучка нутром почуяла, что с этим человеком, чей взгляд холодком страха подбирался под самое сердце, лучше не шутить. Она встала, махнула для порядка хвостом и, приблизившись на несколько шагов, села вновь. Мимо не под самым носом лениво прошел большой черный кот, его наглые глаза мазнув по собаке надменно полыхнули , но та не обратила внимания на выходку. Поняла что не время, сквитаться еще успеет.

-Умница, - сказал Хушинтай собаке. – Соображаешь.

Он протянул руку, та, поджав уши, дала себя погладить. Рука была добрая. И собака зажмурила глаза от удовольствия. Потом она увидела на ладони кусок белой лепешки, поняла что угощают. Хотя этот белый кусок и отдавал солью, к которой она не испытывала любви, но из вежливости взяла его и почувствовала сладость. Проглотила его и чтобы показать радость, завиляла хвостом.

-А теперь пойдем! – приказал этот почти забытый голос и она поняла, что будет делать все, что он ей ни скажет. – Веди меня к Начину.

Хозяин пошел к реке по еле видимой тропинке, пахнущей гуталами Начина, и рыжая собака бежала впереди. Шаг у Хозяина был бесшумный – немногие из охотников умели так ходить. И Рыжая все больше наполнялась уважением к нему. Вдруг он остановился и замер, прислушиваясь. Собака удивленно села и огляделась. Она не могла понять что насторожило человека – берег был совершенно пустынным – захотелось заскулить, показав тем самым свое недоумение. Но увидев предостерегающий жест, отказалась от такого намерения. Звук был тихий-тихий, тоньше комариного писка, но это был не комар.

Хушинтай-Байку стоял и слушал. Невидимый хурчи колдовал над старинной песней. Нойон подошел ближе и раздвинул кусты краснотала. Человек, склонившись над хуром, тщательно выводил, едва касаясь, смычком по струнам. Играющий ничего не видел и не слышал, кроме того, чем был занят. Неподалеку от него лежала на берегу лещина с травяной леской и белым гусиным перышком-поплавком. В воду уходил кукан, привязанный к склонившейся на иве. В нём, бессильно всплыв белым брюхом, болталось несколько судаков. Рядом с лещиной стоял берестяной кузов с червями.

Хушинтай-Байку затоптал через кусты, нарочно создавая шум, и несколько комьев земли покатилось с яра, уйдя в воду с громким хлюпаньем и оповещая о гостях. Игра оборвалась.

Когда нойон вышел на открытое место, Начин уже торчал на берегу и делал вид что насаживает червя – руки его едва заметно дрожали. Стоя, он выглядел какой то нескладной долговязой тенью, каким то неряшливым.

-Вот ты где! – сказал нойон. – Собирайся.

Начин побледнел и выронил червя, из неловко проколотого костяным крючком пальца выступила кровь.

-Не бойся, - сказал ему Хушинтай-Байку. – Рано тебе бояться. Джочи измучила боль в пояснице, он болен ногами. Собирайся. Мы едем завтра чуть свет.

И круто повернувшись, пошел к куреню, не оглядываясь. Собака, не зная что ей делать – остаться или бежать следом, беспокойно вертелась на месте, увлекшись погоней за своим хвостом.

Алагай светилась от удовольствия. Видно, Эсен не выдержал и проболтался о приглашении на осеннюю охоту. Она сама предложила позвать вторую жену, чтобы та также могла лицезреть нойона. Все они кончили есть. Рыжая собака примостилась напротив хозяина и смотрела преданно в глаза. Он бросил ей кость, собака поймала её на лету и, прижав лапами к земле, принялась грызть.

Вот он сидит в кругу своей семьи; богатый, владеющий пастбищами и лесными угодьями, реками и урочищами, тысячными стадами и людьми. А начиналось всё с единой козы, бодливой и глупой, в очёсках и репье. Упрямее животины он не видел на свете. Козу ему подарила госпожа Оголен. Он был молод. Да! И все его имущество умещалось в одном заплечной мешке: глиняный горшок дешевой цинской работы для варки пищи, небольшой запас муки да рисовая лепешка, костяная иголка с мотком ниток, ну и кожаные туфли что он берег пуще глаза. Даже палатки у него не было. Спал он в шалаше на охапке сухой травы.

Между те Алагай рассказывала о житье-бытье.

-Булгары нынче совсем обнаглели, - говорила она подавая ему чашку с горячим чаем. – Эсен ездил к ним, хотел договориться об обмене скота на товары и муку - злой вернулся. У них, видишь ли, неурожай, зерно вздорожало и не знают хватит ли самим.

Обычно Хушинтай слушал жену вполуха. Этой женщине всего было мало. Вечно она прибеднялась, завидовала другим, считая что при дележе их всегда обходят. Но на этот раз он насторожился.

-Так ли это? – спросил он Эсена, сидевшего по правую руку. Того распирало от самодовольства, грудь колесом.

-Как бы только они сами, а то и башкирд с маджарами подбивают с нами не якшаться, - кивнул сын важно. – Ходил к Муйтану, мутять мол булгары воду а ваши сартаевские им помогают. Вздыхает, сокрушается, клянется аллахом: урожай, де, некудышный – засуха.

-Надо было сообщить. – выговорил нойон сыну. То озадачено почесал нос.

-Послать было некого… Думал кто будет из своих проезжать, передам…

-Наперед помни!

Поведение булгар его озаботило. Их ссылка на плохой урожай была явной хитростью. Лето не отличилось не излишними дождями, ни чрезмерным зноем, наоборот, проезжие свидетельствовали что зерно стоит ядреное.

Алагай была уже не рада что своей болтовней навлекла на сына недовольство супруга. И без того Байку относился к её сыночку с прохладцей.

-Я, старая, совсем забыла! – притворно всполошилась она, желая отвлечь мужа и спасти сына от дальнейших упреков. – Эсен, живо распорядись, чтобы истопили баню и наносили воды!

Нойон усмехнулся: дочь степи хлопочет о бане! Мыслимо ли? Ладно в этих западных краях это обыкновенность что можно привыкнуть. Но когда она впервые увидела его купающимся в Керулене, то пришла в ужас и ждала кары Тенгри. Ему стало не по себе. Захотелось уехать. Сколько лет он не видел свою семью, а не прошло и полдня как снова почувствовал себя чужим в собственном доме. Солнце откочевало на запад, к урусам, но до темного вечера было еще далеко.

[Гера]

- Успеетя с баней, - остановил он сына и поставил чашку с чаем. – Сколько нынче вспахали и засеяли?

Алагай вся подобралась. Глаза её стали злыми, как у рака вытащенного на песок.

- Не сеяли мы, - сказал Эсен, опустив голову. Его гладкое лицо было упрямо и равнодушно. – Я тут не при чём, спрашивай у матушки.

- Нам указ не подходит, - заявила она. – Ведь эти владения дарханные. И где это видано, чтобы араты пахали землю?

В груди у нойона накапливался клубясь гнев. Никто эту толстую дуру не спрашивает, а она лезет!

- Я ведь обращаюсь к Эсену!

- Не сеяли – и все! – сказал сын. – Не мыслю в этом.

Наступила тишина. Даже собака перестала грызть кость и подняла голову.

- Нанял бы булгар и буртасов!

- Этих-то паршивцев? – Алагай уже оправилась от окрика. Вся её душа протестовала против мужа. Пристал к сыну как придорожный репей к одежде. – Да эти разбойники только и высматривают куда нас сподручней укусить. Когда привезли указ сеять, мы долго обсуждали как исполнить: да ведь нечем!

Он не стал ничего говорить: «В седле сидя, кто сеет? Кочуя, кто пашет?». Встал, чтоб больше не слушать. Рыжая, не спускавшая с него глаз, тоже встала и, опустив хвост, пошла следом. Когда он вошел в свою юрту, она улеглась у порога халги, положив морду на передние лапы. Он сам стащил с себя гуталы, надел летние чувяки, прошелся, обдумывая что то. Сквозь открытый хараач в юрту лился свет уходящего дня.

На душе было скверно. Всё, что раньше было твердью, становилось хлябью. Совсем худо было на душе. Он вытащил из складок одежды связку ключей и отпер большой сундук. Замок открылся с трудом – ржавчина крепко держала железное нутро. В сундуке лежали дарственные, купчие, письменные принадлежности. Он разыскал небольшой кожаный футляр, вынул из него шелк, испещренный буквами, перечел: «За преступления бывший хурчи Начин пусть вечно будет рабом Байку. Под угрозой смерти Начин отлучен от игры на хуре и пения. Так наказан он за свое злоречие и осквернение святынь Чингисхана». Он бережно зашил футляр с документом в пояс, запер сундук и зевнув лег на подстилку. У задника послушались шорохи, вздох и просительный голос Алагай:

- Баня истоплена…

Он ничего ей не ответил, перевернулся на другой бок и уснул.

Начин готовился к дороге. Уложил в тюк лекарственные травы, взял запас еды, оседлал мерина. Его позвали в хозяйке. Госпожа при свете масляного светильника готовила мужа в путь. Лицо у неё было недовольное, горькая складка легла у губ.

- Зачем тебе велено ехать? – скорбно спросила она.

- Джучи болен ногами.

- Будь осторожен, не говори лишнего, - сказала хозяйка почти по дружески. – Язык, сам знаешь, до добра не доведет.

Слуга, сгорбившись, смотрел куда то в сторону.

- Я хочу просить о помиловании…

Хозяйка быстро взглянула на него и усмехнулась. При свете ночника еще больше обозначилась её старость.

-Дурачок ты, - сказала она ласково, как говорят с ребенком. – Да кто ж решится против воли Владыки?

-Не виновен я, - мрачнея, сказал Начин, - не виновен.

-Дурачок и есть, - покачала головой Алагай. – Кому до тебя сейчас есть дело? Кончится война, о тебе забудут. Живи себе как хочется. Да и чем тебе у меня плохо? Сыт, обут, одет.

-Хочу домой, на Керулен…

Голос у слуги задрожал.

-Мало ли что кому хочется? – резко обрубила хозяйка. – Не суй голову в аркан. И себе навредишь и нас погубишь. Говорю же тебе – война сейчас!

Начин отвернулся, вытер набежавшую слезу.

-Кого можно победить, того и победили, кого можно оскорбить, того и оскорбили… Никогда не кончится эта война.

-Раньше надо было думать! – поджав губы, заявила хозяйка. – Когда кочевал с Чамухой, когда пел на пирах Тэб Тенгри, когда сеял смуту против Чингисхана, надо было думать. Говорили тебе, не хватай за бороду спящего батыра, ты не слушался, ездил по Степи со своими песенками. Где они твои дружки? Оставь бредни…

Слуга поплелся к себе. Пока он разговаривал с хозяйкой, пошел мелкий дождь. Начин нырнул в юрту, укрылся с головой овчиной и задремал.

Ему снился его последний наадам, он возвращается в свой курень с состязания хурчи, полный до краев праздником и победой. И тут его догоняют головорезы из ханской гвардии – целая сотня ночных стражей-кэбтэулов с перьями на шапках, суровых, молчаливых, готовых на всё. Придерживая коней они требуют чтобы он вернулся обратно. Вначале он недоумевает: состязания кончились, музыканты разъехались, зачем же его зовут назад? И он говорит жене, которая сидит в повозке: «Езжай одна, я догоню». Сотник кэбтэулов, поправляя колчан, заявляет: «Чингисхан велел вернуться всем»».

И тут он еще не ощущает тревоги. Напротив - у него появляется мысль, что Повелитель, растроганный игрой и пением, захотел послушать его еще раз и повторно одарить. Правда суровые лица кэбтэулов, их волчьи взгляды настораживают его, но он тут же успокаивается. Гвардейцы никогда не отличались обходительностью, однако есть что недоброе.

И вот уже показались верхи ханских шатров, и луг, и синяя гладь Керулена, вот уже видна ханская коновязь, вот он въезжает на биеийн тамирын, где вчера забавлялись батыры и пили пенный кумыс, а сейчас поникнув стелется притоптанная трава и чернеет изъезженная повозками земля. Вот он стоит перед самим ханом монгол, который восседает на большой войлочной подстилке в окружении вельможных нойонов, и с ужасом видит как кэбтэулы без суеты обыскивают всех. Вот они, бледнея от страха, рассматривают золотой хур, который извлекли из вьюка его коня, знаменитый на всю Степь хур, принадлежащий владыке.

Еще не понимая, как этот хур оказался в его вьюке, он уже знает что это конец, что ему теперь не выкрутиться, потому что воровство хура это нугэл, и по Ясе и по шести заповедям, так что и не человек он теперь вовсе. И с криком, теряя сознание, валиться он на сырую от недавнего дождя землю…

Начин закричал и проснулся в холодном поту.

Он долго лежал, прислушиваясь к звукам ночи, пытаясь отделить явь от сна. За крепко сплетенным тальником тэрме дышала, вздыхая осень. Дождь стучал о войлочную крышу. Начин медленно оправлялся от испуга, сковавшего его сердце. « Слава Тенгри, - подумал он, - что только сон…» сколько же он будет преследовать меня? Ведь с той поры прошло столько трав! Когда это началось? Кажется в год чёрной лошади. В самый белый месяц. Тогда Степь только зацветала и скот, отощавший за зиму, жадно щипал молодую траву. Белые облака висели в жарком синем небе, набирая влагу, росли и ширились…»

За юртой послышался конский топот, залаяла собака, послышались грубые голоса.

« Кого это несет чуть свет? – подумал Начин и кряхтя поднялся с эсгия, высек огонь и зажег фитиль, плавающий в плошке с жиром. Огонь осветил бедное убранство его жилища – простую постель из войлока, погасший очаг да связки трав свисающих с жердей-уней. А в гэр уже вваливались люди. Их было несколько – мокрых от дождя, возбужденных ездой и тревогой. Они несли человека, которого тут же положили на подстилку.

- Эй! – позвал знакомый голос, но кто это был он не понял сразу. – Посмотри что можно сделать для раненого. Да пошевеливайся!

Начин поднес светильник к лицу лежащего человека. Оно было в засохшей корке крови и грязи. Но он сразу узнал того, кто перед ним был. И вздрогнул.

- Разожгите костер, - ворчливо сказал Начин, и те, кто только что втащил раненого бросились исполнять приказание.

Пламя медленно занялось, лизнуло сучья и запрыгало по стенам огненным отсветом. Теперь слуга мог разглядеть и тех троих что принесли Субэдэя. Двое были молодые, воины, третий пожилой, толстый, со сжатыми губами и выпученными глазами – его друг Тодоген Гарте. Начин принялся хлопотать возле раненого. Удар саблей пришелся Субэдэю в лицо, выбил глаз и рассек до кости щеку. Теперь она распухла. Видимо, внутри собирался гной.

-Больше у него нет ран? – спросил Начин, стараясь несмотреть на Тодогена.

-Нет, - ответил сотник.

-Кто его так?

-Булгары.…

Между тем уже начало светать, и дождь прекратился.

-Велите кому нибудь сходить за Матушкой, - сказал Начин. – Нужен ладан.

Тодоген Гарте тотчас же распорядился. А слуга сел точить об оселок тонкий острый нож. Он работал тщательно, то и дело пробуя лезвие ногтем, затем накалил. Сотник тяжело дыша, следил за его неторопливыми действиями и молчал.

-Ремень, - сказал Начин.

Исполняя требование, оставшийся в палатке молодой воин стянул им ноги раненого, сотник с сопением навалился на руки.

Изменено 17 Mar 2011 пользователем Гера

[Гера]

Если быть правдивым, он послал за хозяйкой совсем не потому что у него не было ладана. Просто он хотел как нибудь предупредить и отблагодарить госпожу. Ведь, если очнувшись Субэдэй узнает кому он обязан жизнью, хозяйке воздастся. Вскрытая рана заставила раненого зашевелиться, он тихо сквозь бред застонал.

-Сколько дней вы ехали? – спросил Начин, поправляя заново нож, он всегда должен быть острее волоса.

-Неделю, - проквакал за спиной Тодоген Гарте, - Шайтан, вместо того чтобы задавать вопросы, делай что нибудь!

-Не кричи, гуай, - спокойно сказал Начин и попробовал рассмотреть рану ближе. Кислый запах ударил в ноздри, начин стал осторожно обрабатывать опухоль. – Криком не поможешь. Открой лучше халгу шире, так будет уже светлее.

Тодоген заткнулся и поглядел внимательнее ему в лицо. Рачьи глазки его вылезли еще больше.

-Это ты? – спросил он удивлено. – Никак не ожидал, Степь меньше чем кажется…

-Открой полог!

В гэр ворвался свет и свежий воздух. На воле совсем рассвело и, хотя утро было серое, лицо одного из лучших полководцев Монгол Улса, теперь было хорошо видно.

Когда Алагай, пыхтя и отдуваясь, подошла к жилью лекаря, он уже закончил перевязку. Перед тем как спешить сюда она кинулась с вестью к мужу. Ночная стража, выставленная у шатра, допустила её к нему сразу. Хушинтай-Байку выслушал жену, и сказал что придет чуть позже. И вот она, ступая щегольскими гуталами по сырой росистой траве, в нерешительности стоит перед невеликим жильем своего слуги. Положение спасло то что все кто там был, наконец оставив раненого в покое, гурьбой вывалились наружу. Первый, кого она видит, - Тодоген, живой, здоровый, невредимый. С радостным чувством рассматривает она этого неожиданного, дорогого гостя. Конечно, годы сделали своё дело: Тодоген еще больше располнел, скуластое лицо тронули морщины, а завитые косицы стали седыми. Но это он, первый её возлюбленный из той далекой жизни на синем Керулене. Да, видят духи, это он!

-Ого! – говорит гость, растягивая в широкой улыбке рот. – Кого я вижу, да, это ты Алагай! Здоровы ли дети, множится ли скот?

-Все хорошо, Тодоген, - кивает она и розовеет. – Все ли благополучно у вас? Как семья?

Обязательно положенный вопрос застает гостя врасплох.

-Потом, всё потом, - неожиданно гаснет Тодоген. Напоминание о так плачевно закончившемся деле, а также о жене Орбей, сестрице Алагай, которую он взял в жены, когда его возлюбленную отдали за Байку, ему не по душе. – Сейчас надо помочь Субэдэю.

Начин вполуха слушает беседу госпожи и сотника, задумчиво смотрит на них обоих. Опустив длинные руки, погруженный в свои размышления, стоит он сгорбившись, и ждет когда эти двое закончат обмен приветствиями. Он видит взволнованые лица обоих, слышит то, что недоступно уху окружающих – мелодию любви в их голосах – и ничего не может с собой поделать. Стихи и музыка рождаются в его голове сами по себе, помимо его воли. Тенгри, как жаль, что раньше он не сочинял песен о любви немолодых людей, потаенной, зрелой и оплаканной любви, а теперь, когда он мог бы это сделать, запрет молчания наложил печать на его уста.

-Начин! Уж не заснул ли ты? – доносится до него нетерпеливый, раздраженный голос госпожи. – Или оглох? Третий раз тебя спрашиваю, что еще надо сделать для больного?

Слуга приходит в себя и мотает спутанной гривой. Ничего, раненому нужен только покой. Хозяйка кивает головой.

Когда Хушинтай-Байку появляется у юрты, где лежит Субэдэй, хозяйка и гость ведут тихую беседу о былом житье-бытье. Начин стоит неприметно рядом и слушает их. При виде нойона Тодоген Гарте подбирается. Взгляд у него становится сухой, напряженный, лицо темнеет.

-Как Субэдэй? – спрашивает нойон. На Тодогена он даже не вглянул.

-Плох. Рана запущена.

-Чтобы ни потребовал Начин, достать из под земли. Вставить удвоенную охрану, - приказывает Хушинтай-Байку прибежавшему сюда сыну.

-Слушаюсь, будет исполнено!

-Всех, кто прибыл с Субэдэем, накормить и устроить. – Повернулся к сотнику, словно только сейчас его заметил: - Сколько вас?

-Трое! – с вызовом, не отводя глаз, отвечает тот.

Хушинтай не моргнув глазом кивает. Лицо его ничего не выражает, хотя сердце холодеет – вернулись трое из двух десятков тысяч самых отборных гвардейцев, лучших из лучших барунгаров крыла, не знавших поражения! Голос нойона звучит отрывисто, сухо:

-Отдохнешь – доложишь!

Он поворчивается и идет прочь – прямой, резкий, непримиримый. Тодогену Гарте, не за что винить себя - они совершили всё что могли, разве что ему выпало жить - он смотрит вслед уходящему нойону, и тонкие его губы змеятся:

-А ягнята и впрямь подросли, и барашки-то и впрямь закурчавились…

Алагай вздрагивает: сколько ненависти и горечи скрыто в словах её гостя! Она-то знает, что хотел сказать её бывший возлюбленный. Еще в ту пору, когда еще не было Великого хана, а был Томучин – никому неизвестный волчонок в бескрайней степи, еще в ту пору, когда после смерти его отца, Есугая, он остался во главе своего куреня и кочевал у Халдуна, произошла распря. После того как Есугай не вернулся из цекцерской степи, его вдовы должны были принять на себя его наследство и все люди их покойного мужа должны были перейти к его синеоким сыновьям. Но многие из обока Есугая решили что это не так. Сколько крови было пролито, сколько страстей кипело, вспомнить страшно! Она тогда была еще совсем девчонкой, да и Тодогену было столько же когда он насадил на копье отца Мунлика, положив начало смуте. Видный и крепкий не по годам юноша пытался выслужится перед Тархудаем чтобы попасть к нему в нукеры. Эту ему, Тархудаю, принадлежали эти слова, облетевшие степь, и сказаны были особому случаю. Томучин, подрастая, показывал зубы, видно дикая кровь желтого волка себя показывала. И однажды, подростком, он по пустяковому поводу убил своего единокровного брата Бектера. Вот тогда-то Начин, потрясенный этим убийством и сочинил свою первую песню, сделавшую его сначала таким знаменитым, а затем таким несчастным. Вложив в уста Оэлун-фуджин слова:

Скорбя мы живем, своего друга лишившись.

Когда из чрева моего выходил он, с черной кровью в горсти родился.

Подобен ты собаке, пожирающей свои внутренности, подобен ястребу, бросающемуся на свою тень, подобен щуке, глотающей втихомолку…

Только тень – иного товарища нет, только бычий хвост – иного бича нет.

Когда эта песня дошла до Тархудая-Курилтуха, он сел на коня, прибыл в курень Госпожи и сказал те старые слова, что сейчас тихо припомнил Тодоген. Это был приговор. Томучина забили в колодку и лишили рода. Будущий Чингис-хан просил, скитаясь, еду. И никто не смел предоставить ему ночлег более чем на одну ночь.

И так было, пока мир не начал поворачиваться в обратную сторону.

Изменено 17 Mar 2011 пользователем Гера

[Гера]

Субэдэй пришел в себя на второй день. Он долго наблюдал через приоткрытое веко за человеком, который скрестив ноги сидел перед ним. Этого человека он узнал сразу и очень удивился этому. В то время, когда еще Чамуха и Томучин называли друг друга анда, оба они, и Субэдэй и этот человек – хурчи Начин, кочевали вместе под сульдэ Чамухи. Но когда большая дружба раскололась и перед урочищем Койтен пришло время выбирать, Субедэ перешел на сторону Томучина. Начин тогда еще верил в сладкий дурман обещаний ханства справедливости и равенства для всех простых аратов и потому остался со своим господином. Теперь перед ним сидел старый, усталый и сломанный человек. Он дремал.

«Начин был отдан в рабство Хушинтаю-Байку, - думал темник, - значит это его курень…»

Послышались легкие шаги и разговор. Халга открылась пропуская нойона. Он быстро взглянул на лежащего и опустился рядом со слугой, который, очнувшись, хлопал глазами и потягивался.

-Не опомнился? – тихо спросил Хушинтай Начина.

-Пока нет. Но теперь уже скоро.

Они долго молчали, думая каждый о своем. Потом Начин сказал:

-Я давно хотел спросить: почему ты тогда заступился?

-Зачем тебе? Живешь ведь…

-И мышь живет, - вздохнул слуга.

-И птица тоже! – возразил нойон.

Субэдэй, наблюдая за ними, подумал: «Нечестно подслушивать. Ведь они спасли мне жизнь.» Он пошевелился, застонал и открыл уцелевший глаз. Первым отреагировал Начин, его лицо выражало искреннюю радость.

-Я ведь говорил уже скоро, - сказал он повеселевшим голосом.

Нойон ничего не ответил. Он ждал когда полководец заговорит. И Субэдэй сказал ему тихо, но явственно:

-Ты был прав…

-Забудем, - последовал ответ.

Но тут в беседу вмешался Начин. Он вскочил на ноги и заявил не терпящим возражения голосом:

-Ни слова больше, успеете еще наговориться. Помоги повернуть его на бок и вели принести теплой воды.

-Я сам, - сказал Субэдэ и осторожно повернулся.

Байку ушел – нойон безоговорочно подчинился словам своего слуги, а Субедэй обдумывал только что услышанный разговор. Многих тогда удивила та дерзость, с которой Байку, в ту пору обыкновенный нукер, пусть и ближний, заступился за Начина-хурчи. Для всех это было ясное дело: легкомысленный Начин давно уже портил кровь Золотому Роду своими наглыми песнями. И когда Кузнец спросил: «Кто свидетельствует в его пользу?» - почти все отвели глаза и предпочли промолчать. Один Байку выступил:

-Если его казнят, будет ли это правильно? – заявил он. – Ведь он и без того наказан. Те, кто слушал и превозносил его, кто поощрял его в заблуждениях, отреклись от него, разве не так? Если нет помилования одному несчастному, разве могут надеяться на милость тысячи, те, кто хотел бы войти в Великий круг покаявшись в прежних ошибках? Разве теперь, когда у змеи одна голова, можно обрывать ей хвосты? Когда у змеи было несколько голов, не была ли обещана защита всем хвостам?

Вот что заявил Хушинтай-Байку в лицо Великого хана, и тот изменил принятое было решение о казни, сказав:

-Следует оставить ему жизнь, чтобы не подумали, что мы мстительны. Но поскольку грех его смертный, то мы не можем не лишить его свободы. Ты, Байку, спас ему жизнь – она принадлежит тебе.

Эти слова стали известными далеко в Степи, и те, кто раньше боялся, что будет наказан за преступления против Божественного Неба, поверили в искренность помилования и пришли под его белый сульдэ.

Изнуренный, обессиленный лежал Субэдей и глядел на дымник гэра. Над ним склонился озабоченный Начин.

-Живи еще сто лет, - сказал раб и улыбнулся.

Потом пришел Тодоген и принес чашку с крепким бульоном. Они были вдвоем, они, чудом избежавшие смерти. И Субэдей подмигнул своему сотнику единственным глазом. Это было так неожиданно, что Тодоген чуть не выпустил чашку из рук.

Когда Дегедей доложил, что Субэдей жив и в сопровождении нойона Хушинтая едет в ставку, тайши велел оказать спасшемуся полководцу все возможные почести и послал людей встречать их. Старый преданный советник ворчливо заметил:

-Неизвестно, понравится ли это батюшке?

Но Джочи не внял его предостережению.

-Не ехать же в Пайкент за советом, - сказал он весело.

Субэдэ встречали как победителя. По случаю его прибытия был устроен большой пир. Одноглазого баатура, еще бледного после ранения, посадили рядом с царевичем, и тот вознес похвалу его воинским почестям – никто не хотел вспоминать о печальном. Тодоген Гарте, поняв что опалы не будет, не скрывал торжества. Победно посматривая на Хушинтая, он уписывал за обе щеки мясо и громко рассказывал соседям:

-Когда мы с боем переправились через Итель, стало совсем худо - сгинул на правом берегу Тухучар, каждый пробивался как мог, оторвались от погони и затерялись в степи, ехали по ночам, а днем прятались в ложбинах. Аскизские нохаи рыскали везде, но Субэдэ становилось всё хуже, а нас оставалось всего с десяток. И тогда я сказал: «Надо скакать не останавливаясь, Небо не даст нас в обиду», и мы скакали, не зная ни сна ни отдыха, пока не вышли.

Нойоны слушали этот хвастливый рассказ с пустыми лицами, в один день они узнали что доброй половины воинов барунгар-улса уже не существует и теперь правому крылу чтобы восстановить понесенные потери понадобиться не менее десяти лет, в которые нужно как то выжить и сохранить завоеванное. Наконец Джочи положил этому конец - горевать сейчас, значит показать слабость, нужно праздновать, чтобы показать силу - он поднял пиалу, давая знать, что будет говорить.

-Мы рады что Субэдэ снова с нами, - сказал он. – Теперь можно подумать о осенней охоте. В степи полно дичи, лошади набрали силу.

Пир ожил и зашумел. Все ждали что ответит Субэдэ – любимец воинства несмотря ни на что, герой Койтена, Наху-куна и Суджи, свирепый пес, а теперь барс с разорванной лапой. И Субэдэ сказал Джочи:

-Если не станем щитом для тебя в день сражения, то отлучи нас от дома и слуг. Черные головы наши, бросив на землю, уйди! Если нарушим твои мирные дни, то, от слуг и жен оторвав нас, оставь нас в земле, где нет владыки – уйди!

Джочи порозовел от удовольствия и растрогался. Это была древняя клятва, еще времен Хабула, которую давали нукеры, заключая союз с ханом, а Субэдэ не бросал слов на ветер. Даже советник был тронут преданностью. Срочно прискакавшие из своих кочевий Агасар и Тарбис не знали как себя вести, переглядывались, налегали на арзу и глупо таращились на баатура,

Хушинтай-Байку прислушивался к речам на пиру, но веселья на его душе не было. Напротив, в груди саднило ощущение тревоги. Ему не давал покоя последний разговор с Джочи, когда он спросил, что думает он о действиях вражеских отрядов. Все более теперь нойон в новых условиях убеждался: пока не поздно надо отступить. Иначе будет худо. Разве не подозрительно, что противник избегает собираться в большие отряды и кусает исподтишка. Разве в этом не чувствуется опытная рука? С этим думами он вышел из шатра. День клонился к вечеру.

Тихий ветер нес горький запах полыни, тени от юрт и телег обозначились и удлинились, в безоблачном небе висела какая-то дымка. В стане шла обычная походная жизнь. Каждый занят своим делом, кто чинил сбрую, кто изощрял напильником наконечники стрел, кто чинил подковы лошади. Огромный город на колесах казался островом в этой чужой степи.

Нойон обратил внимание, что лица у людей тревожные. Спасаясь от жары, два арата в тени гэра полировали пластинки доспехов и тихо переговаривались. Тут же сидел Начин. При виде нойона араты хотели вскочить, но он знаком показал им остаться на месте и опустился рядом.

-Проклятые маджары, степь подожгли, - сказал пожилой арат. – Звери ныне, спасаясь от жара, побежали на восток. Если дождя не будет – беда. Ветер гонит огонь на нас. Одна надежда, может пожар споткнется об Эмбой.

«Вот они, последствия безумства Субэдэ, - подумал он. – И это лишь начало». Вслух спросил:

-Не ошибаешься? Может зверье спугнуло что-то другое?

-Ночью увидим, прав я или нет, - ответил сухо, обидевшись, арат. – Да только темноты ждать нечего. Воздух и так пеплом пахнет.

Теперь и он уловил запах гари и понял, откуда взялась дымка. Посидев еще немного, Хушинтай решил вернутся в ханский шатер. Запах гари становился все явственней. Теперь уже не было сомнений: арат прав – степь горит. На входе он встретил озабоченного Дегедея, тот шел отдать какое то распоряжение, он тоже смотрел на запад.

-Пока нас не поджарили, надо сниматься, - тихо сказал ему Хушинтай-Байку.

Советник кивнул головой и решительно шагнул вглубь шатра. Тревожно зарокотал барабан, нойоны разбирали своих коней, привязанных к коновязи. Огромный стан пришел в движение: во все сотенные аилы были посланы гонцы с распоряжениями о перекочевке, воины снимали и скатывали палатки, то и дело поглядывая на запад. К вечеру, когда Орда была готова к выступлению, дым уже застилал солнце. Но только ночью стал виден весь размер бедствия. Вспыхивали одна за другой в ложбинах березовые рощицы, огромный вал, полыхая огнем, катился на огромном пространстве от севера до юга. Снявшееся войско поспешно уходило.

Тайши лежал, окруженный иноземными врачами и отрешенно смотрел в сторону. Начин оглядел распухшую ступню, осторожно ощупал её и задумался. Где и когда Джочи заполучил эту запущенную и уже неизлечимую болезнь? У него воспалилась кость, и боль всегда будет отходить и снова нарастать. Особенно в холодные и сырые месяцы, и к перемене погоды.

-Давно болит? – спросил Начин.

-Давно.

-Ты проваливался в ледяную воду?

-Да. Переходили через Иртыш.

-Когда это было?

-Покоряли возмутившихся киргизов перед сартским походом.

Врачи столпившиеся чуть в отдалении с изумлением слушали этот разговор. Их удивляло, что какой-то жалкий раб беседует на равных с ханом, старшим сыном и соправителем божественного Чингисхана. Вперед выступил знаменитый лекарь из Хорезма со столь длинной родословной, что её было трудно запомнить. Он держался с большим достоинством и был облачен в богатый кафтан.

-Ваше величество, - заявил лекарь, - вам нельзя много говорить, боль может усилиться.

Джочи не удостоил хорезмийца даже взглядом.

-Ты можешь излечить эту болезнь? – спросил хан Начина.

-Нет, - покачал головой тот. – Это никому не под силу. А вот сдержать её и притупить боль можно. Для начала будешь держать ноги в горячей воде с солью.

Знаменитый лекарь вновь сделал попытку вмешаться.

-Этот человек невежда и мошенник! – захлебываясь, зашипел он. – Лучше пластырей, предписанных самим великим Абу Али Синой, не может помочь ничего. Только они излечивают болезнь.

-Дегедей, - сказал тайши, - гони этих болтунов прочь. Пусть они оставят нас вдвоем.

Побледнев от испуга, врачи попятились к выходу, бросая злобные взгляды на раба. Шатер опустел.

Джочи, смежив веки, долго молчал. Начин принес корчагу с крутым кипятком, смешал её с холодной водой и поставил шайку перед тайши, то и дело подливая кипяток и, закатав свои рукава, осторожно разминал ступню больного, приговаривая успокоительные слова. Первым не выдержал Джочи.

-На сегодня хватит, - процедил он сквозь зубы и откинулся на подушки.

Слуга вытер ему ноги начисто и хорошо закутал в овчину. Хан медленно приходил в себя. Дегедей, стоявший за ним обмахивал лицо хана китайским веером.

-Иди, - сказал наследный принц-соправитель Начину. – Придешь завтра.

Но Начин не двигался. Он стоял, опустив красные руки с закатанными по локоть рукавами, длинный, нескладный.

-Чего тебе? – Нетерпеливо спросил Джочи.

-Ты забыл, что я раб. Если хочешь, чтобы я пришел завтра, то передай свое повеление моему господину.

Джочи закрыл глаза. Успокоение разливалось по его телу, боль медленно отступала.

-Хорошо, я распоряжусь.

Начин попятился на выход, кланяясь как того требовал обычай. Занавески зашевелились и Дегедей медленно приблизился к подушкам хана.

-У Начина добрые руки. Они сняли боль. Неужели и впрямь он украл у отца тогда хур?

-Я видел своими глазами как его нашли у него в поклаже.

-Никогда бы не подумал, что Начин может украсть.

-Это с виду он тихоня… Когда он пошел против твоего отца – его предупреждали – перестань позорить установленное Вечным Небом своими дерзкими песнями. Но он продолжал ездить по Степи и поносить род Есугая. Тогда наш друг Байку сказал ему: «Мало тебе участи наших врагов? Не пора ли образумиться? Ты встал на дороге великого дела, как бы оно тебя не переехало». Но он опять не внял предостережениям.

-Да! – подтвердил хан, - странно, что после этого Хушинтай-Байку рискнул и заступился за него, и выспросил вместо казни рабство.

-Нойон всегда ходит по лезвию ножа.

-Бедный Начин, лучше бы он умер. Ведь он был великим хурчи.

-Не говори так, - холодно сказал советник. – Не говори так, сынок. Он сам виноват во всем.

-Все мы в чем-нибудь виноваты, - возразил Джочи. – Вели Хушинтаю-Байку завтра с утра отправляться в Орду к отцу. Мы тоже снимаемся и отойдем дальше на восток.

-Слушаюсь! – ответил сановник и отступил за занавесь.

С письмом Джочи Хушинтай-Байку ехал в ставку Чингизхана куда то на Тариме. Войско грузно перевалив через перевалы не спеша катилось по землям бывшей Западной Ляо на северо-восток.

Огромная, некогда цветущая страна лежала в развалинах и пожарищах. И чем дальше углублялся он на юг, тем значительнее становились опустошения. Некогда шумные и богатые города и селения были мертвы, поля зарастали сорной травой.

К Чингисхану его не пустили. Первый советник владыки нойон Боорчу сказал ему:

-Богда никого не принимает. Он уединился с монахами и изучает Дао. Докладывай мне.

Хушинтай отдал ему письмо Джучи, доложил о Субэдэ. Боорчу пропусти доклад мимо ушей, зато письмо прочитал несколько раз. За годы он довольно серьезно переменился, потучнел, по ханьски уложенные волосы, пальцы стали холенные, в перстнях. Боорчу задавал вопросы, и все они вертелись вокруг Джочи.

-Ты говоришь, царевич болен? – переспросил первый советник, и тень подозрительности легла в складках его губ. – Он охотится?

-Оставь, Боорчу, - ответил, нетерпеливо Хушинтай-Байку. – Джочи болен ногами. И потом сейчас не до охоты. Дешт-Кипчак охвачен восстанием

-Пусть так! – Боорчу добродушно кивнул головой и прищурился. – Но когда его зовут на курилтай, то он болен, а когда охотится – садится на коня. Объясни.

Что-то за время отлучки Хушинтая изменилось в ставке. Пока он сидел в Багдаде и заигрывал с Насиром, здесь вызрело что-то темное, недоверчивое, чужое. Надо было держаться на стороже.

-Разве я когда нибудь утаивал? – спросил он первого советника

-Поэтому я и спрашиваю тебя…

-Ты хочешь услышать истину или подтверждение вины?

-Только истину!

-Тогда я сказал всё. Джочи болен. Другие сообщения – ложь!.

Первый советник закутался в соболиную доху и спрятал глаза.

-Оставим это, - сказал он равнодушно. – я тебе верю. Но Богда обязательно захочет понять, что стоит за словами его старшего сына. Должны же мы ему что то объяснить.

Больше всего удивила не эта подозрительность, а то что Боорчу так равнодушно отнесся к решению Джэбэ и Субэдэ вступить в сражение с русскими и западными кипчаками. Большая победа, видимо, расслабила их. Да!

Телохранитель принес таган с углями и поставил перед господином. Наступала зима, с вечеру ощутимо тянуло холодом. Боорчу протянул к теплу руки, подержал их над угольями, гостеприимно предложил погреться и ему.

-С Джиргодая с Тухучаром уже не спросишь, а прав был или не прав был Субэдэ – решит Суте-Богда, - сказал он нехотя. – Даже если он и оступился, это не смертный грех, пусть сам выбирается.

Прищурившись, сановник следил за тем, как по угольям пробегало сияние и сызый пепел вступал с ним в борьбу. Он всегда любил думать глядя на огонь. Однажды, когда они были молоды и Боорчу еще сочинял песни, они ездили по Степи от аила к аилу втроем с Баурджином - договаривались, убеждали, льстили… Как то он сказал Байку, глядя на костер, сложенный на ночь в укромном перелеске: «Смотри. Вот так создаются и рушатся миры». И эти слова навсегда врезались в память. Но сейчас первый нукер думал о чем угодно, только не о возвышенном.

[Гера]

-Как понимать твои слова: пусть сам выбирается?

-Просто. – Боорчу вдруг повеселел, усмешка промелькнула в его глазах. Он, видимо, согрелся и оттаял сердцем. – когда предстанет перед Богдой, пусть сам подыскивает объяснения.

Да, что то действительно изменилось, если даже сам Боорчу, осторожный, дальновидный, опытный, думающих всегда быстрее всех, не видит в действиях Субэдэ ошибки. Значит они знают что то, пока ему неизвестное.

«Боорчу теперь всё равно – ведь он уходит с Богдой в свой коренной юрт. Отходит от дел. Он, поди, полагает – пусть расхлебывают те, кто остается Справа. Как я сразу не додумался! Поделом мне старому дураку: надумал спорить ничего не понимая, - размышлял нойон. – Они уходят, оставив одни развалины, не способные более ни на что. Да! Хвост стал слишком велик чтобы им размахивать…» И вдруг Хушинтаю показалось что он уловил нить. За весь разговор Боорчу ни разу не сказал как прежде: Темучин. Не говоря уж Чингизхан – Темучин, хоть и тщательно скрывал, не любил этот поспешно выдуманный Кокэчу на том уже более чем двадцатилетней давности курултае титул, Чамуха был избран гур-ханом, ему же досталась поделка, как бы мир сохранить да кого не обидеть… Кто был рядом с ним, знали об этом.

Сейчас он именовал его только «Богда».

Он решил проверить свою догадку.

-Как здоровье Томучина? – спросил он как можно невиннее.

-Богда здоров, - поджав губы, сухо отрезал советник.

-Так хотелось увидеть его…

Первый советник ничего не ответил - разговор иссяк. Приходилось мучительно подбирать слова, удерживаться не отводить взгляд. Этот человек, с которым он когда то делил хлеб, кров, нужду, теперь был ему чужим. Он был ему не ровня. Лишь из вежливости он не говорил ему об этом прямо. Но и он не лыком подпоясан, подлаживаться не станет. Одно непонятно: почему они тут играют с Темучином в кошки-мышки? Зачем огораживают частоколом, словно лесные жители, священные деревья? Кому нужна защита, ему или им? Боорчу нацепил на пальцы слишком много перстней и колец, оттого и руки зябнут.

-Поеду отдыхать, - сказал он, проверяя, не удержат ли его.

-Да! – обрадовался Боорчу, сияя улыбкой. Но его лицо моложе не стало. Морщинки брызнули в разные стороны, а щеки стали дряблыми как печеное яблоко. – Отдохни с дороги. Тебя позовут.

Хушинтай-Байку нашел разбитую для него палатку. Здесь его ждала приятная встреча. Его сын, Эльдекей, служивший в тургаутах дневной охраны Чингисхана, его любимый Эльдекей, стоял перед ним. С радостью осматривал нойон сына. Парень окреп, плечи налились мужской силой, движения стали сдержанными, глаза серьезными.

-Я вижу на тебе пояс сотника, - сказал он с удовольствием. – Молодец! Рассказывай как жил без меня?

-Воевал, - просто ответил Эльдекей.

-Ладно!

С наслаждением стянул сапоги, сел сложив ноги на подстилку.

-За что получил награду?

-За Самарканд, отец, - голос Эльдекея был по прежнему сдержан, сух.

-Тяжело пришлось?

-Обычно.

-Ты совсем стал мало говорить, сын, - сказал отец. – Мертвые ожесточают.

-Да, - кивнул головой сын. – Мертвых было много.

-Скоро все кончится, сказал нойон. – Враги разбиты. Будем налаживать жизнь.

-Но вначале разделаемся с Ся.

-С кашинцами? – ему показалось, что он ослышался. – Но ведь они признали нас?

-Они снова увернулись отец. А когда покончим с ними, добьем Цзинь.

-М-м, - осекся нойон и промолчал.

За войлочными стенами послышался громкий говор. Чей-то веселый, сочный голос настаивал:

-Друг Хушинтай-Байку не простит, если я проеду мимо.

-Ты и без того выпил, - удерживал его второй голос с заметным ханьским произношением.

-Это Угэдэ с Урта Сахалом, - шепотом сказал сын.

-Встреть их и встань на страже, -сказал байку сыну.

Парень выскочил из юрты и вскоре в дверь, отдуваясь, ввалился Угедэ и тот, кого Эльдекей назвал Длинобородым, - немолодой кидань в длинном черном халате.

-Будь здоров, Хушинтай-Байку! – зашумел Угедэ и полез целоваться. От него разило рисовой арькой. – Ты нисколько не изменился!

-Осторожнее Угедэ, - предостерег его кидань, - не наследи на ковре.

-Не командуй. Здесь хозяин мой друг. Когда этот человек учил меня ездить на лошади, о тебе и понятия никто не имел.

-Садись, - радушно пригласил Хушинтай, подавая чашку Угедэ и его спутнику. – Как зовут твоего товарища?

-Товарища… Хе-хе! – Угедэ уже садился, пьяно опираясь на плечо спутника. – Зануда он, а не товарищ, учитель. Но башка у него хорошо варит. Он тебе понравится, вот увидишь. Елюй Чу Цай его зовут. Тьфу! Сразу и не выговоришь.

-Выпей лучше, - добродушно, как будто перед ним ребенок, сказал нойон. – Вино освежит.

-Он пьет уже второй день, - объявил кидань, явно не одобряя поведение царевича. – Совсем не занимается делами.

-Победили мы или нет, хотел бы я знать? – возмутился Угедей и осушив пиалу до дна, поставил её на столик. Хушинтай тут же наполнил её, не обращая внимания на укоризненные взгляды киданя.

-Вино сильнее победителей, - упорствовал Длиннобородый. Сам он не отхлебнул ни глотка и был совершенно трезв.

-Слышишь?! – хмыкнул царевич и пьяно ухмыльнулся. Глаза его залила бессмысленная синева. – И за что его прощаю? Он за словом взаймы не идет. Как наш Джочи…

«Ах ты пес, - подумал нойон. – Ах ты бестия! Хочешь подкрасться к матерому волку с подветренной стороны? Не выйдет. Сам угодишь в капкан.»

-Немного хорошего вина не принесет вреда, - сказал он, обращаясь к киданю. Это и в самом деле было так, превосходнейшее ширазское, а не та едва подбродившая кислятина к которой привыкли биде и монголы в родных кочевьях. – Да и кто нынче не пьет? Помню, когда мы были молодыми и Чингисхан закончил составление «Тридцати пяти премудростей», мы пировали и говорили о вине:

"Если пить неразумно и много, то разве не заболеешь?

Если пить понемногу, то наслаждение ли это?

Если умеренно пить, то в этом и есть наслаждение."

-Весьма разумные слова, - сказал Елюй Чу Цай и отведал глоток.

-То-то, - обрадовался Угедэ. Он уже начал приходить в себя и теперь строже следил за выражением своего лица. – я же говорил, вы поладите. Этот кидань – башка! Рассказывай, как там Джочи?

-Джочи хворает, - как можно более просто вздохнул Хушинтай-Байку. – А как здоровье отца?

-Ачка молодец. - Угедэ выпил чашку до дна. – Он не останавливается.

-Богда погружен в размышления, - сияя улыбкой почти по детски, уточнил кидань, - Он ищет путь к вечности, путь к всевышнему Дао. Теперь, когда владыка стал господином четырех народов, когда государство раскинулось широко, надо думать больше, не так ли?

-Да! – согласился он.

-Жить ведь по старому нельзя, - ободренный тем, что его мысли находят поддержку, продолжал Елюй. – Воин завоевывает, чиновник управляет завоеванным. Но у нас чиновников покуда мало, разве это порядок?

Нойон вдруг с интересом посмотрел на киданя. Только сейчас он заметил, что в лице этого человека светится ум, и почему то проникся к нему доверием.

-Для чиновника покоренный народ – источник доходов, для воина – враг.

Угедэ икнул и засмеялся:

-Быстро же вы спелись! Вот что значит подолгу жить в городах. Но мы – люди степи. Ценим только пастбища. Нас трудно заставить думать иначе.

-Нужда быстро научит, - сказал он. – Когда не станет городов, мы сами будем их создавать. Ведь нужны хлеб и ткань, железо и бумага.

Кидань ответил быстрым умным взглядом: не игра ли? Убедился: нет, говорит серьезно. Посветлел, глаза смотрели доброжелательно, с интересом.

Шли дни, недели. Чингисхан все не принимал нойона. Боорчу при встречах улыбался натянуто, принужденно, справлялся о пустяках, от разговора о главном уходил.

Он прямиком спросил сына:

-Джочи в опале, не так ли?

Эльдекей отвел в сторону глаза.

-В чем его обвиняют?

-Из улса Джочи приехал какой то уйгур. Он что то донес. Больше ничего не знаю, - сказал сын помрачнев.

-Доложи обо мне Чингисхану, - попросил отец. – Ведь ты в его охране.

-Со дня твоего приезда меня больше не ставят в караулы к ханскому шатру.

Да, пока он жил в Багдаде, в орде что то изменилось. Казалось бы, великие победы должны окрылять, объединять людей, ан нет, здесь дурным цветом росли подозрительность, зависть, хвастовство. И все это бродило на пьянстве, которое разрасталось на глазах.

Неожиданно его навестила старшая жена Угедэ Туракин-юджин. Эта дородная, самоуверенная женщина, явилась не одна, а с сыном Гаюком, нескладным, болезненном на вид юношей.

-Ты ведь был другом нашего дома, - сказала Туракин, ощупывая его наглым острым взглядом. – Вот почему мы решили завернуть к тебе и поболтать. Мой сын страсть как интересуется Багдадом, а ты прожил там несколько лет. Правда ли что халиф сказочно богат?

-Похоже на то, - уклонился от прямого ответа нойон.- Там ведь жара. Для человека Степи там многое непонятно: говор, климат, пища… Но самое удивительное, что арабы были когда-то как и мы кочевники, а сейчас живут в городах, пашут и занимаются ремеслом, позабыв о своем былом житье.

Туракин слушала его с холодной яростью. Она догадалась, что над ней смеются. Этот осел просто не понимает, что у него в гостях жена будущего кагана. Она-то пришла с добрыми намерениями, хотела обласкать незадачливого нойона, привлечь на свою сторону, а он дует в сторону Джочи, её злейшего врага. Вся эта болтовня о городах вредна, потому что останавливает движение, обрекает его на бессмыслицу. Дудки! Её сын Гаюк должен стать владыкой всемирной империи протянувшейся от океана до океана. И другому не бывать! А что до Джочи, то его дни сочтены.

-Пусть арабы хоть на головах ходят, - заявила Туракин медоточивым голосом, - а ясу им придется принять. Что же до того, что они кочевали, это хорошо: легче будет вспоминать старое.

Для приличия она еще поболтала некоторое время о том о сем и откланялась. Гаюк, так и не произнесший и слова, как на поводке потянулся следом за матерью.

-Мы были очень рады видеть тебя, - улыбнулась жена Угедэ. – При оказии передай привет твоей жене Алагай. Скажи, де, я, Туракин, мечтаю о том дне, когда наши гэры будут стоять рядом.

-Благодарю за честь, - почтительно произносит Хушинтай. И в поклоне сквозит легкая усмешка.

Через несколько дней к нему является Елюй Чу Цай. На этот раз он один, без Угедэ. Подобрав полы длинного шелкового халата, он усаживается на подстилку и, посмеиваясь, сообщает:

-Нынче вся Орда восхищается остроумием госпожи Туракин. Её слова, что арабам будет легче вспоминать старое, когда они примут ясу, встречают с хохотом. Но самое смешное, что Богда, когда ему рассказали о вашем разговоре, не смеялся, а на против рассердился. Богда соизволил сказать царевичу следующее: «Твоя жена - твой язык. Так управляй им. Хушинтай-Байку всегда был нашей опорой. Непростительно поднимать его на смех». Так он сказал.

-Он не сказал, когда меня примет? – резко спросил нойон. – Передай ему мои слова: пока он заботится о вечности, орда сползает с гор в низину. Вечность в делах.

Елюй Чу Цай отрицательно покачал головой:

- Скажешь сам.

Изменено 13 Apr 2011 пользователем Гера

[Гера]

Шестой год Свиньи

На зеленом лугу паслись белые лошади. Пофыркивая, они широко щипали траву и косили глазом на человека, полулежащего на богатом, оправленном в золото, ложе. Молодой трехлетка-шудлэн, подрагивая кожей, спустился к реке, погляделся в тихую заводь, тронул воду мягкими губами, запрядал ушами и тихо заржал.

Ржание жеребца больно отозвалось в пояснице больного, и он поморщился. Обычно он стойко переносил страдания, но нынче к болям прибавилась какая-то липкая слабость. Она трясла его всю ночь, и усилия лекарей, согнанных к нему со всех сторон света, были тщетны. Тогда он велел вынести себя на луг, где паслись его любимцы. Хотя нукеры несли его с величайшей осторожностью, пока они добрались до луга, больной покрылся испариной. Потом боль утихла и он обрел способность думать.

Надо было приниматься за дела, их накопилось очень много – больших и маленьких, и все они были неотложными. Отец дал ему в управление огромную область. Она простиралась от заиртышского Токмака до реки Итель, от глухих болот и лесов до жарких отрогов Эльбурса, и должна стать еще обширнее. Башкирды и маджары, живущие в предгорьях Урала, булгары на Каме и Ителе, оймеки, урусуты, мокша и множество других народов ждали, когда он отдаст приказ, и его белые кони понесутся на запад, сметая все на своем пути. А он все медлил.

Белый жеребец отошел от воды и, выгибая красивую шею, выбрался на луг, оставив в прибрежном песке следы от копыт. Лениво отмахиваясь от оводов, побрел к своему гарему. Он шел, опустив голову, молодой, мускулистый, и от избытка сил раздувал ноздри, словно принюхиваясь к запаху трав.

Больной смежил веки. Ему стало больно и обидно, что жеребец не обращает на него внимания. Утихшая боль вновь ожила, хлестнула, судорогой свела тело. Лекари, наблюдавшие за ним издалека, переглянулись и начали шепотом совещаться. Он стиснул зубы, задержал дыхание и заставил себя преодолеть страдание. Нет, ни в чем ему не везло в жизни. Даже с именем. Он родился нежданным, и поэтому его называли Джочи. Отец проявлял великодушие. Он любил слыть великодушным и умел скрывать свои чувства.

Солнце поднялось выше и стало пригревать сильнее. А больной продолжал недвижно лежать, нойоны, все богато одетые, степенно стояли и неторопливо беседовали между собой о всякой всячине, ожидая его распоряжений. Но он все молчал и смотрел на табун белых лошадей, на черные тени от кустарника, на тихие волны, лениво отходившие от берега. Вздохнув, хан дал знак нойонам приблизиться. Ясность ума вернулась к нему, боль улеглась и затаилась. Первым подошел Дегеде.

- Каковы будут распоряжения относительно дальнейшего?

Дегедей старался не замечать теней на лице и страдальческих морщин на лбу больного. Он был преданным слугой.

- Если приедет нойон Хушинтай-Байку, допустить без промедления, - сказал хан, глядя мимо, туда, на белых лошадей. – Остальное по заведенному порядку. Пусть беки сядут.

Дегедей кивнул.

- Лекарей следует удалить, - продолжил он. – Им незачем находиться здесь во время бесед. Пусть возвращаются в город. Толку от них никакого.

Дегеде направился к лекарям, и те, окружив его, начали что то доказывать, закатывая глаза и размахивая руками. Советник слушал их, уклончиво отводя взор. «Опять псы настаивают на своем и хотят мне запретить вести прием! – подумал он насмешливо. – Посмотрим как они, словно куры, прыснут при звуках моего голоса». Нойоны уже сидели в тени кустарника, лекари продолжали препираться. Он скосил глаза:

- Гоните их плетями!

Смешно было смотреть, как, подбирая полы халатов, напуганные, покидали ученые ослы луг и бежали трусцой по направлению в город. Ему приходилось сдерживать смех, толкающийся в животе. Любое резкое движение могло возродить боль.

Первым поднялся и приблизился Субеде.

- Садись, незачем тебе стоять. – Он любил этого скупого на слова, быстрого в движениях человека.

Субедей сел, скрестив ноги. Хоть и неучтиво, но он всегда сидел так – прямо, будто опираясь на невидимую стену.

- Говорить, не дожидаясь вопроса? – Взгляд единственного глаза был сочувственно-понимающим.

- Да!

- Все готово для большой облавы: люди, кони. Ждут тебя.

Ежегодно осенью облавная охота была смотром воинской готовности. Она проходила на огромных пространствах, и в ней участвовали все тумэны, все способные держать оружие., снаряженные так, словно впереди длительный поход. Каждый всадник являлся о двух моринах и должен был иметь пять полных колчанов со стрелами, два лука и запас зерна.

- Куда мне, видишь сам! – сказал Джочи, отводя взгляд от жеребца.

- Я не слышал, ты не говорил, - глухо проговорил Субедей. Его глаз налился кровью. – Перестань терзать себя, Джочи. Не выедай собственные внутренности.

- Не буду, - сказал Джочи. – Одно терзает, когда меня не станет, я умру. Кто заменит меня.

- Ты же обещал, - дрогнувшим голосом проговорил Субэде. Он очень любил этого человека – первенца Темучина.

Когда Начина, полуживого от усталости, привезли к Джочи и он увидел опухшее, погасшее лицо больного, черные круги под глазами и особенно тогда, когда приблизившись, ощутил тяжелый запах, то понял, что царевич на этом свете не жилец и спасти его уже ничего не может. Теперь, когда смерть коснулась его лика, черты Джочи изменились, словно то, что таилось в нем, обретя свободу, вытеснило чужое, надуманное.

- Долго ты будешь молчать? – с усилием спросил умирающий, пристально глядя в глаза раба. В его голосе, приводившем в трепет многих людей, уже не было властности.

Начин стоял, опустив плечи. Его язык прилип к гортани и онемел. «Боже, - подумал он, - как далеко завело нас великое дело. Он отравлен.»

Джочи догадался, о чем подумал бывший хурчи, и взглядом приказал Дегедею приблизится ближе.

- Оставь нас вдвоем, - шепнул он на ухо. – Пусть никто нас не услышит… Пусть ни одна живая душа не приближается к шатру, пока он здесь.

Советник стоял с окаменевшим лицом.

- Не бойся, не бойся меня. Я уже не успею выдать, а тебе это будет ни к чему.

Дегеде, закусив губу, вышел. Громко, отрывисто приказал он страже оставить свои посты, и тишина все ближе подходила к ханскому гэру, пока не окружила его.

- Если ты не можешь доверить слову, - прошелестел тихий голос. – пусть скажет хур. Я хочу проститься.

Начин побледнел:

- Мне запрещено играть.

- Для меня –можно. На последний раз запрета нет.

Хурчи задохнулся от нахлынувших чувств. Руки его дрожали.

- Я боюсь, - сказал он просто.

- Не надо, - сказал Джочи, - не надо бояться. Это не страшно.

Хур и смычок висели над изголовьем больного. Это был прекрасный инструмент старинной работы: точенная головка лошади венчала стройный, как девичий стан, гриф. Начин решился. Он осторожно снял инструмент, устроился на полу. «Господи, - молился он, настраивая струны, - спаси нас обоих. Спаси всех людей, живущих между двумя океанами, спаси их от самих себя и от нас». Теперь он знал что будет играть. Всю эту молитву он переложил на музыку. Никто и никогда еще не брался в Степи за такое, а он решится…

Тихо, как рассвет, появлялись первые взятые звуки. Они постепенно возрастали, рождая картины прошедшего… вот в далекой отсюда степи, там, за лесами, за горами и долами, теперь почти уже сказочном мире, у Бурхан-Халдуна в долине стоят несколько шалашей из войлока и листвы, и от них по росистой траве тянется темный след. Кто и зачем покинул свою родовую летовку? Догадывается ли он, какая участь ждет его? Ах, если бы знать человеку, куда приведет его дорога надежды…

Смежив веки, Джочи слушал музыканта. То, что тот играл, было так просто, что становилось не по себе. Жизнь не лошадь, её нельзя оседлать. А они все эти годы только тем и занимались, что учили других жить, рисовали будущее и сгибали шеи тем, кто не видел его, не видел того, чего нет. Когда они перестали оглядываться? Зачем впрягли в повозку людские страхи и надежды? Сколько мертвецов смотрит им вслед и скольким еще будет предоставлена эта «честь». Когда ачка дал ему то что люди называют улусом Джочи – разве тогда он не мог догадаться, чем это все кончится?

Начин опустил смычок. Последний звук, обмирая, еще висел в воздухе, когда умирающий открыл глаза. Музыкант безучастно сидел, опустив длинные руки, и смотрел куда то мимо него.

- За годы молчания ты стал великим, - раздельно сказал хан. – Теперь мне понятно, почему ты осужден. Только преступник может заставить думать людей, как он сам. Ступай.

Начин осторожно повесил хур на место. Он уходил не как обычно, пятясь задом, а прямо, спиной к хану. Шел так, словно того уже не было на свете, словно он, Начин а не хан, хозяин юрты и мира. Только у самого выхода хурчи оглянулся.

- Жаль, что ты так ничего и не понял, - сказал он с обидой и, перешагнув порог, исчез.

Джочи лежал, улыбаясь. Его почему то рассмешила эта обида. Какие пустяки заботят живых! И когда, осторожно ступая, перед ним возник согбенный профиль его неизменного советника и с изумлением уставился на него, потрясенный увиденной улыбкой, Джочи сказал:

- Отдай ему после смерти мой хур.

Из ставки на Улытау пришла весть о том, что наследный го-ван Джочи почил. Привез это горестное известие Субэдэ. На берегах Черной реки он собирался хлопотать о своем кэркоуд-корпусе. Тай-цзу тотчас же принял своего любимого полководца, долго расспрашивал его последних днях сына.

Владыке мира нездоровилось. Большой, поседевший, он лежал на кошме в своей палатке, его бил озноб. Борджигинские, некогда желто-зеленные глаза хана выцвели, смотрели смурно. Он сказал:

- Мы получали сообщения, что Джочи занимался охотой и обманывал нас, утверждая, что болен. Так это или нет?

- Это навет, Тому-чино, - печально ответил Субэдэ. – Тому кто его сочинил, следует отрубить голову. Осенней облавой руководил я.

По лицу держателя Неба прошла судорога.

- Но кашинец, который донес, видел Джочи на охоте самолично.

Субэде почернел от гнева. Его единственный глаз недобро сверкнул.

- Пусть приведут эту лживую собаку! – заревел бахадур. – Пусть этот смердящий пёс повторит все при мне!

Богда кивнул, за навесями явственно почудилось движение, несколько теней бросились выполнять высочайшее распоряжение. Шло время, тангута всё не было. Его искали три дня, и не нашли.

Когда об этом доложили Чингисхану, он глубоко задумался. Он был еще совсем слаб после недавней болезни, но все же велел оседлать себе коня и приказал сниматься с места. Войско потянулось на восток. Во время перехода у владыки закружилась голова, он упал с лошади и к вечеру у него открылся сильный жар. Но крепкий организм и на этот раз преодолел смерть. Орда снова тронулась в путь. Теперь он ехал в походной юрте, то и дело вызывая к себе сановников, темников, обсуждая с ними предстоящую войну. Одним из первых он призвал Субэде. Долго молчал, раздумывая, потом, отводя глаза, произнес:

- Кто из детей моего старшего сына может заменить его?

[Гера]

Субэде молчал долго.

- У Джочи есть старший сын, Улэйбе, Степь славит его… - наконец вымолвил он сухо совсем очевидное. То, что Томучин понимает не хуже него, и даже лучше. Кто, от последнего арата до родовитого нируна, не ведает о пышных пирах и состязаниях, что устраивает старший тегин Джочиевой Орды. Таких прекрасных ловчих беркутов пожалуй нет ни у кого по обоим сторонам света от Каялыка до Саксина. Степь любит его щедрые подарки, его широту и великодушие. Еще он слишком много позволяет своим нукерам и приближенным. И кого еще. Агасар и Тарбис не более чем удельные князьки, они довольны собственным корытом и рады набитому животу, тупы, и как и многие не видят дальше ноздрей морина. Из Берке делали хорошего правителя для мусульман, отец хотел посадить его в Хорезме, он уже успел набраться сартских уловок, к семнадцатой весне уже поздно искоренять чужую, излишнюю премудрость. Шинхум, ничтожество, не более чем мелкий подпевала своего старшего братца. Шибан, вспыльчивый, горячий и слишком прямолинейный, совсем как его покойный младший дядя, мальчишка обещает стать храбрейшим батыром, но чтобы управлять нужно иметь собственный ум...

- Пока дети малы управителем улуса должно быть моему младшему брату. Каждому должен быть дан удел. Тебе предстоят еще многие походы. Возьмешь с собой Берке, поучишь его, быть может походная жизнь выветрит ученость,. Есть ли у тебя просьбы?

- Начин, раб нойона Хушинтай-Байку, спас мне жизнь. Нельзя ли его помиловать?

Владыка ответил как о раз и навсегда решенном.

- Нет, проси, что хочешь, только не это.

Субэдей отъехал вместе с Берке на Эрдаш. После отъезда багатура Чингисхан два дня никого не принимал. Потом в шатер был вызван нойон Хушинтай-Байку.

- Его оклеветали. Своего лосёнка я отдал на поживу, доверив себя лжи.

- Да!

- Юрт отца возьмет Шибан, Бор Алдай будет ему хорошим аталыком.

- Да!

- Жив ли мой брат Хасар?

- Да!

- Кто наследует титул кагана?

- Угедэ.

Чингисхан кивнул головой:

- Но если будет жив Хасар, может возникнуть смута.

- Она не возникнет, - поджав губы, доверительно заверил нойон.

- Ты верно служил мне, Хушинтай-Байку. Прости, если я обидел тебя недоверием. Я хочу чтобы наша кровь смешалась, ты станешь гургэном и тебя никто не решится тронуть. Есть ли у тебя желание?

- Не пора ли нам остановиться? – спросил он.

- Разве ты не заметил что мы и без того стоим?

Сразу после ухода нойона владыка потребовал к себе младшую дочь Ходаган. Маленькая, живая, почти еще подросток, она явилась перед отцом. Томучин смотрел на нее, улыбаясь. Он очень ее любил.

- Мой побратим Хушинтай-Байку хочет взять тебя в жены, - сказал хан. – Я позаботился о шидкуле. Ты получишь много пастбищ, тканей, золота, людей. Если ты станешь женой Хушинтая, тебя никто не посмеет обидеть.

- Слушаюсь и повинуюсь, отец, - поникнув, ответила Ходаган.

Как только дочь ушла, Томучин впал в тяжелую чуткую дрему. У него всегда был хороший слух, даже работа в кузнице не притупила его. Он почуял, как остановилось движение гвардии. Кэшиктен располагались на привал. Сквозь отверстие дымника-хаарача он видел, что там, на воле, еще далеко до заката, и понял, что Хушинтай-Байку хочет покончить с возможной смутой этой ночью. Охрана раскладывала костры. Потянуло горьковатым дымком и запахом варева. Мысленно Чингисхан окинул все, что еще сегодня находилось по его властью. Тысячи, сотни, десятки, обозы с бесчисленными ценностями… Он собрал армию в огромный кулак, то что разрушало само себя он обратил в порядок, но что толку? Попытка получить бессмертие не удалась. То что он не успел доделать при жизни, они вынуждены будут завершить после него. Он оставляет Степи громадную, хорошо вооруженную, послушную его воле звериную силу. И она нуждается в войне. Надо обдумать предстоящие походы. После Ся на очереди Цзинь. Поднебесная в трещинах разногласий. Она не выдержит. За ней должны пасть булгары и русы, ибо они закрыли собой второй океан.

Поразмыслив он окликнул кэбтэула.

- Всех на совет

Он знал что они ждут там, за палаткой. Вошли сыновья Угедэ и Чагада, нойоны и Длиннобородый. Взглядом Богда приказал им сесть.

- У меня есть дочь. Имя её Ходаган. Как велико принадлежащее ей имущество?

Елюй Чу Цай раскрыл списки:

- Дочери Ходаган дано из добычи в Дешт-Кипчаке сто овец…

Он оборвал советника на полуслове:

- Нойон Хушинтай-Байку просит её. Мы решили отдать Ходаган ему в жены. Пристало ли нашему золотому роду выдавать замуж нищую? Пусть ей перейдет пять тысяч белых коней из тех десяти тысяч, что подарил мне Джочи. Пусть к ней перейдет половина моей доли добычи взятой в Ургенче. Отпустить ей также десять тысяч золотых монет, зерно, шелк и пятьсот рабов. Пусть отныне ей выдают долю добычи, равную доле нойона.

Советник усердно записывал. Прочие хранили безмятежные лица.

- Повтори мое распоряжение!

- По высочайшему повелению Чингисхана, его дочери Ходаган-юджин в качестве шидкула дано….

- Так и знал я, что вы постараетесь её надуть, - сказал Чингисхан. – В качестве шидкула я дам особо, а это из добычи.

Ночью он спал крепко, без сновидений. А утром ему донесли печальную весть: его брат Хасар, который вот уже несколько лет, прикованный железной цепью к телеге, волочится за армией и, потеряв разум, ел сырое мясо, утонул в колодце.

Он встретил эту утрату спокойно.

Когда то считалось неприличным справлять свадьбу в пути. Но теперь каждый монгол был в дороге, и приличия потеряли всякий смысл.

Сватовство шло по всем установлениям Степи. Наряженную, полумертвую от страха девочку подвели к пожилому жениху, а тот, сухощавый, стройный, преподнес отцу своей будущей жены соболиную шубу. Хворь, казалось, отступила от Богды. Он был полон сил, лицо светилось благожелательностью, глаза были бездонны, как небо.

Все родовичи и царевичи, циньваны и огулы, их жены, дети, вся несметно разросшаяся родня собралась на пир, и все они молча выслушивали речь Чингисхана. Эта маленькая, зеленоглазая, рыжеватая, как и он сам, девочка получила поистине царское состояние.

Жена Угедея Туракин прятала за веселой улыбкой зависть. Она уже знала, что старый хан решил после своей смерти возвести на престол её мужа, и мысленно видела себя главой великой империи. Но этот умирающий старик решил напоследок испортить ей триумф. На глазах у всех он осыпал милостями сопливую девчонку, дочь уйгурской рабыни, высокомерную дрянь. Нутром чуяла Туракин: Чингисхан делает это неспроста. Он и мертвый хочет повелевать империей. Не она будет главной, и не её муж, а Хушинтай, Субэдей, Елюй, Шиги-Хутуху, Чормагун, Бор Алдай, Юраки, его нукеры, его нойоны…. При мысли об этом в её груди закипал гнев. Но она улыбалась, зная как прозорлив и опасен этот старик.

Чингисхан хлопнул в ладоши, давая знак начинать пир, и указал жениху место рядом с собой, выше своих детей, выше Степи. И маленькая девочка-жена сидела рядом со своим мужем, царственная, встревоженная, молчаливая. Степь, затаив дыхание, наблюдала за чужаком, которого приблизил Богда. О чем он шептался с владыкой – никто не знал.

Вскоре после свадебного пира армия снялась с места и направилась на восток, на тангут. Здесь, во время штурма какой то крепости Чингисхан был ранен случайным камнем и упал с коня, изношенный организм на этот раз не справился и властитель полумира стал Тенгри. Но нойон Хушинтай-Байку узнал об этом только через два года, после того как пришел приказ с курилтая в Таласе вернутся в Каракорум из посольства к русам.

6734 год от сотворения мира. Зима.

Зима в этот год выдалась ядреной, с сухим хрустким морозцем. Весь январь светило солнце, играя на золоченных куполах пятиглавого Успенского собора - гордости и славе Владимиро-Суздальской Руси. Будто диковинная белокаменная игрушка, весь на воздусях, созданный божественным промыслом зодчих, поражал игрой света и тени своей восточной резьбы собор Дмитрия Солунского.

На Святое Богоявленье в княжью горницу Юрия свет-Всеволодовича набежали людишки из торговой сотни. Богатые шубы и горлатые шапки остро пахли зверьем. Вперед выступил купеческий голова Аврамий, черноволосый, с жидкой бороденкой. Поклонился в пояс великому князю:

- Позволь нам, ничтожным людишкам, свезти по Волге жита, себе и тебе на великую выгоду.

В горнице было жарко. Купчишки потели под тяжелыми шубами.

Юрий Всеволодович стоял на выходе из палаты, в кафтане для верховой езды, недовольно морщился. Старая распря с булгарами и мордвой стояла у него костью в горле. Постукивая по голенищу плетью, сказал, будто напрочь отрезал.

- Барыш барышом, да опосля не жить бы нагишом.

Авраамий не отступался, смотрел с укором:

- Прости басурманам грехи их, великий князь, как Спаситель прощает грехи наши.

- Не проси! – побагровел князь, разгневанный настырностью челобитчика. Голосо его рокотал трубно. – Кто вложил тебе речи эти!

Пятясь задом купечество повалило вон из горницы. Словно рассыпанный горох раскатились. Один Авраамий, опустив голову, мял в руках треух. Юрий, боком, тяжелым взглядом окинул купца. «Гоже, не гоже! С твоей то козьей рожей учить тому». Вслух сказал другое:

- Шел бы ты прочь, не гневил душу.

Отвернувшись, он стоял у окна и смотрел на Торг, где топтались в снегу купчишки в ожидании своего головы.

Хозяин земли русской, вослед отцу, могущественнейший из князей крови рюриковой. Держащий под своей рукой всю Залесскую Русь, смиривший до пригорода Рязань в дополнение к давнему Мурому в своих подручниках, братьев Ярослава в Новагороде Великом и Святослава в Переяславле Южном, держащий своенравного Михайлу Черниговского и возрастающего Даниила Волынского в зависимых от доброй воли союзниках. Лишь смоленские Ростиславичи вместе с засевшим в далеком Галиче Мстиславом Удатным чуют в чреслах своих силу противустоять ему, заметно слабейшую, тем не менее еще держащуюся за Киев и привлекшую к себе наконец, после долгого противления, Полоцкую землю. Нет выхода люду тамошнему, почуявшему на себе алчность выползающих из аукшайтских дубрав волков и псов с двинского взморья. Можно было сказать что нарождается новое-старое кривичское единенье смоленско-полоцкой земли под князьями корня ростиславова против нависших вражих ратей, и союзу сему не смогла помешать Калка, хоть и оставив заметные разрывы в смоленских полках. От сего западным наездникам было ничуть не лучше, так как не ослабели Всеволодовичи, всегда наготове идти на выручку новгородцам и псковичам. Не забывали о пригляде и волынцы, через волынского Романовича великий князь Владимирский поддерживал связи с ляхами. И хоть и не поил Юрий Всеволодович вороных своей дружины в Дону и шеломами не черпал реки, не проходило и года в воинской праздности и беззаботе. Сейчас же могущественнейший князь Руси Гюргий Всеволодович задумал влезть в чернигово-северскую котору и поддержать своего шурина Михаила Всеволодовича против Олега Курского. Через два года он наоборот укоротит его, разваливая коалицию против Даниила Волынского. Неустанно укрепляя власть Низа над Новгородом, с этого времени почти непрерывную, также активно действовал сам и совместно с Ярославом в Прибалтии. Был также решителен и на востоке, продвигаясь в Поволжье, крепко встав на слиянии Оки и Волги, все более усиливая давление на мордву, черемис и булгар. Он уже смирил со своим шагом волжских булгар, склонили свои головы, пусть и временно, мокшане и черемисы, однако схватка с инязором эрзян Пургасом еще была далека от завершения, и противники были достойны друг друга.

По своему князь даже понимал Аврамия. Но пойти у него на поводу не мог. В пику всем, и Великому Булгару и Господину Новгороду, он возвел свой Нов-град на Дятловых горах , чтобы держать в своих руках всю торговлю по Волге. Все его помыслы и надежды на будущее были там. И купчишкам не мешало бы вдолбить себе это в башку. Не пойдет, покуда я не укажу, из мордвы жито, мед и воск, мягкая рухлядь их лесов в Верх, а на Низу у моря Хвалынского за оное и цены никакой не дадут – весь край пожжен, разграблен, в Диком Поле смута и нет дороги в бесермены. Недаром булгары в страхе великом и слезах, терпя убытки великие, торные тракты и не ведут уже никуда, пошла дымом страна хорезмийская. Что нам в руку.

Но у торговых людишек одно – побольше нажиться. А там – хоть трава не расти.

Меж тем за спиной кто то засопел. Юрий Всеволодович обернулся и глазам своим не поверил: потупившись, перед ним стоял тот же Аврамий.

- Чего тебе еще надобно?! – раздраженно спросил князь, вопросительно взметнув бровь.

Аврамий поднял полные мольбы глаза:

- Не вели казнить, вели слово молвить…

Князь наклонил набок голову, пожал плечами, буркнул:

- Ишь как. Видать торба твоя бездонная. Бреши уж…

Голос купца срывался с шепота на крик:

- Гостя по городам и весям, о многом наслышался, великий князь. Прожорливой саранчой слетается в стаю за рекой Аик орда мунгальская. Не свяжемся в кулак, быть большому горю!

- Не каркай, беду не накличь! – отмахнулся Юрий: «Тоже новость!»

- Припомни князь, Калку-реку! Мало ли крови руськой натекло? - завопил Аврамий.

Юрия Всеволодовича передернуло: ишь чему укорять задумал! Опять старым срамом в глаза тычет, негодный. С той поры уже сколь лет прошло, как прибежал Аврамий в великом страхе, рассказывал о зверствах тартарских, разоривших Армению и изведших её жителей до единого младенца. Умолял его, Юрия, выступить заодно с тремя Мстиславами. Тогда он был весь в мыслях и делах на Чуди, посылая одну за другой рати на темпличей-меченосцев, однако после раздумий, все же поддался на уговоры и послал константиновичей с ростовцами, суздальцами и рязанцами. И вина его малая, что не поспели! Хоть и купно за едино перенеслась конница за Калку, казалось и наша берет да не сдюжили, татарове поднажали и сначала вспять порскнули половцы, затем пришлось поспешно уходить и русским. Слава, что Господь не попустил в растрату - у моал уж не было сил пойти в угон, но и без того всем досталось нещадно, особо киевлянам, из больших князей сгинул Мстислав Черниговский. Лета минули, а молва, да и сам, что кривить, мысленно возвращался, что если вдругорядь: если б поспели рати залесские, то хватило мочи, и преломили, и стоптали, и обратили бы вспять моавитян, и не ведали печали более…

Вот чем укорять задумал!

Усы у великого князя зашевелились, и он грозно рявкнул:

- Ступай, Аврамка! Ступай, пока не велел гнать тебя взашей!

Купец, пятясь, шагнул за порог горницы, словно растаял. Но непокорный дух его продолжал витать в воздухе.

- Пока ишшо не ты, а я князь во Владимире! – гаркнул Юрий в пустую дверь. – И чтоб сидел на месте словно мышь амбарная!

Давая выход гневу, кликнул охрану. На зов явился вой – Ваньша. Встал, мерцая круглыми, наглыми, кошачьими глазами.

- Постельничего!

Ваньшу будто ветром сдуло. Вскоре на лестнице послышалась тяжелая поступь воеводы.

«Топает, аки жеребец, - раздраженно подумал князь. – Поди, с Аврамкой заодно».

Постельничий Петр, тяжело отдуваясь, явился перед князем. Взор невинный, благодушный, сытый. Юрий Всеволодович, глядя на его красное сонное лицо, чуть поостыл.

- За Аврамием поставь надзор.

Постельничий вытаращил глаза: уж не ослышался ли он? Купчина первого ряда, имевший многие имения и гостьбу по городам, издавна ходил в дружках Юрия, был поверенным в его торговых делах.

- Нечего зенки таращить! – грубо одернул его князь. – Делай как велено. Нет ли вестей?

- Есть, великий князь: коломенскую заставу прошел посол моаветянский, прозванием Хо.. Хучитай.

- Посла пусти. О встрече пока не заикайся, шатры пусть поставят у Златых ворот. На всех дорогах поставь заслоны, да смотри, чтобы ни человек, ни птица мимо не пробрались.

Постельничий, переваливаясь, пошел распоряжаться.

Уже на ступенях храма по косым ускользающим взглядам Аврамий понял: худая молва об его опале уже успела обежать город и стукнуть во все окошки. Прикладываясь к Богородице, он вспомнил гневный окрик князя, грозившего вытолкать его взашей, гордо приосанился: рано молва себя тешит, князь отходчив. Сегодня гонит, завтра, глядишь, вознесет…

Епископ Симон, тощий длиннобородый старец, читал за аналоем проповедь и зорко поглядывал на купца. Лицо у священника чистое, ясное, иконные глаза печальны, голос горестно взбираеться высь, жалуясь и страдая:

- Омойтесь, очиститесь, удалите злые деяния от очей моих. Отвергните ложь, говорите истину каждый ближнему своему, так как мы члены друг другу. И злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас, и будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас…

Слушая епископа, Аврамий был в смятении. Горек елей симоновской проповеди, ох, как горек. Хоть и чудилось ему в апостольских словах осуждение Юрия Всеволодовича, но радости от этого не было. « Время нынче смутное, - думал он кланяясь и крестясь со всеми прихожанами, - а Юрий Всеволодович привык саблей махать да рубить с плеча. Взять паука – он тенета плетет по силам добычи и по своим возможностям».

Мысли ему лезли в голову не богоугодные. Но он не гнал их. Крестился, шептал молитвы, а думал о своем. Юрий живет ближним, далеко смотреть не желает, через свою неприязнь к Ростиславичам переступить не может. А за горами и долами, на реке Аик копится погибель людская. Антихристово воинство под предводительством моаветянских ханов, с пиками наперевес да с колчанами за спиной, привстав на стременах своих лошаденок, смотрит в сторону русских городов узкими своими глазами. То, что князья распознают не сразу, купцы чуют за сто верст. Цены то на зерно растут: боевые кони требуют хороший корм, засыпаются на лихой случай городельные лабазы, да люд не преминет ухоронить жито до лучшего времени. За ними дорожают ткани, кожа да железный скарб. Тоже понятно почему - воя надо одеть, обуть, оборужить. Зато золото, награбленное маовитянами в бесчисленных странах, обесценивается. Попам это на руку. Они норовят свои иконостасы обрядить в дешевое злато, не думая, что оно из крови детской плавлено. Ох, и слепота людская… А как хлынет кочевой наезд грабить житницы, амбары, кладовые с рухлядью, жечь, убивать, насиловать? Сияющие иконы эти, не приведи Господь, обдерет разбойничья рука… Да что князю да епископу до этого, пока их жареный петух в одно место не клюнет, не одумаются. Не видят они большой беды, сидят, размышляют: а не лучше ли с ними дружбу завести? Как же, дружил волк с телятей…

Епископ пропел «аминь», захлопнул священное писание, в последний раз осторожно взглянул на Аврамия и, повернувшись спиной, торжественно последовал в алтарь.

Прихожане медленно расходились, сторонясь купца. Большая храмина утишалась, погружаясь в молчание. Аврамий все ждал: не пошлет ли Симон служку сказать, как бывало: де, откушаем вместе.

Епископ служку так и не послал. В алтаре затаилась гробовая тишина.

[Гера]

Огорченный, тащился он к себе домой. Другой бы на его месте и ухом не повел, ходил бы гоголем. Ведь он, Аврамий, богатством потягается с кем угодно. Дело-то поставлено прочно, с размахом, возникнет какая нужда, ему всегда дадут взаймы сколько надо серебра и злата. Аврамий мог сей же час осилить и вклад в Иваново сто, имей такое желание. Сам-то князь Юрий в трудный час прибегает и к его мошне, и к совету. И все же он всегда будет чужим, ценят ни его самого, а деньги, товары, изворотливость ума.

В этом-то и досада великая.

Подворье Аврамия в торговой слободе стоит особо. Дубовый тын окружает амбары, строения, дом. У ворот ходит сторож с колотушкой. За тыном много чего схоронено от посторонних глаз. Одного зерна в амбарах полным-полнехонько, с верхом под самые застрехи.

А счастья нет. Один был свет в окошке, Аннушка, пять зим уж как отошла, с плодом мучаясь…

Аврамий шагнул за ворота. На дворе Давидка-ключник, шельма кудрявая, отвешивал ячмень. Покупатель в черном островерхом башлыке приторачивал мешки на трех косматых низкорослых лошадок. Завидя хозяина, ключник трусцой подбежал навстречу.

- Кто таков? – строго спросил Аврамий.

- Гости знатные ноне прибыли, - зашептал угодливым голосом ключник. – Посол хана какого-нито в татарове за Волгой, бают бьют они половичей нещадно. Намекают на крупную сделку.

- Неужто они водят нас за нос? - задумчиво, почти сам у себя, спросил хозяин.

- Дак ведь дают втридорога против цены… - юлил Давидка. – Злата у него, осподи, столь сроду не видал.

- Хоть бы и за каждое зернышко по диаманту давал, без меня не смей хозяйничать. Не то со двора сгоню.

Повернулся круто, пошел прочь, в дом, не стал говорить с покупателем. Хотя сразу по облику вспомнил его – то был человек брата Байку. Давидка, проводив хозяина глазами, поплелся к гостю, обескураженный. Моавитянин, прищуря и без того узкие глаза, улыбался приветливо. Был он широк в плечах и узок в поясе. Расплачиваясь, вынул из-под полы мошну тяжелую, извлек не глядя горсть золотых, поиграл, радуясь драгоценному блеску.

Давидка опустил глаза долу. Не мог смотреть. Вид золота слепил.

- Хочешь, все твое будет? – спросил моаветянин, все также улыбаясь.

- За золото платить надо, - вздохнул ключник.

- Сговоримся… Как стемнеет, приходи в наш шатер. Придешь?

- Приду.

Золотые куны перекочевали из рук моаветянина и исчезли в рукаве кафтана ключника.

Жене Аврамия Агафье не спалось в своей светелке. Разметавшись, лежала она под медвежьих меховой полостью, тосковала в ночи, Господь запечатал чрево её, но огня не остудил. В прошедший год, пока муж гостил по городам и весям, много любовного пота пролили они с ключником Давидкой. Молод Давидка, телом ладен, уста у миленка сахарные, головушка кудрявая. Пока муж был в стольных городах далеких, мед тек по груди Агафьи, а нынче, окаянный, сиднем сидит дома. Оттого и свет ей не мил. Хоть бы куда убрался со двора, постылый… Ишь, храпит у себя в горенке на лежанке…

Агафья спустила с лежанки босые, забелевшие в темноте ноги, накинула на голое тело доху и, крадучись, пошла в потемках, боясь – не скрипнула бы половица. Незамеченная спустилась она по лестнице, толкнула задом заиндевевшую дверь, вышла на волю в светлую, морозную, звездную ночь.

Подворье стояло залитое белым лунным светом в полной, нарочной тишине. Черной кошкой метнулась Агафья к пристроечку Давидки. Перед тем, как войти, оглянулась – не видит ли кто? Ни шага, ни звука. В темноте по знакомым приметам прокралась она к давидкиной постели, юркнула под кисло пахнущую овчину, прижалась грудью к теплому боку.

Тот спросонья вытаращил глаза:

- Тю, дура! Хозяин же в доме…

- А и пусть, - сладко зашептала купчиха. – Свет мне без тебя не мил.

- Дура и есть, - лениво процедил Давидка и грубо притянул её к себе.

Глухо шуршали в запечнике тараканы. Амбарная мышь воровато точила сухую корку.

Закинув за голову руки, Давидка лежал, глядя в потолок. Агафья, счастливая, утомленная, гладила его кудри, шептала:

- Убегла бы с тобой, Давидушка, на край света.

- Куда со мной, голытьбой, побежишь? – ключарь сладко потянулся, нашарил на столе крепкое моченое яблоко, хрустнул. – Хотя, пожелай, и мы могли бы жить не хуже людей.

- Надоумь, миленький, - жарко задышала купчиха, обнимая его. – Что скажешь, то и сделаю…

Утром, как ни в чем не бывало, Агафья, дородная, с высокой грудью, подала мужу лохань с ледком – умыться. Аврамий, кряхтя, поплескался, утерся рушником, выпил рассолу. С тоской подумал: «Нынче я лишнего засиделся в стольном граде. От того и беды. Под ногами путаюсь у князя. Как бы не затоптали…»

Давидка, ходивший поутру в церковь, где после заутрени, получая весовую капь, купчишки договаривались о ценах, доложил: ячмень поднялся. Смотрел с укоризной на хозяина: люди-то торгуют, как бы нам не проспать. Курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. Аврамий его укоризну не принял. Время терпит. К весне, когда купцы последнее расторгуют, он поспеет, свое сполна возьмет. Покряхтел, велел облачать себя в кафтан, напялил шапку на лоб. Сошел со двора. Давидка поплелся за ним.

Утренняя синева промыла сумерки, и в яви обозначились дома, дымы, монастыри, люд. На базаре, в хлебном ряду царило оживление. Страсти ходили ходуном. Посольский, из моавитян, рядился, покупал муку. Расставив ноги в кожаных гуталах, сощурив узкие глаза, смотрел на купцов.

- Аврамий Лексеич! – зашептал откуда-то из подмышья, пристроившись сбоку, Давидка. – Как бы нам не прогадать….

- Цыц! – усмехнулся хозяин. – Много ли он возьмет…

Степняк брал много, платил серебрянными диргемами и золотым ломом.

Кадь муки шла за пять кун!

Ключник семенил за купцом, охал, сокрушался. Аврамий не слушал. Думал злорадно: вот чем обернулись князевы запреты, то что не взяла с мордвы Русь, уж точно подсуетилась Орда, ушла торговля то, и кому с того хорошо? А тут он был покоен: пущай подметут сусеки, скупит у купчишек. Он, Аврамий, останется единственный в городе с хлебом. Тогда-то Юрий Всеволодович и поскребет себе затылок, подумав, кого он обидел, зазря.

Моаветянин встал на пути, ласково глядя раскосыми глазами:

- Бачка Аврамий! Хушинтай-байку, посол Шибан-хана, просит в гости. Придешь ли?

Замолчали, побледнели торговые людишки. Купец победно глянул на них и неожиданно для самого себя выдал снисходительно:

- Приду… Отчего же…

- Ждем, бачка. Хушинтай-Байку шибко уважает Аврамия. Да!

Владыка Угедей-каан и хан Орду, посылая к угорскому королю Андрашу, велел своему послу Хушинтаю-Байку на обратном пути заглянуть во Владимир к князю Юрию. И убедить его в том, что он, и Шибан-хан, печется о любви и мире. Посол Хушинтай-Байку ездил не один, с женой-юницей. Личико у юницы матовое, глаза полыхают.

Кряжистый, широкоскулый, с редкой козлиной бородкой и узкими глазами, посол был много старше жены. К приходу гостя он одел вышитый серебром кафтан и теперь сидел в своем шатре на толстом ковре. По правую руку зыркала на Аврамия жонка, по левую – сын Эсен.

Аврамий, выставив на груди серебрянный крест, вел беседу.

- Почтенный Аврамий, мой друг Махмуд Ялвач тебе кланяется, - говрил хозяин, улыбаясь, одними губами. Глаза лишь зорко следили за лицом гостя.

«Ишь ты, жив еще окаянный Махмудка, правду говорят – оно не тонет, - сплюнул про себя купец. Ему припомнился дородный, ушлый человек, о чьем богатстве шепталась вся бухара. – Каин рода человеческого мне, Аврамию, шлет поклон. Тьфу, диавол, изыдь».

Вслух сказал:

- Здоровы ли дети почтенного Махмуда?

- Здоровы, здоровы, - закивал брат, и веселые морщинки брызнули и побежали у него от глаз. – Его дети почтенные люди. Да! Наш каган высокого чтит купцов и осыпает их милостями, ведь они истинные люди мира. Махмуд Ялвач просил передать тебе: вези льняные ткани белые и крашеные, соболей черных, бери взамен золото. Вези хлеб, бери золото. У нас много золота. Да!

Аврамий вздохнул, погладил бороду, поправил на груди крест:

- За морем и телушка полушка, да перевоз полтина.

- Зачем полтина? – удивился Хушинтай. – Я напишу Шибан-хану, он даст тебе ярлык, поезжай в Каракорум бесплатно. Да!

Глаза брата говорили одно, а пальцы другое. Не было на нем перстенька дареного, серебряного с черным камнем. Не было и веры по уговору давнему.

Аврамий сокрушенно вздохнул вздохнул:

- Стар я становлюсь, задыхаюсь на ходу. Далеко ездить боюсь: как бы не помереть в пути.

Юница весело полыхнула зелеными глазами, повела речь о другом.

- Ваши места красивые. Ваши церкви красивы. Колокола звонят ладно, весело. Ваш бог умный, добрый. У нас много людей почитает Ису , мать Шибан-хана, Степана по-вашему, почтенная Несер-фуджин молится ему. И мы знаем: он не хочет крови, он хочет мира. Да! Наш Тенгри тоже хочет мира. Мы приехали от нашего бога, ты – будь послом своего. Да! Во имя мира между нашими богами.

- Почтенная госпожа говорит зело мудро, - обрадовался купец повороту разговора. – Однако между нашими богами спор так велик, что решить его людям не дано. А уж такому ничтожному быть ли впереди предстоящих? Послы лишь те, кто помазан перед богом.

Эсен, сидевший доселе истуканом, зашевелился:

- Ты прав дядя Аврамий. Лишь Степан-хану и князю Юрию решать. Да! Однако проложит им тропку можем и мы. Как ты думаешь, почтенный, чем бы мог Степан-хан убедить коназа Юрия в искренности желания мира?

Аврамий понял: он попался. Моавитянин искусно накинул аркан, и его пот прошиб от мысли что на вопрпос надо отвечать. И он решил взять на себя этот грех. Подняв вверх свою упрямую бородку, сказал надменно:

- Я не князь и даже не боярин. Но по давним обычаям русского племени мир начинают с обмена пленными.

Посол и Эсен коротко переглянулись.

[Гера]

- Мы подумаем о словах твоих, почтенный, - пролаял посол. – Мы подумаем.

Епископ Симон с неприязнью смотрел на заблудшую овцу своего стада. Не иначе Аврамий лишился разума – ему ли лезть в дела князей? Ему ли говорить за всю землю Русскую? Кто его тянул за язык, кто толкал под ребро? Не принес ли он этим еще худшую беду? Разве архиепископ не есмь уста Владимира? Разве не Юрий Всеволожич – мышца его?

Вдвоем они стояли в темном пустом соборе – пастырь Симон и раб божий Аврамий. Непокорный раб.

- Сын мой, смири гордыню свою! – произнес Симон печально. – Согни жесткую выю свою. Ты посеял смуту в сердце своем, и семена её бурно растут. Не гневи князей земли, смирись. Как бы не пришлось тебе пожалеть о гордыне своей. Господь учит: блаженны кроткие духом.

Аврамий же, чадо непослушное, кощунствует, повышает голос:

- Прости, отец мой! Разве не правду я говорю! Своими глазами я видел как богатство Махмуда Ялвача копилось из смертей восточных народов. Разве не ходит плач по Дикому полю? Что проку от торговли моей, если на крови стоят имения мои? Господь учит: блаженны изгнанные за правду.

- Аврамий! Молчи! – грубо остановил его епископ. – Земля Владимирская – остров благоденствия в море скорби. Это награда за праведность церкви нашей. Ты же, став яблоком раздора, сеешь бурю. Склони выю, Аврамий!

Купец упорствовал.

Кружил мелкий снежок. На подворье сгруздились купцы стольного града. Они явились всем скопом к своему купецкому голове. Позабыв о степенстве, злые, шумели они на Аврамия. Укоряли его все вместе. Седобородый старец-калачник сказал сердито:

- Не ходи против мира. Сам не хочешь торговать, уступи нам, хорошую цену дадим. И совесть будет чиста, и выгоду соблюдешь.

Аврамий в ответ слова не вымолвил. Послушал, повернулся к купеческому задом, пошел прочь в дом.

Седобородый вслед ему зашипел:

- Держись Аврамка… Всем миром пойдем.

Давидка стоял белее мела.

Игумен Митрофан и епископ Симон, опершись на посохи, стояли на монастырском дворе, степенно думали.

Игумен жалился:

- Не ко времени Аврамий мутит. Торжники злобятся, народ шепчется, смута крепнет. До хлебного разврата дойти может. А княже благодушествует.

- Глубже зри, - многозначительно поднял бровь епископ и выставил сухой бледный палец. Как бы не облазнится нам, кто знает, не сговорился ли князь с Аврамкой и не ждут ли, пока еще выше не скакнет цена?

- Грехи наши тяжкие! – вздохнул Митрофан. – Давно пора киоты участить. У Солунского притвор совсем утлый стал, да и Суздальский собор лепотой украсить надо.

Только что отстроенный Георгиевский собор в Суздале был венцом всей бурной, полной борений жизни Симона. Возведя сей храм, они с князем Юрием не только воздали суздальцам за их верность и гостеприимство в тяжкие годы, но и утвердили величие земли этой.

- Торгуй, - просто сказал Симон, - но только не своими руками. Есть на примете кто?

- Есть.

Давидка-ключник сподобился быть принятым самим игуменом. Пошептавшись со святым отцом в его келье, вышел от него просветленный. И как только шагнул за порог монастыря, словно тень, тайком, скользнул в шатер агарян.

К изумлению Аврамия цена на жито перестала расти. С утра до вечера ломал он голову: кто сторговался с моавитянами? Князи или монастыри? Посадская голытьба была не в счет, у нее столько товару отродясь не было, все они сидели в руце аврамовой.

А между тем, пока он терял в догадках время, тяжело груженные санные обозы уходили на юг ежедневно. И мельницы в округе весело крутили свои жернова. С Великого Новгорода пришло обнадеживающее сообщение – отче Арсений был зело озабочен, и, минуя владимирский клир, обращался к прямо нему. Скоро для него открылось: возили на молотильни зерно монастырское, а перекупал муку через мельников кто то свой, тутошний. Купец велел Давидке искать след перекупщика. Приказчик, горестно переминаясь с ноги на ногу, взмолился:

- Ищи ветра в поле. Али около мельников повертеться?

- Повертись!

Давидка вертелся. С утра запрягал возок, уезжал со двора, приходил только затемно, усталый.

- Нашел?

Ключник сокрушенно качал головой и шел спать с устатку. Ко всем бедам Агафья слегла, заохала, жаловалась на рези в животе. Позвали лекаря. Он велел пить отвар из трав, жена капризничала, плакала.

Все словно сговорились против Аврамия: князья, попы, посадские… судьба. Во Владимире словно все с ума сошли, бросились за наживой. Моаветяне скупали не только муку. Они брали мед, бобровые шкурки, соболей, деревянные поделки, глиняные горшки, рыбий клей, иглы, льняную вервь, ткани. Ремесленный люд, до этого работавший на купца, теперь был по горло завален заказами щедро плативших гостей и отказывал Аврамию, от чего тот терпел убытки на каждом шагу. Зато церковь, выдавая весовую капь и взимая со всего тучную десятину, богатела на глазах.

И глядя на это, у Аврамия с каждым днем зрело желание: плюнуть на все и навострился к булгарам в их Великий град. Пока, в пику всем, отослал новгородскому владыке хлебный обоз. Сидя сложа руки и смотреть, как разбойники при всем честном народе грабят его, уже мочи не было.

Единственная надежда была на великого князя Гюрия Всеволодовича, авось до него дойдет с кем спутались монастырские крысы, для кого точат в полу дыры, сквозь кои утекает сила княжества.. Но князь в своих белокаменных палатах словно уснул. Видно, гнев его был сильнее разума.

Купеческий голова ошибался

Князь держал око недреманным. С интересом следил он за смертельной схваткой Аврамия с чернорясниками. Велел постельничему Петру дознаться: кто скупает для агарян товар. Доподлинно убедился: всем торговым людом вертит Давидка-ключник, и глубоко задумался: что тут – двурушничество Аврамия или за всем кроется худшее? Всё не вязалось в узел, все ускользало, шло вкось.

За трапезой Юрий Всевололодович спросил епископа без обиняков:

- Дознаться бы, о чем Аврамий шептался с послом? Не было ли воровства?

Симон укоризненно покачал головой:

- Тайна исповеди священна.

Юрий усмехнулся:

- Я не о бабах речь веду!

Симон знал, у князя нрав крутой. Уступил:

- Воровства не было, однако раб божий грешен в гордыне, укорять моавитян вздумал, укорял полонянниками, какие ни есть. В проступке же своем каяться не хотел.

- Не хотел? – князь глянул прямо в глаза епископу. Ему стало ясно – Аврамий не двурушник. Давидка-ключник – подстава мнихов. Дело становилось не шуточным, пока не поздно, монастырских следовало осадить.

После тяжелых раздумий великий князь решил принять мунгальского посла. Толмачить пригласили Аврамия, знавшего язык степняков. Купец явился гордый неприступный. Он вырядился в черную косоворотку, показывая всем видом что переговоров сих не одобряет и не забыл княжеской напраслины. Но в глубине души ликовал. Юрий Всеволодович, слушал пересказ речей посла из уст купца, про себя посмеивался, глядя на своего толмача. Моаветянин говорил мало, но весомо. Его скуластое лицо было непроницаемо, глаза зорко следили за князем.

- Мой господин Шибан-хан высоко чтит коназа Юрий. Шибан-хан не любит угорского короля Андраша что не дает мира вашим южным землям. Мой хан говорит: король Андраш – змея у сердца князя Юрки.

Аврамий не шибко понимал при чем здесь угорский король, но переводил слово в слово.

Князь велел перевести послу:

- Мы чтим Шибан-хана. А вот он нас забывает. Давно заведено, каждую осень, из степи пастухи гонят на продажу скот, лошадей, везут шкуры.

Посол покачал головой

- Шибан-хан не ладит с булгарским амиром. Мир-Гази требует десятину при переправе через Итель и подбивает на воровство своего слугу Пургаса. Пастухи сердятся.

Князь пытался угадать, что кроется за высоким лбом посла, но не мог. Холодные глаза к себе в душу не пускали. Все было так заманчиво – как бы не оскоромиться. ОН сказал.

- Мы желаем мира с Шибан-ханом.

Посол, выслушав ответ, зашевелился и продолжил.

- Шибан-хан сказал мне: поезжай через земли наших конюхов к королю Андрашу. Скажи ему: смири свою гордыню и беги у стремени коня моего. Если король скажет – нет, зайди к другу моему, коназу Юрки. Скажи: хан Степан смиренно просит разрешить пройти его людям пройти через твои земли в пределы негодного короля угор, что смеет укрывать негодных слуг наших оймеков и ведет дружбу с твоими врагами, Ростиславичами. За то Шибан-хан дает треть добычи. Андраш сказал – нет!

Великий князь погрузился в глубокое раздумье. Если не кривить душой, пока от этих незнаемых агарян одна польза, хорошо они поприжали булгар, тем уж и не продохнуть – не то что мутить мордву супротив князей. Пусть и неспешно, исподволь, наша берет. И от наезда на угор одна польза. Короли водят дружбу с Ростиславичами: Мстиславом Удатным, что отписал даже им Галич после себя, и новый князь Киевский, Владимир, как и все их семя, туда же смотрит. Вместе оне, всей шайкой, привечают поистрепавшихся в годы от Калки сарацин – а моаветянам то нож острый. Ослабни все они – южные княжества сникнут, не до тенет им будет в Новгороде и Рязани. Да что там – вся Русь, гляди, склонится…

Проронил осторожно:

- Мы подумаем над предложением Шибан-хана, однако же мы хотели знать, не желает ли хан обменять пленных?

Вопрос был зело лукав. Ибо, если какие пленные у мунгал и были, среди них никак не могли быть владимирцы. Согласие хана равно признанию Юрия Всеволодовича главой над всем князьями русскими. Моаветянин, улыбаясь, кланялся, довольный ответом. Но его узкие глазки оставались холодными..

Проводив посла, князь махнул Аврамию – велел остаться. За окнами темнело. Юрий приказал Ваньше зажечь восковые свечи, подать греческого. Длинные тени побежали, искривляясь, по покатым стенам хором.

- Велики ли убытки?

Аврамий воспарил, чашу с вином принял с ликованием в душе. Он уже все простил, и обиду, и убытки. Конечно, убытки были громадны, однако ушел от ответа:

- Не в корысти дело князь. Сам же даве надоумил мя, грешного.

- Полно, полно, - сказал князь примирительно, мы, де, с тобой не монахи.

Аврамий, решив доиграть до конца, ответил словами пророка:

- Горе тому, кто жаждет неправедных приобретений для дома своего, чтобы устроить гнездо свое на высоте и тем обезопасить от руки несчастья.

- Полно, полно! – повторил Юрий настойчивей. – Эка, заладил. Не о том речь! Нам мертвые пророки не судьи. О Руси думать надо. На кой нам с ордой их вражда сдалась? Прав посол: болгарский Гази-хан в своем граде дале носа не видит - все в трепете на моал, валы сказывают сыплют огроменные. Нет чтоб с нами дружбу завести - поклониться – куксится, дружка своего мордовского Пургаса на нас подзуживает. Тут еще и десятину вел – додразнит агарян.

Дружеский, добродушный говорок князя тек медом в душе Аврамия. Он был готов простить, простил. Сказал печально:

- Рад, что не поверил ты послу, князь, речи его лукавой. Видно, услышал господь молитвы мои.

- Никому я не верю, - произнес сын Всеволодов кротко. – Ни послу тому, ни хану булгарскому, ни угорским латинцам. А пуще не верю своим же, рюриковичам да ольговичам, прости мя, грешного.

Нежная и братская любовь к князю заполонила душу Аврамия, разлилась в ней необъяснимой сладостью. Великий князь, грозный воитель, от чьего меча дрожат народы, нуждается в утешителе, и он, Аврамий, позван в пастыри, душеприказчики. Ради такого дня не жаль потерять достояние свое

- Позволь, князь, слово молвить? – торжественно произнес он. – Позволь дать тебе совет.

Печально дружески звучал голос князя:

- Говори.

- Замирись с ильханом болгарским. Не гляди на его бусурманство, скрепи узы против моаветян.

- Легко сказать, замирись. Мало ли мы друг дружке крови попортили? Поди хан до сей поры дрожит от злобы за Новгород Нижний – Жунекалу свою. Где сыскать человека столь мудрого, степенного, доброжелательного, терпеливого, дабы путь проторил нам к миру?

- А чем я плох?

- Ты? Нет, Аврамий, дело сие нешуточное, смертное. Тебя не пущу. Ты мне тут нужен….

Купец вспыхнул:

- Никто лучше меня не сделает!

Юрий глянул в глаза его, откинулся, сказал успокаивающе:

- А коли придеться муки принять?

- И муки приму! Завтра же соберусь в путь дорожку…

- Поспешать в таком деле не гоже. По моему слову, бог даст, со двора и съедешь.

И чокнувшись братинами, они скрепили соглашение вином искрометным.

Поздно вечером Юрий Всеволодович укладывался почивать. Постельничий Петр, несмотря на свою грузность, стоя на коленях споро стаскивал с него сапоги. Князь сказал зевая:

- Как степанов посол съедет, отправим Аврамия в Булгар великий. Снаряди с ним Ваньшу для охраны, а то засиделся в терему парень-то. Да скажи своему любимцу: упадет с купца волос – голову долой. Надзор над Аврамием усиль.

Воевода озабоченно полез чесать пятерней в затылке. Чудны дела твои, разве разберешь че на свете?

- В чем, княже, подозреваешь купчишку, скажи, не томи душу.

Юрий зевнул, перекрестил рот.

- Умен шибко. Вроде тебя.