Фракиец

[Инженер]

Сегодня день премьеры сериала "Спартак. Месть"

В честь данного знаменательного и давно ожидаемого мною события, начинаю выкладывать новый текст, посвященный той же теме.

Вернее, "новый старый".

Некоторые познакомились с ним, когда он полтора месяца пролежал на СИ под названием "Пес и волчица" (вторую часть я начинал постить здесь).

Я ознакомился с критикой, подумал и решил, что книга, пусть и не совсем безобразна, но требует неслабого допиливания.

Поскольку с самого начала книги здесь не было, а изменения пойдут большие, я подумал, что стоит начать ее постить сюда с нуля.

Что и делаю. Встречайте первый кусок пролога.

ФРАКИЕЦ

Пролог

Письмо доставили еще утром и Дион, старый раб-домоправитель, сразу отнес его в таблиний. До полудня глава семейства никогда не появлялся в своем рабочем кабинете, строго соблюдая этот обычай даже сейчас, в конце зимы, когда в горах еще лежал снег и полевых работ не велось. Домочадцы давно привыкли к этому и никто, даже старшие сыновья, которым уже за тридцать, не посмел беспокоить отца любопытством. Каждому овощу – свой срок.

В тот день отец находил тысячу причин, чтобы не появляться дома. Подолгу задержался в кузне, с несвойственной резкостью отчитал Стакира за какую-то не стоящую выеденного яйца мелочь, ругался с поварами на кухне. Всюду ему было не мило, не хорошо, а особенное раздражение почему-то вызвала занавеска, загораживающая вход в таблиний. Старая, выцветшая, давно пора было сменить, не позориться перед нечастыми гостями. Но ведь он лично повесил ее, тридцать лет назад вступив во владение этим кабинетом после смерти своего отца. Повесил, как знак, что он теперь здесь хозяин. Ее стирали, выколачивали пыль, но не меняли. И вот теперь она, словно черта невозвращения, отталкивает его, не позволяя переступить порог таблиния. Сделай это – и мир изменится навсегда, пути назад не будет. Бестолковая тряпка, она воплотила в себе все его страхи, тяжелые думы.

Пытающийся найти себе занятие, старик напоминал тонущего, который цепляется за соломинку. Оттягивал неизбежное, словно уже знал что-то такое, неведомое еще никому в доме и это знание жгло его душу. Будто дата его собственной смерти значилась в том письме. Как глубоко он ошибся бы, предположив, что никто не видит его состояния, не понимает, что происходит. Но нет, он никогда не оскорбит их, своих сыновей, свою жену и даже домашних рабов, неотделимых от членов семьи, отказав им в той проницательности, какой славится сам, какой пропитан каждый закуток немногословного дома.

– Тебе, Квинт, – прозвучало из-за занавески.

Отец не мог знать, что младший сын стоит здесь, в трех шагах, приблизившись совершенно бесшумно, ожидая приглашения войти. Не мог, но знал. Так же как сам Квинт знал, кому адресовано это письмо и что в нем.

Несколько строк на воске, покрывавшем сложенную книжкой деревянную табличку, занимали едва половину одной ее стороны. Письмо не из тех, что годами хранят в семейных архивах, простое короткое послание и нечего тратить ради него папирус.

Квинт пробежал глазами строчки. Да, все так. Он решились. Теперь то же следует сделать ему. Собственно, долго думать тут нечего.

– Я уезжаю, отец. Утром.

Старик кивнул и тяжело, словно на плечах его лежал неподъемный груз, опустился за свой письменный стол.

– Они набрали два легиона, – продолжил Квинт, – Серторий пишет, что хотел бы видеть в рядах трибунов не только мальчишек, избравшихся в прошлом году. Он помнит меня и зовет.

– Он пойдет сам?

– Нет. Легионы возглавит консул.

– Который? Не успеваю следить за ними, – проворчал старик, – месяц назад одни, сейчас уже другие...

– Валерий Флакк.

– Флакк? Он что-то стал понимать в военном деле?

– Ему в помощь придают Гая Фимбрию.

– Мясника? – поднял бровь отец, – ты понимаешь, куда все это идет? Гражданская война!

– Нет, – уверенно ответил Квинт, – мы отправляемся, чтобы предотвратить ее. Консул сместит Суллу.

– Они полагают, что если Флакк открыто не поддерживал Мария, то Сулла ему подчинится. Это заблуждение, сын. Даже больше – это ошибка и она может стать роковой! Ты окажешься в самом пекле, между двух огней: с одной стороны Сулла, с другой Митридат.

– Я должен, отец, – упрямо нагнул голову Квинт.

– Но почему? Что тебе этот Марий?! Он – пепел на ветру!

– Не ради него...

– А ради чего? – раздался голос за спиной.

Квинт обернулся: так и есть, оба тут стоят, старшие братья, близнецы Марк и Луций.

– Ради вас. Прошлая война обошла наш дом чудом, а та, что может начаться, будет еще страшнее.

– Ради нас... Красивые слова, – пробасил Луций.

– Я удержал тебя осенью, – медленно проговорил отец, – едва переборов твое упрямство. Ты так рвался под знамена своего дружка Сертория, а посмотри, чем все закончилось? Марий залил Рим кровью. Дураки плачут о десятке зарезанных консуляров, а сколько перебито простого народа? Кто-нибудь считал? Сотни! Тысячи! Это гражданская война, Квинт, она уже идет, и ты один ее не замечаешь, пытаешься «предотвратить»!

– Серторий не виновен в тех убийствах, – возмутился Квинт.

– Не вали с больной головы на здоровую, – отрезал отец, – этот виновен, тот не виновен...

– Что же мне делать? Сидеть подле тебя, да свиней гонять хворостиной? Кто я такой? Зачем я? Вот они, – Квинт ткнул рукой в сторону близнецов, – твои наследники. А мне куда податься?

– Семь лет назад ты кричал мне тоже самое, – покачал головой отец, – так и не нашел себя?

– Нашел. Марий тоже был безвестным провинциалом, а каких достиг высот!

– И ты хочешь стать вторым Марием? – спросил Марк.

– Не важно, первым, вторым, десятым... Не быть мне скромным землепашцем. Я ступил на путь, с которого не сворачивают.

– Стакирова наука... – отец обхватил виски руками, словно у него раскалывалась голова.

– Нет, – покачал головой Луций, – он всегда был таким. Он выбрал свою судьбу, отец, отпусти его.

– Смог избраться в трибуны, сможешь стать и квестором, – не сдавался старик, с рождения младшего сына состязавшийся с ним в упрямстве.

– Через пять лет. Что мне делать пять лет, когда вокруг рушится мир?

Никто не ответил, повисло тягостное молчание. Старик вздохнул и провел ладонью по лицу. Вздрогнуло пламя свечи на столе. К чему этот разговор? Все решено уже давно. Быть может, еще при рождении малыша. Семь лет разницы с братьями, они так и не стали друзьями. Малыш всегда был… другим.

– Иди, Квинт, поцелуй мать перед сном. А утром уезжай пораньше. Да хранят тебя лары и Юпитер.

Квинт положил письмо на стол и вышел. Близнецы последовали за ним. Старик взял табличку в руки, раскрыл и большим пальцем стер выдавленные в воске буквы. Покалывало сердце.

«Весь дом дней десять выть будет, малыш. Свидимся ли еще?»

Он придвинул к себе и открыл небольшой сундучок. На дне лежало несколько папирусов, каждый накручен на два деревянных валика с утолщениями по краям. Взяв пару свитков, старик выбрал тот, на одном из валиков которого были вырезаны буквы: DCLХVI. Другой вернул на место. В этом сундуке хранились дневники, отец отмечал в них важные события, касающиеся его семьи и всей Римской Республики. Каждый год – один свиток. На нижнем валике слоев десять папируса – записки недавно перечитывались. Старик аккуратно отмотал свиток в конец, достал чернильницу и очиненное гусиное перо. Последняя запись гласила:

«В январские иды умер Гай Марий».

Сейчас середина февраля, месяца очищений. Совсем скоро наступит месяц Марса, Новый год. Уходящий был непростым, много крови увидел Город, когда он начался, еще больше в конце, а в Греции, куда едет малыш, она льется до сих пор.

Квинт снова встал под знамя Орла. Ему исполнилось двадцать пять, и семь из них он провел в армии. Две войны за плечами. Сколько еще будут хранить мальчика боги? Вернется ли?

Старик макнул перо в чернильницу и вывел:

«В канун февральских ид Квинт уехал на войну».

Капля воска медленно сползала по свече.

[Инженер]

* * *

Ночь. Там, за пределами стен, полная луна заливала землю серебряным светом, но здесь нет окон, чтобы впустить даже тоненький лучик. Десятки масляных светильников на высоких треножниках вокруг стола языками багрового пламени рассекали полумрак, отнимая у него очертания комнаты, не слишком большой, но и не крошечной кельи: дюжина шагов в глубину и чуть меньше в ширину. Большой стол, заваленный свитками, расположился прямо против входа.

Человек за столом, обликом – перс, одетый в длиннорукавную рубаху, украшенную золотистыми вышитыми кольцами, широкие шаровары и мягкие сапоги, держал в руках развернутый папирус, но глаза его не двигались, не пробегали строчку за строчкой. Черные, неподвижные, словно у мертвеца, они смотрели в одну точку, что находилась не на листе, а где-то за ним. Он застыл без движения, словно и не человек вовсе, а раскрашенная статуя.

«В шестнадцатый день антестериона Сулла взял Афины».

Короткая строчка, добавленная пергамским криптием в общий отчет, доставленный сюда, в Синопу, царским скороходом. В отчете масса сведений из разных уголков мира. Таких же, отрывистых, кровоточащих фраз:

«Сулла захватил сокровища храмов Олимпии, Эпидавра и Дельф».

«Лициний Лукулл с шестью кораблями вышел в море на второй день антестериона. Приказанное ему, узнать не удалось».

Понимал ли переписчик, что значили все эти короткие сообщения, переносимые им на папирус со скитал лазутчиков?

Понимал: строчки неровны, буквы пляшут и сильно растянутая скоропись читается с трудом. И всегда в Синопу отсылается первоисточник. Криптии знали – не существует незначительных мелочей для Киаксара, скромного и неприметного царского советника, о котором, если при дворе и вспоминали, говорили, не иначе, шепотом.

Статуя ожила – Киаксар отложил свиток и коснулся пальцами потертой кожаной ленты, длиной в два локтя и в половину ладони шириной, змеей свернувшейся посреди папирусов и их футляров, горой наваленных на стол.

В руках появился гладко ошкуренный довольно толстый деревянный жезл. Лента-скитала обернулась вокруг него и царапины, кое-где затертые и заляпанные высохшей кровью, соединились в буквы, нанесенные на кожу острым шилом:

«В шест…д…ый день …тесте…на Су…а взял …ины».

Сулла взял Афины... В шестнадцатый день антестериона. Римляне именуют его мартовскими календами. Сулла взял Афины в первый день месяца Марса. Что это, знак богов, возвещающий о наступившем переломе?

Взгляд вновь упал на отложенный свиток. Край папируса свернулся, оставив видимой лишь одну строчку:

«Еще два легиона высадились в Диррахии».

Он встал и подошел к двери. Створки распахнулись с легким скрипом, впустив в комнату глоток свежего воздуха. Ветер с моря, холодный, порывистый, круживший в замкнутом пространстве перистиля, внутреннего дворика, взлохматил колечки спускавшейся на грудь бороды, растрепал длинные волосы. И сюда дотянулось ледяное дыхание черного Понта, губителя кораблей, совсем не гостеприимного в эту зиму и даже сейчас, в начале весны, не собирающегося сдавать торопливым мореходам рубежи своей власти.

Свет луны отражаясь от мраморных колонн портика, поддерживающего крышу перистиля, чуть приглушал сияние звезд. Киаксар любил смотреть на звезды, они притягивали и пугали одновременно, равнодушно взирая с небес на суету смертных. Свидетели вечности, недремлющие очи Космоса, порядка, что древнее и выше даже богов, они помнят все. Все хорошее и дурное, высокое и низкое, что проходит перед их бесстрастным взором. Они видели всходы жизни, ее робкие шаги, ускоряющуюся уверенную поступь и бег, взлеты и падения царств, яркие вспышки жизней, что стремительным росчерком света озаряли темное небо. В их бездонных глубинах скрыты тайники непостижимого знания и, когда-нибудь, они отдадут его, щедро делясь с теми, кто, сравнявшись с ними в могуществе, сможет взять.

Когда это случится?

– Когда придет время, Киаксар, – донесся откуда-то из-за колонн голос, сильный, исполненный глубины и уверенности.

Перс обернулся: за его спиной стоял человек в пестрой одежде парфянского кроя, покрытой сверху черной шерстяной хламидой. Среднего роста, крепко сбитый, чернобородый, коротко стриженный не по восточной моде. Черты лица не примечательны и как-то даже… размыты – они не дают навесить на незнакомца ярлык происхождения. Ни один чванливый афинянин никогда не опознал бы в нем чужеземца. Как и сириец, фракиец или скиф. Бритоголовый смуглый египтянин подивился бы внешнему виду странного бородача, не просто говорящего на одном с ним языке, но, несомненно, бывшего его соотечественником. Неприметный человек в неброской одежде, он мог быть любым, своим для всех. Или всюду чужим, что подтверждалось его именем, звучащим на языке эллинов, как «чужой». Он часто появлялся вот так – словно из-под земли возникал, входя в любую дверь, как бестелесный дух. Советник давно уже не удивлялся подобным его появлениям.

– Ты читаешь мысли, Алатрион?

– Тебя все еще удивляет это, Киаксар? – спросил пришелец, улыбнувшись, – они все написаны на твоем лице, когда ты смотришь на звезды. Я знаю тебя, дружище, много лет. Достаточно, чтобы «читать» мысли по одной только твоей позе.

– И какая же моя следующая мысль? – усмехнулся перс.

– «Когда же придет время?» Нескоро, Киаксар. Вы – еще дети. Уже отпустили подол матерей, и принялись с шумной возней делить игрушки. Иной из вас не преминет ударить брата по голове деревянной лошадкой.

– Брата? – от внимания не ускользнуло выделение «вы».

– Все люди – братья, Киаксар, – серьезно, без тени иронии ответил пришелец.

– Дети... – пробормотал Киаксар.

– Да, жестокие дети, нет над вами никого, кто объяснял бы вам, что хорошо, а что плохо.

– Что же ты не объяснишь?

– Я не могу. Я скован по рукам и ногам и уже один этот разговор с тобой – страшное преступление. Ты же знаешь.

– Почему же ты пришел?

– Потому что и другие не оставили Игру.

Киаксар ничего не стал уточнять и переспрашивать. Знал – бесполезно. Помолчал немного, зябко поеживаясь на холоде.

– Сулла взял Афины.

– Я знаю. Он почти перехватил инициативу. Я думаю, царю скоро придется уступить.

– У царя еще много сил.

– Мечи и копья – ничто. Они – лишь способ ведения Игры. Вы начали проигрывать, когда заглотили приманку, предложенную вам в виде Мания Аквилия. А кое-кто убил сразу двух зайцев. Аквилий был близок к Марию и, став причиной войны, изрядно пошатнул его авторитет, а своей страшной смертью совершенно развязал руки Сулле. Теперь никто уже не вспомнит, что войну начали римляне. Вот увидишь, через два поколения все будут уверены и в книгах напишут, что настоящий агрессор – Митридат.

– Какая беда переживать о том, что будет через два поколения?

– Игра, Киаксар, Игра. Он длится больше, чем два поколения. Она началась задолго до твоего рождения и никогда не кончится, переживет всех Игроков.

– Ты бессмертен, Алатрион?

– Ты спрашивал меня об этом тысячу раз. Возьми меч и нанеси удар. Ты увидишь ответ.

Киаксар посмотрел в глаза собеседнику и, едва не утонув в них, отвернулся.

– Сулла разграбил Дельфы.

– Сулла не верит в богов, – согласно кивнул Алатрион, – он думает, его ведет счастливая звезда. Он избран, чтобы сделать следующий шаг, заложить очередной кирпич в основание будущего, ибо так было решено.

– Кем решено? Такими, как ты?

– Я одиночка. Отверженный.

Некоторое время оба молчали.

– У нас еще много сил, – с уверенностью, как заклинание, вновь сказал Киаксар, – вся Азия за нас. Не по принуждению, но уверенная в явлении Митридата-Диониса, нового воплощения Великого Александра.

– Распространяя подобные речи, вы еще больше раздражаете их, тех, кто хранит бессмертную душу человечества, ибо нет ничего страшнее возрождения дела Александра.

– Почему?

– Нельзя изменить мир за одну человеческую жизнь. Никому они не дали приблизиться к достигнутому Македонянином, более чем на шаг. Ни Антигону, ни Селевку, ни Антиоху – никому. Да те и не пытались, одно на уме – как удержать от разбегания огромные территории. Наследники, но не последователи. А Рим, вначале лишь таран, рушащий стены, возведенные другими, теперь превращается в самоцель. Его уже не остановить.

– Посмотрим, – скептически хмыкнул Киаксар.

Алатрион покачал головой.

– Противник Митридата не Сулла, мнящий себя счастливым, но сам царь. Он уже плывет по течению, не в силах бороться с несущим его бурным потоком. Пора вмешаться, противостоящие мне зашли слишком далеко. Я знаю, чего они хотят. Из первой войны с пунами сухопутный Рим вышел на просторы морей, став вдвое сильнее, чем был. Едва не погибнув в противостоянии с Ганнибалом, Город стал гегемоном в половине Внутреннего моря. Сейчас Волчица замахнулась на вторую половину, она наращивает военную мощь, пытается заглотить больше, чем способна переварить, не догадываясь, какова будет плата.

– Я не понимаю тебя, – покачал головой Киаксар, – тебе жаль её?

– Ее – нет. Но падение коснется всех в этой части мира. Они, мои вчерашние братья, этого не понимают. Эхо не стихнет тысячу лет. У меня нет столько времени, Киаксар, хоть ты и считаешь меня кем-то вроде бога.

– Ты отправляешься в Италию, – сказал перс.

Не понять, вопрос или утверждение.

– Да, – подтвердил Алатрион, – нужно восстановить кое-какие связи, до поры спящие.

– Завтра я отбуду к царю, в Пергам. Сейчас я понадоблюсь ему, как никогда. Один человек способен добиться многого там, где бессильны окажутся многотысячные рати. Нам нужно остановить Волчицу.

– Не Волчицу. Тех, кто спускает ее с цепи.

[Инженер]

«Он и был фракийцем, и не был им»

Колин Маккалоу

Часть первая

ОРЛЫ НАД ПРОПАСТЬЮ

Глава 1

Халкедон^[1]. Лето года 667-го от основания Города^[2]

– Ты так спокойно говоришь об этом, Фимбрия. Словно комара прихлопнул, – процедил сквозь зубы трибун Квинт Север, – ты убил консула! Консула римского народа! Проклятье на нас всех, вместо того, чтобы немедленно заковать тебя в железо, мы просто стоим и слушаем, одним своим бездействием совершая преступление!

Гай Флавий Фимбрия, префект конницы, обвел взглядом собравшихся в палатке шестерых трибунов и примипила. Севера никто не поддержал, все подавлено молчали, чьи-то глаза сверлили землю, чьи-то расширились от ужаса.

– Я отрубил ему голову, когда он пытался спрятаться от меня в колодце. Бросил ее в море, а тело оставил без погребения. Да, я прихлопнул комара, эту алчную кровососущую тварь! Который, по глупости своей, уже растерял четверть армии, ни разу не вступив в бой! И вы, чистоплюи, теперь осуждаете меня? Что, жижа по ногам потекла?

– Я думаю, все поддержали бы тебя, – ответил Север, – если бы ты силой заставил Флакка подписать сложение полномочий в твою пользу. Но зачем его было убивать? Убивать бегущего. Пускай бы и сидел в том колодце. Чем он мог нам помешать?

– Если бы он вернулся в Рим, все мы стали бы вне закона. Ты прекрасно это знаешь. Его нельзя было оставлять в живых.

– А так нас погладят по головке, – усмехнулся Север, – ты что же, думал, никто не узнает? Нас тут восемь тысяч. И еще столько же за проливом, грузятся на корабли. Глаз и ушей достаточно. Существовало множество способов решения проблемы, а ты выбрал самый… простой. Тебя несправедливо обидели, ты отомстил. Замечательно. Только при этом ты совершил святотатство, и тебе нет дороги в Рим. Сулла тоже мечтает укоротить тебя на голову, ведь он знает, как ты отличился в избиении его сторонников. Что ты собираешься делать дальше, Фимбрия?

– Воевать с Митридатом. Мне надоело топтание на месте. Не знаю, чего там напели Флакку Цинна с этим сопляком-Младшим[3], но я присоединился к походу, чтобы воевать с понтийцами, а не в носу ковыряться, – невозмутимо ответил Фимбрия, – и вообще, вопрос, скорее, в том, что собираетесь делать вы?

Трибуны молчали. Пятеро из них очень молоды, не старше двадцати лет, и лишь недавно начали свою карьеру, будучи избранными на эту должность. Никакого военного опыта у них не было. Север постарше, но и он мальчишка рядом с Фимбрией, которому тридцать семь и волосы уже изрядно тронуты сединой.

Квинт, не отрываясь, смотрел на худое лицо префекта, цепляя взгляд за острые, обтянутые бледной кожей скулы, за крючковатый нос, и думал, как много сходства в нем с тем позолоченным Орлом, что сидит на толстом ясеневом древке в палатке-святилище. Такой же хищный взгляд, распахнутые крылья и когти, что никогда не выпустят своего. Гай Флавий, происходил из весьма знатной фамилии, его отец даже был консулом, но сын по стопам родителя продвинуться не смог, зато прослыл первым забиякой в Риме, а так же искусным кавалеристом, не только наездником, но и командиром. Именно его конница особо отличилась при взятии Рима Гаем Марием полгода назад.

– Может быть, мы спросим мнение солдат? – Фимбрия перевел взгляд на примипила, стоявшего чуть в стороне.

Примипил Тит Сергий Назика[4], Носач, старший из центурионов легиона и старший по возрасту из присутствующих, был, тем не менее, довольно молод для своей должности. Ему исполнилось всего сорок пять лет. Он происходил из тех бедняков, что рекой хлынули в легионы Гая Мария после реформы, отменившей имущественный ценз для легионеров. Носач прошел весь путь от рядового до примипила, наивысшей для солдата ступени, всего за двадцать лет, что говорило о его недюжинной доблести и талантах, ибо в те годы старшими центурионами служили мужи, близкие к шестидесятилетнему возрасту, начавшие службу еще задолго до преобразований Мария.

Тит Сергий был прямолинеен и прост, бесконечно предан партии Мария, и всем нутром презирал людей, подобных покойному консулу Валерию Флакку – глупых, алчных, надменных богачей, совершенно не сведущих в военном деле, но назначаемых командующими за свои связи и деньги.

– Ты знаешь мнение солдат, Фимбрия, – сурово заявил Носач, – иначе никогда не затеял бы свершенное. Хочешь, чтобы я высказался при этих юнцах? Хорошо. Солдаты предпочитают тебя. Ты в деле проверенный. Солдатам не нравится, когда тупоголовый сенатор, торопящийся за венками и триумфами топит их в шторм при переправе в Грецию, когда можно было подождать месяц до ровной погоды. Солдатам не нравится, что он, прослышав про победу Суллы под Херонеей, вместо того, чтобы воодушевиться и навалиться на Митридата, нагадил под себя и забыл, зачем его сюда посылали. Ты удовлетворен? Солдаты собираются воевать с понтийцами и поиметь на этом деле добычу. С Суллой я предпочел бы разбираться потом. Кстати, про сопляков… Ты тут много разных слов сказал… Не знаю, что у тебя там случилось с Младшим, – Носач усмехнулся, – не мое это дело, но тебе следует помнить, что его здесь поддерживают многие. Да что там, все мы тут за Младшего. Хотя, даже я признаю, что Марий-старший, незадолго до того, как отправился к Плутону, крепко тронулся умом. И натворил разных дел…

Префект недовольно поджал губы, но ничего не возразил.

– Собственно, нам ничего другого не остается сейчас, – вставил Север. – Не вижу вариантов. Командуй, Гай Флавий. Легат.

Фимбрия молчал минуту, затем расправил плечи и, повысив голос сказал:

– Все планы остаются прежними, только на месте мы больше топтаться не будем, а начнем действовать стремительно. Мы потеряли массу времени из-за дохлого слона[5]. Главная цель – Митридат. С Суллой будем разбираться потом. Продолжать переправу. Все команды выполнять бегом!

Север, а затем и остальные вскинули правые руки в салюте, повернулись.

– Север, останься, – Фимбрия сел за стол, принадлежавший ранее консулу, – Сергий, ты тоже задержись.

Когда все, кроме названных, вышли прочь, новоиспеченный легат объявил:

– Север, я назначаю тебя префектом конницы. Сергий, организуй вербовщиков здесь, в Халкедоне. Только сам, я не доверяю этому барану квестору. Нам нужно усилить вспомогательную кавалерию. Ее я тоже отдам под начало Севера.

– Пустая трата денег, – недовольно заявил примипил, – лишние хлопоты о фураже, да гречишки и не умеют толком воевать верхом. Больше бесполезного народу – не значит сильнее армия.

– Меня твое мнение не интересует, Сергий. Выполняй приказ. Свободен.

Носач отсалютовал без особого энтузиазма и, выходя прочь из палатки, недовольно проворчал:

– Лошадник…

Север остался наедине с легатом. Назначение его не обескуражило, но удивило.

– А как же Азиний? Я думал, раз он твой заместитель, то…

– Азиний выслужился из низов, лихо дерется в конном строю, но этого мало. Мне нужен человек, который понимает, что конницу можно использовать не только для разведки. Я дважды слышал про твою атаку под Термесом. От одного декуриона, а потом и от самого Дидия. Читал про Александра?

– Попадалось кое-что, – кивнул Квинт, – как раз там в Испании. Какой-то кусок из Птолемея, без начала и конца.

– Это хорошо, что читал. А еще лучше, что сообразил, как применить на деле. Я с восемнадцати лет служу в кавалерии, Север, еще Югуртинскую войну застал. Сейчас тяжело найти опытного командира, соображающего, как правильно руководить конницей. Говорят, все от того, что Ганнибал повыбил всех способных из числа нобилей. Чепуха все это. Больше ста лет прошло, как будто новых воспитать не могли…

– Может он и воспитателей повыбил, – усмехнулся Квинт.

– Чушь. Не забивай себе голову подобной ерундой. Конница на поле боя может творить чудеса, дураки не понимают. Возьми любого из этих сопляков, – легат невнятно мотнул головой в сторону, но Квинт и без уточнения догадался, что речь идет о молодых трибунах, – с лошади не падают и то хорошо… А ведь все они всадники. Раньше в кавалерии служить за честь почиталось, потому что не каждый мог, а теперь деньжат скопил, на тебе кольцо на палец – всадник. Сколько, интересно, в Городе всадников? Тысяч сто? Или больше? А половина лошадей-то имеет только чтоб в телегу запрягать.

– Мой отец, – сказал Север, – подтвердил ценз всадника, когда мне исполнилось семнадцать. Благодаря этому я через год избрался в трибуны. А иначе вступил бы в легионы рядовым.

– Остается только порадоваться за твоего уважаемого батюшку. Север, конница Митридата превосходит нашу количественно и качественно, но упрямые индюки вроде Носача ее недооценивают. Три наших армии Митридат уже разбил. Три, Север!

– Сулла взял Афины и победил под Херонеей, – спокойно ответил Квинт, – без превосходства в коннице.

– Сулла… – оскалился Фимбрия, – пусть Сулла бьет понтийцев там, в Греции. Войну можно выиграть только здесь, в Азии. Только здесь, Север, где средоточие мощи Митридата! Тому, кто одержит победу здесь, вся слава и достанется. А Сулла пусть возьмет хоть сто Афин.

– Ищешь славы победителя Митридата, Гай Флавий? – прищурился Север.

Фимбрия внимательно посмотрел ему в глаза.

– А чего ищешь ты?

– Я? – Квинт помедлил с ответом, подбирая слова, но повисшая пауза истолковалась легатом по-своему и он добавил:

– Эти легионы собрали с трудом, вербовщики по большей части впустую намозолили языки, суля золотые горы добычи. А все Сулла. Он, как меч над шеей Рима, его боятся больше, чем понтийского царя. И тут возникает Квинт Север, доброволец, который горит желанием отправиться в поход. На кого, на Митридата? Оказывается, вовсе нет.

– Ты мысли читаешь, легат? – поднял бровь Квинт, – я никому…

– Мысли, похоже, у нас умеет читать Серторий.

– А-а. Нет, он не умеет. Тут все гораздо проще. Мы с ним хорошо знакомы еще с Испании. Оба служили под началом Тита Дидия, когда он воевал с кельтиберами. Я совсем еще мальчишка, только что был избран в трибуны, все удивлялся, как мне это удалось, – Квинт усмехнулся, – у отца нет лишних денег на покупку голосов…

– Ты стал клиентом Дидия? – перебил Фимбрия.

– Нет. Им стал Серторий, мы же оба провинциалы, но он сильнее хотел продвинуться, искал влиятельного покровителя. Я не столь амбициозен. Поэтому до сих пор сам по себе.

– Продолжай.

– Ну, – Квинт поскреб подбородок, заросший трехдневной чуть рыжеватой щетиной, – война протекала удачно, Дидий получил триумф. А потом… Мы снова встретились в Союзническую. В Самнии, у меня на родине…

Квинт замолчал, разглядывая шлем легата, лежавший на столе. Фимбрия тоже не говорил ни слова, внимательно изучая лицо Севера, на котором, как на листе папируса читались тяжелые воспоминания.

– Серторий знает – я сделаю все, чтобы предотвратить гражданскую войну. Поэтому он и написал мне то письмо, – трибун поднял глаза на легата, – заморские цари, они где-то далеко, Гай Флавий, мне нет до них дела. Но война на родине… Как вспомню…

---------

1 Халкедон – город в Малой Азии. В настоящее время на его месте расположен район Стамбула Кадыкей.

2 От основания Рима. 86 год до н.э.

3 Марий-младший, сын умершего к описываемому времени выдающегося политика и полководца Гая Мария.

4 Nasica – «Остроносый человек» (лат).

5 Flaccus – «Большие уши» (лат). Родовое прозвище покойного консула.

[Инженер]

...Десять миль и он увидит отца с братьями, обнимет мать. Десять миль верхом – ничто. На коня и вскачь. Сердце успокоить. Назовут дезертиром… Да, плевать, пусть назовут, пусть отдают под суд! Если и там такое… В груди бьет молот. Не кузнечный, кузнец не сможет так часто.

Он сердито трет глаза, украдкой, чтобы не видели солдаты. А впрочем, если увидят, решат – от дыма слезятся. Здесь все в дыму, не мудрено. Им ведь не узнать, что четыре года назад Инстей Айсо, самнит, прислал Марку Северу-старшему бочку старого вина в подарок на праздник Конкордии. И они все вместе пили это вино в честь согласия и доброго соседства, а потом поехали к нему в гости. У него самые лучшие виноградники в округе. Были – это они сейчас дымят в миле к северу, на склоне горы... Что за дело солдатам до какого-там Инстея Айсо, самнита, мертвого, как обугленные ворота его собственного дома, на которых он висит, прибитый за руки гвоздями.

– Кто?

– Из наших-то? – переспрашивает солдат.

«Из наших».

– Да, – комок в горле.

– Вроде Гай Косконий у нас на левом крыле. Наверное, это его люди.

– Эх, не успели, весь фураж и добыча Косконию достались.

– Ладно, Нумерий, не ной. Это не последнее поместье. Наскребешь еще себе добра по самнитским норам.

– Здесь не только самнитские поместья, – это его голос? Чужой, безжизненный, звучащий откуда-то со стороны, – в округе много римских колонистов.

– Ну и ладно, командир, свои-то, чай, с радостью жратвой поделятся? Мы же за них кровь свою проливаем!

– Заодно и проверим, не осамнитились ли?

– Как проверишь то?

– А по щедрости смотря!

Хохот.

«Нет, нет! Отец – римский гражданин! Никто не посмеет! Не варвары же у Коскония в фуражных командах рыщут по округе. Не варвары?»

Спустя два года после триумфа проконсула Тита Дидия, во время которого Квинт Север, дремучий провинциал, двадцатилетний ветеран и герой Испанской войны, впервые побывал в Риме, промаршировав чеканным шагом по улицам Вечного Города, случилось одно из тех событий, что, несмотря на кажущуюся незначительность, круто поворачивающих течение Истории. На что, конечно, обращают внимание лишь много позже, когда уже пролиты реки крови и в бешеный, все затягивающий водоворот, засасываются новые и новые человеческие судьбы… Ведь как все было просто вначале. Стоило лишь чуть-чуть задуматься о последствиях. Если б да кабы…

Италики, уже многие годы, живущие в пределах Римского Государства, но не имеющие гражданских прав, внесли предложение в Сенат о предоставлении их на основании союзнических обязательств, исчисляемых десятками (кое-где и сотнями) лет.

Сенат предложение отверг.

На этом терпение италиков закончилось, и они начали скрытно готовиться к войне. Они провозгласили создание государства Италия, избрав своим знаменем изображение быка, попирающего волчицу, и выступили.

Вначале все шло весьма неудачно для Рима. Был обращен в бегство консул Секст Юлий Цезарь. Потом понес большие потери один из легионов второго консула. Хитростью был взят лагерь легата Квинта Цепиона. В Риме приняли закон, по которому запрещалось устраивать похороны погибших в Городе, дабы не снижать боевой дух граждан.

В сложившихся условиях римляне пошли на уступки и дали гражданские права племенам, еще не принявшим участия в войне. Это не слишком помогло. Тогда было объявлено о том, что права будут даны тем, кто сложит оружие в двухмесячный срок. Это раскололо государство Италия и дальше дела римлян пошли гораздо лучше.

Из римских полководцев особенно сильно в деле усмирения италиков преуспел Луций Корнелий Сулла. В прошлом он был близким другом Гая Мария, но со временем стареющий Марий стал очень ревниво относиться к успехам более молодого Суллы. Это проложило между ними черту отчуждения, а затем и взаимной ненависти.

Север служил в войсках марианцев. мотался по горам с победами и поражениями. Он не самнит, но Самний, его родина, объята пламенем. Тем паче ему пришлось по душе то, что Марий, в отличие от Суллы по большей степени старался с противником договориться, а не жечь его. К концу трехлетней войны симпатии уцелевших италиков целиком были на стороне партии Мария.

Казалось, страсти улеглись, и наступает мир, однако дальше началось нечто немыслимое.

Царь Понта Митридат VI Эвпатор, воспользовавшись междоусобицей в Италии, в союзе со своим зятем, царем Великой Армении Тиграном устроил в Вифинии и Каппадокии, союзных Риму землях Малой Азии, массовую резню римлян, убив восемьдесят тысяч человек. После чего разбил три римских армии в Малой Азии и вторгся в покоренную Римом Грецию. Рим среагировал немедленно. Спешно готовились легионы, верховным командующим которых назначили Суллу.

Старик Марий обезумел от ревности и интригами добился пересмотра решения. Сулла в ответ на это созвал собрание войск и произнес великолепную речь о том, что с ним на Востоке каждого солдата ждет баснословная добыча, а Марий – старая развалина и помеха в этом без сомнения блестящем походе. После чего он с пятью легионами двинулся на Рим «спасать Город от тирана».

Сенат, несвободный в своих действиях и полностью послушный воле Мария, послал к Сулле двух преторов, чтобы договориться и остановить последнего. Но преторы, как большинству в Риме показалось, не поняли происходящего и говорили перед Суллой и его солдатами столь надменно, что легионеры пришли в ярость, избили ликторов, охранявших послов, а их самих раздели догола и прогнали в Рим. Вечный Город впал в уныние. Сулла продолжал продвигаться вперед и подошел к стенам Рима в районе холма Эсквилина. Марианцы пришли в отчаяние. Их вождь начал освобождать рабов и давать им оружие для защиты города. Новые послы просили повременить, уверяли, что Сенат восстановит справедливость, что будут изданы соответствующие постановления.

Сулла покивал головой, с послами согласился, а когда они уехали, начал штурм. Прорвавшийся в город отряд Луция Базилла был остановлен толпой безоружных граждан, умолявших прекратить кровопролитие, но Сулла, потерявший все свое хладнокровие, приказал поджигать дома и сам с факелом в руках бросился вперед…

Марианцы были разбиты. Старик с сыном и остатками сторонников бежал на корабле в Африку.

Сулла остался хозяином положения. Заочно осудив на смерть Мария, спешно насадив своих ставленников, где только можно, он отбыл с легионами в Грецию, которую активно прибирал к рукам Митридат.

Однако младшим консулом в тот год, к неудовольствию Суллы, все же стал марианец, Корнелий Цинна. Он поклялся в верности Сулле, но немедленно нарушил клятву, едва последний корабль полководца отбыл из Италии. Марианцы воодушевились и сразу занялись реваншем.

Марий вернулся и устроил в Риме резню, какой свет не видывал. Старик совершенно обезумел. В домах сулланцев убивали их хозяев, насиловали их жен и детей. Ежедневно на Форуме выставлялись десятки отрезанных голов.

Сулла никак не реагировал на происходящее, полностью посвятив себя войне с Митридатом.

И тут, внезапно, Марий умер.

Цинна и Марий-младший, ставшие лидерами партии, стали готовить новую армию, перед которой поставили две задачи: сместить и арестовать Суллу и разбить Митридата. Командующим был назначен консул Валерий Флакк, однако он не имел военного опыта и в помощь ему направили Фимбрию, согласившегося на должность префекта конницы. Армия состояла из двух легионов. Со вспомогательными войсками ее численность составляла двадцать тысяч человек. Одним из трибунов первого легиона стал Квинт Север.

Отплытие в Грецию состоялось вопреки советам опытных моряков, предрекавших непогоду. Начавшийся вскоре жестокий шторм погубил много кораблей, уцелевшие разделились на две неравные группы, меньшая из которых по окончании непогоды была атакована понтийской эскадрой, таившейся в иллирийских заливах, и уничтожена.

Оставшиеся войска высадились на берег и неторопливо двинулись в Центральную Македонию. Флакк колебался, не зная, какого противника выбрать первым. Митридат был для него совершенно неизвестной величиной, а Суллы консул откровенно боялся, поскольку дела у того в Греции шли великолепно: Луций Корнелий бил понтийские армии одну за другой. Тогда Флакк, наконец, решился сразиться с Митридатом, для чего отправился к Боспору Фракийскому, собираясь переправится в Малую Азию. Отношения его с энергичным Фимбрией портились день ото дня. Консул вел себя высокомерно, подчиненных наказывал за любую мелочь. Солдаты от него волками выли. Один из отрядов, посланный в Фессалию, перебежал к Сулле. В конце концов, это закончилось большой ссорой и кровопролитием, прямо во время переправы легионов через пролив.

– Скажи мне, Гай Флавий, как ты намерен исполнять приказ сената?

– Который?

От взгляда Квинта не укрылось, что легат лишь делает вид, будто не понимает вопроса.

– Не юли. Сместить Суллу. Как ты намерен его смещать?

– Дерзок, – хмыкнул легат, – и прям. Люблю таких. Цинна, дурачок, думал, что Флакк просто придет в лагерь Луция Корнелия и одним красноречием превратит его в дрессированного медведя, который на Сатурналиях веселит зевак. Ага, прямо в окружении бесконечно преданных Сулле ветеранов.

Насмешливый тон легата заставил Квинта стиснуть зубы. В мозгу огнем полыхнули слова отца:

«Они полагают, что если Флакк открыто не поддерживал Мария, то Сулла ему подчинится. Это заблуждение, сын».

– Значит, я единственный идиот, который верил в это? А Серторий?

– Ты не идиот, просто молод и наивен. И ничего не понимаешь в политике. А вот Серторий понимает. Суллу не сместить, если он победит Митридата, он приобретет такое влияние, что курульные кресла под Цинной и его подпевалами, сами собой задымятся. Значит, что нужно сделать?

– Что?

– Мальчишка, – беззлобно усмехнулся Фимбрия, – если Митридата победит кто-то из поддерживающих Младшего, это принизит заслуги Суллы, прибавит нам сторонников их числа тех, кто еще колеблется. Нет триумфа – можно разговаривать. А если иначе – он на коне, а мы все в глубокой плутоновой заднице. Теперь ты понял, как предотвращается гражданская война?

Север кивнул.

– Значит, ты и суда избежать надеешься, благодаря славе победителя Митридата? А если бы консул с самого начала действовал решительно? Как бы ни пошло дело, в любом случае – никаких почестей тебе, Гай Флавий. Ты же их жаждешь? А согласился на вторые роли...

Фимбрия пристально посмотрел в глаза Севера, незримой мощью давя сверх меры проницательного подчиненного. Иной на месте Квинта голову бы в плечи втянул, но трибун, вернее, уже префект, под спудом не сгибался, держался прямо, с вызовом. Тяжелый взгляд легата соскальзывал с него, как руки борца с натертого маслом торса противника.

«Думаешь, я нарочно провоцировал консула? Специально устроил эту ссору? Вижу, именно так и думаешь. Решил уже, будто раскусил меня, как орех. Ну-ну».

Слова не были сказаны. Фимбрия внезапно осознал, что кольнувшая его на мгновение неприязнь к Северу, порождена вовсе не страхом разоблачения, а восхищением этим молодым человеком.

«Далеко пойдешь, парень. Если переживешь эту кампанию».

– И как ты собираешься побеждать Митридата двумя легионами? – нарушил молчание Квинт, – что мы вообще о нем знаем? Где его силы, сколько их и какие? Консул ни разу не заикнулся, что ему известно о противнике. И известно ли вообще.

– В гляделки поиграли, переходим к правильным вопросам? – усмехнулся Фимбрия.

– От них зависит результат гляделок, – согласно кивнул Север.

Легат привстал из-за стола и крикнул:

– Азиний!

Распахнулся полог палатки, и появилось лицо бывшего заместителя Фимбрии, которого легат с момента убийства консула держал при себе, ибо никому другому не доверял.

– Ну, где там этот фракиец?

– Здесь, давно уже ждет.

– Пусть войдет.

Вошедший обликом на фракийца не слишком походил. Одет эллином – неброский серый хитон, на голове широкополая соломенная шляпа-петас. Темноволос, бородат, смугл, голые волосатые ноги бледностью не выделяются, то есть про штаны этим летом варвар не вспоминал. Звали его Бурос и происходил он из племени одрисов. Одрисы – давние союзники римлян, единственные из многочисленных фракийских племен. Их много служило во вспомогательных частях, и в армии Фимбрии, и у Суллы. Бурос часто бывал по обе стороны пролива, говорил на латыни, по-гречески, на нескольких фракийских диалектах, по-фригийски, легко мог сойти за местного.

– Какие новости? – без предисловий спросил разведчика легат.

– Войско Митридата стоит лагерем у Кизика.

– Что? Сам царь в войске?

– Нет. Войско возглавляет его средний сын, тоже Митридат.

– Сколько с ним воинов?

– Не мог сосчитать точно, но не меньше тридцати тысяч.

– Тридцать тысяч? Уверен?

– Точно знаю, что неделю назад к Митридату подошел из Синопы стратег Диофант с подкреплениями. Один болтун рассказал мне, что их пятнадцать тысяч. Лагерь увеличился примерно вдвое. На глаз.

– Что еще скажешь?

– Сам царевич очень молод, но с ним Диофант и Таксил. Эти – опытные волки. Половина войска – коренные понтийцы, отборные. Остальные – всякий сброд, много фригийцев и пафлагонцев.

– Сколько у них конницы?

– Немного. Сотни четыре. Но на соединение с царевичем идут каппадокийцы. Тысяч пять, все конные. Я видел их лагерь у горы Мизийский Олимп.

– То есть будет тридцать пять тысяч.

– Скорее всего, даже сорок.

– Еще что-нибудь?

– Все.

Фимбрия достал из кожаного футляра карту, искусно изображенную на папирусе, развернул на походном столике.

– Здесь не показана гора Мизийский Олимп. Где она?

Фракиец нахмурил брови. Ощущалось, что при всех прочих талантах, чтение карт не являлось его сильной стороной.

– Вот Халкедон, – ткнул пальцем Фимбрия, – мы здесь. Вот Никомедия, это берег Пропонтиды, это дорога на Илион. Вот Кизик, где, ты говоришь, основной лагерь.

– Гора здесь, – показал лазутчик, – возле города Прус.

Фимбрия хмыкнул:

– Недалеко от Кизика. Пожалуй, они уже соединились. Стоят почти на полпути между Илионом и Никомедией, – повернулся к Северу, – о чем это говорит?

– Они караулят оба пролива.

– Да, а зачем? – ощущалось, что легат ответ знает и экзаменует префекта.

– Они ждут, что римляне будут переправляться, но не знают где.

– Это понятно, а еще что скажешь?

– Они знают о существовании наших легионов, иначе они не торчали бы между проливами, а стояли бы у Геллеспонта, караулили Суллу. Но они также знают, что мы где-то по ту сторону Боспора Фракийского, где-то в Македонии. И скорее, дальше, чем ближе. Не знают, что мы уже переправились.

– Именно! Скорее всего, они не знают даже сколько нас. А мы про них теперь знаем многое. Наша разведка сработала лучше.

Фимбрия снял с пояса небольшой звенящий мешочек и протянул фракийцу:

– Свободен.

Фракиец поклонился и вышел.

– Гай Флавий, меня смущает тот факт, что они стягивают силы к Кизику столь спешно, – сказал Север. – Почти одновременный подход двух крупных соединений именно сейчас, во время нашей переправы. Мне кажется, ты не прав, они знают о нас.

– Нет, – уверенно возразил Фимбрия, – иначе бы все они уже топали на Никомедию, а не к Кизику. К тому же подкрепления выступили, когда мы еще даже к проливу не подошли. Путь неблизкий, тем более для войска с обозами. Консул, своей нерешительностью все же сослужил нам неплохую службу. Они в меньшей степени ждали переправы римлян через Боспор. Я уверен, что Митридат скорее ставил на Суллу. Но они скоро узнают. Хотя здесь, в Вифинии много наших сторонников, но и людей Митридата пруд пруди. Нам нужно действовать быстрее.

Изменено 31 Jan 2012 пользователем Инженер

[Инженер]

Глава 2

Долина Риднака[6]

Дорога, раскатанная колесами повозок и утрамбованная человеческими ногами за сотни лет, петляла между грядами невысоких холмов, местами поросших дикой фисташкой и тёрном. То тут, то там, взгляд выхватывал многоцветье узора в ковре выжженной солнцем травы, легко выделяя на ее фоне монотонно-бурый краснозем старой дороги. Порывистый ветер гнал пестрые волны, сдувая мошкару, а маленький лунь, выписывавший над ними низкие круги в поисках полевок, пожалуй, сошел бы за буревестника.

Небольшой отряд рысил по дороге. Менее десятка конных воинов, одетых в легкие простеганные войлочные безрукавки со стоячим воротом, защищающим шею, усиленные на груди стальными пластинами. На головах фригийское войлочные колпаки. Небольшие круглые щиты и бронзовые конические шлемы с шишкообразным, наклоненным вперед верхом, на ремнях закинуты за спину. На поясе каждого меч и горит с парфянским луком.

Перед очередной грядой на пути, за которой различались висящие над землей гигантские облака пыли, Асандр, командир отряда, пустил коня шагом и вскинул руку, давая знак воинам делать, как он. Отряд почти остановился. Асандр повернулся вполоборота, вслушиваясь. За грядой все явственнее различался нарастающий шум, топот тысяч ног, гомон, лошадиное ржание. Потом послышался отдаленный всплеск воды. Еще один, еще и еще.

Асандр спешился и кинул поводья одному из своих воинов.

– Пандион, за мной, только тихо, они совсем рядом уже, – сказал командир и, придерживая рукой перевязь с мечом, побежал вверх по склону.

Еще один из воинов спешился и последовал за ним. У самой вершины оба припали к земле.

Примерно в пяти-шести стадиях[7] пролегала еще одна такая же цепь холмов. Между этими двумя грядами, в разрывах прибрежных зарослей, блестела лента реки. Река небольшая, течет с востока на запад. Асандр не знал ее названия, ему было известно лишь то, что чуть ниже по течению она вливается в полноводный Риднак, в свою очередь впадающий в Пропонтиду.

Река была вспенена головой гигантской змеи, состоявшей из тысяч людей, пеших и конных. Змея медленно переползала через дальние холмы на правом берегу реки. Части пехоты уже начали переправу. Конники сновали взад-вперед по обоим берегам, некоторые из них въехали в воду, разыскивая дополнительные броды для пехоты.

Асандр наблюдал эту картину всего несколько мгновений.

– Пандион, скачи назад, доложи, они уже здесь, переправляются через реку.

Названный воин сразу же бросился вниз. Асандр пытался считать вражеских воинов. Те, очевидно, тоже ожидали встречи с противником с минуты на минуту, потому что все загодя облачились в доспехи, разве что шлемы не одели. Шлемы висели на груди, а на правом плече у каждого лежала длинная палка с поперечной перекладиной и привязанными к ней разнообразными мешками и корзинами. Слева подвешен щит в кожаном чехле.

От группы римских кавалеристов, гарцевавших на левом берегу отделились десять всадников и поскакали в сторон Асандра. Он немедленно сбежал вниз, взлетел на коня и его отряд помчался назад, по дороге, в сторону, откуда они прибыли и куда ускакал гонец.

Колонна римлян успела переправиться примерно на четверть, когда над петляющей в холмах дорогой появилось еще одно пылевое облако.

– Молодой государь, нам нужно атаковать молниеносно. Такой удобный момент, они на марше, и у них совсем мало конницы. Переправляются через реку, утопим их в ней!

– Не горячись, Менандр, – молодой царевич Митридат, сын Митридата, был весьма похож на своего отца хладнокровием и рассудительностью, – что ты советуешь, Диофант?

Старый полководец, многократно отличившийся в войнах со скифами на северном берегу Понта, тоже раздумывал недолго:

– Менандр прав, момент удобный, надо бить немедленно. Пошлем каппадокийцев и сбросим их в реку. Но сам, Менандр, не переправляйся, оставайся на своем берегу, бей их из луков и жди подхода пехоты.

– Я всех их тут утоплю!

– Не сможешь, Менандр, говорят же тебе, не горячись. Разобьем их в поле, дождись нас с Таксилом, сейчас можно и нужно их просто потрепать. Возьмешь тысячу пельтастов. Пусть твои всадники посадят по одному человеку себе за спину, – Диофант повернулся к ожидающим его распоряжений младшим командирам, – Исагор, тысячу пельтастов посадить на коней. Гоплитам, ускорить шаг!

Менандр взглянул на царевича и тот кивнул: «действуй». Ударив коня пятками в бока, военачальник промчался к голове колонны, где по четыре всадника в ряд медленным шагом, чтобы не отрываться от пехоты, ехали его воины. Каппадокийцы помогали легковооруженным пешцам сесть себе за спину. До царевича донеслись плохо различимые слова команд. Менандр кричал что-то вдохновляющее. Воины ответили ему дружным ревом, и вся конная колонна, ускоряющейся рысью, понеслась вперед.

Север одним из первых почувствовал приближение противника. Его разведчики видели удирающий конный разъезд понтийцев, а значит скоро ждать гостей. Он немедленно сообщил об этом Титу Сергию. У старого солдата тоже с ощущениями все было в порядке, поскольку первая же переправившаяся центурия уже оставляла поклажу и строилась в боевой порядок. К сидящему верхом префекту конницы подошел Фимбрия. Он был собран и подтянут. Гребень из страусиных перьев на его шлеме весело раскачивался при каждом движении легата.

– Не успеем построиться, налетят конными. Я бы именно так и сделал.

Север кивнул, надел войлочный подшлемник и шлем с гребнем из крашенного конского волоса.

– Что предлагаешь?

– Надо спешить. Если останемся на правом берегу, мы точно в проигрыше, у них всегда много стрелков, переправляться не дадут. А в поле мы еще посмотрим. С-с-сорок тысяч, – просвистел Фимбрия сквозь зубы, – посмотрим.

Одна за другой центурии строились на левом берегу для сражения. Переправилось шесть когорт первого легиона, когда стало понятно, что до врага уже рукой подать. Понтийцев еще не было видно, но Север всем нутром чувствовал их присутствие. Нарастал шум, конский топот, внезапно взорвавшийся многоголосым боевым кличем. Когда на вершине холма появились первые конные воины, Фимбрия заорал во всю мощь своего голоса:

– Север, конницу на фланги! Пехота, щиты сомкнуть. Ускорить переправу!

– Азиний, ты на левом, – коротко распорядился Север.

Кавалерия разделилась. С префектом осталась одна ала, «крыло», численностью триста всадников, вдобавок пятьдесят конных фракийцев, бездоспешных, вооруженных, каждый, парой дротиков и мечом. Азинию Север отдал «крыло» второго легиона и сотню наемников, набранных в Халкедоне и Никомедии.

Носач, стоявший сразу за первой линией построившихся когорт, рядом со знаменосцем-аквилифером, сунул в рот свисток, всегда висевший у него на шее, и засвистел. Остальные центурионы подхватили команду старшего. Легионеры первой линии сомкнули щиты. Аквилифер высоко поднял золотого Орла, отливавшего красным в лучах клонившегося к закату солнца, и дружный рев легионеров «Бар-ра!» перекрыл грохот налетающей конницы.

Понтийцы не собирались ломиться в стену щитов, длина фронта которых была не велика. Лава раздвоилась, нанося удары по флангам. Север пустил коня вскачь. Еще не разогнавшись, через пару ударов сердца, нырнул к гриве, уходя от просвистевшего над головой меча. Ударил копьем, в пустоту. Бросил коня влево, пропуская очередного врага, снова выпад копьем, встреча с железом: противник клинком отбросил в сторону наконечник, глухой лязг, еще удар, чавкающий звук, копье погружается в тело, рывок и через мгновение столкновение с летящим на него варваром. Префект чуть не оказался на земле, но удержался. Дух перевести некогда, удары сыпались со всех сторон. Древко копья сломалось и Квинт, отбив пару ударов обломком, швырнул его в чью-то искаженную криком рожу, проворно выхватывая меч. Обычный пехотный гладий верхом не очень-то эффективен. Эх, если бы длинный галльский… В Испании они по достоинству оценили оружие варваров, все кавалеристы раздобыли себе мечи, в полтора локтя длиной.

Север держался на коне, как пришитый, сказывалась многолетняя привычка, которой явно недоставало римлянам, многие из которых уже оказались на земле, сбитые при столкновении, не удержавшиеся в круговерти бешеной схватки на ходуном ходящих конских спинах. Понтийцы топтали их, кололи копьями, разили длинными изогнутыми мечами-кописами, прекрасно приспособленными, как для кубки с коня, так и для колющих ударов.

Иначе дела обстояли у фракийцев, однако и у них нарисовались проблемы: манера боя, которую они предпочитали, не предполагала тесной сшибки грудь на грудь и варвары несли большие потери, стремясь вырваться на простор. Понтийцы, превосходившие числом, не давали им сделать это.

Разогнавшиеся каппадокийцы легко отсекли конные фланги римлян от пехоты и последняя, дабы не быть окруженной, по сигналу Тита Сергия начала отходить к реке. Фимбрия, стоявший во второй линии, скрипел зубами, но прекрасно понимал, что примипил прав и позицию удержать невозможно. Это стало ясно уже в первые минуты боя. Понтийцы сбрасывали их в реку, реализуя худший для римлян вариант развития событий.

Север выпустил поводья, работая щитом и мечом. Колени стальными тисками сжимали конские бока, а префект вертелся волчком, отражая и нанося удары. Много лет назад, при виде очередного тяжеленного мешка с песком, который предлагал ему подержать между ног посмеивающийся Стакир, Квинт горестно вздыхал, а позже, в Испании, отходя от очередной схватки, в мозгу пульсировала единственная мысль: «Спасибо. Спасибо за науку, Стакир, друг».

Прошло не более десяти минут. Перед стеной римских щитов кружились два огромных колеса, состоящих из всадников, не рискующих вступать в ближний бой и заваливающих строй легионеров дротиками и стрелами. На флангах дела обстояли иначе. Пельтасты ворвались в созданные конницей разрывы и создали там хаос. Легковооруженные понтийцы заметно проигрывали римлянам в броне и вооружении, но в условиях образовавшейся свалки, легионеры не могли воспользоваться своим главным преимуществом – монолитностью строя. Линия пехоты изогнулась полумесяцем, рога которого уперлись в реку. Крайние солдаты бились уже по колено в воде. Скоро и по пояс. Где собственная конница, Фимбрия не видел. Ему оставалось лишь надеяться, что Север спасет хоть кого-нибудь. Легат был полностью поглощен поддержанием организованного отступления, понимая, что стоит показать спину, как начнется избиение и понтийцы мигом окажутся на противоположном берегу. Потери были пока не очень велики, но существовала еще одна проблема: брод не слишком широк, и местами вода доходила человеку до груди – пешему драться невозможно, а конному легко. Носач тоже это понимал, стремительно отдавая команды сузить фронт и построить «черепаху», закрывающую брод. Для этого большей части войск нужно быстро убираться с левого берега, и Фимбрия в отчаянии отдал команду:

– Отходим бегом!

Вторая линия, сбившаяся в бесформенную кучу, развернулась и ринулась в воду. Именно в этот момент количество убитых стало расти, как на дрожжах.

Легат быстро выбрался на правый берег. Не переправившиеся ранее когорты стояли, сомкнув щиты. Стрелков во вспомогательных когортах не много и все они уже были в деле: били из луков, стараясь хоть как-то поддержать отступающих легионеров. Фимбрия увидел, что его конница на правом фланге, где бился Север, все еще существует, как боевая сила, хотя вся уже сражается в воде, постепенно выбираясь на свой берег.

Наконец, почти неуязвимая «черепаха» Тита Сергия, в центре которой находился Орел, медленно пятясь, вошла в воду. Все остальные легионеры, кто уцелел, уже вернулись на правый берег. Лучники Фимбрии стреляли теперь гораздо эффективнее и понтийцы вынуждены были откатиться, огрызаясь стрелами.

Носач ступил на правый берег. Сражение закончилось. Длилось оно около получаса.

Понтийцы гарцевали на левом берегу, пуская стрелы и выкрикивая оскорбления. Насаживали на копья отрубленные головы римлян. Римляне молчали и сохраняли строй. Так продолжалось почти час.

Север протолкался к Фимбрии. Он был весь в крови, но кровь чужая, сам Квинт получил лишь небольшу. царапину на левом плече.

– Ты жив! – обрадовался легат.

– Да, есть немного. У меня потери шестьдесят человек. У Азиния больше, почти девяносто, сам он убит. И трибун Петроний тоже. Много лошадей потеряно. Носач потерял двести тридцать человек. По перекличке определили. Сколько раненых пока не сосчитано.

– Всыпали нам, – процедил легат, помрачневший при известии о гибели Азиния.

– Да, досталось, – Север снял шлем, размотал шарф, когда-то белый, и начал оттирать кровь с лица.

– Но больше они сейчас не полезут, – уверенно заявил легат, – надо держать тут заслон, а самими отойти и строить лагерь. Вечереет, да и тучи вон, смотри какие, ходят.

– Да, но завтра, а скорее уже сегодня, я думаю, они тут все будут стоять. С тяжелой пехотой.

– Вот завтра и посмотрим, – задумчиво проговорил Фимбрия, поглядывая на небо, – ты только один брод нашел?

---------------

6 Риднак – река в Малой Азии, современное название Адранос-Чай. Впадает в Пропонтиду (Мраморное море).

7 Стадия (стадий) – древнегреческая мера длины (178 метров, олимпийская стадия – 192 метров).

[Инженер]

Но на следующий день, хотя все силы молодого царевича подошли к безымянной речушке, ни он, ни Фимбрия форсировать ее не решились.

Боги накрыли землю тяжелой свинцовой плитой. Она легла на плечи холмов, что тянулись к юго-востоку, становясь все выше и выше. Через дневной переход у путника уже язык бы не повернулся назвать их холмами, ибо он подступал к одной из высочайших вершин Малой Азии – Мисийскому Олимпу. Младший родич обители эллинских богов еще вчера бурой громадиной возвышался по левую руку от дороги, по которой шли легионы, а сейчас его вершина срезана тучами, выровнявшими линию горизонта.

В ссоре взрослых сыновей материнские слезы – последнее средство, которое еще может образумить, остановит и заставит искать пути примирения. Так и вечное небо не в силах спокойно смотреть на глупые ссоры смертных своих детей, разодравшихся в кровь: с утра зарядил дождь. Заметный вначале лишь по кругам на воде, рождаемым одинокими каплями, он постепенно набирался сил.

Понтийцы не знали, сколько войск у Фимбрии, поскольку тот активно пускал им пыль в глаза еще с высадки в Халкедоне, изощренно демонстрируя, что римлян гораздо больше, чем есть на самом деле. Легионеры носили воду из реки, жгли костры в количествах, двое больших, чем требовалось. Еще в Халкедоне, выступая навстречу Митридату, легат заставил своих кавалеристов проехать по городу трижды. В конные разъезды, патрулирующие берег в окрестностях лагеря, он отправил всех уцелевших всадников, хотя понтийцы, занимающиеся тем же на своем берегу, выставили гораздо меньше людей. И наконец, ров и вал с палисадом, сооруженные привычными к строительным работам легионерами, позволяли вместить в себя не меньше четырех легионов. Поскольку оба войска полностью главенствовали, каждое на своем берегу, разведка позиций противника была весьма затруднена.

Понтийцы также выкопали ров вокруг лагеря, но палисад сооружать не стали, поскольку местность безлесная, и кольев взять неоткуда. Каждый легионер в походе тащил по два кола для палисада на себе, понтийцы же так не делали, поэтому они ограничились тем, что поставили за рвом обозные повозки (которых, в свою очередь, почти не было у римлян).

Разноплеменный лагерь понтийского войска гудел, как растревоженный улей. То тут, то там раздавался громкий хохот и возбужденные крики: каппадокийцы похвалялись вчерашним «избиением» римлян. Шумно и в шатре царского сына.

– Нужно наступать, мы втопчем в грязь ублюдков! – голос Менандра, окрыленного первым успехом, сотрясал расшитый золотом шатер, – мои молодцы разметали их вчера, как котят! Молодой государь, позволь мне…

– Нет, Менандр, – отрезал царевич, – вчера ты напал внезапно, они были в невыгодном положении, а сейчас сидят за полисадом и ждут.

Диофант одобрительно кивнул.

– Мы не знаем, сколько их, – добавил парфянин Таксил, – я уже сражался с Суллой при Херонее, у римлян слабая кавалерия, но сильная пехота. За палисадом они усидели бы, даже если бы нас не разделяла река.

– Что ты предлагаешь, уважаемый? – повернул голову Менандр.

– Сейчас нам стоит подождать их действий, – пробасил Диофант, – это они сюда пришли, от них исходит зачин. Они не будут сидеть на месте, а нам нет смысла отдавать хорошую позицию.

– А если они развернутся и уйдут грабить окрестности Боспора? – спросил Менандр.

– Я так не думаю, – ответил Таксил, – если они уже разграбили Халкедон и Никомедию, там им больше делать нечего.

– А если нет?

– Вряд ли. Это не набег варваров, которые пограбят и уберутся восвояси.

– Что думаешь ты, Диофант, об этом? – повернулся царевич к старшему полководцу.

Стратег помедлил некоторое время.

– Мы почти ничего не знаем об этом войске. Лазутчики доносили о римлянах, идущих через Македонию. Говорили, ими командует некий Валерий Флакк. Мне ничего не известно о нем, никогда не слышал о полководце с таким именем. А еще лазутчики сообщали, что войско движется очень медленно. Я сделал вывод, что этот полководец неопытен и нерешителен. Мы не знаем, то ли это войско, или через пролив переправился один из легионов Суллы. Сулла действует стремительно, я не удивился бы, если напротив нас стоит он сам или кто-то из его командиров. Архелай разбит, его войско рассеяно, Сулла запросто мог повернуться к нему спиной. В любом случае, я бы не стал недооценивать их, как полководцы Дария недооценили твоего великого предка, молодой государь.

Стратег замолчал. Царевич тоже безмолвствовал, ожидая продолжения.

– В Сулле нет божественного безумия Александра, – продолжил Диофант, – он не пойдет через реку, прямо на ждущее его войско, как Великий при Гранике. Тяжелой конницы, принесшей победу Александру, у римлян нет, как мы вчера убедились. А если там командует не Сулла, они, тем более, не пойдут в лоб. Сейчас, на их месте я искал бы еще броды. А найдя их, перешел бы ночью, оставив лагерь с кострами, и напал бы на спящих.

– Может быть, нам сделать тоже самое? – осторожно спросил Таксил.

Менандр презрительно фыркнул.

– Нет, – уверенно возразил царевич. – Насчет твоих слов, Диофант. У Архелая было втрое больше воинов, чем у Суллы. Что, если на том берегу все же стоит этот римлянин?

– Не может того быть, молодой государь! – вспыхнул Менандр, – вспомни, римлянин не смог взять Пирей, потому что не имел флота. Или он перелетел пролив на крыльях?

Диофант покачал головой:

– Чтобы переправить войско через пролив, не нужны боевые корабли.

– А Сулла все же сжег Пирей, – добавил Таксил.

– Когда стало бессмысленно защищать его после падения Афин, – возразил царевич, – и Архелай вывез войска на кораблях.

– Великий царь сейчас в Пергаме, – не сдавался Менандр, – Сулле гораздо ближе было бы идти на царя через Геллеспонт. Нет, это не Сулла.

– Возможно, ты прав, Менандр, – кивнул Диофант, – но нам неизвестны побудительные мотивы римлянина. Вполне возможно, он не жаждет биться с Великим царем сейчас, а хочет как следует укрепиться здесь, в Вифинии, еще недавно подчиненной Риму.

– Хорошо, – Митридат-младший поднялся из-за походного стола, – я выслушал всех. Сулла там или нет… Мы не будем повторять чужих ошибок и штурмовать хорошо укрепившегося врага. Пусть делают свой ход. Усиль посты, Диофант, пусть наши люди постоянно следят за перемещением разъездов римлян. Нас не должны застать врасплох.

Стратеги поклонились и вышли из царского шатра.

К ночи погода совсем испортилась. Дождь разошелся и непроницаемой стеной отгородил от остального мира камышовый шалаш Асандра, сидевшего с пятью воинами в секрете в двух милях от основного лагеря. Костер разжечь не удалось, дождь шел весь день, и вокруг не осталось ни одной сухой травинки. Умельцев, для которых подобное обстоятельство не привело бы к затруднениям, среди дозорных не нашлось, вот и мокли, поскольку камышовые скаты если и могли бы задержать воду, то уж точно не в такой ливень.

Когда последний из дозорных, не усидев в кустах напротив брода, ввалился в шалаш, понося всех известных ему разноплеменных богов, Асандр накинулся на него:

– Ты почему оставил пост?

– Да чего там сидеть? Кто в такую погоду воевать-то полезет?

Командир скрипнул зубами, но не возразил. Промокший с головы до ног, замерзший, он и сам был того же мнения и лишь долг старшего еще вынуждал его вновь и вновь убеждать себя, что «никто не полезет», что «хороший хозяин собаку в такую погоду на улицу не выгонит». И еще десяток доводов. А воины вообще не мучили себя угрызениями совести. Как бы ни был бдителен Диофант, его младшие командиры тоже умели очень разумно рассуждать. Вот и рассудили. За противоположным берегом никто не следил, его почти не было видно.

Ливень шумел, ветер завывал, волну за волной наваливая дождевые заряды, отбивавшие барабанную дробь по оставленным снаружи щитам. Тихонько ржали несчастные стреноженные кони. Стучали зубами воины, сбившиеся в кучу и накрывшиеся шерстяными плащами. И никаких других звуков никто из них не слышал. Ни до, а уж тем более после того, как шалаш со всех сторон пронзили римские пилумы. Вместе с незадачливыми дозорными, разумеется.

Красный поперечный гребень на шлеме примипила, отяжелев от воды, печально поник и висел почти параллельно земле, пригибая голову хозяина к груди, что донельзя раздражало старшего центуриона. Сергию хотелось ворчать и браниться, чем громче, тем лучше. С трудом сдерживая себя, он переправился в числе первых и, убедившись, что понтийский дозор уничтожен, теперь с удовольствием выпускал пар, порыкивая на легионеров, переходивших реку по пояс в воде.

Они шли налегке, оставив поклажу и даже плащи, от которых все равно не было бы ни какого проку. Конечно же, легионеры, построившие накануне укрепленный лагерь, а теперь марширующие в бурю, в ночь, промокли и устали. До цели еще половина пути, в конце которого предстоял бой, пусть с сонным, но, несмотря на это, очень опасным и превосходящим численно противником.

И все же они шли к победе, ибо кто во всей Ойкумене, кроме них, прославленных ветеранов Мария мог взять ее здесь и сейчас?

[Инженер]

Глава 3

Родос

Величественно покачиваясь на низкой волне, громадный двухмачтовый зерновоз-стронгилон[8], бык, забредший в стадо овец, медленно продвигался по запруженной большими и маленькими судами акватории Родоса, столицы одноименного острова. Десять весел по каждому борту судна вразнобой вспарывали водную гладь, выдавая слабую выучку гребцов. Немногим матросам торговых судов, работавших гребцами лишь во время маневров в портах, была ведома та муштра, которой подвергались гребцы военных кораблей.

Зерновоз шел неровно, его нос все больше заносило вправо, прямо на скопление судов, сцепленных бортами и пришвартованных к одному из длинных пирсов Родоса.

– Левый борт, табань!

Громоподобный голос проревса[9] был хорошо слышен даже на берегу, в стадии от стронгилона. Мощный слитный выдох гребцов стал ему ответом. Весла левого борта рухнули в воду и замерли неподвижно, возле правого борта море вспенилось бурунами. Зерновоз начал медленно уходить влево. Слишком медленно.

– Нет, не успеет отвернуть, – Эвдор, крепкого сложения моряк, одетый в поношенный хитон, наблюдавший с берега эту картину, повернулся к своему собеседнику, обнажив в улыбке ряд не слишком белых зубов. Зубов кое-где не хватало, – медленно разворачивается, места не хватит.

– Я думаю, успеет, смотри, почти миновал, – собеседник Эвдора, исполненный достоинства, богато одетый человек, поглаживал окладистую бороду. Оглянулся куда-то назад, суматошно замахал руками, – как ты несешь, олух, как ты несешь! Побьешь мне все кувшины! Дропид, куда ты смотришь!

Бритоголовый, кряжистый надсмотрщик в кожаной безрукавке, оскалился, выхватил из-за пояса кнут, подскочил к группе рабов, вереницей спускавших по шатким сходням со стоящего у причала аката[10] большие тюки и амфоры, стегнул одного из них и выругался. Купец удовлетворенно отвернулся, вновь приобретя солидный облик.

– Заклад? – живо протянул ему руку моряк, – на «оленя»?

«Оленем» называлась серебряная тетрадрахма с изображением царя Митридата в профиль на одной стороне и пасущегося оленя, на другой.

– Идет, – усмехнулся купец.

– Сразу давай, – засмеялся Эвдор, – в чем-чем, а в этих делах я никогда не ошибаюсь.

– Поглядим.

– Ну-ну, – моряк повернулся в сторону зерновоза, сложил ладони раструбом у рта и прокричал. – Эй, на корме? Весло тебе в заднице зачем? Давай, шевели задом, первый раз замужем, да?!

Купец скривил губы, искоса глядя на веселящегося моряка. Несколько человек поодаль, так же, как и они, праздно наблюдающих эту сцену схватились за животы.

– Тебе бы в театре, в хоре, петь, – заметил купец, – голосина-то у тебя.

Над бортом появилась чернобородая физиономия кормчего, он бегло оглядел берег и погрозил кулаком. Моряк согнулся пополам от смеха. На верхней палубе зерновоза пошло какое-то движение. К кормчему подлетел человек, и что-то закричал ему прямо в ухо. Тот немедленно исчез. Через секунду раздался рев проревса:

– Табань! Оба борта табань, бездельники!

Весла уперлись в воду, но зерновоз по инерции прокатился еще половину плетра[11]. Потерял ход он, уже почти врезавшись в связку крутобоких торговых парусников.

– Давай деньги, – протянул руку моряк.

– Нет, еще поглядим, – возразил купец, – я думаю, они развернутся.

– Не на что тут уже глядеть, – проворчал моряк.

– Нужно немного отдать назад, а затем снова вперед и влево, – с видом знатока проговорил купец.

Эвдор усмехнулся. Возле зерновоза появилась маленькая лодочка. В ней сидело двое людей. Один из них, проворно взобравшись на палубу стронгилона, протянул кому-то из команды толстый канат и так же быстро спустился вниз. Лодка исчезла. Через несколько минут, возле медленно дрейфующего судна, появилась десятивесельная эпактида[12].

– Сейчас канатом зацепят, давай деньги, – моряк нетерпеливо совал ладонь прямо в лицо купца.

Купец раздраженно отмахнулся от него и огорченно повернулся к одному из своих, стоящих поодаль помощников. Щелкнул пальцами. Помощник подбежал к нему, на ходу развязывая толстый кожаный кошель.

В подтверждение слов Эвдора, эпактида, осторожно маневрируя, стала удаляться от зерновоза. Между кораблями из воды возник буксирный канат, натянулся. Стронгилон вздрогнул и начал разворачиваться.

Купец, поджав губы, отсчитал в ладонь Эвдора три римских денария.

– Чего-о?! – возмутился моряк, – договаривались на «оленя»!

– У меня только римские, – пробурчал купец, – у менял идут как три денария за тетрадрахму.

– За какую, родосскую? Да в ней четыре денария, а в аттической все пять!

– Пять? – возопил купец, – богов побойся! Четыре денария, больше не дам!

– Ладно, – усмехнулся Эвдор, скосив глаза на борт купеческого судна, украшенный изображением черной лошади, – давай четыре.

Купец, как видно, не из захудалых. Не каждый из торгашей возил товары на весельном акате, команда которого, за счет гребцов, гораздо больше команды парусника. А всем надо платить. Зато нет зависимости от ветров и выше шансы уйти от пирата. Поэтому акат – популярная посудина, хотя позволить себе подобное владение могли лишь зажиточные купцы. Что, впрочем, не делало их менее скупыми.

Купец, скрипя зубами, вложил в ладонь моряка четвертую монету. Эвдор зажал деньги в кулаке, мысленно возблагодарив Гермеса, покровителя купцов и воров, за то, что с завидной регулярностью встречаются в людях такие, казалось бы, несовместимые качества, как богатство и легковерие. Купец, расставшийся с недельным заработком гребца боевого корабля, даже не поинтересовался, способен ли его противник в споре выложить такую же сумму в случае проигрыша.

– Хорошее, как я гляжу, у тебя судно, – сказал моряк, – зовется, поди, «Меланиппа»[13]?

– Что? – снова повернулся к Эвдору купец, уже успевший про него забыть, – а, да, «Меланиппа».

– Хорошее судно, – повторил Эвдор, – я бы нанялся к тебе, уважаемый.

– С чего бы это? – недоверчиво спросил купец.

– Да вот, без работы прозябаю. Моряк я опытный, а ты на вид не похож на скупердяя. Откуда будешь-то?

– Из Истрии, – пробурчал купец, – только мне люди не нужны, у меня хватает.

– Хватает, ну и ладно. Да и Истрия, пожалуй, далековато. Правду говорят, что у вас там море замерзает зимой?

– Врут.

– Вот и я так думаю. Это же какая лютая должна быть зима, чтоб море-то замерзло. Я вот думаю, римляне уже и до Истрии дотянулись?

– С чего ты взял?

– Так ты римскими денариями расплатился.

– А, да не... это я... – купец вдруг спохватился, – а тебе-то что? Ты кто, вообще такой? Подсыл чей? Торговыми тайнами промышляешь?

– Да что ты, богов побойся, какой подсыл. Так, интересуюсь просто, чем ты мне платить станешь. Назад-то когда отбываешь, почтеннейший?

– Не твоего ума дело. Сказал же – не нужны люди. А ну, пошел отсюда! – купец повернулся и окликнул надсмотрщика, – Эй, Дропид!

– Ладно-ладно. Я же так просто, на счет работы интересуюсь. Вдруг кто из твоих людей в каком-нибудь кабаке загуляет. Или соперники по вашему, торговому делу, сманят. Так ты про меня вспомни. А то тяжко наниматься стало. Купцов все меньше. Митридат все торговые пути держит. Пираты проклятые кругом…

Купец отступил на шаг и, оценивающе, оглядел моряка с ног до головы. Голова, подбородок и щеки Эвдора некоторое время назад были выбриты наголо, но сейчас их покрывала короткая колючая щетина. Но это, как и отсутствие пары зубов в улыбке, никоим образом не делало облик моряка суровым и мрачным, напротив, лицо его было открытым, располагающим к приятному общению. Казалось, что стоит ему скорчить страшную рожу, этим он не напугает даже маленьких детей. Под серым хитоном отчетливо проступали мощные мышцы. Этакий добродушный здоровяк.

Подошел надсмотрщик, поигрывая плетью, вопросительно взглянул на хозяина. Купец посмотрел на него, потом снова на Эвдора. Спросил:

– На вид ты не хилый. И грести в такт, по флейте, можешь?

– Могу, на военных кораблях служил.

– Что сейчас не служишь, вроде тут, у вас, война? Ладно. Дней через десять приходи сюда. Филиппа из Истрии спросишь. Там посмотрим...

---------

8 Стронгилон – тип крупнотоннажного древнегреческого торгового корабля.

9 Проревс – начальник носа, впередсмотрящий. На торговых древнегреческих судах исполнял обязанности боцмана, помощника кормчего. Аналогичная должность существовала и на военных кораблях.

10 Акат – ладья. Тип древнегреческого торгового парусно-весельного корабля, существовавшего до конца античности. Имел две мачты, причем передняя, грот-мачта, впервые появилась именно на этом типе судов, из-за чего на всех прочих кораблях называлась «акатионом».

11 Плетр – древнегреческая мера длины (31 метр).

12 Эпактида – небольшое гребное судно, часто использовавшееся, как буксирное или посыльное.

13 Меланиппа – «Черная кобыла» (греч).

14 Филипп – «Любящий лошадей» (греч).

[Инженер]

Моряк снова скосил глаза на рисунок лошади по борту аката, усмехнулся и пообещал купцу всенепременно выпить за его здоровье. Впрочем, пропивать денарии Эвдор совсем не собирался. Деньги, которых катастрофически недоставало и которые без всяких усилий сами упали в его ладонь, было бы кощунственным потратить на сиюминутные развлечения. Определенно, последние дни ему невероятно везло. Очевидно, какой-то бог со скуки решил помочь ему, ибо без этой помощи наблюдать за мытарствами ничтожного смертного совсем уж неинтересно.

Эвдор двинулся прочь от пристани, через рыночную толчею и суматоху. Здесь со всех сторон неслось:

– Сталь халибска-а-я! Мечи, ножи, подходи, покупа-ай!

– Чиню медные котлы! Чиню, латаю, медные котлы!

– Вино хиосское! Самое лучшее!

– ...и пятна у него, как у леопарда, по телу...

– Да ну, врешь, не может у зверей такой шеи быть..

– Клянусь Зевсом, сам видел, своими глазами! Десять локтей!

– А только что говорил, будто пять...

– ..мечи испанские! Халибским не чета!..

– ...вах, не проходи мимо, дорогой! Кинжал по руке подберем, от любого оборонишься!

– Извини, уважаемый, мне знающие люди говорили, в Испании кузнецы получше будут.

– Что? Не слушай этого песьего сына! Любого спроси, лучше халибской стали не найдешь!

– ..хлеб свежий! Подходи!

– ..и что же, она, как змея вьется?

– Нет, колом стоит, вообще не гнется.

– А как тогда этот твой... жерав, пьет?

– Жираф. А он вообще не пьет, а только влагу с листьев слизывает.

– Врешь! Разве может лошадь, хоть и с шеей в пять локтей, этим напиться?!

– Так это и не лошадь...

– Сам говорил, что на лошадь похож... А может, действительно, лошадь? Привязали к шее палку с башкой, обернули в леопардовые шкуры, вот тебе и твой жираф.

– Не может быть, я сам видел...

– Вот смотри, мим на ходулях, у него что, ноги в пять локтей? Эх ты...

На большом помосте жались друг к другу несколько десятков обнаженных рабынь.

– Рабыня-сирийка, обученная тридцати трем способам любви!

– Что-то она какая-то тощая. Цена?

– Четыреста денариев.

– Тебе голову напекло, уважаемый?! Этой худосочной красная цена – сто. Взгляни на нее, плоская, как доска. Ну-ка задом поверни ее...

– Зато шустра и искусна! Триста пятьдесят.

– Что-то не верится. Она, наверное, вообще девственница. Сто двадцать.

– Опытная, опытная, всеми богами клянусь, тридцать три способа...

– А чего она у тебя прикрыться пытается? Точно, девственница, стыдливая! Сто двадцать пять, больше не дам.

– В убыток не продам, она обошлась мне в двести.

– Может она музыкантша? Эй, девка, на флейте играть умеешь? Чего молчишь? Чего она у тебя, по-гречески не говорит?

– Чтобы на флейте играть, знать язык не надо, тем более на той, которая у тебя, уважаемый... ну ты понял, в общем.

– Иеродула в храме Афродиты дешевле обойдется.

– Так каждый раз платить, как приспичило, а эту купил и сколько хочешь...

– Зато, каждый раз – другую. Нет, мое слово последнее.

– Ну, взгляни на эту эфиопку, уж она-то покрупнее сирийки.

– Сколько?

– Двести пятьдесят денариев.

– А за сирийку просил четыреста, что так?

– Дикая совсем, не умеет ничего, зато смотри какие у нее...

– Это я вижу, да вот только, боюсь, зарежет на ложе в первую же ночь.

– Тьфу-ты, Цербер на тебя, не покупаешь, проходи! – купец отвернулся, потеряв всякий интерес к покупателю и снова заорал, – рабыня-сирийка, обученная тридцати трем способам любви!..

Проталкиваясь через торговые ряды в сторону юго-восточной городской стены, и вслушиваясь в многоголосый хор тысяч людей, зазывающих, торгующихся, обменивающихся новостями и сплетнями, Эвдор различил нечто более важное, чем обсуждение прелестей рабынь или проблему существования жирафов:

– ...на рассвете перешли реку, под дождем…

– ...все, как один бежали, убитых – тьма!..

– …говорят, римляне построили вал с узким проходом и, заманив внутрь конницу, всех перебили!..

– А вон там говорят, что ночью реку перешли…

– Да врут, кого ты слушаешь! Я точно знаю!

– Сам, что ли, видел?

– ...царевич к отцу бежал, в Пергам...

– ...всех вырезали, до единого.

– Не может быть!

– Верно говорю! А Митридата на кол посадили.

– Римляне на кол не сажают.

– Ты мне не веришь? Да мне Архилох сказал, а он врать не будет!

– Эх, граждане, что теперь-то?

– Радоваться надо, Митридат мертв, победа!

– Ты его мертвым видел?

– Нет, конечно, где я и где он...

– То-то.

– Не Эвпатора убили, а сына его.

– Жив он, в Пергам бежал.

– А римляне что?

– Что-что... по пятам идут. Пергам уже осадили, небось.

– Да не, взяли уже! Под чистую разграбили, царя на кол...

– Ты-то почем знаешь?

– Да мне Архилох...

– ...а кто идет-то? Сулла?

– Сулла в Фессалии.

– Да ну? А кто тогда?..

А дальше уже совсем интересно, Эвдор резко замедлил шаг, жадно ловя каждое слово, а разобрав разговор, вообще остановился:

– ...в военной гавани они, сам сегодня видел.

– Так тебя туда и пустили!

– Ну, не я, шурин мой, он в страже там служит у пирсов.

– Египетские это корабли, самая большая пентера – «Птолемаида».

– А ты откуда знаешь?

– Это Луция Лукулла корабли.

– Не было же у римлян флота здесь.

– Не было, а теперь есть.

– А я тебе говорю, египетские.

– Верно, египетские. Лукуллу их Птолемей Латир дал. А еще, говорят, многие с Крита и Кирены пришли.

– А я слышал, Лукуллу в Египте отказали...

– Ты там у трона стоял и все слышал?

– «Птолемаида» это, точно. Видел я ее много раз, я в Александрии каждый год бываю...

– ...Сулла со всеми сговорился, против Митридата...

– Не Сулла, а Лукулл.

– ...это верно, всем понтийцы поперек горла...

– ...что, прямо так и дал, даром?..

– Не даром, мало что ли римляне награбили в Дельфах и других местах. По всей Элладе храмы осквернены...

– Эх, пропала Эллада, нету больше свободы нигде.

– То-то она там была... У кого мошна, у того и свобода, а простому люду...

– ...Сулла строит флот в Фессалии.

– И наши, говорят, Лукуллу флот передадут. Дамагор скоро прибудет с тридцатью триерами, под его начало.

– Дамагора навархом нужно, разве эти римляне умеют воевать на море?

– Ну, они же били Карфаген...

– Так это когда было?

– Лукулл, говорят, уже заказал на верфях почтенного Креонта десять пентер.

– Квинквирем. Римляне их квинквиремами зовут.

– Строить-то наши будут, значит – пентер.

– Да один хрен.

– А что, братья, скоро заработаем? Это ж сколько гребцов-то будут нанимать!

– Заработаешь, ты, как же... Я два года назад о весло руки в кровь стер и спину всю порвал, а что заработал? Как был в рубище, так и остался...

– ...а сколько их всего пришло?

– Говорят, два десятка.

– Больше! Два десятка у пирсов стоят. А в гавани еще столько же.

– Критяне, говорят, Лукуллу много кораблей дали.

– Это критяне-то? Пиратское гнездо! Всем известно, что Митридат пиратов под себя гребет.

– И верно, в Ликийском проливе, рукой подать, страсть, как много пиратов развелось. Понтийцев пропускают, прочих грабят, топят. Сговорились, ублюдки...

– Критянам Сулла, не иначе, хорошо заплатил, так бы не стали, против своих же...

– Да кто там у них свои? Там рожи, не поймешь, какого роду-племени, как в котле намешано...

– Наши, говорят, морской дозор выставили. Четыре триеры день и ночь в сорока стадиях от города ходят. Меняются.

– Поди, догони пирата... Гемиолия пошустрее триеры ходит.

– Кто это тебе сказал, село-лопата? Ты на флоте служил хотя бы день?

– Да что я, все говорят...

– Не уйдет гемиолия от триеры, на ней гребцов на половину меньше, а размеры схожие.

– И то верно...

[Инженер]

Окончания разговора Эвдор не дождался, тот мог длиться бесконечно и сам собой тихо перейти на обсуждение чего-нибудь другого, например, цен на вино или бесстыдное поведение дочери купца Диотима. Эвдор уже услышал то, что его интересовало и теперь, спешно проталкивался в направлении, обратному тому, куда изначально направлялся.

Его путь лежал к Военному порту, расположенному в северной части города и отделенному от Торгового порта длинной косой. В оконечности этой косы, а так же на противоположном берегу узкого пролива, служившего входом в гавань, на земле стояли две гигантских, в несколько человеческих ростов, глиняных ступни.

Это были стопы бога.

Два столетия назад по всему Восточному Средиземноморью гремели войны диадохов, полководцев Александра Македонского, сорок лет деливших между собой наследие умершего царя. И вот, за двести девятнадцать лет до сего дня, великий полководец Деметрий, сын будущего царя, диадоха Антигона Одноглазого, с сорокатысячным войском осадил Родос. Осада длилась целый год и закончилась неудачей. Деметрий вынужден был отступить, однако все же приобрел в ходе этого предприятия большую славу: молва наделила его прозвищем Полиоркет, «Осаждающий города», за строительство множества невиданных ранее огромных осадных машин.

Родоссцы, обрадованные великой победой, и заразившиеся от своего врага страстью к гигантским сооружениям, поручили скульптору Харесу, ученику Лисиппа, поставить статую бога Гелиоса, которого они чтили своим покровителем, превосходящую размерами все, существовавшие прежде в мире. Колосс закончили через двенадцать лет. Высотой в восемьдесят локтей, он был глиняным с железным скелетом. Снаружи статую покрывали начищенные бронзовые листы, сверкавшие на солнце так, что бог был виден днем в море на огромном расстоянии от острова. Бог простоял около пятидесяти лет, а потом статую разрушило землетрясение. От колосса остались лишь ступни, охраняющие порт.

В этот день возле военной гавани стражи было намного больше чем обычно. Стояли в оцеплении несколько десятков гоплитов, молодых граждан проходивших обязательную военную службу. Перед ними прогуливались городовые, вооруженные палками стражники, охраняющие общественный порядок. Они, по большей части, были варварами-наемниками из Малой Азии. Эвдор не рискнул пробираться в гавань, и вытянувшись во весь рост, заглядывал поверх людских голов, рассматривая корабли у причалов.

Посмотреть было на что. Возле одного из каменных пирсов стояла огромная пентера – плоскодонный военный корабль, на носу и корме которого возвышались две боевые башни и «ворон»[15], сооруженный на римский манер. По обоим бортам корабля, ниже палубы шла парада, крытая галерея, выступавшая далеко от борта и делавшая широкий корабль еще шире. В этой галерее в два ряда, один над другим, располагались гребцы.

В эпоху войн диадохов, гигантомания, начавшаяся в судостроении, перечеркнула традицию именования военных кораблей, согласно которой они делились по количеству рядов весел на борту. Строить высокорядные корабли с числом рядов весел больше трех не удавалось. А царям и полководцам хотелось все больше наращивать скорость и мощь. Тогда корабелы стали располагать гребцов не только по вертикали, но и по горизонтали. На триере гребцы сидели по одному на весло в три ряда. На тетрере, гребцы верхнего ряда, траниты, ворочали вдвоем одно длинное весло. Нижние ряды, зигиты и таламиты, каждый по-прежнему работали одним веслом, более коротким. На пентере – трое на верхнем весле и двое на нижнем. И так далее. Римляне переняли у греков и карфагенян типы кораблей, переведя их названия на латынь: трирема, квадрирема, квинквирема...

После Пунических войн гигантомания стала сходить на нет. Ни в одном флоте сейчас не было кораблей подобных геккайдецере Деметрия с шестнадцатью гребцами на одной весельной связке. Во флоте Родоса пентеры были самыми большими кораблями. Египет имел несколько огромных децер, но использовались они лишь для увеселительных морских прогулок царей.

Среди переданных Лукуллу Птолемеем Латиром пяти пентер и двадцати триер, «Птолемаида» была самой большой и старой. Ее построили двадцать лет назад, и она все еще использовалась, хотя ни разу не побывала в сражении. Египет давно не вел крупных морских войн, а пиратов гоняли эскадры, укомплектованные кораблями поменьше.

Глядя на свежеобретенную римлянами морскую мощь, Эвдор понимал, что антипонтийская коалиция решила взяться за митридатовых навархов всерьез, а значит, задуманное предприятие может сильно осложниться.

Сзади окликнули:

– Эй, оборванец!

Эвдор обернулся. За его спиной стоял, поигрывая толстой палкой, краснорожий стражник, одного с Эвдором роста и сложения. На вид, скорее похожий на варвара, чем на эллина, он был одет в черный хитон и красную кожаную шапку с остроконечным, сбитым вперед верхом. Несколько таких же шапок маячило поблизости, в шумной толпе портовых работников, моряков, и грузчиков-рабов. Стражник поманил Эвдора пальцем:

– Да, ты, ходи сюда.

По говору – ликиец. Эвдор неторопливо приблизился. Стражник ткнул его палкой в грудь.

– Ты, раб. Кто твой хозяин?

– Я не раб, – спокойно ответил Эвдор, – ты ошибся, почтеннейший.

– Ха! – оскалился ликиец, – говори еще!

Он схватил Эвдора за ворот и притянул к себе. Изо рта стражника несло чем-то съедобным.

– Не раб, да? – прорычал стражник, скосив глаза на не подшитый край хитона[16] моряка, затем еще ниже, на красноватые потертости, «украшавшие» лодыжки Эвдора, – беглый?

Игнорировать следы от кандалов невозможно, и моряк пожалел, что не оделся варваром, в штаны. Думал, что это привлечет лишнее внимание, а вон оно как получилось...

– Нет, не беглый. Гребцом служил. Течь на корабле, ноги в воде все время, о скамью стер.

– Гребец? – поднял бровь стражник. – Еще ври мне, а?

– Я не вру! И я не раб!

Неуловимым движением, ошеломив стражника, который совершенно не ожидал подобной прыти от беглого раба, Эвдор освободился от захвата и, завладев кистью ликийца, вывернул ее против естественного сгиба.

Ликиец взвыл и попытался ударить его палкой, но тем самым причинил себе еще большую боль.

– Позволь мне идти моей дорогой, уважаемый, я очень спешу.

Стражник ругался и брызгал слюной, но вырваться не мог. Эвдор вел его вокруг себя по кругу, гася попытки освобождения. Со стороны казалось, что два человека жмут друг другу руки каким-то странным способом, причем один из них почему-то поносит другого последними словами. На драку это было не очень похоже, но внимание стражи все же привлекло. К ним подошли еще три стражника. Один из них, совсем седой, отличавшийся от прочих наличием на правой руке серебряного браслета спросил:

– Что случилось?

– Да вот, раба беглого поймал, – прошипел ревностный ловитель беглых рабов.

– Ты уверен, что это ты его поймал? – заинтересовался старший, и спросил Эвдора, – Кто таков? Отпусти воина.

Эвдор отпустил ликийца и назвался. Он окинул стражников беглым взглядом, прикидывая, кого, куда и как бить, в случае, если стражники придумают его вязать. Впрочем, даже если он всех положит, далеко уйти ему не дадут, слишком много народу кругом. Назад, в колодки, совсем не хотелось.

– Беглый? – повторил вопрос своего подчиненного старший стражник.

– Нет, – стоял на своем Эвдор, – я свободный человек.

– Ха! – встрял ликиец, потирая запястье, – Карий, на рожу его посмотри! И на ноги, как следует. Это от кандалов у него следы. Он беглый с рудников, слепому видно!

Старший похлопал дубинкой по голой волосатой ляжке Эвдора. Моряк не мигая смотрел прямо в глаза стражнику.

– Твой человек ошибается, почтеннейший.

– Ну-ну, – Карий выдержал взгляд моряка, поднял дубинкой его правую руку, сжатую в кулак, – раскрой.

Эвдор раскрыл ладонь, в которой лежали четыре серебряные монеты.

– У кого украл?

– Выиграл заклад.

– Выиграл... – стражник осклабился и сгреб деньги с ладони моряка, – я вот тоже выиграл. Иди отсюда, чтоб не видно тебя было и не попадайся.

Он повернулся спиной и зашагал прочь. Ликиец закричал ему в след:

– Карий, ты что, отпускаешь его? Он же беглый!

– Да наплевать, возиться еще... Не до него сейчас, пускай идет, если дурак – все равно попадется.

Эвдор сплюнул с досады, но не стал искушать судьбу и поскорее двинулся назад, в город, злобно скрипя зубам о потерянных монетах.

------------

15 «Ворон» – подъемный абордажный мостик, по которому легионеры перебирались на вражеский корабль во время боя. Римское изобретение. Название дано из-за стального крюка на конце, в форме клюва ворона, который впивался во вражескую палубу при опускании мостика.

16 Не подшитый край хитона – верх невоспитанности и неряшливости. Свободный человек, одетый подобным образом своим видом оскорблял общество. Не подшитые хитоны специально выдавали рабам.

[Петруха]

Коллега, здорово, что Вы выложили текст.

"Пес и волчица" был очень хорош, теперь это почитаю с удовольствием.

[Инженер]

Это почти то же самое, кое-какие острые углы пытаюсь убрать. Линия Эвдора не изменится вообще (я ее расширю, но резать ничего не буду, она мне больше всего нравится), линия Квинта - немного, а линия костоправа - сильно. В ней и буксую пока. Выкладываю неменяющиеся куски. Скоро они кончатся и я, наверное зависну. Но пока мысль не идет, пишу "Круги на воде". Там наверное уже скоро будет прода.

[Инженер]

* * *

Его путь лежал к довольно невзрачному двухэтажному дому с внутренним двориком, расположенному возле Юго-восточной стены. Этот район города, хотя и не самый удаленный от Торгового порта, был наиболее грязным, жилье здесь стоило дешево и, в основном, сдавалось внаем. Снимали его купцы, из тех, что победнее, а так же разнообразный сброд, стекавшийся на Родос со всего света и не имеющий возможности остановиться на государственном постоялом дворе, поскольку государство помогало с жильем только гражданам дружественных полисов. В нынешнее безвременье, когда друзья менялись каждый день, да не по разу, немногие могли похвастаться, что связаны с Родосом узами гостеприимства. Одними из этих немногих были римляне.

С Римом у Родоса сложные отношения. И те и другие помнили, как Родос в Третью Македонскую войну, почти сто лет назад, выступил на стороне царя Персея против Рима и проиграл. Сейчас все изменилось. Родос очень страдал из-за торговой конкуренции с подвластными Понту городами, заметно усилившейся с приходом к власти Митридата Эвпатора. И островное государство решилось бросить царю вызов. Наварх Дамагор, командующий небольшим флотом, в котором служили хорошо обученные, опытные и дисциплинированные моряки, смог одержать несколько побед над флотоводцами Митридата, под началом которых собралось множество пиратов. Митридат давно уже «подкармливал» многих из пиратских вожаков, фактически взяв к себе на службу, вместе со всеми их людьми и кораблями. Но количество не пересилило качество. Огромный, но плохо управляемый, понтийский флот был неоднократно бит и рассеян по всему Восточному Средиземноморью. Взять Родос штурмом и осадой, царь не смог. Морская блокада Родоса протекала малоуспешно.

Пословица гласит: «Враг моего врага – мой друг». Вот и возникла на почве вражды с Митридатом нынешняя дружба Родоса с Римом, почти любовь. Но только внешне. На деле же не все так просто – Рим, как предусмотрительный хозяин, не складывающий все яйца в одну корзину, одновременно поддерживал Делос, объявив его свободным, беспошлинным портом, что не хуже Митридата потихоньку душило родосскую торговлю. Впрочем, сейчас Делос был захвачен Митридатом, который истребил на острове двадцать тысяч человек, большинство из которых – римляне.

Заезжий двор «Веселая наяда» не особенно отличался от прочих родосских частных заезжих домов для бедноты. Одновременно питейное заведение, гостиница с комнатами, где вместо лож на деревянный пол навалена солома, бордель с самыми дешевыми, даже не гетерами, а просто портовыми шлюхами, он был открыт и днем и ночью. Народу в нем толпилось всегда много, особенно осенью и зимой, поскольку подаваемая жратва, приготовленная, как кое-кто полагал, из пойманных на задних дворах собак, и фракийское кислое вино, которое в пятьдесят раз дешевле хорошего хиосского, были вполне по карману морякам, летний заработок которых стремительно таял в период вынужденного простоя. Каждый год множество людей по всей Эгеиде оставались без работы: после восхода Арктура, могущественнейшей звезды, несущей осенние бури, мало кто отваживался выходить в море. Матросы торговых парусников, бедняки, добывающие свой хлеб службой в качестве гребцов на военных кораблях, контрабандисты и пираты, маялись от безделья, пили, играли в кости, делали детей и занимались поножовщиной до последних дней месяца антестериона, когда торжественными жертвоприношениями Посейдону, обильными возлияниями и Играми открывалась навигация. Конечно, кое-кто рисковал сунуться в море и зимой, но кончалось это чаще всего печально.

Узнать «Веселую наяду» было довольно просто: над обшарпанной дверью висел деревянный щит, на котором изображена голая девица с рыбьим хвостом вместо ног и грудями размером с арбуз. Лицо девицы украшала улыбка с двумя рядами тщательно прорисованных зубов. Один из зубов был замазан углем, кем-то не менее веселым, чем сама наяда.

Моряк вошел внутрь. В главном обеденном зале таверны всегда, даже днем, царил полумрак, который не могли полностью истребить ряд тусклых масляных светильников, расположенных вдоль стен. Зал был заполнен грубо сколоченными столами. Возлежать за обедом здесь было не принято, места мало, да и много чести местным пьяницам. В углу зала располагался малый очаг. Другой, побольше, находился во внутреннем дворике.

Зал был почти пуст, посетителей в дневное время немного. Четверо сидели возле очага за столом, заставленным кувшинами и глиняными мисками. Они были одеты небогато, но и не в драные обноски. Светлые волосы и кожа у всех четверых выдавали в них северян. Похоже, что это моряки с одного купеческих судов, получившие жалование. Судя по количеству посуды на столе, жалование было неплохим. Разговаривали они негромко, но при виде девушки-подавальщицы с блюдом жареного мяса возбужденно загомонили. Рабыня поставила блюдо и миску с уксусом на стол и скрылась. Еще одна рабыня ворошила угли в очаге длинной кочергой. В углу скучал вышибала.

Эвдор внимательно оглядел четверку моряков, один из которых показался ему знакомым. Эвдор мог бы поклясться, что видел его в порту, причем, совсем недавно. А где в этой толкотне в память могло запасть отдельное лицо? Там, где он задерживался и глазел по сторонам. Они северяне. Моряки. С «Меланиппы».

– Все интереснее становится, – улыбнулся Эвдор и направился к двум мужчинам, сидевшим в дальнем углу зала за столом, на котором стояла пара глиняных кружек и кувшин.

Один из этих двоих подпирал голову руками и изучал нацарапанные на столешнице надписи и рисунки непристойного содержания. Второй без всякого выражения наблюдал за посетителями у очага. При виде Эвдора, подсевшего к ним, он несколько оживился:

– Какие новости?

– Радуйся, Дракил. И ты, Гундосый, – Эвдор взял себе одну из кружек и плеснул в нее из кувшина темно-красной жидкости, – что это тут у вас?

Тот, кого Эвдор назвал Гундосым, не поднимая головы, пробубнил:

– Местное.

Прозвучало это, как «пестдое».

– Кислятида, – добавил Гундосый.

Моряк отпил вино, покатал во рту, проглотил.

– Бывает хуже. А где Аристид?

Дракил многозначительно поднял глаза к потолку. Со второго этажа явственно слышался скрип расшатываемого деревянного ложа и прерывистые женские вскрики.

– Понятно. Значит, новости у нас такие: заявился Лукулл. Весь город гудит.

Дракил усмехнулся.

– Чтоб это узнать, даже не стоило выползать на улицу. Дверь приоткрой и слушай, что мальчишки орут. Лукулл заявился… Тем хуже, Эвдор. Говорил я тебе, нечего здесь сидеть. Отсвечиваем неприкрытыми задницами на весь Родос. Надо было когти рвать прямиком на Крит.

– На этой лоханке? Сколько ведер вычерпали, пока сюда дошли, не считал?

– И до Крита бы дошли.

– Ждут тебя там. У Лукулла корабли из Египта, Кирены, Крита...

– Врешь!

– Сам не видел, врать не буду, но в порту так говорят.

– Врешь! – повторил уверенно Дракил, – римляне никогда не договорятся с Волком. Тем более, против Митридата. А больше не с кем на Крите договариваться. Не с царьками же и олигархами недоделанными. Они давно уже все Волку задницу лижут.

– Ты же не знаешь, что ему предложили. Все продается и покупается. И Леохар в том числе.

Дракил сплюнул на грязный пол. Он был критянином. Гундосый, убрал правую руку, приподнял голову и простонал:

– Газбегаца дада было. Гапгасда все…

Не удержав голову одной левой, Гундосый ткнулся носом в столешницу, громко хрюкнув.

– Переловили бы всех поодиночке, – прошипел Дракил.

Эвдор приподнял голову Гундосого за волосы, и положил обратно: тот спал, пуская слюни. Моряк покосился на компанию у очага, придвинулся к Дракилу и негромко произнес:

– Я тут видел замечательную посудину. То, что надо. Стоит такая, вся из себя красивая, лошадка и хочет, чтобы ее толковый всадник взнуздал. Не большая, не маленькая, всего в ней в меру, как раз для нас.

Эвдор замолчал. На лице Дракила проявилась некоторая заинтересованность:

– Продолжай.

– Шестнадцативесельный акат-афракт[17] из Истрии. Я прикинул, он может поднять пятьсот талантов[18]. Прибыл только что. Я видел, как его разгружают.

– Ты предлагаешь его брать? Как?

– Я почти сговорился с купцом. Нужно, чтобы кое-кто из его людей протянул ноги. Нанимаемся к нему. Выходим в море, дальше все просто.

– Просто, на словах, – протянул Дракил, – сколько у него людей? Одних гребцов, почитай, больше, чем нас. Если он не полный дурень, не возьмет совсем незнакомых людей. Я бы не взял.

– Я думаю, у него внезапно не окажется выбора. Они, северяне, выпить не дураки, а пьют все больше по-скифски. Ушибутся невзначай, до смерти, по дурной-то голове, – усмехнулся Эвдор, – вот он нас и примет с распростертыми объятьями.

– Вот так прямо и с распростертыми? – недоверчиво спросил Дракил.

– Ага, особенно меня, как старого знакомца. К тому же нас ему порекомендуют уважаемые люди…

---------

17 Афракт – корабль без сплошной палубы.

18 Приблизительно 13 тонн.

[Инженер]

Дверь отворилась, и на пороге появились двое. Один был темноволос, одет в недорогой хитон и, в целом, не имел особых примет, если не считать бороды, которая за века македонского и римского владычества вышла из моды в материковой части Эллады. Впрочем, здесь, на островах, всегда сильно азиатское влияние.

Второй выглядел поинтереснее. Он был одет в штаны, варварскую рубаху с рукавами, а сверху еще и гиматий, несмотря на жаркую погоду. Край гиматия, обмотанного вокруг тела, наброшен на голову, скрывая лицо.

Первый из вошедших, быстро отыскав глазами Эвдора с Дракилом, направился к ним. Второй не прошел в зал, оставшись у двери, которую он прикрыл, и выглядывал теперь через щелку на улицу. Первый с размаху опустился на скамью рядом с Эвдором. Скамья жалобно скрипнула.

– Выпьешь с нами, Койон? – протянул кружку вновь прибывшему Дракил, – обмозговать кое-что надо.

Однако Койон лишь отмахнулся.

– Убили Одноухого Акаста.

– Кто? Где?

– Стражники. В порту. Ими весь город кишит.

– Как это случилось?

– Я сам ничего не понял. Мы с фракийцем, – кивок в сторону человека, оставшегося у двери, – вместе были, а Одноухий чего-то отошел. Потом гляжу, его Красные Шапки окружили и о чем-то с ним препираются. А он вдруг, хрясь одному в рыло, и бежать. Ну, догнали его, повалили. Четверо их было или пятеро. Акаста они долго били палками, да там и бросили. Народ в стороны шарахается. Я подошел к нему, когда они ушли. Вся башка кровавое месиво, не дышал он уже.

Эвдор крякнул, припоминая встречу со стражей, которая могла бы закончиться вот так же печально.

– Меня тоже сегодня остановили. Возле военного порта. Да отпустили.

– Прямо так просто и отпустили? – недоверчиво спросил Койон, – они что-то сегодня совсем озверевшие.

– Ну, не просто. За мзду. Свалилось тут, внезапно, богатство, да припрятать не успел.

– Это что за богатство?

– Не важно уже. Тю-тю оно. Ты дальше рассказывай.

Койон прокашлялся.

– А дальше... Дальше сюда шли и все хотели меньше ростом стать. Эти ублюдки повсюду стоят. И гоплиты, в полном вооружении. Из каких нор повылазили? Но, вроде, пронесло. Чем Одноухий им не глянулся, понять не могу.

– У нас у всех рожи неблагородные.

– Одно из двух, – сказал Дракил, – или они просто решили очистить город от всяких оборванцев в честь прибытия Лукулла, или кто-то из Братьев, кроме нас, проник в город и об этом стало известно.

– Может они нас ловят?

– Нет, – возразил Эвдор, – иначе меня бы не отпустили.

– Я тоже не думаю, что они ловят нас, – сказал Дракил, – но наше положение все равно осложняется. Я бы попытался выяснить, кто есть в городе из Братьев и присоединился к нему.

– Так же, как ты хотел присоединиться к Волку? – прозвучал за его спиной тихий шипящий голос.

Дракил вздрогнул от неожиданности и обернулся. Фракиец уже не смотрел на улицу. Он приблизился столь незаметно, что не только Дракилу стало не по себе. Край гиматия сполз на плечи варвара, обнажив длинные темно-русые волосы и худое острое лицо с хищным, чуть горбатым носом. Правое ухо его было проколото, но серьга отсутствовала.

– Да, именно так, – ответил Дракил, – ты что-то против имеешь, Залдас?

Фракиец осклабился.

– Один корабль в порту. На нем знамя. Вот такой знак, – фракиец пальцем прочертил по столешнице несколько линий, которые в воображении собравшихся соединились в изображение обоюдоострой секиры.

Дракил снова сплюнул на пол. Эвдор скрипнул зубами:

– Лабрис[19].

– С римлянами? – недоверчиво протянул Койон.

– А ты мне не верил, – посмотрел на Дракила Эвдор, – ай да Леохар. Ловко. Из них теперь с Лукуллом отличная пара получится. Волк и Волчица.

– Ты уверен? – поднял глаза на фракийца критянин.

Тот кивнул. Пират Леохар, был одним из наиболее известный в Восточном Средиземноморье пиратских вожаков. Ему подчинялось несколько десятков кораблей, несших знамя – черный лабрис на белом фоне. На своем родном Крите Леохар практически всевластен, несмотря на то, что остров формально поделен между несколькими мелкими царьками. Все они всецело зависели от Волка.

С глубокой древности Крит стал одним из двух центров пиратской вольницы. Вторым был Пиратский берег в Киликии. В данный момент киликийцы поддерживали Митридата, и столь открытое и вызывающее выступление Леохара на стороне римлян грозило большим разбродом в Братстве.

– У тебя есть шанс поступить на службу, – усмехнулся Эвдор, обращаясь к Дракилу, – к римлянам. В конце концов, если бы не они, где бы мы сейчас были?

– Ну, уж нет.

Было видно, что новость повергла критянина в глубокий шок. Как и Эвдор, Койон и вообще вся их компания, некоторое время назад Дракил был пиратом, но в отличие от своих товарищей, раньше ходил на кораблях Леохара.

Вся эта братия несколько дней тому назад добралась до северо-западного побережья Родоса из Аттики на утлом суденышке, едва не пошедшем ко дну в совершенно спокойную погоду. Они не имели денег и оружия. Их одежда грязна и оборвана, тела несли на себе следы колодок и кандалов. Неудивительно, что любой внимательный стражник заподозрил бы в этих людях беглых рабов, как оно и было на самом деле.

Еще совсем недавно они глотали белую каменную пыль в серебряных рудниках, что с давних времен были главным источником дохода афинского государства. Лаврийские горы, словно старый дуб, изъеденный жуком-древоточцем, были вдоль и поперек прорезаны десятками, сотнями шахт глубиной до девяноста локтей.

Здесь трудились тысячи рабов. Пойманные пираты, разбойники, тысячи самых опасных, сосланных на эту каторгу за непокорство, побеги, бунты, убийства хозяев. Тысячи просто ни на что не годных, кроме тяжелой физической работы. Сюда редко попадали мастеровые рабы. Даже во времена войн, когда цены на рабов падали, мастер ценился слишком высоко, чтобы гробить его в рудниках. Разве что он был слишком строптив.

По четырнадцать-шестнадцать часов долбили рабы на глубине камень, в плетеных корзинах поднимали наверх богатую свинцом руду, где перемалывали ее в мелкое крошево. Превращенную в песок породу промывали в воде, отделяя свинец и крупицы серебра от бесполезной породы. Свинца в Лаврионе добывалось почти в сто раз больше, чем серебра, но того, что было, в течении уже нескольких веков с лихвой хватало Афинам на новые триеры, храмы, портики и статуи, новых воинов и новых рабов, что заменяли «износившихся». А изнашивались люди здесь быстро. Очень быстро. В шахте крепкий мужчина мог протянуть самое большее полгода. После чего превращался в дряхлую, еле держащуюся на ногах, развалину. Те, что работали наверху, крутили огромные дробящие жернова или промывали породу, жили несколько дольше, но не на много. Редко, кто выдерживал более полутора лет. А потом начинался кровавый кашель, выворачивающий нутро наизнанку. И старший надсмотрщик отдавал подчиненным команду – заменить раба.

Отсюда не возвращались. Рудники стерегли множество надсмотрщиков. Любые беспорядки, попытки бунта молниеносно и очень кроваво пресекались. За всю историю существования рудников случилось несколько восстаний, но все они были подавлены. Афины ревностно охраняли одно из самых ценных своих владений. Лишь единицам удалось бежать, да и то, рассказы об успешных побегах сродни мифам. Они грели душу надеждой, но были не более чем сказкой. Слишком красноречивы гниющие на крестах трупы «удачливых» беглецов, сумевших выбраться из рудников, но лишь краткий миг дышавших ветром свободы. Ни один не покинул пределы Аттики, даже не добрался до Афин.

Афины давно уже потеряли свою независимость, но рудники продолжали исправно функционировать, формально все еще являясь собственностью афинской олигархии. Туда по-прежнему отправляли попавшихся пиратов.

Два года назад олигархия, возглавляемая стратегом Аристионом, соблазнилась деньгами и посулами Митридата и переметнулась на его сторону. Ответ римлян, занятых внутренними делами несколько задержался, но все же последовал. Армия Суллы, высадившаяся в Греции, двинулась в Аттику. Для обороны города Митридат прислал своего стратега Архелая с войсками и флотом.

Сулла не смог овладеть городом штурмом с налета, и приступил к осаде. Четыреста лет назад, при Фемистокле, победителе персов, были построены Длинные стены, соединявшие Афины с портом Пиреем. Впоследствии, в Пелопонесскую войну, войны диадохов, эти стены несколько раз разрушались и возводились вновь. Сейчас их не было, что позволило Сулле без труда окружить Афины и отрезать Пирей. Войско Архелая рассеченное на две части сражалось храбро и легионерам никак не удавалось взять ни город, ни порт. Особенно плохи дела римлян были под стенами Пирея, поскольку флота Сулла не имел, а Митридат морем постоянно перебрасывал Архелаю подкрепления и припасы.

Пирей ни в чем не имел нужды, а в Афинах, до которых рукой подать, начинался голод.

Римлянам не хватало дерева для строительства осадных машин, тогда Сулла приказал вырубить священные рощи Академии и Лицея. Нужен был флот – Сулла послал Луция Лукулла к союзникам Рима, в Египет, на Родос. Оба союзника независимы, требовать с них что-либо невозможно, а просить, явившись с пустыми руками, бессмысленно. Денег у Суллы не было и чтобы их достать, римляне разграбили храмы в Дельфах. А так же наведались в Лаврийские рудники.

В Лаврионе скопилось довольно много серебра, которое афиняне не успели вывезти в более надежные места. Стражи в рудниках всегда было много, но для легионеров Суллы она не представляла проблемы. К начавшейся драке сразу же присоединились рабы из тех, что работали на поверхности. Всего их было около трех тысяч, но они не имели оружия, многие истощены. К тому же римляне вовсе не собирались освобождать рабов, они стремились лишь забрать то серебро, которое уже было превращено в слитки. Поэтому бежать удалось лишь сотне каторжников, в числе которых посчастливилось оказаться Эвдору и его товарищам, попавшим в это гиблое место за морской разбой.

Собравшая компания насчитывала десять человек. Все они были осуждены в разное время, но на рудниках оказались недавно, в верхних мастерских. Эвдор и Дракил были разбойными не из простых. Они и стали вожаками. В спутники им подобрались люди случайные, поскольку друзья-товарищи обоих навсегда сгинули на нижних уровнях шахт, и лишь какое-то особое расположение богов помогло двум главарям избежать подобной участи.

Аттика напоминала выжженную пустыню и из нее следовало выбираться побыстрее. Повсюду рыскали отряды римлян, совершали вылазки понтийцы и афиняне. Наступила зима. Пираты смогли добраться до побережья и прятались в разоренном и обезлюдевшем рыбачьем поселке. Им посчастливилось найти относительно целое рыбацкое суденышко, но выйти в море нельзя, нужно ждать весны.

К весне защитники Афин совсем ослабели от голода, и в пятнадцатый день месяца антестериона, а по римскому счету в мартовские календы, в полночь, легионы Суллы, разрушив часть стены между Священными и Пирейскими воротами, вступили в город. Началась резня. Аристион продержался еще несколько дней на Акрополе, но все же был взят в плен. Его казнили вместе со всеми гражданами, занимавшими какие-либо государственные должности.

Афины пали. Не видя больше смысла защищать Пирей, Архелай со всем войском отплыл в Беотию. Залив кровью Афины, Сулла сразу же выступил вслед за понтийским войском.

Аттика совсем обезлюдела. Через месяц, дождавшись ровной погоды, горстка беглых пиратов наконец вышла в море.

Эвдор рвался на Родос. Он не объяснял причин, но его уверенность вкупе со впечатляющей внешностью и телесным здоровьем, не сильно попорченным рудниками, убедили всех послушаться его. Критянин пробовал возражать, но был вынужден подчиниться большинству.

Морем до Родоса от Аттики не более десяти-пятнадцати дней пути, в зависимости от ветров, но пираты добирались до цели почти два месяца, часто вынужденно задерживаясь на различных островах.

Наконец, цель была достигнута. Эвдор упорно помалкивал насчет своих планов. В городе он привел всех в заведение «Веселая наяда», где они и сидели уже второй день.

-------

19 Лабрис – критская секира. В описываемое время подобное оружие не применялось уже несколько веков, но продолжало оставаться одним из самых узнаваемых символов Крита.

20 Аристид – «Сын лучшего» (греч).

[Инженер]

Вечерело. В кабаке начал прибывать народ, по большей части обычные портовые пьяницы. За столом у очага разговоры становились все громче, а взрывы смеха чаще. На лестнице, ведущей на второй этаж, появилась девушка, одетая в короткую эксомиду, открывавшую левую грудь, быстро сбежала вниз и прошмыгнула в дверь для прислуги. Следом за ней спустился полуголый человек, бедра которого были обмотаны куском льняной ткани, очевидно, полотенцем.

– Аристид, – процедил сквозь зубы. Койон.

Аристид был обладателем не слишком массивной, но рельефной и красивой мускулатуры, длинных, чуть вьющихся, светлых волос. Тонкие черты гладко выбритого лица почти не несли в себе следов того, что и он совсем недавно сбросил цепи рабства. Этому пирату было около тридцати лет. Его происхождения никто из присутствующих не знал, но гордо поднятая голова, величественная осанка, а так же имя[20], говорили о том, что он явно не из простолюдинов.

– Вам тоже следует помыться и побриться, – заявил Аристид, подходя к товарищам и потягиваясь, как обожравшийся кот, – воняет, как от козлов.

Мимо пропорхнула подавальщица с подносом, одетая в коротенький хитон, оставлявший большое пространство для полета мужской фантазии. Красавчик проводил ее взглядом, извернулся и ущипнул за задницу. Девушка степенно составила на соседний стол глиняную посуду, повернулась и с размаху огрела пирата тяжелым деревянным подносом по голове. Что-то хрустнуло. Вряд ли это была голова Аристида, поскольку он успел закрыться рукой. Да и рука, скорее всего, не пострадала. Пират, отшвырнул потрескавшийся поднос и замахнулся на девушку, однако удара не последовало.

– Это Левкоя, – сказал Эвдор, перехвативший руку Аристида, – не стоит обижать ее.

Аристид попытался освободиться, но моряк не отпускал.

– Пусти.

Эвдор отпустил руку красавчика и повернулся к вышибале, который одним прыжком преодолел расстояние в половину комнаты и уже собирался хватать Аристида, но уступил Эвдору.

– Расслабься, Мегакл.

Тот кивнул и вернулся в свой угол. Эвдор взглянул на девушку. Она тоже посмотрела на заступника, перевела взгляд на треснувший поднос, снова взглянула на улыбающегося моряка и очень удивилась:

– Эвдор? Разве ты жив? А мы тебя уже похоронили.

– Да ну? Это хорошо. Скажу тебе, Левкоя, иной глупец бы огорчился, увидев в том дурной знак, я же вижу большую для себя радость.

– Почему?

– Ну как… Если я уже помер, то в ближайшем будущем мне это вторично не грозит. Что-то я не слышал, чтобы люди умирали дважды. Надеюсь, поминки были подобающими моей особе?

Левкоя засмеялась.

– Подобающими. Писистрат произнес речь, прославляющую твои подвиги, правда он был уже пьян и к середине речи почему-то стал звать тебя, кажется, Миносом.

– О! Это весьма лестное сравнение, уверен, ты клевещешь на Писистрата, сей достойный муж, без сомнения, был в здравом уме и твердой памяти!

Отсмеявшись, Левкоя спросила:

– Где же ты пропадал эти два года? Давно ты на Родосе?

– На Родосе дней пять, а в городе второй. Уже ночь переночевал в этом почтенном заведении.

– Ночь? Госпожа отсылала меня по делам, вот я тебя и не видела.

– Я должен поговорить с ней.

– Госпожа занята, Эвдор.

Эвдор усмехнулся.

– Да ну? Интересно, чем это она так занята, что не захочет меня видеть? Может, подминает под свои телеса очередного бедолагу? Я уже говорил с Трифеной вчера, но сегодня появились кое-какие новости, я должен ее снова видеть.

Эвдор встал и, сказав товарищам оставаться на месте, направился к дальней двери, скрытой в неосвещенной части зала.

– Я к госпоже, Мегакл.

Вышибала, следивший одним глазом, кивнул и, казалось, потерял к нему интерес, переключившись на прочих посетителей.

– Не слишком разговорчив, – высказал свое наблюдение Койон.

– И всех-то мы здесь знаем, – мрачно пробурчал Дракил, глядя в окно, – всюду здесь у нас друг, брат, почти сестра...

Злые языки поговаривали, что неизвестный художник, сотворивший живописный шедевр, висевший на фасаде «Веселой наяды», срисовал лицо девицы с Толстой Трифены, хозяйки кабака. Эта сорокапятилетняя женщина слыла местной достопримечательностью. Говорили, что в молодости она была красавицей и умницей. Оба этих качества помогли ей в юности выскочить замуж за аристократа Филомена, известного пирата. Пока Филомен бороздил Эгейское море сам за себя, его состояние неуклонно росло, но едва ему по какой-то причуде приспичило послужить своей родине, как вся удача кончилась и Трифена очень скоро сделалась вдовой. От денег мужа ей досталось совсем немного: благодарное государство, вдруг вспомнив, что проливший за него свою кровь покойный был пиратом, конфисковало все, до чего смогло дотянуться. Однако Трифену это не сломило. Благодаря своему уму и предприимчивости, она умудрилась выкарабкаться с самого дна и сейчас жила, вполне припеваючи, владея непривлекательным внешне, но весьма доходным заведением, имевшим, ко всему прочему, репутацию наиболее надежного узла в отношениях закона и лиц, не обременявших себя его соблюдением. Надежного, разумеется, в пользу последних.

Эвдор без стука открыл дверь и вошел в маленькую комнатку с окном, выходившим во внутренний двор. Кроме ложа с соломенным матрацем, какие были в комнатах для гостей, здесь еще стояло несколько сундуков, разного размера, а так же стол и стулья. За столом сидела женщина. Трифена, определенно дама склонная к полноте, все же не была необъятной толстухой, какой могла представиться незнакомому человеку, услышавшему ее прозвище. Хозяйка занималась подсчетом выручки на абаке, раскладывая в разные кучки монеты, в основном медяшки. Не поднимая глаз на посетителя, она сказала:

– Радуйся, Эвдор. Что скажешь?

– Радуйся, красивая. У тебя, как всегда, глаза на затылке?

При слове «красивая» Трифена хмыкнула.

– У меня глаза везде. И уши. И нос, который сообщил мне, что в комнате запахло мужиком.

– А что, в этом заведении подобные запахи давно перевелись?

– Там, – кивок за спину, в сторону обеденного зала, – запахи бывают разные. А в эту комнату давно уже не хаживали немытые козлы. Далеко не у каждого хватит наглости.

– Я тоже рад тебя видеть, – усмехнулся пират, – уверяю, если ты мне поможешь, я и мои люди уберемся тотчас же.

– Ну что ты, разве я тебя гоню? Живи, пока есть деньги. Их ведь у тебя немного?

– Да.

Трифена повернулась к моряку.

– Я ничего не имею против тебя. Я понимаю, что ты вылез прямиком из Аидовой задницы и ищешь надежную берлогу. Для тебя «Наяда» всегда будет такой. Для тебя. Но не для всех, кого ты приводишь. Денег у них нет, но они уже выжрали три амфоры вина и пользуются девочками. В кредит. И ведут себя, как...

– Я все возмещу тебе, Трифена, – поторопился ответить Эвдор.

– Ты возместишь. Для этого пристукнешь тут кого-нибудь... Ступай-ка лучше в море. И будет у нас с тобой любовь, пару раз в год, и полное доверие друг к дружке.

Эвдор смущенно кашлянул.

– Чего покраснел, как юноша? Кстати, тебе идет такая физиономия. Клянусь Долием[21], любому сразу хочется похлопать тебя по плечу и сказать: «Ну что ты, парень, пошли-ка выпьем». И сразу же друзья, не разлей вода. А про любовь... Залазь-ка лучше на Левкою.

Моряк покраснел еще больше. Трифена подперла подбородок кулаком и пропела:

– Эвдор, Эвдор. Вот сколько лет знаю тебя, а все никак не раскушу. Знаю, что ты, не моргнув глазом, быку шею свернешь. И, что страшнее, человеку. Что ты ограбил кораблей, без счета. Что бабы тебя любят, и ты их не сторонишься. А в глаза тебе, как будто мимо рожи смотришь. Ее, небритую, совсем не замечая. Ну, чисто мальчик, невинный. Ладно. Вчера ты хотел передохнуть и осмотреться. По глазам вижу – осмотрелся. Да так, что отдыхать уже не хочешь.

– Глупец тот, кто откажет тебе в проницательности. Из моих людей, почти никого не осталось. Состен, Тевкр, сгнили в рудниках. Тому, кто живым не дался, когда мы нарвались на тот афинский дозор, повезло больше. Но все равно никого нет, все мертвы. Меня одного хранили боги. Хотел бы знать, кто из них...

– Садись, Эвдор, в ногах нет правды. Все я понимаю. Был вожаком, на побегушках быть не хочешь.

Пират сел на ложе.

– Да, давно уже не мальчик. Есть возможность снова подняться. С этими людьми, с новыми товарищами. Мы многое уже пережили вместе. Но нас очень мало. Всего десять... – Эвдор скрипнул зубами, – вернее, уже девять.

– Как мне помочь?

– Ты накормила, напоила нас, мы уже в большом долгу перед тобой...

– Ну что ты, – театрально возразила Трифена, – не стоит благодарности.

– Я же сказал, что возмещу тебе все. Ты знаешь меня много лет, разве я хоть раз не возвращал долги?

– Продолжай, Эвдор, продолжай, – примирительным тоном сказала хозяйка.

– Нам нужно привести себя в порядок и выглядеть всем, как наш красавчик Аристид, на которого ты злишься.

– Одежда будет. Тебе вообще не стоило рваться в город в твоем нынешнем виде.

– Да, ты права, я едва не поплатился на свое нетерпение.

– Что еще?

– Ты знаешь всех из Братства. Я догадываюсь, что сейчас многие из наших по ту сторону кольца, которым Митридат окружил остров, но может, кто-то застрял тут, на Родосе? Не успел уйти. Сегодня пришли корабли Лукулла и Леохара. Пока мы добирались с северо-западного берега, и тени слуха не было, что подобное может случиться. События развиваются слишком стремительно.

– Римляне сговорились с Леохаром? Возможно ли такое?

– Как видишь. И я думаю, что Волк с большим упоением будет рвать глотки своим бывшим товарищам. Нам надо быстро убираться. На Родосе скоро нашему брату будет не вздохнуть.

– Ты надеешься сманить кого-нибудь?

– Да. Конечно, если бы тут сидел авторитет, типа Эргина Мономаха[22], скорее все мои перебежали бы к нему. Но если есть рыбка помельче, я б постарался ее заглотить.

– Я поняла тебя, Эвдор. Судно у тебя есть, но людей для дела маловато?

– Не совсем так. Судна у меня нет. То на чем я сюда прибыл, даже на дрова пустить не будет толку. Сырое и гнилое. Но кое-что в порту сейчас нарисовалось.

– Об этом мне слышать нет желания. Ты прав, сейчас тут только мелкая рыбешка. Но ведь ты не дурак, заниматься делами прямо на входе в гавань Родоса? Рванешь сначала в Киликию, там и разживешься командой?

– Да. Главное, улизнуть от триер Дамагора и Леохара. А там…

– …я поняла, – перебила Трифена, – насчет людей, попробую помочь.

– И словечко шепнуть, кому надо.

– И в этом помогу, – недовольно отрезала Трифена.

– Я буду тебе очень...

– Ладно, ступай, – Трифена взмахнула рукой и снова повернулась к своему абаку.

-------

20 Аристид – «Сын лучшего» (греч).

21 Долий – «Хитрец» (греч). Эпитет бога Гермеса.

22 Мономах – «Единоборец» (греч).

[Инженер]

* * *

Филипп из Истрии пребывал в прескверном настроении. Он возлежал возле столика с восхитительным опсоном[23] в хорошей компании, какую только мог обеспечить обеденный зал заезжего двора «У Посидея», но был мрачнее тучи. Ничто не радовало, ни соленые угри, ни золотистое хиосское, ни приятная беседа. Угри не лезли в горло, вино здесь на порядок лучше привезенного им самим на продажу, что невероятно раздражало, а беседа лишь отвлекала от собственных мыслей.

Дела шли из рук вон плохо. Филипп рассчитывал, что продолжающаяся война, смута и разорение Делоса, задерут цены на дорогие вина с островов, а нищающему населению по карману будет упиваться лишь фракийским. Его фракийским, которым забит весь корабль. Однако все оказалось с точностью наоборот. Отличный урожай на островах сбил цены настолько, что на фракийское почти никто не смотрит. Путешествие грозило обернуться колоссальными убытками.

– А я привез пеньку. Канаты и веревки. Все разошлось мгновенно, – похвалялся пьяный и счастливый купец из Гераклеи, возлежавший справа от Филиппа, – воистину, Агорей[24], я славлю тебя и принесу благодарственные жертвы по возвращению.

– Откуда такой спрос? – поинтересовался другой купец.

– Как, ты не знаешь? Архонты закладывают целый флот, во исполнение союзнического договора с Римом. Решение принято позавчера, когда я только разгружался. Весь товар ушел за половину дня, какая удача! А какие деньги они готовы были заплатить!

Гераклеот запихал в рот несколько маринованных оливок с луком и разразился невыносимо длинной и запутанной тирадой, прославляющей богов, Лукулла и добрых родоссцев.

«Да чтоб ты провалился», – сжимал виски руками Филипп.

Невыносимо болела голова. Уже два дня, как пропали сразу четверо из его людей, и среди них кибернет[25] и проревс. Опытные моряки, исходившие Эгейское море и Понт вдоль и поперек, способные провести «Меланиппу» из Истрии хоть до Египта безо всякого перипла[26]. Ценнейшие люди…

– …римляне совсем не умеют торговаться.

– Ты не прав, почтеннейший, – возразил толстяк, опоясанный широким тканым поясом, с которым он не пожелал расстаться даже за обедом, – вот, помню, дело было в Сиракузах. Один купец из Капуи…

– Так это Капуя, не Рим. Кампанцы[27] те еще ворюги.

– Нет воров, гнуснее римлян. Те денежки, которыми сейчас сорит Лукулл направо и налево, откуда они? Сулла ограбил Дельфы, святотатец! Как Апполон попустил такое!

– Да, забыли боги про Элладу. Вот было раньше время… Читал я, двести лет назад, когда была большая смута и орды галатов с севера наводнили земли Фессалии и Македонии, их вождь Бренн вот так же, разграбил Дельфы, так Аполлон низверг на варваров чуму, а Посейдон разверз земную твердь и многих истребил землетрясеньем.

– И множество эллинов вместе с ними. Чума, что, только варваров губила? Боги стерегут лишь свои храмы, а на нас, смертных, им наплевать, – сказал Филипп.

– Не богохульствуй! – ужаснулся гераклеот.

– Погибла Эллада, – снова вздохнул знаток древней истории, – растерзана варварами и собственными тиранами.

– Ужас, ужас, у меня родственники в Афинах. До сих пор не знаю, были или все еще есть.

– А вы слыхали, корабль Салмонея Книдского пропал.

– В последнее время не штормило.

– Проклятые пираты!

Толстяк машинально погладил свой пояс, набитый монетами. Один из гостей, мужчина с изысканными манерами, одетый в дорогой темно-красный хитон, украшенный черным вышитым меандром по краю, окликнул хозяина:

– Любезный Посидей? Вели подать чаши для омовения рук.

Пришли рабы и расставили чаши с водой.

– Благодарю, хозяин, – мужчина снова повернулся к собеседникам, – пиратство очень прибыльно и всякий норовит им заняться. Я знавал купцов, которые при виде более слабого не брезговали грабежом. Совсем осталось мало честных моряков.

Филипп вздохнул:

– Да, где их взять…

К гостям подошел Посидей, хозяин заведения, и лично подал льняные полотенца. Услышав последние слова купца, он спросил:

– А что же, уважаемый Филипп, желаешь пополнить команду?

– Если б только… Мне нужен кормчий.

– Что же случилось с твоим? Я слышал, как ты раньше нахваливал его способности.

– Понятия не имею. Пропал. И с ним еще кое-кто из команды. Лежит, поди, в какой-нибудь канаве, убитый в пьяной драке. А мне что делать? Ума не приложу.

– Я мог бы порекомендовать тебе людей, – предложил Посидей.

Человек в темно-красном хитоне, откинул длинные волосы со лба и произнес:

– Сказать по правде, Посидей, мне тоже нужны люди. Ты ручаешься за тех, кого рекомендуешь?

– Разумеется, но надежных не так много...

Филипп встрепенулся:

– Нет, я первый! Мне в первую очередь!

– Хорошо, – учтиво согласился хозяин, – сколько тебе нужно?

– Четверых. Среди них есть опытный кормщик, хорошо знающий эту часть Эгеиды? Я так редко бываю на Родосе, ходил все больше на Делос. Мне бы только добраться до Скироса. А там мне хорошо знакомы берега, смогу сам встать на корму.

– Да, есть кормщик опытный. Зовут его Эвдор. Исходил море вдоль и поперек. Сейчас он без работы. Купец, его обычный наниматель, вконец разорился.

– Устрой мне встречу с ним.

Человек в темно-красном хитоне похлопал Филиппа по плечу:

– Почтеннейший, я бы советовал тебе набрать людей побольше. Кругом пираты, будь они прокляты.

– Спасибо, друг. Пожалуй, много разумного в твоих словах, но я поиздержался, торговля шла неважно…

– Но все же, жизнь дороже денег, – усмехнулся Аристид.

----------

23 Вторая перемена блюд во время обеда. Обычно в нее входили блюда из рыбы, а в зажиточных эллинских домах и из мяса. Первая перемена блюд, «ситос», обычно состояла из хлеба и оливок.

24 Агорей – «Рыночный» (греч), эпитет Гермеса.

25 Кибернет – кормчий (греч).

26 Перипл – подробное описание морского пути – мели, приметы берегов и т.п. Древнегреческими моряками ценился гораздо выше карты.

27 Кампания – область в центральной Италии со столицей в городе Капуя.

[Петруха]

Здорово.

Хотя я ни хрена не понимаю

Рим, собственно, меня интересует только и единственно в плане восстания Спартака.

Но написано хорошо, интригует даже такого чайника, как я.

Технические огрехи есть, конечно.

[Инженер]

Рим, собственно, меня интересует только и единственно в плане восстания Спартака.

А меня - откуда он вообще взялся.

Технические огрехи есть, конечно.

Огрехи надо исправлять. Скажите, какие и где.

[Инженер]

Глава 4

Адрамиттион

Люди запирали двери и ставни, старались носа не казать на улицу, по которой, четверо в ряд, неспешным шагом, ехали всадники.

Квинт держался настороже, поглядывая на крыши домов, откуда вполне могли полететь стрелы. Да и не только: царю Пирру в уличном бою сломали шею черепицей. Какая-то старуха. Даже, если в городе нет ни одного воина, следует быть начеку. Городок небольшой, но уж на его шесть десятков человек сил у местных хватит.

Римляне появились на окраине Адрамиттиона ближе к вечеру. Бурос уверял, что осталось немного и Север принял решение не разбивать лагерь в чистом поле, а прояснить обстановку в городе. Квинт убедился, что преследуемые им понтийцы – вовсе не арьергард уцелевших сил царевича. Те, как и предположил Фимбрия, шли другой дорогой, восточнее, а перед всадниками Севера, постоянно оставаясь в пределах видимости, маячил отряд, отвлекающий внимание. Вернее, пытающийся это сделать, ибо легат на уловку не купился.

Когда, через три дня после выступления легионов из сдавшегося без боя Кизика, римляне достигли развилки большака и разведка донесла, что противник замечен на обоих дорогах, ведущих, одна в Пергам, а другая в Адрамиттион, легат собрал совет.

Карту Малой Азии Фимбрии предоставили вифинцы, горячо уверявшие легата в своей дружбе и верности Риму. Она оказалась точнее той, что имелась у римлян. В частности, по ней хорошо видно, что Адрамиттион стоит на берегу моря, тогда как на римской карте башенка, обозначающая город, нарисована чуть в стороне. Конечно, благодаря проводникам, римляне и так знали это, но одно дело рассуждать умозрительно и совсем другое держать совет над картой, где указаны все основные селения и крупные дороги. Внимательно изучив ее, Север покачал головой и заявил:

– А я бы пошел западнее. Если бы я был на месте царевича, или кто там сейчас у них командует, то ни за что не стал бы отдавать врагу портовый город просто так, – Квинт повернулся к Буросу, – какие там укрепления?

– Сейчас не слишком хорошие. Старая внешняя стена давным-давно разрушена, еще во времена вашей войны с Аристоником. Остался укрепленный акрополь, но и его взять труда не составит.

– Тогда город оборонять не будут, – сказал Носач.

– Не слишком ли глупо бежать прямиком в Пергам, привести нас к царю, не попытавшись удержаться на подступах? Это же порт, а у нас флота нет. Не проще ли защищаться здесь, чем в крепости, стоящей в глубине страны?

– Ты, Квинт, наверное, ни разу с поля боя не бегал. Тот, кто свою шкуру спасает, так разумно рассуждать не может, – покачал головой легат, – сопляк царевич спешит спрятаться за широкую спину родителя, не думая ни о чем.

– Однако ума хватило на обе дороги людей послать, – Тит Сергий стремился соблюдать справедливость во всем и не дал легату развить тему вражеской глупости.

– Хочешь сказать, заманивают? – спросил Квинт.

– К гадалке не ходить, – уверенно ответил Сергий, – нечего туда соваться, надо идти на Пергам.

– Они могут спалить там склады, вывести корабли, – Квинт упрямо нагнул голову, – нужно убедиться…

– Вот ты и убедишься, раз душа болит, – отрезал Фимбрия, – только много людей я тебе не дам, две турмы возьмешь. Это римский город, Север, он под Митридатом всего пару лет. Найдешь там кого-нибудь из наших граждан, кто пережил резню, на худой конец, лояльных греков определишь на должности. Власть, короче, законную восстановишь, и прямиком ко мне, не задерживаясь. Если вдруг все же нарвешься на крупные силы, в бой не лезь. Не хватит двух турм, наведаемся потом всей армией. Если я вдруг не прав. Но я прав.

Выражение лица у легата было такое, словно доказательство этих умозаключений у него уже за пазухой лежит. Однако, действительно, все по нему вышло. Еще за день до Адрамиттиона префект выяснил, что удирают от него всего две дюжины понтийцев, хотя те отчаянно старались показать, что их гораздо больше. Ну что ж, противник не помеха, можно считать, что его нет, исполним приказ, восстановим законную власть.

Бурос не соврал, город не имел стен. Нет, вал и кое-какие развалины на нем наличествовали, но это никак нельзя назвать сколь-нибудь серьезными укреплениями. Небольшой акрополь в случае осады с трудом вместил бы всех жителей города.

Север не имел ни возможности, ни желания вести осаду. Приближаясь к Адрамиттиону, он припомнил кусок из Птолемея, описывающий, вступление Александра Великого в Сарды. В то, что его, по примеру македонского царя, выйдут встречать знатнейшие люди города, он не верил, но все же испытал некоторое разочарование, когда этого не произошло. Хорошо хоть ворота не закрыли. За неимением ворот. На улицах ни души, запустение, только собаки по дворам лают, учуяв целую волну незнакомых запахов – все это не слишком походило на торжественное освобождение римского города от варваров. Да и остались ли тут вообще римляне? Митридат-то восемьдесят тысяч человек вырезал по всей Азии.

В душе префекта нарастало беспокойство, причем, помимо вполне объяснимой настороженности командира, чей отряд вступал на неразведанную, незачищенную от противника территорию, здесь примешивались нотки совсем уж иррациональные. Например, что прикажете делать с чувством, будто на крыше дома, недавно оставшегося за спиной, стоит… и слова-то не сразу подберешь – фигура стоит, вроде человеческая, да только, словно светящаяся изнутри и пышущая жаром, как если бы Квинт находился совсем рядом с костром. Ощущения нацеленной в спину стрелы, прекрасно знакомые с Испании, давно не вызывали дрожь в коленях, а тут… Квинт обернулся – никого на крыше нет. Ну, почти: торчит пара вихрастых мальчишечьих голов. Пацаны провожали кавалеристов испуганно-восторженными взглядами. Префект прищурился, но зрение не показывало хозяину ничего необычного. Он повертел головой и увидел еще лица над заборами. Настороженные, напряженные. Обычные человеческие лица. Квинт внезапно осознал, что все они странно двоятся, окутанные едва заметным сиянием.

Что это? Он не пил вина довольно продолжительное время. Может, усталость? Да, наверное. А сияние? Квинт потер глаза, морок исчез. Префект облегченно вздохнул.

Ближе к акрополю людей на улицах стало заметно больше. Жмутся вдоль стен, глядят исподлобья. Н-да… Пожалуй, Фимбрия просчитался, предположив, что здесь еще могли остаться римские граждане. Тут римлянам явно не рады.

Префект поправил перевязь с мечом, так, чтобы рукоять была поближе к правой руке. Глаза постоянно в движении: оглядывают горожан и крыши. Резких движений никто не делает, не слышно громких голосов, только псы брехливые не замолкают.

Возле приоткрытой створки ворот в заборе вокруг очередного дома, конь внезапно споткнулся, а изнутри пахнуло таким жаром, словно прямо в лицо кто-то выплюнул огонь. Квинт инстинктивно прикрылся рукой.

– Ты что, командир? – удивился Бурос.

– Ну-ка, за мной!

Север спешился, выхватил меч и вошел, нет, не вошел – ворвался внутрь, наплевав на осторожность.

Пусто. Да что же это такое!

Следом за командиром в дворик вбежали несколько солдат. Лица встревожены, двоятся, плывут, словно в мареве полуденного зноя. И светятся… Еле заметно.

Префект помотал головой, повел ладонью по лицу, стирая испарину. На периферии зрения какое-то движение. Квинт повернулся: возле угла дома человек. Совсем молодой парень, и двадцати нет. Одет просто, обычно. Правую руку прячет за спину. Квинт прикрыл глаза, пытаясь вновь вызвать ощущение… Ощущение чего? Он и сам не знал, что хочет. Ничего необычного не произошло, но и марево, совершенно невозможное в остывающем вечернем воздухе, никуда не делось.

– Ты кто?

– Го… гончар…

– Не трясись.

– Гончар, господин. Здесь мастерская.

Квинт осмотрелся. Да, действительно, телега, стоящая во дворе, заставлена горшками, наполовину укрытыми рогожами. Горшки новые, глазурь блестит.

– Кто еще здесь есть?

– Только мастер. Пара рабов…

– А ты кем тут?

– Я ученик.

– Сын мастера?

– Н-нет. Племянник.

– Ладно, не важно. Больше никого? Вооруженные есть? Царевы воины?

– Н-нет, господин, какие тут воины… Мы ремеслом занимаемся…

– Правую руку покажи.

Парень медленно извлек из-за спину руку, раскрыл ладонь. Пустая.

Квинт медлил, морок никак не хотел отпускать.

– Что случилось-то? – не выдержал Бурос.

– Не знаю. Что-то тут… Ладно, поехали.

Римляне вышли. Из тени в дальнем углу дворика шагнул человек. Ученик гончара повернулся к нему.

– Не стой, как истукан, иди, скажи Фраату, что они убрались, – приказал незнакомец.

– Вижу, что убрались, – раздался еще один голос и во дворе появился смуглый бородач в пестрой парфянской одежде, кожаной безрукавке и фригийском колпаке. На перевязи через плечо меч, за поясом кинжал, – надо было бить командира, Автолик. Сопли прожевали.

– Нет, – ответил названный Автоликом муж, одетый в простой серый хитон, без каких-либо украшений, – их все равно больше. Вот если бы царь не отозвал гарнизон…

– Надо было бить, – упрямо нагнул голову Фраат, – их меньше полусотни.

– Шесть десятков, считать не умеешь.

– Пусть, мы их вырежем, глазом не моргнешь.

– Меня заинтересовал этот римлянин, – задумчиво поскреб бороду Автолик, – ведь не случайно он вломился сюда. Словно чувствовал, что-то. И я, кажется…

Он не закончил.

– Тебя, что-ли? – оскалился понтиец.

– Да уже не твою немытую рожу.

– Ну-ну – усмехнулся Фраат.

– Хочу еще на него поглядеть, – заявил Автолик, – пусти-ка, пойду. А вы тут сидите и носа не вздумайте казать. Ночью уедем.

– Иди, иди, – покивал понтиец, а когда Автолик вышел за ворота, добавил, – уж мы как-нибудь сами решим, что нам делать.

До акрополя римляне доехали без приключений, но беспокойство Квинта переросло в уверенность:

«Убираться отсюда надо».

Однако, приказ есть приказ.

– Именем сената и народа Рима откройте ворота!

Массивные створки медленно отворились, и из врат вышло несколько человек в белых эллинских гиматиях.

– Кто вы такие и где префект города, назначенный сюда наместником Азии? – вопрос формальный. Север, прекрасно знал, что римских магистратов сейчас в Адрамиттионе точно нет.

– Я архонт Аристобул, – спокойно ответил старейший из вышедших мужей, – назначен здешним градоправителем царским указом. А вся римская власть уничтожена еще два года назад.

– Власть Рима будет восстановлена. Есть ли в городе царский гарнизон?

– Все воины отбыли к царю, – спокойно ответил Аристобул, даже не вздрогнувший при заявлении префекта, которое в одночасье перевело его в разряд лиц с неопределенной судьбой.

«Уноси ноги, Квинт».

Префект затравленно оглянулся: в собравшейся толпе горожан ему вновь померещилась жгущая его глазами фигура. Взгляд скользил по лицам, голова кружилась.

«Убирайся, Квинт!»

– Слева!

Один из кавалеристов вскинул щит, поймав им толстую стрелу, летевшую в командира.

– К бою!

Колонна римлян сбилась в кучу, заржали кони, зашипели мечи, вылетающие из ножен. Толпа взорвалась женским визгом и бросилась врассыпную. Понтийские стрелы сыпались со стен акрополя, с крыш близстоящих домов. Сколько нападавших, не определить.

– Нет! Нет! Остановитесь! – вскинул руки Аристобул, – остано…

Римский клинок прервал его на полуслове. Вышедшие с Аристобулом люди, бросились обратно в ворота. Несколько всадников кинулись вдогонку, но напоролись на копья и ряд щитов, перегородивших проход.

Сколько же тут понтийцев? Две дюжины маячили вдалеке, во время погони. А в городе? Да и тех двух дюжин хватит, чтобы всех римлян тут перебить. «Много людей я тебе не дам»… Надо убираться.

– Отходим!

Вроде бы на тех улицах, по которым они проехали сюда, не наблюдалось телег, мешков и бочек. Значит, перегораживать их не готовились или не успели.

Замыкающие колонну всадники повернулись и, разгоняя мельтешащих под ногами людей, а кое-кого и давя, пустились вскачь. Квинта мутило, перед глазами крутился бешеный калейдоскоп, но руки и ноги привычно делали знакомую работу. Конь слушался поводьев, пяток и колен, а меч по середину клинка окрасился кровью. Стрела врезалась в основание гребня шлема, мотнув голову в сторону. Он едва не потерял равновесие, приник к конской шее и не увидел, что то место, где только что находилась его грудь, перечертила еще одна стрела.

Улица свободна, римляне перешли в галоп. Воистину, эта засада стихийна, стоило понтийцам лучше подготовиться, обе турмы непременно нашли бы тут свой конец. Квинт гнал коня, а по пятам за ним мчался обжигающий вал раскаленного воздуха. Пожар? Префект несколько раз оглянулся. Нет, ничего не горит. Глаза слезились. Что же с ним происходит?!

Вырвались.

– Декурионам доложить о потерях!

Доложили. Тринадцать убитых и более двадцати раненных. Ничего себе, восстановил законную власть…

– Что теперь, командир?

Кто это? А, Бурос…

– Тиберий, – позвал Север своего заместителя, – ты смог определить, сколько их?

– Стреляли с пяти мест, Точнее не скажу. Еще на соседних улицах, примыкающих к акрополю, заметил какое-то движение. Люди со щитами. Простые, плетеные. Несколько больших, круглых.

– Это, наверное, горожане, не понтийцы. Проклятье! Такие потери…

– Не мудрено, – буркнул Бурос.

Квинт немного помолчал. Воины терпеливо ждали его решения.

– Ломиться назад, даже если понтийцев там совсем мало, сейчас бессмысленно. Город взбудоражен. Я уверен, это была провокация, местные вовсе не готовили сопротивление. Если уж действительно их слова о том, что гарнизон отозван царем – правда.

Север подумал и добавил:

– Да, провокация, иначе нам не дали бы уйти, перегородили бы улицы и всех там положили. Однако ублюдки хорошо потрудились, по одному каждый забрал… Если не больше.

Квинт стер пот со лба. Он понемногу приходил в себя, хотя от одной мысли, что его так может выбить из колеи, все еще было не по себе. Никогда прежде такого не случалось.

Никогда?

Перед глазами на одно мгновение мелькнул образ Стакира с палкой.

«Повернись спиной. Я палку брошу – ты отбивай».

И ждет.

«Чего не бросаешь?»

«Ты стой. Брошу».

Сколько он ждал? Долго. Стакир сверлил взглядом затылок. Вот тогда, как толчок теплой ладони в спину…

Забава…

Квинт потряс головой.

– Идем на соединение с Фимбрией. Солнце садится. От города подальше отъедем, разобьем лагерь. Если их мало, в чистом поле к нам не сунутся. Поторапливаться надо. Вперед!

[Инженер]

* * *

Пес умирал. Он полз, с трудом переставляя лапы, оставляя кровавый след на желтом лиственном ковре. Теряя силы, он полз к своей Хозяйке. Он хотел увидеть ее. В последний раз.

Он знал, что умирает. За левой лопаткой торчала толстая стрела. И совсем близко от ее наконечника билось сердце… Девушка опустилась на колени рядом с псом, провела ладонями по густому серо-бурому меху. Пальцы коснулись липкой горячей влаги. Девушка поднесла ладони к лицу. Кровь.

«Весулк, малыш, что с тобой сделали…» – ее голос дрожал, по щеке пробежала светлая полоска.

Весулк, Добрый Волк, как она называла его, положил голову на колени Хозяйке. Сразу стало спокойно. Даже боль отступила. Он почти не чувствовал своего тела. Короткая дрожь временами пробегала по слабеющим мышцам. Ему, почему-то, было холодно. От этого холода не спасал даже густой мех, отросший в преддверии зимы.

Она гладила его по голове и беззвучно плакала. Он не забыл ее. Не забыл, как она кормила его, маленького щенка, такого маленького и слабого, не умеющего самостоятельно есть. Он всегда возвращался. Он вернулся и сейчас. Чтобы умереть у нее на руках…

Облако было похоже на большого пса. Зверь лежал, уронив голову на передние лапы, а над ним склонилась светловолосая девушка в длинной белой рубахе, перехваченной тонким пояском. Девушку Квинт дорисовал мысленно, а затем она ожила. Немигающим взором Квинт смотрел в небо, наблюдая, как она притянула морду пса к своему лицу и поцеловала в нос. Пес лизнул ее мокрую от слез щеку, голова его клонилась. Девушка положила ее себе на колени и начала гладить, словно баюкая. Пес упокоенно вздохнул и закрыл глаза. Бок его вздымался все реже.

Почему-то мелькнула мысль: «Какая у нее маленькая ладошка».

Солнце клонилось к закату, разливая по небу охру и превращая высокие кучевые облака в глыбы розового мрамора, светящиеся изнутри. Посреди раскинувшейся внизу бухты, на зыбкой границе переливающейся золотом солнечной дорожки, маячила одинокая рыбачья лодка. Трещали цикады. Что-то крупное прогудело над ухом, уселось в волосах. Квинт мотнул головой, прогоняя незваного гостя, машинально сорвал сухую травину и сунул ее кончик в рот.

Облако медленно таяло в вышине, теряя сходство со зверем. На востоке небосвод темнел, приобретая фиолетовый оттенок. Пламя костра весело заплясало, добравшись до сухой, жарко горящей древесины. Невысокая, кривотелая сосна давно уже была мертва, но цепкие корни так жадно цеплялись за каменистую почву, что никакие ветры, гуляющие над морем, не смогли ее свалить. Свалил топор, и теперь она жарко трещала, порождая игру света и тени в стремительно сгущающихся сумерках.

Префект сел и привалился спиной к большому валуну, подложив шерстяной плащ под спину. Достал из лежавшей рядом кожаной сумки комок воска и пару чисто оструганных и разнообразно заточенных деревянных планок. Покатал воск в руках, разогревая. Его пальцы, привычные к такой работе, быстро превращали бесформенный комок в грубое изображение сидящей девушки с псом, положившим голову ей на колени. До завершения фигурке еще далеко, но Квинт уверенными движениями добавлял все новые детали. Отставив работу чуть в сторону, он рассмотрел ее, слегка покусывая при этом губу, и аккуратно, стараясь не помять, убрал обратно в мешок. Немного затекла спина. Не вставая, Квинт потянулся до легкого хруста в суставах, устроился поудобнее, и закрыл глаза.

С детства он видел удивительное в обыденном. «У тебя душа художника», – говорил Стакир. Ему можно верить. Но Стакир не знал, что фантазии юного Квинта, воплощенные в податливом воске или грубой глине – лишь блеклое воспоминание о снах, что приходили изредка и столь сильно отличались от обычного беспорядочного калейдоскопа образов, что видят многие люди, когда Морфей властвует над их разумом.

Он видел себя, заключенным в каменное кольцо. Огромное на вид, на деле оно оказывалось невероятно тесным, как оковы, сжимающие горло… В его руках меч и за каждым его взмахом неотрывно следят тысячи глаз. Десятки тысяч.

Он видел людей, не знакомых ему, их лица скрыты под бронзовыми масками. Они хлопали его по плечам, чему-то смеялись, жали руки. И такие же маски, неотличимые, пытались его убить.

Поначалу и в мыслях не было беспокоиться из-за подобных видений. Капуя, Нола, Неаполь, Помпеи – повсюду здесь лучшие школы гладиаторов. Сказать отцу или братьям, что видел себя во сне на арене – посмеются, но не удивятся. Чего уж тут удивительного, любой подросток отождествляет себя с могучим Гераклом, бойцом ланисты Вентидия, всеобщим любимцем и многократным победителем всех, без исключения, Игр. «Морфей дает то, что ты хочешь, даже если ты об этом не думаешь». Да он и не спорил. Морфей дает. Один и тот же сон, раз за разом? Он не говорил родителям, дабы не подумали, что сын спятил. Вообще никому не говорил, даже Стакиру.

Однажды, проснувшись посреди ночи, он долго сидел на постели в темноте, мучительно пытаясь вспомнить лицо, увиденное во сне. Незнакомое женское лицо, представшее в таких деталях, что ему захотелось сохранить это видение, превратить в нечто материальное. Он попытался воспроизвести его в воске, но вновь и вновь терпел неудачу, ибо не обладал талантами Стакира.

После одного из таких снов, наутро, Квинт смог, наконец, отразить эту дурацкую палку, что Стакир кидал ему в спину, добиваясь чего-то, оному ему ведомого. Квинт словно увидел себя со стороны…

«А что ты делаешь?»

«Фигурку».

«Да? А что это будет?»

«Конек. Скакал долго. Устал, отдохнуть прилег».

«Дай посмотреть. Красивый. Ты его из воска слепил?»

«Да».

«Жалко. Воск непрочный».

«Непрочный. Медь прочная»

«Из меди сделаешь? Хочу! А как из меди-то? Ее руками так не помнешь?»

«Опока будет. Вот такая».

«Ящик без дна? А фигурка внутри?»

«Да. Земля вокруг. Медь вот сюда лить. Остынет, достану».

«А фигурка куда денется?»

«Воск растает. Будет медь».

«Ты кузнец?»

«Кузнец».

«Раб?»

«Раб».

«А кто твой хозяин?»

«Ты. Твой отец».

«Я тебя раньше не видел. Тебя недавно купили? Как тебя зовут?»

«Как хотят, так и зовут. И ты, как хочешь, зови».

Его звали Стакир. Ему было около двадцати трех лет, когда он появился в имении Марка Севера. Отец купил его на рынке в Неаполе, заплатив приличную сумму в полторы тысячи денариев. Кузнец Афраний, которому подбирали помощника вместо умершего недавно от болезни раба, осмотрев, ощупав молодого парня, и перекинувшись с ним несколькими фразами, сказал Марку, что за этого денег лучше не пожалеть. Отец и Афраний общались с рабом на греческом, ибо тот почти не знал латынь. Греческий язык не был ему родным, но раб прекрасно владел им, да и латыни быстро учился, обладая большими способностями к языкам. И это был только один из его талантов.

Стакир стал трудиться в кузнице и вскоре Афраний заметил, что парень может гораздо больше, чем быть на подхвате, выполняя самую простую и грубую работу. Кузнец был уже стар. Бывший раб еще отца теперешнего главы фамилии, а ныне вольноотпущенник, присоединивший к своему личному имени, родовое имя бывшего хозяина, Север Афраний давно подыскивал себе ученика. Он нашел его в этом задумчивом парне из очень далеких краев, где замерзает море. Вскоре оказалось, что старик, всю жизнь работавший лишь на обеспечение семьи Северов и их рабов необходимыми инструментами и утварью, почти ничего не может преподать ученику. Наоборот, молодой ученик способен поучить старого мастера. Семья Северов впервые смогла выставить на продажу на рынках Капуи и Беневента кузнечные изделия. Простые и обыденные, вроде медных котлов, но таких, при виде которых знатоки восторженно цокали языками.

Афраний, по его собственным словам, был уже слишком стар для ревности, но его, как и всех прочих, чрезвычайно интересовало, где и как молодой раб обрел такое искусство. Стакир лишь загадочно улыбался и почему-то забывал половину латинских слов, ограничиваясь туманными оговорками на греческом, который, хоть и понимали практически все в доме, но обычно не использовали. Глава семьи не был жесток к рабам и не тянул сведения из них клещами. По правде сказать, его гораздо сильнее волновал солидный прирост дохода, который обеспечивал Стакир.

Младший из хозяйских сыновей, семилетний Квинт, буквально прилип к новому рабу, не отходя от него ни на шаг. Мать посмеивалась, глядя, как сын, высунув от усердия язык, лепит из воска собаку. Собака похожа на свинью с лисьим хвостом, но для Квинта это был шедевр, сравнимый с лучшими работами Лисиппа. «Пройдет», – отвечал матери отец. Двое старших сыновей, близнецы, Марк-младший и Луций, уже вовсю привлекались к управлению семейным владением. Марк Север не держал много рабов, он не был богачом-латифундистом, проводящим дни в праздности, и ценил труд превыше всего. К тому же, какой отец не хочет, чтобы дети его прожили лучшую жизнь. Вот и экономил глава фамилии на всем. Не тратился на рабов, многое делал сам, чтобы в один прекрасный день надеть на палец золотое кольцо всадника. Квинт подрастет, тоже будет помощником, а пока пусть себе лепит фигурки. Пройдет.

Прошло. Пусть и не полностью, пусть не навсегда. В этом возрасте увлечения меняются быстро. Если бы знал Марк, какие еще есть таланты у его доходного раба. И чему он учит его сына. А впрочем, что бы изменилось? Младший сын, третий, совсем мало шансов стать господином в отцовском доме. Видать все к тому шло. Еще с тех самых пор…

«Неправильно руку выворачиваешь, вот так надо».

«Так?»

«Да. Давай еще».

«Н-на!»

«Лучше. Только вес перенес слишком сильно вперед. Смотри».

«Эх!..»

Квинту двенадцать. Он лежит на земле. Он ложится на нее уже, наверное, в двадцатый раз за последний час. Или в тридцатый? Со счета сбился. Все тело в синяках, туника в пыли, измята, кое-где уже и порвана, вот мать-то задаст. Он серьезен, нижняя губа закушена, между бровями пролегла сердитая складка.

«Почему?»

«Вставай. За ногами следи».

«Разве другие следят? Ты вообще не смотришь!»

«Ты, молодой господин, не знаешь, куда я смотрю и о чем думаю».

«Ха-ха, не знаю я, о чем он думает! Сам видел, как ты третьего дня Диону-повариху за грудь лапал! А!.. Ты что?! Я не успел…»

«Успевай. Никто ждать не станет, пока ты речь скажешь. А на чужие груди заглядываться, женилка еще не отросла. Беспокойся пока о том, чтобы твоя грудь была, как у того гладиатора на прошлых Сатурналиях[28]. Как его там?.. Вроде Гераклом кличут… А будешь все время пироги с кухни таскать, отрастет пузо, как у свинопаса Алфидия».

«У него же не от пирогов… Так как за ногами-то следить? Я за твоей палкой-то следить не успеваю…»

«Твое тело само все делать будет. Но потом. А пока ты думай, что и как делаешь. Пока думай, потом само будет получаться. Десять раз вот такой шаг сделаешь, сто, тысячу, потом не будешь думать, ноги сами шагнут».

«Ага. Тысячу…»

«А ты как хотел? Все сразу? Давай снова. Медленно сначала. Еще раз покажу. Вот так. Руку выворачивай. Вот так, шаг сюда. Бей. Не так, дурья твоя башка! Еще раз. Так. Теперь быстро. Так…»

Он снова на земле. Палка, которой он отбивался от Стакира, улетела в кусты, но он не спешит идти за ней. Сидит, потирая запястья, пытаясь осмыслить неудачу. Хмурится. Стакир сидит на корточках рядом. Странная это у него привычка, как будто в отхожем месте присел. Все над ним из-за этого смеются. Иногда и он сам.

«Слушай, Стакир, а тебя никто не сможет победить? Даже тот Геракл, который двух «самнитов»[29] за раз уделал?»

«Сможет. Много кто сможет».

«Почему? Я не могу».

«И ты сможешь. Ты свободный. У тебя два старших брата. Отец землю делить не станет. Куда тебе? Только под Орла становиться. Станешь воином и победишь меня. А я давно уже не воин. Вон, обручи для тележных колес кую».

«Но ведь ты был воином?»

«Был. Совсем недолго. Мало времени досталось учиться…»

Большинство римлян изучали греческий язык. Владение им – признак хорошего воспитания. Высокомерные чудаки, вроде Гая Мария, брезговали этим, говоря, что не пристало им тратить время на изучение речи покоренных и потому презираемых греков. Но таких не много. Когда один из основных потоков рабов идет с востока, где все говорят по-гречески, как не учиться? Марку Северу не приходило в голову потратиться на учителей для своих сыновей, но в доме половина рабов – греки. Как-то само собой выходило, что все друг друга понимают. Но все же римлянин навяжет рабу латынь. Все со Стакиром говорили на латыни. Чтобы быстрее научился. Он научился. Но был немногословен. И только младший сын хозяина говорил с кузнецом по-гречески. Только он один, из всех домочадцев и рабов, смог разговорить Стакира.

«Мне исполнилось девятнадцать, когда я впервые убил человека. В двадцать два я снова стал рабом…»

«Снова?»

«Я был рабом до того, как взял в руки меч».

«Ты взбунтовался? Бежал от хозяев?»

«Я не бежал. Я стал воином рабского царства».

«Разве есть такое?»

«Было... Теперь нет».

«Как называется твой народ, Стакир?»

«Мы зовем себя сатавками. Греки зовут скифами-пахарями».

«Так ты скиф? Я слышал, скифы – лихие наездники. Они никогда не слезают с коня, едят на нем, спят на нем. Даже мочатся, не сходя с коня. Я попрошу отца, он даст тебе коня, и ты мне покажешь…»

«Я плохой наездник, молодой господин».

Он попал в рабство еще ребенком, когда отец продал его, чтобы прокормить остальных детей. Мальчик угодил в услужение в дом златокузнеца из Пантикапея[30], богатого и имевшего много мастерских-эргастериев, что давно позволяло ему не работать самому. Хозяин заметил способности мальчика и стал его учить. К девятнадцати годам Стакир уже стал неплохим мастером. Хозяин был доволен способным рабом, часто хвалил его и даже обещал женить. Кто знает, как сложилась бы судьба юноши, если бы не гроза, прокатившаяся над Боспором[31]. Царская династия Спартокидов хирела и дряхлела, расточая казну на роскошь и оргии, все туже затягивая петлю на шее простого люда. Последний царь, Перисад V, передал царство под руку Митридата Эвпатора. Это не понравилось многим, в том числе кое-кому из знати. Знать попробовала воспротивиться прибывшему из-за моря полководцу Митридата, Диофанту Синопейцу, но в ходе выступления неожиданно высвободились силы, совладать с которыми не смог никто. Взбунтовались рабы, и ярость их гнева оказалась такова, что прославленный полководец еле унес из Пантикапея ноги. Во главе восстания встал некий Савмак. О нем говорили разное. Будто бы он был вскормленником Перисада, его приближенным. Или скифским царевичем. А некоторые уверяли, что он раб. Что из слухов было правдой, Стакир не знал. Он не знался с царями, ни с боспорскими, ни со скифскими. С рабами дружбу водил далеко не со всеми, ибо числился в «хороших» рабах. Умытый, причесанный, всегда одетый в чистый хитончик. Трудится себе в мастерской над очередной золотой побрякушкой. Ждет, что скоро в постельку к нему подложат девушку. Может, даже красивую. Какие бунты? Что у него может быть общего с «рыбниками», дикими, звериного вида рабами из рыбозасолочных мастерских? Его мнения никто не спросил, когда город утонул в пучине народного возмездия, потянув за собой все царство. Погиб хозяин со всей семьей, погибли многие из его соседей. Что было делать Стакиру, когда кругом рушился мир? Ты раб? Раб. Бери раб дубину и бей хозяев по башке. Ничего особенно плохого в своей рабской доле он не видел, но поразмыслив, осознал, что пути назад нет. Мосты сожжены. Так он стал воином в рабском войске. Вернее в царском, ибо Савмака восставшие провозгласили царем.

Царя Савмака Митридат, разумеется, не признал и, оставив рабское царство в покое на зиму, когда мореплавание на Понте невозможно, весной вновь отправил на Боспор Диофанта, с новой силой. И эта сила разрушила царство рабов. Меньше года оно простояло, но угли пожара тлели много дольше. Стакир уцелел при падении Пантикапея и еще два года сражался в горах Тавриды в разрозненных, добиваемых отрядах рабов. Сражался и в строю, и без строя, разным оружием и без него, руками понтийские глотки рвал. Учился быстро и толково. Немного в нем осталось от «хорошего» раба. Но, все же, судьба не была благосклонна к восставшим. Стакир попал в плен. Его не казнили, как некоторых из его товарищей. Рабы-скифы считались строптивыми и их старались продать, как можно дальше от родных краев. Чтобы даже тени мысли о побеге не возникало. Так его занесло в Италию.

«Тебя везли на корабле?»

«Да».

«Тебе понравилось? Я еще никогда не выходил в море».

«Не понравилось».

«Погода была плохая?»

«Не знаю. Не видел. Нас держали под палубой. Там было очень тесно. Несколько десятков мужчин и женщин. Голых, потеющих, блюющих и ходящих под себя. И я потел, ходил под себя вместе со всеми. Желудок выворачивало наизнанку».

Квинт замолчал тогда, пораженный до глубины души словами своего раба, которого он считал лучшим другом. Ему еще никогда не приходилось задумываться об этой стороне такого обыденного и привычного дела, как рабовладение.

---------

28 Сатурналии – декабрьский праздник в честь Сатурна.

29 «Самниты» – гладиаторы, выступавшие в традиционном вооружении племени самнитов.

30 Пантикапей – современный город Керчь в Крыму, в описываемое время – столица Боспорского царства.

31 Боспор или Боспорское царство – эллинистическое государство в Крыму, расположенное возле Боспора Киммерийского (Керченского пролива). В описываемое время было зависимым от Митридата.

[Петруха]

Инженер:

Огрехи надо исправлять

Коллега, их надо тщательно выискивать по тексту. В основном, это опечатки, ошибки в падежах и применении единственного/множественного числа. Читал - в глаза бросалось, но, чтобы сказать точно - надо снова внимательно перечитывать.

На восприятие текста на форуме и в сети в целом эти мелочи не влияют.

Но вдруг издаваться надумаете?

[Magnum]

Ему еще никогда не приходилось задумываться об этой стороне такого обыденного и привычного дела, как рабовладение.

(примеряю маску Тима) О! Вся эта фраза выглядит очень анахронично, как будто составленная человеком из ХХ века.

[Тень Дуба]

Коллега автор, а можно технический вопрос? Что это за толстые стрелы постоянно мелькают в этом мире? По памяти остаётся впечатление, что чуть ли не все стрелы в нем - толстые... Хотя в РИ я как-то этот эпитет в отношении стрел не особо припоминаю.

Какая-то особая конструкция? Из чего там стреляют?

[Инженер]

Но вдруг издаваться надумаете?

Прямо так этот неформат и издали. Ждут с распростертыми объятьями.

Я обычно спешу с выкладыванием на форуме. Поэтому здесь ошибок больше всего. Потом вычитываю по много раз, поэтому наиболее "правильная" версия висит на СИ. Но все равно что-нибудь да пропускаю, кое-где из-за того, что не помню того или иного правила. Так что, если вас не затруднит, то по ходу чтения пишите, что глаз резануло. Это очень поможет вычистить текст.

Мне вот в конце того года добрые люди посоветовали выкладываться на ВВВ (я тогда и не знал, что это такое, даже у яндекса спрашивал ). Якобы, там помогут с вычиткой. Что-то я не очень ощущаю той помощи. Ну да ладно.

(примеряю маску Тима) О! Вся эта фраза выглядит очень анахронично, как будто составленная человеком из ХХ века.

А кем считать автора? Помнится, классиков (я только историков имею ввиду), того же Рафаэлло нашего Джованьоли, сие не смущало. Знаю-знаю, сейчас так не пишут. В прямой речи, конечно, недопустимы подобные конструкции. А вообще, коллега, мне нравится местами рассуждать в тексте в таком вот стиле. Если здесь как-то переделаю, обязательно где-то еще вылезу со своими "авторскими" мыслями.

Коллега автор, а можно технический вопрос? Что это за толстые стрелы постоянно мелькают в этом мире?

Уберу толстые. Хотя египтяне делали стрелы из тростника. Впрочем, к данному эпизоду это не относится. Спасибо.

Изменено 26 Feb 2012 пользователем Инженер

[Инженер]

– Командир! Проснись командир!

Кто-то толкал его в плечо. Север открыл глаза и увидел своего опциона.

– Ты приказал разбудить тебя перед началом второй стражи.

– Да, спасибо Секст.

Квинт поднялся, размял затекшие плечи и оглядел лагерь: несколько палаток, пара костров, стреноженные кони. Почти все спали, только одна человеческая фигура маячила в черте лагеря. И конечно, были еще дальние посты.

– Буди Гиртия и Корва. Пойдем, проверим секрет.

Опцион скрылся в палатке, но скоро вынырнул из нее с двумя трущими глаза солдатами. Вчетвером они прошли к дороге, с которой вчера вечером свернули для разбивки лагеря. Возле небольшого холмика с кривой сосной на вершине их окликнули:

– Стой! Кто идет?

– Мулы Мария, – ответил префект.

Из темноты выступил часовой. Квинт сменил дозор и вместе с опционом и освободившимися солдатами вернулся в лагерь. Все было тихо, никакой опасности не ощущалось, и он мог бы позволить себе отдохнуть, но спать больше не хотелось. Север сел у костра и долго глядел на пламя.

Он снова видел их сегодня. Уже в третий раз, причем образ обрастает все новыми и новыми деталями. Девушка и пес. Их не существует во плоти, но он видит обоих, даже не закрывая глаз, ясно и отчетливо. Причем они не мерещатся ему, что дало бы повод задуматься о помутнении рассудка. Нет, он сам придумывает их. Видит в обыденном. Кто они? Почему этот образ стал преследовать его? Может он приближается к чему-то, что должно произойти? Он часто чувствует то, что вот-вот произойдет. Что ждет его за ближайшим поворотом. Он никогда доселе не обращал на это внимания. Это и есть то, что люди называют ясновидением? Нет, он просто всегда просчитывает ситуацию наперед. На много ходов вперед. И именно поэтому он знает, что ждет его за поворотом. Да, это просто хорошая интуиция и расчет.

Опять удалось все объяснить. Самому себе легко все объяснять. Но кто же она?

Проклятье! Север провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. Нужно подумать о чем-то другом. Отвлечься. Лучше думать о деле, из-за которого он здесь с малым отрядом, посреди незнакомой враждебной страны, так далеко от легионов Фимбрии.

А чего тут думать? Провалено дело. Подчистую. Фимбрия ведет легионы на юг, а в тылу останется враждебный город. Гай Флавий спешит добить царевича, пока тот не соединился с отцом. Хочет ворваться в Пергам на его плечах, из-за чего совершает глупейшие, по мысли префекта конницы, поступки.

Но если хорошо подумать, у них нет сил для затягивания войны. Они отрезаны от путей снабжения и вынуждены сами добывать фураж и продовольствие для солдат. Говоря по-простому – грабить окрестности. А это бесит местных, между прочим, бывших римских подданных. Есть изрядная доля разума в желании Фимбрии прикончить понтийского царя одним мощным ударом. Если это произойдет, то все города римской Азии и Вифинии упадут в подставленную ладонь Гая Флавия. И не потребуется ничего осаждать и штурмовать.

Но крюк-то всего двадцать миль, один переход легиона форсированным маршем, которым как раз и идет Фимбрия, догоняя царевича. Впрочем, задержкой на один день не ограничились бы. Самое малое – три. Пока бы легат разбирался в местных проблемах, назначал магистратов…

Что же он, не понимал, что шансы Севера обеспечить лояльность Адрамиттиона с таким малым отрядом ничтожны? Да понимал, конечно. Квинт произвел разведку, только и всего. Обычное дело. А все эти «восстановишь власть» – не более чем дополнительная мотивация глупому префекту.

Север усмехнулся. Мотивация… Настоящего солдата не нужно ни в чем убеждать, достаточно отдать приказ. Однако если солдат понимает, что он делает и зачем – совсем другие результаты тогда выходят. Правда, не в этот раз…

Квинт поднял лицо к небу, полному звезд. Отыскал глазами ярко горящую Каникулу, Собачью звезду[32].

«Значит, тебя зовут Весулк… Добрый Волк. Что же это за язык такой? Какое-то смутно знакомое звучание. Придумываю имена на непонятном языке… Лучше лечь спать, пока совсем умом не повредился».

Квинт вздрогнул, ощутив теплое прикосновение к шее. Опять? Со стороны дальнего дозора послышались шаги и голоса:

– Иди, давай, чего оборачиваешься?

Префект поднялся на ноги, накинул через плечо перевязь с мечом. Из темноты вышли два человека и лошадь. Животину, не слишком здоровой наружности, вел в поводу Гиртий, дозорный. При этом он покалывал копьем в спину человека в буром дорожном плаще.

– Иди, иди, сейчас командир разберется, кто таков.

Незнакомец приблизился к Северу и Квинт отшатнулся: словно факел прямо к лицу поднесли.

Это он! Причина того, отчего у Квинта до сих пор дрожат пальцы.

– Вот, по дороге ехал, – сказал Гиртий.

– Из города?

– Оттуда.

– Он один?

– Вроде да. Никакого шороху больше не слыхать.

– Секст! – позвал опциона Север, – подними десять человек и дуй в этот дозор. И смотрите в оба.

– И что они там ночью увидят? – обнаружил знание латыни пришелец.

Слова эти, однако, были сказаны на греческом.

– Дружков твоих, – процедил Квинт.

– Я один, нет у меня никаких дружков, твои люди излишне дерганные. Я им десять раз втолковал…

– На каком языке?

– На котором сейчас говорю.

Стоит один посреди настроенных враждебно вооруженных людей, а ведет себя невозмутимо и даже нагло, словно за его плечами целое войско.

– Они по-гречески не говорят.

– А-а, – протянул пришелец.

– А то, что это римляне, ты не догадался? – спросил Север, – латынь, вижу, знаешь?

Незнакомец усмехнулся и покосился на звезды.

– Темно, поди, разбери вас. Хватаете мирных путешественников посреди ночи. Подумал, разбойные. Ну и говорю: «Денег у меня нет»…

– Ты кто? – прервал его тираду Квинт.

– Человек прохожий.

– Откуда прохожий и куда?

– Твоего ли то ума дело?

– Здесь я буду решать, моего или нет, а ты знай, отвечай.

– Еду из Асса в Фиатиры. К родственнику.

– Чего в Адрамиттионе на ночь не остановился?

– Спешу. Родственник при смерти. Успеть увидеть надо. Глядишь, наследство выгорит, – усмехнулся пришелец.

Квинт пристально смотрел ему прямо в глаза. Лицо жгло, словно префект разговаривал с костром.

«Врешь. Это ты там, в городе, был».

– Как тебя зовут.

– Зачем тебе мое имя, римлянин? Отпусти меня, да и разойдемся, как в море корабли. Я пойду своей дорогой, ты своей.

– Любопытно мне, не ты ли, мил человек, сегодня мне в спину целил?

– Палкой, что-ли? – хохотнул незнакомец.

Костер полыхнул пуще прежнего. Квинт вздрогнул и, потеряв хладнокровие, схватил пришельца за грудки.

– Ты кто такой?!

Незнакомец сделал стремительное движение, которое префект не успел ни увидеть толком, ни, тем более, оценить, и Квинт, кувыркнувшись, впечатался спиной в землю. Гиртий бросился на выручку командиру, пытаясь ударить врага копьем, как дубиной.

– Меня некоторые… – незнакомец вписался в замах солдата и тот, словно бы своей волей, покатился по земле, отдав копье чужаку – …зовут Автоликом…

Префект перекатом ушел в сторону, вскочил, его меч уже покинул ножны.

– Остановись! – Автолик вытянул руку, раскрытой ладонью вперед, – я не хочу бить вас!

Бить. Не «драться с вами», а «бить вас».

Квинт подчинился, застыл, как истукан. Его ничто не держало, но почему-то двигаться не хотелось, предательская слабость растекалась по рукам и ногам.

Гиртий зашевелился на земле, пытаясь подняться. Автолик подсел к нему, провел рукой по его затылку, шее, и солдат передумал вставать.

«Почему никто не слышит? Мы же шумим, как матросня в портовой драке!» – подумал Квинт. Он не мог двинуться с места.

Пришелец поднялся и посмотрел на префекта.

– Ты заинтересовал меня, римлянин. Что-то есть в тебе, такое… словно ты видишь…

Квинт чувствовал себя окороком, покрывающимся румяной корочкой на углях.

– Я… не… слепой…

– Нет, – усмехнулся Автолик, – слепой, как новорожденный котенок. Вернее… – он нахмурил брови, пристально всматриваясь в лицо Севера, – щенок.

Фигура Автолика очерчена бледным багровым сиянием. Может это сам Орк[33] вылез из преисподней? Квинт двумя руками поднял меч. Он двигался медленно, словно стоял по горло в воде, а к рукам привязана гиря, весом в талант.

– Очень интересно, – заявил Автолик, спокойно взирая на потуги префекта, – ты знаешь, я, кажется, не ошибся. Вот только, что мне теперь с тобой делать? Оставить тебя в покое, такого дикого? Прешь быком, не разбирая дороги. Кричишь, да сам себя не слышишь. Староват ты уже, парень. Найти бы тебя, хоть на десять лет раньше. А так…

«А так тебя другие найдут. Ты же во вражьем лагере».

Квинт сидел на дне глубокого колодца, а непроизнесенные слова лились вниз с далекого неба, маленького круглого пятна, усеянного россыпью звезд.

«Найдут, вот только никто возиться с тобой не станет. Как мне поступить с тобой? Как поступил бы Учитель? Судьба твоя – быть огненным кораблем, что пускают под парусом, без команды, на строй вражеского флота. Нашего флота».

– Я этого не допущу, – посерьезнел Автолик, – прости меня. Я нашел тебя слишком поздно.

Квинт зарычал и бросился вперед, вкладывая все тающие силы в отчаянный выпад. Чужак легко шагнул в сторону, и префект растянулся на земле.

– Командир!

Автолик обернулся. Отшиб в сторону голой ладонью плоскость широкого, летящего сверху клинка и ударил в ответ, сжатыми вытянутыми пальцами.

Квинт кувыркнулся через голову, чувствуя возвращение привычной подвижности, вскочил на колено. Бурос и Секст. Фракиец с неестественно вывернутой в небо рукой разбегается вокруг чужака для полета во тьму. Его меч падает медленно-медленно, словно не железка, а сухой лист, парящий в плотном и стылом ночном воздухе. Опцион оседает на землю, схватившись рукой за горло. Глаза неподвижны, смотрят в вечность.

Не говоря ни слова, префект прыгнул вперед, нанося удар в спину врага, но Автолика невозможно застать врасплох: меч вырывается из рук, выбитый чудовищным, нечеловеческим ударом. Однако Квинта уже не остановить. Вот оно, горло и он вцепился в него, обжигая пальцы. Автолик не успел освободиться, и они повалились на землю, покатились по острым камням, раздирая кожу в кровь, прямо к осыпи берега. И вниз…

Пару раз треснувшись головой о камни, едва не потеряв сознание, Квинт так и не выпустил горло чужака. Когда они долетели до воды, Север оказался сверху и немедленно приложил того затылком об мокрые и скользкие круглые булыжники. Еще и еще. Автолик обмяк и захрипел.

– Ты смертен, ублюдок?! Сдохни!

Руки, хваткой бойцового пса, вцепившиеся в горло, пылали холодным огнем. Он уже не обжигал, но разгонял ночную тьму так, что Север отлично видел расширившиеся от удивления глаза Автолика.

– Добрый… волк… – выплюнул кровь чужак и, дернувшись, замер.

Квинт отшатнулся, поднимая ладони к лицу. Обычные руки, никакого, Орк его побери, свечения. Ничего не жжет, только все тело саднит и ломит. Голова гудит. Боль, пульсирующая в такт с сердцем, заставляет кривиться и морщиться. Он весь мокрый, колени дрожат, ноги, словно птичьим пухом набиты.

Шурша камнями, срываясь, префект полез вверх по крутому, осыпающемуся склону.

Гиртий медленно приходил в себя, тупо мотая головой. Фракиец сидел на земле, постанывая и морщась, поддерживая вывихнутую в плече руку, а Секст лежал ничком, невидящим взором уставившись на звезды. Зачем прибежал без приказа? Себе на погибель…

Север перевалился через край обрыва и растянулся на спине, тяжело дыша.

– Сдохла тварь.

– Осиной бы надо упокоить, – подал голос фракиец, – да не растет тут…

– Это не упырь, – выдохнул Квинт.

– А кто?

– Не знаю…

Западное побережье Италии

Небольшой двухмачтовый парусник медленно скользил на северо-запад по умиротворенному, расцвеченному вечерним багрянцем Тусканскому морю. Огромный, раскаленный докрасна диск уже почти полностью утонул в водах заката, лишь небольшой кусочек еще выглядывает из-за горизонта, подавляя все краски мира, кроме одной.

– Ветер стихает, как бы совсем не сдох, – проворчал кормчий, обращаясь к стоящему у борта Алатриону.

– Ничего, вон уже Остия светит огнями, – ответил тот, – на веслах доковыляем.

– На полдня опоздали, – вздохнул еще один пассажир, – управляющий патрона три шкуры спустит.

– Разве это опоздание? Когда путешествуешь по морю, готовься целый месяц держать про запас, – сказал Алатрион и вдруг помрачнел лицом, перегнулся через борт.

– Что с тобой, уважаемый? – обеспокоился его собеседник.

– Ничего, – медленно ответил Алатрион, – ничего… Все в порядке. Просто… дыхание перехватило на миг. Уже прошло.

Он попытался улыбнуться. Собеседник покачал головой.

– Бывает. Пойду-ка, вещи соберу. Скоро сходить на берег. Похоже, придется в Остии заночевать. Эй, почтенный? – он повернулся к кормчему, – не подскажешь, где там можно снять приличную комнату? Чтобы без тараканов?

Алатрион не слышал последовавших объяснений. Он не слышал вообще ничего, невидящим взором глядя на низкие волны, судорожно хватал ртом редкие соленые брызги, как рыба, вытащенная из родной стихии. Чьи-то невидимые руки сомкнулись на его горле и сжимали его, медленно, но неудержимо. Он боролся, как мог, но неизвестный противник сильнее.

Все закончилось так же внезапно, как и началось.

Край солнца опустился за горизонт, открывая дверь ночи. Алатрион медленно глубоко вздохнул.

«Он ушел. Шагнул в бездну звезд… Автолик…»

Новая смерть. Которая по счету? Они уходят, один за другим и никто не умирает от старости.

Взъерошенный, щуплый мальчишка, воровавший хлеб на рынке в Мегарах… На вид взглядом перешибешь, а какая внутренняя мощь! Сколько он потратил сил, чтобы взрастить этот дикий цветок, научить его молчать, говорить, видеть и слышать. И вот, когда он только-только расцвел, распустился, его сорвали чьи-то грубые руки.

Истмийский перешеек, Коринф, Мегары. Самое сердце Эллады. Кто-то считает таковым Афины. Пускай. Ни в одном уголке Ойкумены, где ступала его нога, Алатрион не встречал столько удачи, как там, на Истме. В Мегарах он нашел Автолика, маленького одинокого волчонка, загнанного зверька, что стал со временем его надеждой. В Коринфе он встретил Ктимену.

Мальчик мертв. Мертв, как камень, о который ему размозжили голову. Кто мог это сделать? Багровые сполохи мелькали на периферии зрения. Бледные, слабые, они не могли причинить вреда, но между ними горел настоящий костер. Неукротимый, необузданный, как лесной пожар. Дикий огонь…

Алатрион сжал зубы. Ах, если бы он не попирал сейчас ногами корабельную палубу в тысяче миль от места последней схватки Автолика… Бросил бы все и помчался туда. Все отдал бы на то, чтобы найти убийцу мальчика. Нет, не ради мести, чувства, давно изжитого, к худу или к добру. Дикарь не ведает, что творит, ищет свет с накрепко зажмуренными глазами и крушит все, на что натыкается вытянутыми в стороны руками. Но слишком далеко и Алатрион не в силах свернуть с намеченного пути. Его ждала Ктимена.

Ждала ли? Сколько лет прошло. Он не ощущал ее, как чувствовал Автолика. Она – другая. Нет в ней даже крохотной искры того огня, каким обладал погибший мальчик, светивший ярче солнца, но сейчас она едва ли не важнее его. Она – это все, что осталось.

Ветру еще хватало силы наполнить пообвисшие паруса. Огни на берегу приближались.

– Остия, – прошептал Алатрион, – и Рим.

---------

32 «Собачья звезда» – Сириус. Название происходит от греческого – «ярко горящий». Римляне называли эту звезду Canicula – «Собачка».

33 Орк – в римской мифологии – бог подземного мира, владыка царства мертвых.

Изменено 26 Feb 2012 пользователем Инженер

[Инженер]

Глава 5

Ликийский пролив

«Меланиппа» бежала на запад, к острову Тилос. По левому борту медленно проплывал безлесный мыс, северная оконечность Родоса. Сам город, вернее верхушки башен крепостной стены, опоясывавшей Военный порт, еще просматривались за мысом, но обещали скоро скрыться из виду.

Эвдор стоял на корме, поглаживая отполированные ладонями своих предшественников рукояти двух рулевых весел. Два паруса, наполненных попутно-боковым ветром, резво тянули акат прочь от берега, увлекая на северо-запад, а кормчий слегка подруливал веслами, правя строго на запад. Гребцы отдыхали, спали или играли в кости на палубе. Навклер34 Филипп, стоявший рядом с Эвдором, печально глядел назад, провожая глазами город, с которым было связано столько купеческих чаяний. Теперь он собирался добраться до Киклад, надеясь сбыть товар, если не на самом Делосе, разоренном Митридатом, то может быть, на других островах этого архипелага. Настроение купца несколько улучшилось, когда новый кормчий, в котором он не без удивления узнал недавнего спорщика, продемонстрировал ему свое искусство, столь лихо вырулив акат из тесной от кораблей гавани Торгового порта, что у Филиппа захватило дух. Эвдор ворочал рулевыми веслами и уверенно порыкивал на гребцов аката, отдавая команды, какому борту как грести, ни на миг, не дав повода купцу усомниться в оговоренной цене найма. Едва увидев Эвдора, представленного ему Посидеем и хорошо отрекомендованного новым знакомцем, милетским купцом Аристидом, Филипп возблагодарил богов. Определенно, этот новый кормчий выглядел весьма благонадежным. Особенно гладко выбритый, в новой чистой и аккуратно подшитой одежде. Филипп сразу обратил внимание на впечатляющее внешнее преображение случайного знакомого и, получив ответ, что тот потратил честно выигранные деньги не на выпивку, а на дело гораздо более благопристойное, купец совершенно успокоился. Троих товарищей нового кормчего он тоже сразу взял, порадовавшись, что один из них, по словам Эвдора, хорошо знает скалы и мели отсюда, до самой Халкидики и прекрасно заменит впередсмотрящего.

Этим новым проревсом сделался Дракил, которого сей факт совсем не радовал. Критянин нутром чувствовал, что Эвдор обошел его во всем и теперь старается держать поближе к себе, не доверив исполнение второй части их плана. Тот факт, что Эвдора единогласно поддержали все остальные, еще больше раздражал Дракила.

Сейчас критянин сидел на носу аката, скрипел зубами от досады, но все же дело свое знал и поэтому, как и было положено, первым закричал:

– Триера! Справа по борту!

Все проследили за указующей рукой впередсмотрящего. Те, у кого зрение получше, действительно обратили внимание на длинный силуэт вдалеке, с еле различимой вертикальной линией. А может даже с двумя, пока не видно.

– Без парусов идет, – сказал кормчий, – значит в нашу сторону.

– Чья? – с некоторым волнением спросил купец.

– Пока не видно. Парус убран. На акростоле35 какой-то флаг виднеется, но пока не разобрать.

– Родосская, скорее всего, – сказал Койон, нанятый вместе с Эвдором, Дракилом и ликийцем Варданом, одним из их товарищей, – кому тут еще быть, так близко от города. Только морской страже.

– Или пиратам, – сказал Филипп негромко.

– Да не, какие пираты на триере.

– Может гемиолия? Не видно пока.

– Триера, – уверенно сказал Дракил.

Неизвестный корабль приближался. Было видно, что он тоже двухмачтовый, но, по меньшей мере, вдвое длиннее и гораздо выше аката. Паруса притянуты к реям, один из которых спущен вниз и покоится на специальных подпорках. Корабль шел против ветра, на веслах.

Да, это была триера. Эвдор поймал себя на мысли, что по привычке озирается по сторонам, ища пути для отступления перед заведомо более сильным противником. Мотнул головой и глубоко вздохнул, призвав себя сохранять спокойствие.

– Красная роза! – крикнул Дракил.

Красная роза – эмблема Родоса. Ее изображали на парусах и флагах кораблей.

Родосская триера прошла вдоль правого борта «Меланиппы» на расстоянии стадии и Эвдор уже решил было, что морская стража не заинтересовалась ими, как вдруг весла правого борта триеры уперлись в воду, и она начала разворачиваться.

– Убрать паруса, – приказал Филипп.

Моряки принялись подбирать оба паруса к реям. Триера приближалась, уже хорошо были слышны взвизги флейты, задающей такт, и слитный выдох гребцов. На носу корабля появился человек с медным рупором и заорал:

– Кто такие?

– Купец из Истрии! – прокричал в ответ Филипп, приложив ладони раструбом ко рту.

– Что везешь?

– Фракийское вино и родосские чернила!

– Фракийское? С Родоса? Это как?

– Я привозил его на Родос, уважаемый, – триера подошла уже совсем близко, и Филиппу не требовалось орать во все горло, – не продал. Плохо расходится.

Триера замедляла ход, гребцы втянули весла внутрь и кормчий подвел корабль к самому борту «Меланиппы». С высокого борта триеры на акат швырнули канат.

– Прими конец.

Матросы Филиппа приняли его и закрепили у борта. Борта кораблей гулко соприкоснулись. На «Меланиппу» перебрались несколько эпибатов36 в льняных панцирях и человек без доспехов. Он представился:

– Я пентеконтарх37 Ксантипп, мы осмотрим корабль.

Родоссцы шустро разбежались по всему акату, стремясь заглянуть в каждую щель. Филипп не препятствовал, стараясь не показывать своего раздражения от непредвиденной задержки и столь бесцеремонного обыска. Один из воинов подошел к командиру и тихо сказал:

– На вид не похожи.

– Что ищете, почтеннейший? – спросил Филипп.

– Не что, а кого. Пиратов ищем.

– Здесь нет пиратов.

– Ручаешься за своих людей?

Филипп коротко взглянул на Эвдора и кивнул.

– Запрещенные грузы есть?

– Значит все-таки «что», а не «кого», – усмехнулся Дракил.

– Ты умный, да? – оскалился пентеконтарх.

– Какие грузы запрещены? – спросил Филипп.

– Что, в порту не сказали? И не осматривали?

– Нет.

– Вот, бездельники, – выругался пентеконтарх, – делай за них работу. Запрещено вывозить оружие, пеньку, волос человеческий, конский…

Он не закончил перечисление, с триеры крикнули:

– Ну что там, Ксантипп?

– Да вроде чисто все!

– Поднимайся, видно же, что купцы. Только время тратим. Каждого купца тормошить, никаких сил не хватит.

– А что, каждого останавливаете? – спросил Филипп.

– Нет, – пентеконтарх смачно сплюнул в подол хитона, – парусники не останавливаем. Пираты все на веслах.

– А если на паруснике оружие везут?

– А… – махнул рукой родосец.

Он вцепился в сброшенный ему канат и довольно резво взобрался на палубу триеры. Эпибаты последовали за командиром. Матросы военного корабля шестами оттолкнули более легкий акат, гребцы вытащили наружу весла. Их лопасти вспенили воду, и триера начала удаляться от «Меланиппы», по широкой дуге возвращаясь на свой первоначальный курс.

Койон, стоявший рядом с Эвдором, шумно выдохнул и заулыбался.

– Чего расслабился? – бросил Эвдор, покосившись на матросов, вновь ставивших паруса, – все самое интересное еще впереди.

Прошло довольно много времени, дозорная триера давно уже скрылась из виду, когда прямо по курсу аката замаячило еще одно судно. Костяшки пальцев Эвдора, сжимающие рукояти рулевых весел, побелели от напряжения. Кормчий плавно подруливал, стараясь закрыть акатионом весь передний обзор, так, чтобы судно по курсу не было видно. Проревс помалкивал, зачем-то поглаживая руками деревянную рукоять якорного ворота. Койон, якобы от нечего делать, наматывал вокруг левой руки канат. Ликиец, севший играть в кости с гребцами, повел плечами, потянулся с хрустом в суставах и скосил глаза на развешенные у мачты перевязи с мечами и несколько небольших круглых щитов-лазейонов.

Наконец, «Меланиппа» приблизилась к неизвестному судну настолько, что его уже нельзя было не заметить. Небольшое беспалубное рыбацкое суденышко, сильно накренившееся на один борт.

– Тонут, что-ли? – высказал предположение один из матросов Филиппа, глядя на двух рыбаков, отчаянно машущих руками, привлекая внимание.

– Поможем? – спросил кормчий.

– Нет, – отрезал купец, – некогда.

– Потонут ведь.

– Сами виноваты, пусть рыбу за борт выкидывают. Вон сколько наловили, по самые борта.

– Где рыба-то? – спросил один из гребцов.

– Да вон, видишь, рогожами укрыта.

– Потонут, – уверенно сказал Дракил.

– До берега недалеко, доплывут.

– Лоханку жалко. И улов пропадет. По миру люди пойдут.

– Я что, – огрызнулся купец, – всех страждущих обязан одарить своей добротой? Потонут – сами дураки. Еще от Родоса не отошли, а то один остановит, то другой…

Суда между тем, повинуясь воле Эвдора совершенно сблизились.

– Помогите! – закричал один из рыбаков, – тонем!

Филипп, наконец, обратил внимание на то, что кибернет правит к рыбакам по собственной инициативе.

– В сторону! В сторону отваливай! Чего ты к ним прицепился? Левее уходи!

Второй рыбак бросил на «Меланиппу» конец каната, а Койон машинально его поймал. Один из матросов двинулся к Койону по банкам для гребцов, соединявшим борта аката вместо палубы, настеленной лишь на носу и корме.

– Бросай его, чего схватил?

Койон проигнорировал его слова, подтягивая рыбаков к акату.

– Ты, как там тебя, придурок? Бросай канат! Хозяин не велел помогать им!

Проходя мимо Вардана, матрос неожиданно споткнулся и упал, разразившись бранью. Филипп бросился к Эвдору.

– Кормчий, ты что, оглох?! В сторону давай!

Эвдор рванул рукояти, заваливая акат вправо, по направлению к рыбакам. Последовал глухой удар, от которого многие на акате потеряли равновесие. Рыбаки, напротив, несмотря на то, что их лоханка, казалось, вот-вот пойдет ко дну, словно ждали столкновения. Один из них, длинноволосый с гладковыбритым лицом, как кошка взлетел на борт «Меланиппы», вцепившись в хитон одного из матросов. Рывок, и матрос полетел в воду. Мгновением позже на борту оказался и второй рыбак, которому помог забраться Койон.

Ликиец приложил сразу двоих гребцов об скамьи, одним прыжком оказался у мачты, выхватил меч из ножен и полоснул им еще одного гребца по животу. Тот жутко заорал, вцепившись в края раны, и упал на колени. Филипп попытался отпихнуть Эвдора, но как-то безвольно обмяк и сполз на кормовую палубу, привалившись к борту.

Еще не все на «Меланиппе» успели сообразить, что происходит, как рогожи, укрывавшие рыбачье судно, полетели прочь и полтора десятка пиратов, прятавшихся под ними, с ревом устремились на борт аката.

Аристид и Залдас, первыми перебравшиеся на «Меланиппу», уже вовсю рубили матросов мечами. Те, очнувшись от оцепенения, бросились к оружию. На носу Дракил проломил голову одному из них рукоятью ворота, ударил второго, тот увернулся и вцепился критянину в горло. Ликиец безнаказанно зарубил двоих, но теперь бился с дюжим гребцом, успевшим вооружиться. Другого гребца Койон, напав сзади, душил толстым канатом, но противник ему попался сильный, ловкий и сумел вывернуться. Они упали, Койон треснулся затылком о край банки и потерял сознание. Эвдор, бросивший рулевые весла, ловко перехватил вооруженную мечом руку помощника Филиппа и вывернул ее так, что хрустнул локтевой сустав. Помощник взвыл. Эвдор подхватил меч, выпавший из разжавшихся пальцев, и рубанул следующего противника.

Изначально матросов «Меланиппы» было немногим больше, чем пиратов, но те, за счет внезапности, в первые мгновения боя успели существенно сократить численность противника и теперь склонили чашу весов в свою пользу. Бой продолжался совсем недолго. Еще остававшиеся в живых матросы и гребцы, быстро осознав, что смерть уже дышит им в затылок, попрыгали за борт. Здоровяка-северянина, теснившего Вардана и легко ранившего его в бедро, убил Залдас ударом в спину.

Вскоре все было кончено. Дракил спихнул с себя неподвижное тело и вытер узкий кинжал об полу хитона убитого. Матрос со вспоротым животом корчился под ногами и выл, пытаясь засунуть внутрь выпадающие кишки. Фракиец коротким колющим ударом прикончил его. Гундосый наклонился над Койоном, похлопал его по щекам, тот промычал что-то нечленораздельное, мотнул башкой и разлепил веки. Гундосый помог ему сесть. Сбежавшие матросы плыли в сторону берега, некоторые из пиратов свистели и улюлюкали им в след.

Залдас прошел на корму, направляясь к белому, как мел Филиппу, все еще неподвижно сидящему у борта.

– Нет, – отстранил фракийца Эвдор, – не трогай его.

Фракиец хищно оскалился, но отступил в сторону. Подошли Дракил и Аристид.

– Что ты собираешься делать с ним? – спросил критянин.

Аристид красноречиво провел большим пальцем у горла и цокнул языком.

– Нет, – повторил Эвдор, – пусть живет.

– Сдался он тебе, – хмыкнул Дракил.

Аристид присел рядом с Филиппом на корточки и внимательно посмотрел на него.

– Не жилец. По любому, – вынес вердикт пират, – так плакался о своей тяжкой доле у Посидея, а тут такой удар. Посадим его в нашу лоханку, а Эвдор? Все равно нам не нужна. У нас теперь какая лошадка есть!

Аристид похлопал ладонью по красной от крови кормовой палубе «Меланиппы». Дракил хохотнул.

– Дай ему, Аристид, пару амфор его кислятины, пусть на Делосе толкнет! Вдруг, снова поднимется?

Филипп молчал, сжав зубы.

– Помогите ему, – сказал кормчий.

Двое пиратов из тех, что присоединились к команде на Родосе стараниями Трифены, подняли Филиппа и помогли ему перейти на рыбацкое судно, которое все еще болталось возле аката, сцепленное с ним канатом. Купец не сопротивлялся и не говорил ни слова, но шел еле-еле, ноги не держали. Пираты оттолкнули посудину шестом. Эвдор подошел к борту.

– Ты неплохой человек, Филипп, хоть и хотел бросить несчастных рыбаков на произвол судьбы, – сказал кормчий, – жаль, что тебе так не повезло. Но ты слишком легковерен, для купца. Такое отличное судно, как «Меланиппа» не для растяпы, подобного тебе. Я бы даже отдал тебе твои амфоры, но ведь не продашь…

– Будьте вы прокляты, ублюдки! – прорыдал купец.

– Не беспокойся, – невозмутимо ответил Аристид, – мы уже прокляты. Всеми богами. Утешься тем, что пираты долго не живут. Но перед тем как отдать концы, мы на твоей лошадке немного погуляем.

– Да чтоб вы все упились моим вином и потонули, проклятые!

– А вот это вряд-ли, – усмехнулся Эвдор, – лично у меня другие планы.

– Давай, лови своих «дельфинов», пока не разбежались, – крикнул Дракил и, сунув два пальца в рот, засвистел.

«Меланиппа» удалялась, уходя на северо-восток, против ветра на веслах, с убранными парусами.

– Вены вскроет, – предположил Койон, работая веслом.

– Повесится, – возразил Гундосый, сидевший сзади.

– Заклад? – спросил Койон.

– Как пгавегишь?

– Ну да…

--------

34 Навклер – судовладелец (греч.).

35 Акростоль – окончание кормы на античных военных кораблях, традиционно выполненное в виде загнутого рыбьего хвоста.

36 Эпибаты – морские пехотинцы.

37 Пентеконтарх – пятидесятник. Один из старших офицеров на древнегреческих военных кораблях.

38 Около 800 километров.