Фракиец

[Magnum]

Незнакомец сделал стремительное движение, которое префект не успел ни увидеть толком, ни, тем более, оценить, и Квинт, кувыркнувшись, впечатался спиной в землю. Гиртий бросился на выручку командиру, пытаясь ударить врага копьем, как дубиной. – Меня некоторые… – незнакомец вписался в замах солдата и тот, словно бы своей волей, покатился по земле, отдав копье чужаку – …зовут Автоликом…

В роли Автолика - Брюс Кэмпбелл? ;)

[Инженер]

В роли Автолика - Брюс Кэмпбелл?

Я думаю, скорее Михал Жебровский.

[Тень Дуба]

Чуток буквоедства.

>Матросы военного корабля шестами оттолкнули более легкий акат, гребцы вытащили наружу весла.

Тащат - на себя, к себе. От себя - толкают и суют. Тут гребцы явно ВЫСУНУЛИ вёсла наружу. Ну, или выдвинули. А вытаскивать их мог бы только кто-то, находящийся снаружи, за бортом триеры.

[Инженер]

Тут гребцы явно ВЫСУНУЛИ вёсла наружу. Ну, или выдвинули.

Да. Благодарю. Это не буквоедство. Буквоедство, это спор между "высунули" и "выдвинули"

---------

Их осталось восемнадцать. При захвате судна трое погибли и уже отправились на корм рыбам, вместе с покойниками из числа команды Филиппа. Никто особенно не сожалел. Эти люди присоединились на Родосе и еще не были крепко спаяны с командой Эвдора. Обычные бродяги, еле сводившие концы с концами и ухватившиеся за возможность нажиться морским разбоем. Ни боевых навыков, ни хорошего оружия, смерть в первой же драке – так кончали очень многие из тех, кто стремился в пираты. Но в желающих сделать этот столь опасный промысел своим образом жизни, никогда не было недостатка. Их знали под разными именами: сицилийцы, иллирийцы, киликийцы, но принадлежность к народу чисто условна. Эллины, любители все классифицировать, позабыв про свою привычную дотошность, не мудрствуя, распространили дурную славу морских разбойников на всех обитателей тех частей мира, где пираты процветали. Обширный берег, тянущийся от Ликии на восток на четыре с лишним тысячи стадий38, до Антиохии-на-Оронте, претендовавшей на звание крупнейшего города мира, после Рима и Александрии Египетской, именовался Пиратским. Страна, которой этот берег принадлежал, Киликия – пиратское гнездо, а все киликийцы – разбойники. Вот он еще только до чеки тележной дорос, а уже будущий пират, потому что киликиец. Кто-нибудь видел честного киликийца? Правильно, не бывает честных киликийцев. Три худших слова в греческом языке есть на букву «К» – каппадокиец, критянин и киликиец.

Отчасти так и было, но, как и все в этом мире, раскрашенном отнюдь не в одни только черные и белые цвета, лишь отчасти. Нацию Пиратского берега уже столетия составляли не одни лишь родившиеся здесь, но многие пришлые, люди без родины, объединенные общим делом, которое в их глазах было источником пропитания не хуже мирного земледелия или скотоводства, разве что более опасным. Они носили имена сотни разноязыких племен, но объединяющим языком был греческий, давший им, помимо прочего, и общее название – пираты.

Такая сомнительная честь досталась Киликии, конечно не случайно. Издревле здесь проходил один из главнейших торговых путей, из Египта и Финикии в Элладу. Где овцы, там и волки, а кое-кто из овец при определенной удаче и сам был не прочь показать клыки, ограбив более беззащитного собрата.

Море бурлило жизнью. Дельфины-белобочки, вечные спутники кораблей, легко обгоняя медленно ползущую «Меланиппу», весело выпрыгивали из воды, в прозрачной толще которой виднелись темные спинки тунцов, частых спутников дельфиньих стай. Над волнами носились крикливые чайки, ссорящиеся из-за добычи. Солнце, висящее в ослепительно-голубом небе, отражаясь в миллионах мягких зеркал, слепило глаза любому, кто рисковал бросить взгляд на сверкающую дорожку.

В проливе между Родосом и Ликией все лето дули этесии, северные сухие ветры. Морякам это было прекрасно известно и всякий, кто шел этим путем, стремился держаться ближе к малоазийскому берегу, прикрываясь им от неудобных ветров, как щитом. Знал об этой особенности пролива и Эвдор, но не только это вынуждало его держаться северного берега: встреченная родосская триера – не единственная, патрулировавшей здешние воды, а еще можно нарваться на корабли Леохара или киликийцев, которые не погнушаются сожрать собрата. На фоне крутых берегов Ликии акат менее заметен, а встречаться с кем бы то ни было, в данный момент пиратам не с руки. Несколько торговых парусников прошли навстречу, чуть кренясь на левый борт, с туго-натянутыми парусами, наполненными встречно-боковым ветром. Хотя кое у кого из его товарищей, окрыленных успехом и ослепленных жадностью, уже образовалась мысль бросаться на все что под парусом, сам Эвдор не допускал сейчас и тени мысли пограбить кого-нибудь. В дымке на горизонте то и дело проявлялись длинные низкие силуэты боевых кораблей и Дракил, обладавший самым острым зрением, влезал на мачту, стараясь получше их рассмотреть. Нанявшийся к Филиппу впередсмотрящим, критянин продолжал играть эту роль. Эвдор правил, остальные сидели на веслах, которых как раз хватило на всех.

Круто зарываясь носом в волны, «Меланиппа» шла вперед, а всех пиратов шилом в заднице мучил один и тот же вопрос: «А что же дальше?» Первым его высказал Койон, продолжая ворочать весло:

– Дальше то что, Эвдор? В Коракесион39 идем?

– Далековато, – прикинул Аристид.

– Нет, – коротко ответил Эвдор.

– Почему?

– А что там делать?

– Как что? Ты что, один охотиться будешь?

– Да.

– Совсем из ума выжил? Сосчитай, сколько нас!

– Я умею считать, Койон.

– Да ну? И много ты добычи возьмешь с такой командой, а? Пару рыбаков ограбишь?

– Людей еще наберем, охотники всегда найдутся.

– Ну, так и я о том же! Идем в Коракесион.

– Что тебя туда так тянет, Койон?

– К Зеникету он хочет, под крылышко, – сказал Аристид.

– Да! – важно заявил Койон, – хочу к Зеникету. Он человек уважаемый. И кораблей у него немало. Пристанем к нему, всегда будем в доле, всегда в выигрыше. Зеникета и Леохар боится, и Эргин. Все боятся. А если в одиночку, сгинем без толку.

– Сомневаюсь, чтобы Волк кого-то боялся, – возразил Дракил.

– А чего он с римлянами связался?

– Из страха, да, – покивал Дракил.

– Чтобы Зеникета боялся Эргин – мечта самого Зеникета, – сказал Эвдор.

– Да вы… – задохнулся от возмущения Койон, – да сам Митридат его равным считает!

– Это во многом пгавда, – подал голос Гундосый, – Зедикед, почти цагь. У дего людей и когаблей – уйма.

– Скажи еще, Зеникет почти бог, равный Посейдону, – усмехнулся Эвдор.

– Я слышал, что он обосновался сейчас вовсе не в Коракесионе, – задумчиво сказал Аристид, глядя на горные пики Ликии, – а на горе Феникунт. Там теперь его резиденция. Сидит себе на вершине, орел наш, и все море до Кипра, как на ладони.

– Я тоже это слышал, – сказал Дракил.

– Это какой глаз дада ибеть! – позавидовал Гундосый.

– А я слышал, что он в Корике, – сказал один из новичков, но на его слова не обратили внимания.

– Феникунт называют Ликийским Олимпом! – запальчиво выкрикнул Койон.

– А ты угадал, Эвдор, – усмехнулся Аристид, – он, похоже, считает себя богом. Ты, Койон, думаешь, что надо держаться поближе к богам? Уж они-то не обидят. Ты ведь ходил раньше под Зеникетом? Помогло тебе его божественное провидение рудников избежать?

Койон, набычившись, замолчал.

– Так ты не ответил, Эвдор, – напомнил критянин, – что ты собираешься делать. Мутный ты какой-то.

– Да я прозрачен, как вода за бортом, – не согласился кормчий, – глянь, если не веришь, дно видать. Разве я вас в чем-то обманул? Все, как говорил, так и вышло!

– Ну да, – кивнул Дракил, – только я не помню, чтобы ты хоть раз сказал, что дальше, когда корабль добудем.

– Честными купцами станем. Богатыми и толстыми. На фракийском вине разбогатеем. Вон его сколько.

– Все шутишь…

– А что, кто-то не догадывался, чем мы займемся?

– Ну, возможны разные пути… – протянул Аристид.

– Например? – раздраженно спросил критянин.

– Например, сделаться навархом40 Митридата.

Эвдор сверкнул на щеголя глазами.

– Кишка не лопнет? – хохотнул Койон.

– Как боги присудят, – Аристид пристально глядел в глаза кормчего.

Тот взгляд выдержал.

– Если кто и станет навархом Митридата, так это Эргин. Я – птица куда меньшего полета.

– Ой, ли? – усомнился Аристид.

– Вы что, серьезно? – глаза Койона расширились от удивления, – с этой лоханкой и двумя десятками бойцов?

– С каких это пор «Меланиппа» сделалась лоханкой? – обиделся Аристид, – да, не гемиолия, так то для начала. Сдается мне, наш друг весьма не прост.

– Ответь на вопрос, Эвдор, – упрямо повторил Дракил.

– Хорошо, – согласился кормчий, – отвечу. Идем в Патару. Поближе, чем Коракесион, в котором делать нечего. Людей в Патаре наберем. А вот, что дальше… Не знаю.

– Как это, не знаешь? – удивился Дракил.

– Так. Не знаю. Как говорит Аристид: «Возможны разные пути».

Залдас, молчавший весь разговор, мрачно усмехнулся, бросив взгляд на Аристида, который сидел на одной с ним банке и греб веслом противоположного борта.

– Значит, правда?

– В чем?

– Ты служишь Митридату.

– Чем плоха служба Митридату? – уклонился от прямого ответ Эвдор.

– Думаю, ничем, – согласился Аристид, – я просто люблю ясность.

– А чем плохо ходить под Зеникетом? – спросил Койон.

– Тем, что Митридат – великий царь. А Зеникет – самозванец. И есть другие причины…

Вардан смачно сплюнул за борт.

– Беду накличешь, варвар, – злобно зашипел на него Дракил, – Посейдон не простит!

– Плевал я на вашего Посейдона, – пролаял ликиец.

Критянин рванулся к нему, сжав кулаки, но Гундосый, поймал его за ногу, бросив при этом весло. Критянин упал, а весло Гундосого скользнуло в воду, ударилось о другие, и поломала весь стройный темп гребли. Акат ощутимо повело в сторону.

– По местам все! – рявкнул кормчий.

Пираты, кроме Аристида и Залдаса, вздрогнули от неожиданности и быстро восстановили ритм.

– Идем в Патару. Там набираем команду, – тоном, не терпящим возражений, отчеканил кормчий, – а дальше, как я скажу, так и будет. Скажу, купцов грабить – примемся грабить. Скажу, за Митридата воевать – станем воевать. В любом случае тот, кто пойдет за мной, в накладе не останется. А кто не хочет, пусть валит на все четыре стороны. К Зеникету или куда там еще…

– А почему это кто-то пусть валит? – сквозь зубы процедил критянин, – это уже твой личный корабль? Ты один его взял?

– Да! – с вызовом бросил Эвдор, – это мой корабль. Нужно будет, возьму гемиолию! А пока на этом вот…

– Много жизни себе намерил, – спокойно констатировал Аристид.

– Кто-то хочет оспорить? – кормчий оглядел команду, задержав взгляд на критянине и щеголе.

Первый отвел взгляд. Его в любом случае никто не поддержит, он это понимал. Кербер разорви, связался с этими «киликийцами»…

Второй, глаз не спрятал.

– Я бы поспорил с тобой, Эвдор. Но не буду. Я просто люблю ясность.

– Я это уже слышал.

– В Патагу, так в Патагу, – сказал Гундосый после недолгого общего молчания, – по бде так одид хъен.

---------

38 Около 800 километров.

39 Коракесион (Коракесий) – современный город Аланья в Турции.

40 Наварх – флотоводец (греч.).

[Инженер]

Глава 6

Пергам

Над крепостной стеной появилась деревянная балка, на конце которой висел прокопченный дымящийся бронзовый котел. Веревки, привязанные к нему, натянулись, котел накренился, и через край полилось кипящее масло. Следом бросили дымящуюся головню. Винея, крыша, укрывающая стенобитный таран, была защищена мешками с песком. Масло, попав на край крыши, воспламенилось от головни, взметнув язык пламени до самых зубцов крепостной стены. Вспыхнула мешковина и жуткое черное варево, перемешанное с песком, потекло между щелей грубо сколоченной крыши, попадая на незащищенные головы, плечи и руки людей, толкавших колеса тарана и располагавшихся у самого края винеи. Вопли ошпаренных заставили вздрогнуть древние стены, не видевшие прежде такой жути. Обожжённые катались по земле и корчились в агонии. Несколько человек, спасаясь, выбежали из-под винеи, но защитники только того и ждали: с расстояния в двадцать-тридцать шагов из тугих азиатских луков, усиленных костяными накладками и сухожилиями, промахнуться мог только совсем уж косорукий неумеха, а таких на башне и участках стены возле Южных ворот Пергама не нашлось. Здесь стояли лучшие воины.

Мешки при строительстве тарана уложили неровно, после того, как часть песка просыпалась, винея сильно накренилась. Со стены немедленно столкнули здоровенный камень, потом еще один. Второго удара крыша не выдержала и с треском рассыпалась, задавив насмерть остатки обслуги стенобитной машины.

– Таран разрушен!

Человек в дорогих доспехах и бронзовом шлеме с высокой загнутой вперед тульей спешил к легату, наблюдавшему за штурмом из-за палисада. Приблизившись, он приподнял искусно выполненную маску, защищающую лицо и прокричал:

– Таран! Таран разрушен!

Фимбрия, лицо которого побелело от ярости, прорычал в ответ, брызгая слюной:

– Срань ты бесполезная, Аполлодор! Твои бездельники вообще на что-нибудь годятся?! Полдня впустую!

Аполлодор, стратег вифинцев, сбивчиво оправдывался:

– Это все доски, гнилые доски. Эти сараи годились только на дрова, ты так подгонял нас, что мы никак не успевали…

– Да мне насрать!

– …разжиться хорошей древесиной…

– Куском щебня твой таран развалили!

– Господин…

– Иди к воронам, Аполлодор. Строй новый.

Стратег вновь спрятался под маской и, сбежав с командирского возвышения, принялся орать на подчиненных.

Вифинцы присоединились к Фимбрии после разгрома Митридата-младшего. Почти не понеся потерь, Гай Флавий одержал грандиозную победу. Сонные понтийцы избиваемые римлянами, не оказывая сопротивления, панически бежали. Римлянам достался вражеский лагерь и множество трофеев. Бежал сам царевич и все его стратеги. Сюда, к отцу, в Пергам, осажденный теперь римлянами.

После первой победы Фимбрия продолжил движение на запад и без боя занял город Даскилий, а затем Кизик. Здесь римлян догнало посольство Пруса, города ближайшего к месту сражения, но расположенного у подножия Мисийского Олимпа, в стороне от дороги, по которой шли легионы. Послы спешили изъявить покорность Фимбрии, в доказательство ему выдали нескольких понтийцев, пытавшихся найти убежище в Прусе.

Повторялась давняя история, когда малоазиатские города один за другим сдавались без борьбы Александру Македонскому после первой же его победы над персами при Гранике.

Вифиния не сопротивлялась. Она давно уже считалась клиентом Рима, потом попала под власть Митридата и теперь, напуганная легкостью, с которой Гай Флавий превратил сорокатысячное царское войско в пепел и пыль, торопилась заверить победителя в своей лояльности. Правда, не вся: на западе, в Геллеспонте, стоял царский флот и города Абидос, Дардан и Лампсак, чувствующие себя под надежной защитой, сдаваться не собирались.

Впрочем, Гай Флавий прекрасно сознавал нынешнюю неприступность западной Вифинии, ранее, во времена Александра, называвшейся Геллеспонтской Фригией. Из Кизика Фимбрия, не задерживаясь, повернул на юг, на Пергам, преследуя бегущего царевича. Войско легата заметно выросло. Клиентское царство, совсем утратившее мечты о независимости и без возражений повинующееся любому победителю, снабдило римлян всем необходимым: припасами и войсками. Вот их-то, вифинцев, а так же фракийцев-ауксиллариев[41], легат первыми послал на стены Пергама, сберегая своих римлян.

Как раз фракийцы-одрисы, не слишком хорошо вооруженные, но отчаянно храбрые, и добивались сейчас некоторого успеха. Выглядывая из-за палисада, легат видел, как в ста шагах правее от разрушенного тарана, ползущие вверх по штурмовым лестницам воины, смогли закрепиться на участке стены. Рослый фракиец в кожаном панцире и лисьей шапке, ловко прикрываясь легким щитом, искусно орудовал своим кривым мечом, отбрасывая понтийцев и позволяя товарищам забраться наверх и поддержать прорыв. Он был увертлив и, перепрыгивая с одного каменного зубца на другой, проворно уходил от клинков защитников, сам нанося удары. Еще несколько бойцов прорвались на галерею, но их не было видно.

– Варвары на стенах!

– Бейте, бейте их!

– Лезь, не робей!

Фракийцы громко кричали, подбадривая себя, и лезли вверх с большим энтузиазмом, предвкушая богатую добычу. Многие снизу стреляли из луков по бойницам, отгоняя защитников и прикрывая своих, но промежутки между зубцами очень узкие, и значительного успеха лучники не имели. В отличие от их противников, которые заваливали осаждающих градом стрел и камней. Фракийцы стали нести огромные потери, и это учитывая, что на данном участке стены у понтийцев не было чанов с маслом, дымивших поодаль.

Защитники быстро сориентировались и навалились всей массой на легковооруженных штурмующих. Ударом копья по ногам сбили вниз, на галерею, ловкого фракийца и там затоптали тяжелыми сапогами-эндромидами. Его товарищи недолго продержались.

Левее со стены сбросили бревно. Оно упало прямо на одну из лестниц, проламывая головы и сокрушая кости. Лестница переломилась пополам и вместе с людьми рухнула вниз. Соседняя лестница, задетая концом бревна, покосилась и завалилась вправо, сбивая еще одну, а та, в свою очередь еще.

Под стеной стонали умирающие, которых некому было выносить, а сверху раздавались радостные крики.

Волна атакующих схлынула. Фракийцы бросились прочь от стен. Вслед им летели стрелы. Командиры пытались удержать бегство, но безуспешно. Многие из бегущих так и остались на месте, пораженные в спину.

Скоро, непосредственно на стенах и под ними, не осталось никого из воинов Фимбрии. Отбросив нападавших, понтийцы перенацелили свои метательные орудия на палисад, и почти сразу стрела, огромная, как копье, прогудев между заостренными кольями палисада, снесла полчерепа легионеру, неосторожно посчитавшему, что он здесь в безопасности.

– Пригнись, Гай Флавий, – к легату подошел Носач и мрачно добавил, – сегодня продолжать уже нет смысла.

– Да, пожалуй, – сквозь зубы процедил легат, – командуй отступление.

Примипил отдал приказ, и заревели трубы-буцины. Понтийцы торжествующе вопили на стенах и продолжали осыпать палисад снарядами из стрелометов. Носач выглянул из-за частокола и произнес:

– Новый таран не подвести к воротам, пока не уберем обломки первого.

– Да, – согласился легат, – а в другом месте его провести будет трудно. Крутые склоны. И гелеполу[42] тяжело подводить. Много земли придется перекопать, для разравнивания пространства перед гелеполой. Все это под стрелами. И времени у нас мало.

Один из людей, стоявших в свите Фимбрии, механик-вифинец, произнес:

– Я бы не стал строить новый большой таран.

Фимбрия повернулся к нему и спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Стены Пергама состоят из двух каменных облицовок, между которыми навален щебень. Камни сложены на сухую в один слой. Некоторые знатоки стратигем[43] советуют кирпичные стены не бить тараном, а буравить, вытаскивая кирпичи по одному и обрушая стену. Тут не кирпич, но я бы так же поступил. Предлагаю построить несколько малых «черепах», большие трудно подвести на крутых склонах. Взять железный лом, диной в два локтя и в палец толщиной. В кузне приварить к нему стальную пластину, вот такую, – механик палкой начертил на земле изображение своей идеи.

– Бур? – догадался легат.

– Да. И систему рычагов для вращения, подобную этой, – чертеж обрастал все новыми и новыми деталями, – ширина стен здесь – три локтя. Воины вкрутят бур под углом к вертикали, потом за веревку, которую протянем на безопасное расстояние, упряжками волов дернем. Вытянем так с десяток камней, облицовка рухнет, щебень осыпется. По насыпи взбираться легче, а им защищаться сложнее, ведь стена и галерея на ней будут полуразрушены.

Тит Сергий одобрительно кивнул:

– Разумно. Похоже на подкоп.

– Да, похоже, только землю копать не нужно. Если бы царь Эвмен в свое время построил сплошную стену, такой способ бы не получился.

– Получился, не получился… Делите шкуру неубитого медведя, – недовольно сказал Фимбрия, задетый тем, что не догадался заранее поинтересоваться мнением ушлого механика, – не проще ли сломать ворота?

– Дубовые, окованные медью, – сказал механик, – возле ворот будет самая активная оборона. И масло, и камни и крюки и еще много чего можно придумать. Кроме того, думаю, они сейчас с той стороны ворота замуровывают. Я бы так и сделал. Если сделать много «черепах», из которых часть будет обманками, пергамцы никогда не угадают, где мы нанесем главный удар.

– Хорошо, сделаем так. А еще будем строить машины.

– Для машин нужны сухожилия. Много, – сказал Сергий.

– Лучше конские или женские волосы, – добавил механик.

Фимбрия хмыкнул:

– А что, в мастерских вашего царя Никомеда найдется достаточно женских волос?

– Ну, я думаю, что царь, когда сбежал от Митридата, в последнюю очередь собирался забрать волосы из мастерских, – усмехнулся механик, – обоз уже в пути. Должен был выйти из Кизика через пару дней после нас.

– Ты распорядился?

– Аполлодор.

– Молодец, Аполлодор, хоть в чем-то он догадлив, – кивнул легат.

– Пергам хорошо укреплен. Его одной отвагой не взять.

Фимбрия повернулся к ждущим его решения командирам.

– Значит, так. Все войска отвести от стен. Штурмовать завтра не будем. Замкнуть кольцо. Нужно наделать больших деревянных щитов, способных укрыть по десять человек. Ты, Фаний, – кивок в сторону префекта ауксиллариев, – будешь изображать атаку. Пусть твои фракийцы бегают с этими щитами, с лестницами, шумят побольше. Пусть понтийцы бесятся, тратят стрелы. И пусть им это надоест. Но чтобы не было потерь от глупого удальства.

Луций Фаний, римлянин, командующий фракийскими застрельщиками Фимбрии, вытянулся в струнку и отсалютовал правой рукой.

– Тит Сергий, замкнешь кольцо, чтоб ни одна блоха не проскочила. Ну, тебя учить не надо. Что ж, с наскока взять не получилось. Подготовимся тщательнее.

Отряд Севера появился у стен Пергама ближе к вечеру. Уставший от долгой скачки префект мечтал лишь о том, чтобы скорее завалиться спать в палатке, но теперь, увидев город, заинтересовался невиданным прежде зрелищем и моментально забыл о том, что минуту назад клевал носом. Римляне замыкали вокруг Пергама кольцо палисада, чтобы из города и змея не выползла, но войско расположилось вокруг неравномерно. Основной лагерь разместился у Южных ворот, которые Фимбрия безуспешно пытался разбить тараном. Север приблизился к городу с северной стороны, и ему требовалось проделать большой крюк до ставки легата. Огибая город посолонь, Север неотрывно его разглядывал, благо было на что посмотреть.

Пергам располагался на холмах с весьма крутыми склонами. Крепостные стены окольцовывали город близко к подножию холмов на возвышении, достаточном, чтобы существенно усложнить жизнь осаждающим. Сами же улицы, дома, храмы и дворцы стояли еще выше и просматривались, как на ладони.

Это был прекрасный город. Его улицы, шириной около двадцати локтей замощены камнем и снабжены водостоками. Во все районы проведен водопровод от реки Селин. Занимающий северную часть города акрополь, легко определялся глазом, ибо полированный мрамор его дворцов и храмов, днем ослепительно белый, а сейчас, в лучах заходящего солнца, бледно-розовый, контрастно выделялся на фоне багрового неба и темных склонов холмов. Храм Афины и огромный алтарь Зевса, воздвигнутый царем Эвменом в честь победы над галатами, заметны с огромного расстояния. Рядом располагался театр и библиотека, вторая по величине в мире после знаменитой александрийской, а так же храм Асклепия, бога-врачевателя. Последний, знаменитый на всю Малую Азию и далеко за ее пределами, привлекал паломников, страждущих избавления от хворей, в числе намного большем, чем святилища воительницы и громовержца. Здесь не только молились об излечении – врач из любого уголка эллинского мира почитал величайшей честью возможность поработать в Пергаме, обменяться опытом с лучшими из служителей змеи, обвивающей посох Асклепия.

Пергамское царство прекратило свое существование сорок семь лет тому назад, попав под власть Рима. Территорию царства римляне провозгласили своей провинцией «Азия». Это был главный форпост Республики на Востоке.

Два года назад город без боя занял Митридат, разбивший перед этим все римские армии в Малой Азии. Здесь понтийский царь казнил главного виновника нынешней войны – римского полномочного посланника Мания Аквилия, который на протяжении нескольких лет перед этим интригами склонял правителей Вифинии и Каппадокии к войне с Понтом и провоцировал Митридата. Аквилию залили в рот расплавленное золото, подчеркивая тем самым склонность посла к взяточничеству.

Побитые понтийцами, проконсул Азии Луций Кассий и царь Никомед Вифинский, бежали на Родос, а Пергам превратился в новую резиденцию Митридата. По случаю победы, в городе прошли пышные празднества. В театре, с помощью специальной машины, «с небес» к царю спустилась богиня Ника с венцом в руках. Восхищенные эллины, избавленные от ненавистных римлян, провозгласили Митридата Отцом и Спасителем Азии.

Через некоторое время начальникам гарнизонов разослали тайный приказ – в условленный день и час перебить всех италиков и римлян, от мала до велика, во всех городах, где они еще оставались. Выполняя этот приказ, эллины с упоением вырезали даже маленьких детей. В Адрамиттионе флот пускал ко дну суда, заполненные беженцами. В Пергаме обезумевшие погромщики резали даже тех, кто пытался спастись в храме Асклепия. Считая окончательную победу предопределенной, царь устранился от войны, предоставив ее ведение своим стратегам. Но дальше в Греции высадился Сулла и успехи понтийцев закончились.

Вскоре был раскрыт заговор против царя, его участники казнены, а Митридатом овладела паранойя: новые заговоры мерещились ему всюду. В Пергаме схватили и казнили восемьдесят человек.

К лагерю Фимбрии Север приблизился, когда уже совсем смеркалось. Очень хотелось спать, но долг обязывал сначала доложиться командующему.

Легат находился в передней секции палатки-претория, унаследованной от покойного Флакка. Он сидел за столом, заваленным свитками, отчетами квесторов легионов о многочисленных хозяйственных делах армии. Назвав пароль, префект был пропущен охраной и вошел внутрь. Фимбрия немедленно отложил отчеты и вопросительно взглянул на префекта.

Север, не заставив себя долго ждать, отсалютовал легату и сказал:

– Адрамиттион сохраняет верность царю.

Фимбрия, казалось, совсем не огорчился, вновь взял со стола одну из вощеных табличек и вернулся к чтению. Не глядя на Севера, поинтересовался:

– Они закрыли перед тобой ворота?

– Нет, Орк бы их побрал, они устроили засаду. И я в нее угодил. Большие потери.

Легат снова посмотрел на префекта, но на этот раз между его бровями пролегла глубокая складка.

– Продолжай.

Север подробно изложил все обстоятельства дела, ни полсловом, правда, не упомянув о своих ощущениях и столкновении с загадочным типом. Конечно, весь отряд стал свидетелем странного поведения командира в городе, а уж то, что произошло в лагере и вовсе лежало за гранью обыденного. Подумать только, является какой-то хрен с горы и спокойно так начинает убивать вооруженных людей голыми руками.

Бурос, успевший увидеть и оценить несколько больше, чем Гиртий, согласился с Севером, что взбудораженные солдатские умы на пользу общему делу не пойдут и лучше всего инцидент замять. Правда, требуется объяснить гибель опциона. Почему он вообще вернулся? Солдаты, отправленные вместе с ним для усиления дозора, рассказали: Секст спохватился, что не захватил шлем и побежал за ним, предвидя нападение варваров. Вот же, судьба… Знать бы, кто из богов так рассудил – убить одного, чтобы спасти другого. А еще интереснее – зачем?

Разведчик, человек бывалый, легко заболтал солдат, рассказав им пару баек про буйнопомешанных. Подивились, конечно, повздыхали по опциону, имя его трижды произнесли. На войне и не такое бывает.

«А вот еще случай был…»

– Проклятье, – легат с досады ударил кулаком по столу, отчего несколько свитков упали на земляной пол, – ты не врешь? Может, сам их спровоцировал? Говорил дерзко, скажем. Дипломатия, Север, тонкая штука.

– Спокойно я говорил. У кого мне учиться этой дипломатии? Кто продемонстрирует пример? Ты? Хорошо брать без боя города, когда за твоей спиной стоят два легиона. А у меня кто за спиной? Шесть десятков солдат.

– У Дидия мог бы поучиться, у Сертория, наконец. Ты же служил в Испании, воевал в Союзническую…

– Воевал… рубил головы. Серторий не давал мне подобных поручений. Зачем ему для таких дел мальчишка трибун, когда у него есть он сам, умный Квинт Серторий? Да, если ты надеялся, что Адрамиттион к твоим ногам ляжет, то в таком случае я не справился. В тылу у нас город, верный Митридату. Пошли меня на стены, буду рубить головы. Наверное, так будет правильнее.

– Рубить головы и без тебя есть кому! – рыкнул Фимбрия, – а в щекотливых делах на кого мне положиться? Может, Сергия надо было послать, а? Вот уж кого и на порог бы не пустили. Вифинцам у меня вообще нет веры никакой. Продажные, как все подлые греки.

Север промолчал.

– Ты говоришь, город в тылу… Да больше, видел ведь карту. Города у Геллеспонта не перейдут на нашу сторону. Надеются, что флот их выручит, в случае чего, – произнес Фимбрия, – а у нас флота нет. Ни у нас, ни у Суллы. Поэтому они все такие смелые. Не считать же флотом то скопище дырявых лоханок, на которых мы переправлялись в Азию.

Легат надолго задумался, мрачно глядя на масляную лампу, отбрасывающую на ткани палатки причудливые тени. Север ждал. Потом не выдержал:

– Какие будут приказания?

– Иди пока, отдыхай, – сказал легат уже спокойным тоном, – готовимся ко второму штурму. Пока никуда не посылаю, будешь при мне.

Фимбрия вновь посмотрел на Севера:

– У меня сейчас уже вон, – он взмахнул папирусом, – больше тридцати тысяч таких, кто может мечом махать. Одним больше, одним меньше. И ты мечом махать умеешь, лучше многих, знаю, видел. Но ты для меня другим ценен. Надеюсь, еще себя проявишь и в бою, но в других делах – особенно. Иди, префект.

Север отсалютовал, повернулся и вышел.

--------

41 Ауксилларии – вспомогательные войска.

42 Гелепола – «Берущая города» (греч). Осадная башня на колесах.

43 Стратигема – военная хитрость.

[Инженер]

Через двенадцать дней, не дожидаясь полной готовности всех строящихся осадных машин, Фимбрия начал очередной этап подготовки к штурму. Со всех сторон к стенам поползли «черепахи» – деревянные навесы, укрывающие людей. Всего их насчитывалось не менее четырех десятков и большая часть нацелилась на юго-восточную часть стены, возле главных городских ворот Пергама – Южных. Там, где понтийцы столь успешно развалили первый таран.

Эти «черепахи» были значительно меньше тарана, что весьма удивило царя, наблюдавшего с террасы Нижней Агоры, расположенной в южной части города. Нижняя Агора располагалась значительно выше крепостных стен, и наблюдать отсюда за лагерем римлян и контрукреплениями, которыми Фимбрия окружил Пергам, было довольно удобно. Правда, отсюда не видно, что происходит непосредственно под стенами.

А под стенами все двенадцать дней, с первого штурма, не происходило ничего интересного. Римляне, вернее, даже не они сами, а всякий сброд, не выглядевший серьезной боевой силой, производили какие-то загадочные перемещения. Защитники сначала реагировали бурно, засыпая градом стрел приближающиеся «черепахи», под которыми суетились фракийцы в неизменных, несмотря на жару, лисьих шапках. Деревянные «черепахи», не доходя до стен, поворачивали обратно, и совсем скоро стало очевидно, что штурмовать город римляне пока не собираются, притупляя внимание защитников. Царь вовсе не был глупцом и прекрасно это понимал, приказывая своим полководцам проявлять бдительность. Но воины, сидящие безвылазно на стенах, устали от безделья и тупого однообразия дней, похожих друг на друга, как две черепахи, и ползущих ровно с той же скоростью. Они, как могли, развлекали себя, играя в кости и состязаясь в изобретении изощренно-обидных поносительств в адрес противника. Фракийцы в долгу не оставались. Хоть это немного разгоняло скуку.

На девятый день одну из черепах фракийцы под вечер бросили на склоне, и ушли, не опасаясь стрел в спину: уже три дня ни одной стрелы со стен не было выпущено в их сторону. На десятый день сразу пять «черепах» в разных местах доползли до стен и так там и остались. По прежнему никто наверху не обеспокоился этим событием, многие воины даже не посчитали нужным доложить младшим командирам. Но утром двенадцатого дня все деревянные навесы «прилипли» к стенам Пергама. Это заставило многих встрепенуться. Под навесами не слышны удары таранов, вызывающие дрожь каменных блоков даже на самом верху крепостной галереи. Да и сложно представить, как под такими малыми навесами, квадратами со стороной в восемь-десять локтей, можно спрятать таран, способный развалить каменную кладку. Прежняя стенобитная машина римлян была несравнимо больше, но и она не разломала дубовых, пусть и окованных медью ворот.

Однако что-то явно происходило, тем более, что возле черепах уже маячили не лисьи шапки, а бронзовые шлемы и их насчитывалось гораздо больше чем шапок в предыдущие дни.

Со стены спустили крюк-кошку и, зацепив край одной из «черепах», попытались ее перевернуть. Из-под крыши сразу же вынырнули несколько воинов и, прикрываясь большими круглыми щитами, принялись топорами сбивать крюк. Кошка держала крепко, кроме того ее предусмотрительно спустили на веревке с цепью на конце, однако все же была отцеплена. Попытки перевернуть щиты предпринимались по всей стене, защитники осыпали противника стрелами, пытаясь воспрепятствовать отцеплению крюков. Однако, осаждающие явно готовились к такому повороту событий и действовали весьма умело. «Черепаха» постоянно смещалась из стороны в сторону, ненамного, всего на один человеческий шаг, но этого хватало для того, чтобы мешать крюку зацепиться. Наконец, один из навесов удалось перевернуть. Воины, бывшие под ним, тотчас бросились врассыпную, прикрываясь щитами от стрел. Каково же было удивление защитников – под навесом, кроме воинов, не оказалось ничего. Совсем ничего.

Понтийцы спешно разжигали жаровни под чанами с маслом. Но стоило им только подтащить балки с чанами к участку стены, возле которого копошилась «черепаха», как она просто уползала в сторону. А на покинутом месте не оставалось никаких следов!

Некоторые «черепахи» оставались неподвижными и размерами несколько превосходили остальных, но на это далеко не сразу обратили внимание. Только спустя два дня понтийцы смогли зацепить крюком и перевернуть такую «черепаху». Под навесом скрывался бур, глубоко закрученный в стену.

А на следующий день в стену врезался первый камень, прилетевший из-за римского палисада. Механики-вифинцы закончили метательную машину. Это был двуплечий камнемет, использовавший упругость скручивания коротких канатов, толщиной с бедро крепкого мужчины, сплетенных из человеческих и конских волос. Камнемет, довольно прицельно, метал камни весом в талант, ломая крепостные зубцы и сметая защитников. Безопасное сидение понтийцев на стенах закончилось. Скоро римляне завершили сооружение еще трех баллист. Все они стояли возле Южных ворот. Стало понятно, что новый штурм римляне опять предпримут здесь. Ясно было и то, каким образом они собираются сломать стену. Воспрепятствовать бурению стены понтийцы не могли. Разрушенная «черепаха» очень скоро сменилась новой, и осаждающие продолжили закручивать бур. Довольно скоро к нескольким бурам протянули канаты и целые упряжки волов начали вытаскивать камни из стены.

Царь пожелал оценить ситуацию непосредственно со стен.

– Опасно, государь, – попытался отговорить Митридата Фрасибул, один из приближенных, эйсангелей, распорядитель двора, ведавший также царской канцелярией, – римляне бьют весьма метко.

– Ты за чью жизнь больше опасаешься, Фрасибул? – насмешливо ответил царь, – или ты считаешь, что царю пристойно прятаться в нору, как этом ублюдку, Никомеду?

Определенно, личной отваги повелителю Понта не занимать, еще в юности он перенес множество испытаний. Лишенный, из-за козней властолюбивой матери и опекунов, возможности законно наследовать трон отца, Митридат много лет провел изгнанником. Эти годы не прошли даром, в лишениях он приобрел твердость духа и решительность. Многочисленные друзья, обретенные вне стен дворца, развили и закалили его ум, воинские умения. Будущий царь познакомился со многими науками, обучился в большей или меньшей степени двадцати двум языкам и наречиям. Не менее многочисленные враги, заронили в его душе семена коварства и жестокости, которые впоследствии проросли и принесли обильные плоды.

Этот сорокашестилетний муж, высокого роста и могучего телосложения, стоящий сейчас на террасе Нижней Агоры и облаченный в чешуйчатые парфянские доспехи, пережил множество побед и поражений. Греки видели в нем одновременно и утонченного эллина-македонянина, потомка Аргеадов[44], и свирепого варвара. Персы, напротив – мудрого азиатского правителя, потомка Ахеменидов[45], и бескомпромиссно-жестокого, надменного эллина. Царь вел род от обоих великих династий, что подтверждало особую исключительность его прав на престол. Жены Эвпатора подарили своему мужу и повелителю нескольких сыновей. Старший, Ариарат, посажен отцом на царство по Каппадокии. Второй сын, Махар, воевал с Суллой в Греции. Третий, двадцатилетний Митридат, разбитый недавно римлянами, сейчас находился с отцом, как и четвертый, любимый сын, одиннадцатилетний Фарнак.

К царю подвели коня. Митридат взлетел ему на спину с легкостью ловкого юноши, несмотря на тяжесть длинного, до колен, доспеха. Царь и его конная свита двинулись по главной улице Пергама, круто спускающейся вниз по склону холма к Южным воротам. Впереди ехал Тиссаферн, невозмутимый перс, начальник телохранителей. Чуть отстав, держался царский щитоносец, а за ним прочие приближенные, телохранители, сыновья и стратег Таксил.

Таксил уцелел в минувшей битве, в которой значительно меньше повезло Диофанту и уж совсем не повезло Менандру. Горячий начальник конницы погиб. Диофант же до последнего пытался с мечом в руке восстановить порядок в войсках, бегущих без оглядки, в ночь, и дать отпор врагу. Он спас царевича, но сам был тяжело ранен, и лишь чудо помогло наиболее преданным воинам вынести полководца с поля боя. Вернее бойни. Римляне просто рассеяли сорокатысячную армию. Без счета воинов осталось лежать мертвыми в сожженном лагере на берегу реки. Те, кто уцелел, бежали кто куда, без всякого порядка и даже, если остались живы, дезертировали, были потеряны для войска. В Пергам вырвалось не более пяти тысяч человек. Диофант пребывал в беспамятстве и личные врачи царя, а так же местные лекари, которыми так славился Пергам, боролись за его жизнь.

Возле ворот царь спешился.

– Шлем, – Митридат снял тиару и протянул приближенным.

Ему подали войлочный подшлемник и богато украшенный шлем с маской и нащечниками.

Царь поднялся на башню и подошел к зубцам, частью поломанным, не обращая внимания на то, что временами совсем близко с гудением пролетали каменные ядра и сотрясали стену, расшатывая кладку. Бдительный Тиссаферн держался рядом, готовый при малейшей опасности оттолкнуть царя или закрыть своим телом. Среди воинов на башне пошел ропот: «Царь! Сам царь здесь!»

Митридат взглянул вниз, где монотонно бухал таран, который римляне все же построили, несмотря на первоначальный порыв Фимбрии оставить ворота Пергама в покое. На винее этого тарана, укрытой на этот раз слоем дерна, дополнительно к мешкам с песком, виднелись следы попыток сжечь ее, разрушить камнями или бревнами. На вид таран прочнее первого, остатки которого, загородившие подъездное пространство, были успешно убраны под прикрытием баллист, но и он держался из последних сил, треща под ударами, которые обрушивали на него сверху защитники. Ворота, свое наиболее слабое место, понтийцы защищали с особенным рвением. Как и предполагали механики Фимбрии, понтийцы уже заложили их изнутри камнями и подперли несколькими здоровенными бревнами. Привратная башня выдавалась из крепостной стены далеко вперед. К западу, стена стояла на очень крутом склоне и римляне почти не посягали на нее. Зато восточная стена, имевшая сложную, изломанную линию, с несколькими выступами, была более доступна. С башни она просматривалась на большом расстоянии, и было хорошо видно, что кипучая деятельность римлян приносила здесь плоды.

По меньшей мере, в трех местах из внешней облицовки вытащено несколько крупных камней. Булыжники, сложенные без скрепляющего раствора, подавались наружу уже в процессе проворачивания меж ними стальных буров. А после вытягивания буров упряжками волов, образовывались крупные каверны, кладка перекашивалась и начинала осыпаться. Пространство между двумя кладками, заполненное щебнем, усилено дубовыми балками. Одну из таких балок смогли вытащить римляне, и в этом месте стена грозила вскорости совсем обвалиться.

– Спешат, – проговорил царь, ни к кому конкретно не обращаясь.

Фрасибул, кашлянув, осторожно сказал:

– Большую часть запасов хлеба в округе мы сумели свезти в город. Римляне, должно быть, уже разведали это и понимают, что скоро им будет не прокормиться.

– Да, прокормить такое войско тяжело…

Царь повернулся к человеку в неприметной одежде, персидского кроя, стоявшему среди приближенных, поголовно облаченных в доспехи, один другого ладнее и богаче.

– Тяжело прокормить, если только подлые вифинцы не распахнули свои ворота римлянину. Поди шлют теперь ему один обоз за другим. А? Что скажешь, Киаксар? – Митридат протянул руку, указывая на человеческие фигурки, копошащиеся у осадных машин и приспособлений, – шлемы-то не римские!

– Я вижу, государь, это вифинцы, – сказал Киаксар, – Потеря Кизика печальна, но Лампсак и Дардан остались за тобой, а значит, флот Неоптолема всегда найдет приют у Пропонтиды.

Для многих присутствующих сказанное оказалось новостью. Они не могли даже предположить, каким образом Киаксару в осажденном городе стало известно об этих событиях, и смотрели на всезнающего царского советника со священным трепетом. Киаксар между тем продолжал:

– Фимбрия знает, что сил у него всего на один мощный рывок. Но он торопится, не спеша, весьма успешно совмещая несовместимое. Все повторяется, как с твоим сыном, государь: быстрая неудача, продуманный ответ. Он горяч, но не глуп, этот Фимбрия.

Митридат уже знал, как зовут полководца, противостоящего ему. Киаксар сообщил ему имя вскоре после того, как побитый сын прибежал под отцовскую защиту. А следом и сам Фимбрия, желая соблюсти формальности, хоть и не надеясь на успех, представился и предложил вступить в переговоры. Митридат ответил отказом.

На этот раз, сидящие на стенах понтийцы более преуспели в подсчете численности вражеского войска. Результаты встревожили. Даже самый грубый подсчет говорил, что римлян и их союзников не менее тридцати тысяч. В Пергаме собралось всего девять тысяч воинов, из которых около пяти – бойцы Диофанта. Они сохранили организацию и порядок, но были весьма деморализованы поражением и грандиозностью потерь. Остальные бойцы – царские телохранители. Отборные воины, они в любом случае будут биться до последней капли крови. Такое незначительное количество войск в Пергаме объяснялось тем, что царь и его стратеги не предполагали столь быстрого появление в Азии крупных сил противника. Лучшие стратеги Митридата с многотысячными армиями находились в Греции.

Митридат видел, что нанести противнику существенный урон не получается и поэтому соотношения один к трем для обороны недостаточно. Было собрано ополчение из горожан, но им не очень-то доверяли. В конце концов, еще два года назад все они в течение весьма продолжительного времени, практически двух поколений, являлись подданными Рима. Хотя, собственно, римляне и италики в городе отсутствовали, их перебили.

Отбыв в акрополь, Митридат созвал совет, далеко не первый за последние дни, для обсуждения сложившегося положения.

Царь начал речь первым:

– Все вы видели, насколько тяжело наше положение. Римляне начнут штурм в ближайшее время, и нет надежды, что мы его отразим. Пока еще есть время, нужно решить, как нам поступить. Оставить ли город, пройдя через северные ворота, где римляне явно создают лишь видимость заслона? Или сражаться на улицах, цепляясь за каждый камень?

Поднялся Таксил:

– Государь, нужно прорываться в Питану.

– Питана не выстоит, если уж падет Пергам, – возразил Митридат-младший.

– Но Питана – порт. У римлян флота нет и государь, легко доберется в безопасное место.

– У римлян есть флот, – подал голос Киаксар.

Таксил изумленно поднял брови:

– Откуда он у них взялся?

– Это не важно, – отрезал Митридат.

Таксил потупился и сел.

– В Питане нет сейчас нашего флота, – сообщил Киаксар, – быть может, только пара кораблей.

– Так надо послать сообщение Неоптолему, – вставил Фрасибул, – пусть он прибудет.

– Ты сообщишь, почтеннейший? – спросил Киаксар, – пройдешь через заслоны римлян?

– Это не мое дело, – с достоинством пригладил бороду Фрасибул.

Тиссаферн насмешливо дернул щекой, но ничего не сказал. Киаксар ответил:

– Я отправил вестников пятнадцать дней назад. И к Неоптолему, и в другие места, откуда можно ждать помощь. Царский флот стоял в Митилене, рукой подать. Но Неоптолем не прибыл, флот вышел в море раньше. Наварх не знает о нашем положении.

– Но как он мог уйти?! – возмутился Фрасибул.

– Он ведет войну, – спокойно ответил Митридат, – с Родосом. Как приказал ему царь. Кроме того, ему поручено препятствовать возможным попыткам Суллы переправиться через Геллеспонт.

– Неоптолем не придет, – подытожил Киаксар, – он у проливов. Стена продержится пять-шесть дней. Помощь прибыть не успеет.

– Ловушка… – прошептал царевич.

Эвпатор грозно взглянул на сына и произнес:

– Прорываемся в Питану. Нужно, чтобы корабли там были.

Царь посмотрел на Киаксара. Тот кивнул.

Митридат продолжил:

– Прорыв начнем не раньше, чем римляне займут Нижнюю Агору. Пусть там завязнут. Таксил…

– Да, государь.

– …ты бегал быстро, теперь постоишь. Насмерть. Я дам тебе ополчение. У меня нет желания губить моих лучших воинов в уличных боях.

– Но, государь, пергамцы ненадежны…

– Насмерть, Таксил! – рык царя мог бы соперничать в мощи с львиным, – сорокотысячное войско рассеяно, как пыль по ветру! Спросил бы с Диофанта, не будь он в беспамятстве. А так, спрошу с тебя.

– Да, государь…

– Тиссаферн?

– Да, государь.

– Ты пойдешь на прорыв через Северные ворота с халкаспидами[46]. Я пойду во второй линии. Ты понял меня?

– Понял, государь. Первая линия прорвет заслоны. Или погибнет.

– Не в этот раз, Тиссаферн. Умрешь когда-нибудь потом. Со мной понесут Диофанта. И сыновья будут со мной. Ты понял?

– Да, государь.

– До Питаны сто пятьдесят стадий[47]. Один переход. Никаких обозов не брать. Вообще ничего не брать, кроме оружия. Бросить все здесь. Все, Фрасибул! Пусть забирают, может быть подавятся. Ступайте все.

Участники совета поднялись.

– Киаксар, останься.

– Да, государь.

Когда все прочие удалились, царь сказал:

– Времени мало.

– Я знаю, государь, но далеко не все потеряно.

– Сейчас от тебя требуется больше, чем от Таксила с Тиссаферном. Собирай Псов. Свора разбрелась и волки разыгрались. Мы балансируем на острие меча. В чем-то это даже хорошо. Опасность разгоняет кровь, застоявшуюся в праздности. Меня не страшит смерть. Пленение – возможно. Но думать об этом я не стану, ты знаешь меня, Киаксар. Я буду думать о будущем. А будущее в любом случае туманно. Сулла рассеял войска Архелая. Теперь этот Фимбрия… Мы упустили поводья, Киаксар.

– Мы упустили их еще четыре года назад, отказав в помощи быку. А бык не смог поднять на рога волчицу в одиночку.

– Не напоминай мне! Да, тогда все казалось иным! И как легко все начиналось.

– Мой царь, я все же осмелюсь напомнить тебе, что из любой ситуации есть два выхода. И это количество я, по мере моих скромных сил, всегда стремлюсь умножить.

– Те возможности уже потеряны?

– Не знаю, мой царь.

– Ты? – удивленно поднял бровь Митридат, – не знаешь?

– Да, не знаю, хоть ты и редко слышишь от меня подобные слова. Но скоро буду знать, – уверенно сказал Киаксар.

– За это я всегда ценил тебя, мой друг. Ты заражал меня своей уверенностью.

– Сейчас все сложно, государь. И дело даже не в нашем положении. Я отправил вестников, едва римляне подошли к стенам Пергама. Свора соберется, а мы прорвемся. Я уверен. Но в Италии теперь будет действовать сложнее. Пока не понятно, с кем разговаривать. Муцил мертв, как и большинство его соратников. Нужно искать новых. Нужно искать, кто еще там остался из желающих услышать волчий вой над Капитолием. И тех, у кого достанет разума не вспоминать наш прошлый отказ.

– Мой отказ… Ты, как всегда деликатен, и как всегда, беспощаден, старый друг. Ищи, Киаксар. Из этой западни мы выберемся. Или не выберемся. Но тогда нам будет все равно. А если выберемся, то нужно возобновить связи с Италией.

– Я ищу, государь.

---------

44 Аргеады – род македонских царей, одним из которых был Александр III Македонский.

45 Ахемениды – род персидских царей, последним из которых был разбитый Александром Македонским царь Дарий III.

46 Халкаспиды – «Бронзовые щиты» (греч). Отборное подразделение в некоторых эллинистических армиях (позже, при императоре Александре Севере, появились даже в римской армии).

47 Около 27 километров.

[Инженер]

* * *

Чадят светильники, сражаются с всепроникающей тьмой, но их успехи ничтожны, чернильная пустота не спешит делиться властью над огромным залом. Здесь нет ни души, лишь один человек, облаченный в дорогие доспехи, восседает на резном, золоченом троне. Он неподвижен, словно статуя, немигающим взором глядит в никуда. Он неподвижен целую вечность, прежде чем что-то меняется. На широком подлокотнике трона стоит золотой кубок. Человек простирает над ним раскрытую ладонь, во второй его руке появляется узкий стилет. Лезвие мягко скользит по ладони, оставляя за собой тонкий ручеек. Темные капли падают в чашу, смешиваясь с красным вином. Легкие всплески, водяные часы отсчитывают мгновения. Кап. Кап. Кап…

Остывающая капля крови на острие клинка. Маленький рубиновый шарик срывается в пропасть и летит, бесконечно долго…

Подрагивающее пламя светильников порождает причудливую игру теней.

«Пора»…

– Умри, тварь!

Широкоплечий человек в кожаном фартуке, липком от крови, обрушил громадный мясницкий топор на кромку легионерского щита, расколов его до умбона. Топор вновь взлетел вверх, вместе со щитом, заклинившим в трещине и вырванным из рук легионера, который ничего не смог противопоставить удару такой силы. Солдат отшатнулся, но сзади напирали, и уклоняться некуда. Нижний край щита ударил легионера в колено, сломав сустав. Солдат упал, на него тут же наступили. Мясник отвлекся на мгновение, срывая с лезвия топора разбитый вражеский щита, но заминка стала роковой. Новый легионер, протолкавшийся в переднюю линию, поднырнул под своим щитом и вонзил меч в незащищенное бедро мясника. Солдат с проворотом выдернул клинок из раны и, шагнув вперед, сбил пергамца с ног. Порядок был восстановлен.

Римляне медленно, шаг за шагом, продвигались вперед в жуткой тесноте улиц. Крепостная стена рухнула перед закатом. Воодушевленные успехом легионеры быстро заняли всю осыпь, перебив защитников, и сейчас бои уже шли в городских кварталах. Стояла глубокая ночь, но сражение не стихало, разгораясь все жарче, вместе с пламенем пожаров, которые охватили всю южную часть города. Светила полная луна, но Фимбрия посчитал это недостаточным и приказал поджечь Пергам. Сейчас он не думал, что штурмует римский город, который нужен Республике не в виде дымящегося пепелища. Легат не думал ни чем, кроме одного: пленить Митридата.

Заняв Южную башню, легионеры убрали подпорки, поддерживавшие наскоро сложенную кирпичную стену, замуровывавшую ворота, и частично разрушили ее, добираясь до засовов. Когда изуродованные створки распахнулись, таран доломал остатки кладки. Пришлось повозиться, но к полуночи путь для прорыва конницы расчистили и Фимбрия ворвался в город. Гай Флавий не походил на многих современных ему полководцев, наблюдающих за битвой с высокого холма. Скорее его следовало поставить в один ряд с древними царями, сражавшимися в первых рядах своих войск. Север держался рядом с ним. Свежим силам, не измотанным осадными работами и штурмами, удалось быстро подняться по центральной улице вверх, до Нижней Агоры. Но там коннице пришлось остановиться: Таксил перегородил все свободное пространство баррикадами из перевернутых телег, бочек и мешков с песком.

– Север! – Фимбрия рычал от досады, – прорывайся здесь, я буду искать обходные пути!

Легат оставил префекту одно из двух «крыльев» конницы. От трехсот человек изначального состава «крыла» в строю оставалось чуть больше половины.

– Всадникам спешиться! – скомандовал префект и первым спрыгнул с коня, – вперед!

Прикрываясь щитом от ударов сверху, префект, вложив меч в ножны, в первых рядах расшатывал и растаскивал наспех сооруженную баррикаду. Кавалеристы, не слишком привычные к такому бою, держались молодцом, вторая линия отчаянно работала копьями, прикрывая первую, однако результата почти не видно.

За спиной послышалась приближающаяся отборная латинская брань, еще более цветистая, чем та, что удваивала сейчас силы кавалеристов. Квинту до смерти хотелось оглянуться, но велик риск угодить под меч.

– Север, держись!

Квинт узнал голос Сервия Аттиона, командира третьей центурии первой когорты. Вот так гораздо лучше.

Главная городская улица позволяла создать поперек себя стену из десяти щитов, и центурия могла построиться в почти правильный квадрат. Легионеры действовали гораздо успешнее людей Севера, вот что значит выучка и опыт. В суматохе боя префект оказался внутри квадрата, а когда с одного из краев баррикада была разрушена, протолкался в первую линию.

Солдаты уронили одну из перевернутых набок телег, и Квинт, взобравшись по колесу, дрался, как простой легионер, прикрывая ноги своим небольшим овальным щитом и разя сверху вниз. Наверху задержался ненадолго, спрыгнул вниз, чувствуя, слева и справа, щиты товарищей, один за другим преодолевающих баррикаду, пошел вперед, тесня защитников.

Противостояли римлянам обычные горожане, плохо вооруженные, совсем не обученные, но яростно защищающие каждую пядь своего дома. Однако это не слишком задерживало продвижение легионеров, опытных в смертоубийстве, жадных до добычи, и отдохнувших во время осады, в ходе которой все работы выполняли не они, а союзники.

Первую баррикаду взяли быстро, затем пришла очередь второй. Север прорвался на рыночную площадь. Все торговые ряды на ней убрали загодя. Оказавшись на площади в первых рядах, префект увидел стену окованных бронзой щитов, ощенившуюся частоколом копейных наконечников, блестевших в лунном свете. Север впервые видел фалангу. Ей было далеко до знаменитой македонской, с ее копьями, достигавшими длины в двенадцать локтей. Да и «монолит», спартанский эпитет фаланги, трудно применить к этому отряду зажиточных горожан, в недешевом гоплитском снаряжении.

– Развернуть строй! – прозвучала команда Сервия Аттиона.

Легионеры быстро и организованно заняли всю ширину агоры. Сзади подошла первая когорта, состоящая из ветеранов под командой Тита Сергия.

– Передать в первую линию – стоять, ждать сигнала, – распорядился примипил.

Команду быстро передали по цепочке. Север, стоявший сейчас во второй линии, обернулся, высматривая Носача. Примипил протолкался на правый фланг, традиционное место центуриона, быстро оценил обстановку и сунул в рот свисток.

Сигнал! Легионеры коротким приставным шагом двинулись вперед. Пилумов, метательных копий, у них сейчас с собой не было, в условиях уличного боя они вряд ли служили бы хорошим подспорьем. Биться предстояло мечами. Фаланга замерла в ожидании. Копья гоплитов подались вверх и назад, для удара. Римляне подходили все ближе, ближе, на расстояние вытянутой руки. Удар!

– Бар-ра!

Легионер впереди Севера не успел поднять щит и упал, пораженный копьем в лицо. Префект немедленно занял его место и сделал выпад в ноги. Безрезультатно, меч ткнулся в щит гоплита. Не теряя времени, Квинт отбил щитом копье слева, отбросил мечом наконечник справа и шагнул вплотную к гоплиту, толкнул его щитом. Сзади давили свои, спереди чужие. Передние ряды, прижатые друг к другу, не могли пошевелиться, а уж тем более использовать оружие. Вторые ряды старались бить поверх голов первых, а все остальные просто давили массой, кто кого пересилит.

Север сделал еще выпад, но несколько неосторожно и его кисть зажали двумя щитами. Меч выпал из разжавшейся ладони. Префекту удалось вытащить руку вверх, и он немедленно ткнул растопыренными пальцами в глаза пергамцу, орущему что-то нечленораздельное. Тот тоже не мог шевелиться и мотнул головой, уклоняясь. Север почувствовал, что держат его хорошо, и он может устойчиво стоять на одной ноге. Квинт немедленно ударил противника ступней, обутой в калигу, солдатский полусапог с толстенной подошвой, по голени, одновременно подаваясь вперед. Гоплит потерял равновесие, завалился назад и в сторону. Квинт тоже не удержался на ногах и начала образовываться свалка. Префект оказался на земле и шарил в поисках меча, чудом сохраняя пальцы от переломов. По его рукам уже не раз прошлись чьи-то ноги. Рядом рухнуло тело, со всех сторон раздавался жуткий лязг, треск и рев. Наконец, ладонь нащупала что-то, похожее на рукоять. Префект вцепился в нее, как тонущий хватается за соломинку. Притянул к себе, извернулся всем телом и ткнул вверх. Удачно. По клинку, по руке потекло нечто горячее и липкое. Квинт почувствовал, что сзади натиск усилился. Теперь о его избитое, покрытое сотней синяков тело, преимущественно спотыкались свои. Ему, наконец, удалось подняться. Легионеры теснили фалангу. Квинт очутился в задних рядах. Он посмотрел на меч в руке: это оказался не римский гладий, а греческий копис, чуть изогнутый на манер серпа с внутренней заточкой.

Римляне переломили сопротивление фаланги. Префект стоял на месте, ошалело мотая головой. Все тело нещадно ломило. Какой-то декурион участливо поинтересовался:

– Ты в порядке, префект?

– Кажется.

Север огляделся по сторонам. Одна за другой центурии продвигались вперед, тесня пергамцев. Вскоре префект, который не мог сообразить, куда ему дальше бежать и как влезть в стройные ряды наступающих легионеров, остался совсем один. На агоре появилась конница во главе с Фимбрией. Легат увидел префекта.

– Всласть навоевался? Ну и дурак, ладно, что живой. Выглядишь так, словно по тебе потопталась луканская корова[48]. Не лезь больше в пекло.

– Гай Флавий, ты и дальше собираешься беречь меня, как весталка[49] девственность?

– Гораздо тщательнее. Подайте коня префекту.

Лишнего коня не оказалось. Один из солдат спешился и передал Северу поводья своего. Фимбрия наклонился к солдату:

– А ты дуй назад и узнай, как продвигается Луций Фаний. Сзади все должно быть зачищено.

Солдат отсалютовал и бросился выполнять.

– А где Фаний? – спросил Север, не без труда забравшись на коня.

– Остался в южных кварталах, добивает последние очаги сопротивления.

– Почему ты не послал его вперед?

– Потому что тут нужен правильный строй и дисциплина, а там работа как раз для его дикарей-фракийцев. Там сейчас хаос. Но управляемый. Запоминай, вот так следует использовать ауксиллариев.

– Запомню. Куда теперь?

– Теперь… Теперь на Акрополь. Захватим Митридата. Вперед!

--------

48 Во время войн Рима с эпирским царем Пирром, последний применил невиданное римлянами оружие – боевых слонов. Первая битва с их участием произошла в Лукании, возле города Гераклея.

49 Весталки – жрицы богини Весты. Давали обед безбрачия.

[Инженер]

Глава 7

Рим

Римляне всегда называли его просто – «Город». В Республике много городов, но только один называют «Городом» и все, даже чужестранцы, понимают, о чем идет речь. И пусть, к примеру, в Капуе улицы ровнее и шире, и нет такой чудовищной тесноты, толчеи и грязи. Не Капуя претендует на то, чтобы называться столицей мира.

Шестьсот шестьдесят седьмой год шел с того дня, как была проведена первая борозда на Палатине, и разбойник, братоубийца Ромул, провозгласил себя царем нового города, дав ему свое имя. Семь холмов, из которых самый высокий Квиринал, а самый низкий Авентин, располагались амфитеатром. Склоны холмов круты и удобны для обороны. Здесь всегда из-под земли било много ключей, в достатке снабжая окрестные поселения водой. Под боком судоходная река. Все бы хорошо, да только низина между холмам – сплошное болото, источник малярии, которую не могли полностью истребить и столетия спустя. Плохое место для города, но хорошее для разбойничьего поселения, вольницы лихих людей, валом валивших к Ромулу. Люди без роду, без племени, ничего у них не было своего, даже женщин пришлось красть у сабинян. Языком их стал язык латинов, богами – боги этрусков. Все заемное, от обычаев, до названий политических должностей. Потом они будут стесняться своего происхождения и лихорадочно выдумывать сказку, что приплыл де Эней из разоренной подлыми греками Трои и вот с него-то все и пошло. Потомки троянцев мы, предками славные, не чета вам – этрускам-козопасам.

Но это позже. А сначала палатинские и капитолийские волки будут сидеть в окружении, нет, не овец конечно, но псов. Дворовых, разномастных псов, которые, то вместе грызут одну кость, то из-за нее дерутся. И, вроде бы, когти и клыки у них тоже имеются. И голос грозный, да вот только все больше лают, а не рычат. Впрочем, и те, на семи холмах, тоже порыкивали далеко не всегда, зачастую вполне миролюбиво вразумляя доверчивых псов, что вовсе не нужна им, волкам, война. Нужен мир. Весь.

Не мудрено, что из логова разбойников выросло разбойничье государство. Волк в норе сидеть не станет. Тесновато тут у вас, да и болотом, знаете ли, воняет. Болота еще при первых царях осушили, да вот только вонять не перестало. Ну, а что тут сделаешь, если до сих пор в самом центре Форума, яма со стоячей водой. Курциев пруд. Форум, он в самой низине расположен, между Капитолием и Палатином.

В Риме несколько форумов, рынков. Хлебный, Коровий, Овощной, Рыбный, Лакомый. Между второй и третьей Пуническими войнами построили самый большой форум – Центральный. А есть еще один, древнейший и потому безымянный. Просто Форум. Сердце Города. Центр государственной и общественной жизни волчьей Республики. Сюда вели все главные улицы, теснившиеся у подножия холмов.

С северо-востока подходила Длинная улица, выводившая на Фламиниеву дорогу. С северной стороны Форум огибала, спускаясь на юго-восток и продолжаясь Тускуланской дорогой, Священная улица. Она вела на Капитолий и была конечным этапом в шествии триумфаторов. Здесь торговали роскошью, ювелирными изделиями, а верхний конец облюбовали торговцы фруктами. Есть у квиритов странность, нравится им любование свежими фруктами, не меньше чем драгоценными камнями.

Пересекая Священную, с востока к Форуму примыкал Аргилет, одна из самых широких и оживленных улиц Города. Аргилет переходил в Большую Субуру, кипящую, крикливую, похожую на гигантский людской водоворот, главную улицу одноименного обширного района между холмами: Оппием, Виминалом и Эсквилином. Чем здесь только не торговали. От дешевого съестного: козлятины, капусты, маслин, до женских притираний и благовоний. А еще продавали одежду, обувь, железную утварь и дорогую заморскую дичь. Последняя быстро портилась и потому стоила баснословных денег, однако, покупатели находились.

Большинство улиц узки, не превышают в ширину двенадцать локтей, а переулки и того уже. И всюду торговые ряды, толчея, толкотня. То двинут локтем, то наступят на ногу, хорошо, если не легионерской калигой. Непременно порвут лучшую тунику. А то посреди улицы застрянет телега с сосновыми балками для стройки. А если ось сломается? И вся это масса на людей полетит? Или какой-нибудь юнец красуется верхом. Кому охота быть прижатым носом прямо к конской заднице? Еще и стопчет нерасторопного зеваку. Давно пора запретить появляться в Городе верхами. Издал бы кто-нибудь уже такой закон. Пешком же некуда ступить, а он на лошади…

Вот катит тележку углежог, черный, как эфиоп. Видел когда-нибудь эфиопа? Нет? Смотри, пока он не отмылся. Вот стоит у стенки едва одетая девица, на вид – «волчица»[50], к гадалке не ходить. А чуть поодаль мнется бледный юноша в тоге с широкой пурпурной каймой[51]. За милю видно, тяготится парень избытком целомудрия, да сомневается, не пошатнутся ли государственные устои от того, что он, будущий консул, не иначе, станет по девкам легкого поведения бегать? А может, кошель с деньгами срезали с пояса туники. И как смогли, под тогой-то? Впрочем, если и есть такие умельцы, то здесь, в Субуре. И чего ты, дурачок, в Субуру-то приперся? Ведь есть же «волчицы» почище. Тут недалеко, показать тебе? А вон знатная матрона с рабыней. Тоже, видать, на пятую точку ищет приключений, как тот сенаторчонок. Лицо прикрыла паллой, чтоб, значит, без огласки. Да это все напрасно, еще домой вернуться не успеет, как сплетни разойдутся, кто такая и зачем сюда пришла. А уж подробностей там будет! Рабыня-то не хуже госпожи одета. Вот ведь, верно, многие рабы получше иных свободных живут. Кормят их хозяева, одевают, черной работой не отягощают. Зеркальце там вовремя хозяйке подать, одеться помочь, волосы в прическу убрать. И думать о судьбе своей не надо. Как детей прокормить. Зато ты свободный. Волен сдохнуть с голоду, не нанеся никому убытка.

Плохо, когда ты какой-нибудь гуртовщик Приск, которому надо как-то прогнать стадо на Коровий рынок через этот муравейник, где яблоку негде упасть. И хорошо быть Мамерком Дентатом, известным ростовщиком, да продлятся дни его, чтоб он провалился! Несут тебя восемь молодцев в носилках, сидишь, закрывшись занавесками, и в ус себе не дуешь. Заодно и не видишь, что на стене лавки башмачника Гельвидия красуется надпись: «Dentatus penis canaris est». А рядом пояснение для неграмотных: овал лица, изображенный довольно условно, но с громадными зубами, чтоб значит, не было сомнений в принадлежности[52]. И совсем уж схематичный рисунок, вроде бы собаки. С одной выдающейся деталью. Ну, этим… penis canaris.

Вот так вот, стены в Субуре не молчат. Да что, в Субуре, во всем Риме! Чего тут только нет. Рисунки, пристойные и не очень. Последних явно больше. Тысячи надписей:

«Летория в эдилы, он достоин».

«Башмачники, выбирайте эдилом Гая Летория!»

«Жестянщики требуют сделать эдилом Марка Менуция Сцеволу».

«Кто против Сцеволы, да уподобится ослу!»

Здесь не только политическая агитация, но и обычные объявления:

«Сдаются квартиры в инсуле[53] Тиберия Сея».

«Инсула Ливии Терции. Пять домов от окончания Дряхлого Аниена к Коллинским воротам. Недорого».

«Педаний выставляет гладиаторов на похоронах Тита Эмилия Альбина. Телемах сразится сразу с тремя».

Рядом нарисовано нечто, в чем не без труда узнается гладиатор, заносящий меч над поверженным врагом:

«Бригомагл одержал тринадцать побед».

А чуть ниже:

«Бригомагла сразил фракиец Пруст».

«Будь проклят день, когда я поставил все мои деньги на этого галла!»

И просто сообщения:

«Здесь проживает Фонтей Марциан».

«У Валерия Сабина родилась дочь в канун мартовских нон».

«Люблю тебя, Фульвия!»

«Стацилий, убей себя об эту стену!»

«Здесь был Базилл».

– Дивлюсь тебе, стена, как ты не развалилась от стольких надписей дрянных! – с выражением продекламировал Алатрион, неспешно прогуливавшийся от одной лавки к другой, разглядывая товары, читая надписи и тренируя зубы раскусыванием скорлупы фисташек.

Никто из снующих взад-вперед людей красоты эпиграммы не оценил, всем было не до того. Зато внимание праздного оратора привлек стоявший рядом здоровяк в серой выцветшей тунике, который разглядывал объявления о сдаче квартир, беззвучно шевеля губами и хмуря брови. Алатрион пригладил бороду, заинтересованно изучая профиль незнакомца. То был варвар, типичный галл – длинные светлые волосы, пряди по бокам убраны назад в узел, резкие черты лица, нос с небольшой горбинкой, длинные усы. На вид лет тридцать пять, впрочем, без усов наверняка бы выглядел моложе. Галл на улицах Рима – совсем не уникальное зрелище, тем более, что и одет он неотличимо от здешних обывателей. Но явно не раб, какой хозяин позволит рабу иметь столь вызывающий атрибут свободного галла, как их знаменитые висячие усы. Нет ни таблички на груди, с именем хозяина, ни каких-либо иных отличительных черт раба, вроде потухшего взгляда. Свободный. Что ж, свободный галл тоже не редкость в Риме, однако если бы он был из Косматой[54], то непременно завернулся бы в клетчатый плащ и надел бы штаны, чтобы местных позлить. А этот голоногий. Значит, цизальпинец[55]. Так вроде бы сейчас у них модно стричься, бриться, вроде как граждане они теперь? Странно.

Галл шевелил губами, сверлил глазами стену и не замечал ничего вокруг себя. Алатрион проследил взгляд и усмехнулся. Под одним из объявлений намалевана картинка: две человеческие фигуры, занятые весьма интересным делом.

– Тебе помочь, почтеннейший? – дружелюбно поинтересовался Алатрион, – сдается мне, ты занят поисками ближайшего лупанария[56]?

Галл повернулся к нему, но ничего не сказал, лишь оглядел с головы до ног. Алатрион, не обращая на это внимания, продолжал:

– Тут они повсюду. Иди по стрелкам, вот одна из них, почти под твоими ногами.

– По стрелкам? – переспросил галл. Немного странно слышать из уст варвара столь безупречную латынь, но акцента в речи галла совсем не ощущалось. Впрочем, как и у его собеседника.

– Ну да, вон видишь, знак на мостовой.

На мостовой было выбито нечто длинное и толстое с двумя кружками на одном конце.

– Благодарю, – ответил галл, – но я ищу не развлечений. Ты силен в грамматике, уважаемый?

– Да, есть немного, – скромно сознался Алатрион.

– Никак не разберу смысл сказанного здесь.

– Помогу с радостью. Что тут у нас? Vili vendere. Ну, очевидно, эта инсула продается дешево. Ты хочешь купить инсулу? Всю?

– Нет, у меня слишком мало денег, – без тени иронии заявил галл.

– Я тоже думаю, что доходный дом можно продать и без объявлений на стенах в квартале, где большинство не сможет купить даже треснувший кирпич из стены этого дома. Полагаю, здесь следовало написать «сдается». Видать учитель мало палок обломал в свое время о спину писавшего. Ты ищешь, где переночевать?

– Да.

– Тогда не думаю, что тебе следует идти в инсулу. Хозяин вряд ли согласится принять постояльца на одну ночь. Лучше податься в таверну. Я знаю неплохую у Эсквилинских ворот, в самом начале Субурского ввоза. Хороша тем, что приютит любого, если есть достаточно денег и даже если их совсем немного. Как говорится: «Выпивка стоит здесь асс. За два асса ты лучшего выпьешь. А за четыре уж будешь фалернское пить».

– Пожалуй, у меня найдется четыре асса, – усмехнулся галл.

– Ну, тогда всего хорошего. Был рад помочь.

Алатрион отряхнул с ладоней фисташковую скорлупу, покосился на небо, отыскивая глазами закатное солнце, уже спрятавшееся за красные черепичные крыши, повернулся и бодро зашагал прочь. Почти дойдя до древней крепостной стены, построенной при царе Сервии Туллии, он свернул с Большой Субуры в узкие переулки. Вечерело. Здесь, на дне каменного колодца из высоких кирпичных стен, между которыми часто было не больше шести локтей, света уже совсем недоставало, однако Алатрион шел быстро и уверенно, выдавая знакомство с местными лабиринтами, пока дорогу ему не преградили трое молодчиков.

Эти парни явно не собирались восполнять с его помощью пробелы в грамматике. Один поигрывал дубиной, второй накручивал на кулак конец недлинной цепи. Тот, что стоял между ними, оружия не имел, вернее, на виду не держал. Трое. А, нет. Чувство, более надежное, чем зрение, сообщило о появлении пары теней за спиной. Пятеро. Намерения вполне понятны, нет смысла уточнять. На лице Алатриона не дрогнул ни один мускул, оно по-прежнему было спокойным и приветливым.

– Я чем-то могу помочь вам, почтенные?

– Поможешь, – кивнул тот, что стоял в центре, – нуждающимся следует помогать.

– А вы нуждаетесь?

– Ага, – при этих словах среднего, правый хохотнул.

– Определенно, сегодня день добрых дел, – невозмутимо сказал Алатрион.

– А то ж, – согласился средний, – сделай доброе дело, одари нас сирых и убогих.

– Могу щедро одарить заморской премудростью…

– Пояс сымай, придурок! – не выдержал правый.

– Ты ошибся, почтенный, в поясе нет денег… – начал было тянуть время Алатрион, но разговоры уже закончились.

Левый, шагнул вперед, взмахнул своей цепью, но вместо шеи простофили, шатающегося на ночь глядя без охраны по воровским кварталам, захлестнул дубину правого, с опозданием на пяток ударов сердца рванувшегося вперед. «Жертва» куда-то делась, а дубина вырвалась из руки правого и улетела прочь, немало того озадачив. Мгновением позже Алатрион снова возник в поле зрения правого, и тот немедленно ударил. Кулак провалился в пустоту, а руку захватила неведомая сила и вывернула, потащила, бросила… Вернее, не так: правый сам, своими ногами, почему-то согнувшись с вывернутой за спину и вверх рукой, добежал до стены, треснулся об нее головой и сполз на мостовую.

Сзади раздался непонятный звук, словно кто-то расколол арбуз, а затем уронил оземь пару мешков с зерном. Левый (впрочем, какой он теперь левый), раскручивая цепь, вновь бросился в атаку, однако, зачем-то оббежал вокруг Алатриона и рухнул под ноги среднему. Тот перепрыгнул через подельника, ударил неуловимого противника кулаком, промахнулся, ушел перекатом от захвата, пружинисто вскочил на ноги… И отлетел назад. Алатриону надоела все эта суета, и он прекратил ее, впечатав ребро ладони в гортань разбойника.

– Ну что за люди… – победитель досадливо отряхнул свой запылившийся плащ и, подняв голову, встретился глазами с недавним знакомцем-галлом.

Лицо того выражало крайнюю степень удивления. Алатрион покосился за его спину: там неподвижно лежали два тела. Рядышком. Головами друг к другу.

– Что ж, спасибо. Я не люблю бить людей. А они так хотели этого…

Галл ошарашено оглядел побоище: один стонет, двое не шевелятся. Поднял глаза на Алатриона.

– Я, вообще-то, шел за тобой, уважаемый, потому что забыл спросить, как пройти к этой таверне, которую ты так нахваливал?

– Ну, зачем же так. Спросил бы у любого. Чего за мной-то бегать?

– Любого? – подобная мысль галлу явно в голову не приходила, он оторопело хлопал глазами, что на его суровом мужественном лице выглядело презабавно, – да я как-то…

Ну, понятно. С ним заговорили, установили контакт, вот он и продолжает тянуться к тому, кто не прошел равнодушно мимо, возможно первый и единственный в этом муравейнике. Варвары… Как дети малые.

– Вообще-то я могу проводить тебя. Мне, сказать по правде, в ту же сторону, к тому же хорошая компания вовсе не помешает. Ты здорово помог мне и дурно будет, если я не угощу тебя. Это по самой меньшей мере.

– Помог… Ты и без меня раскидал бы их, как котят. Никогда не видел ничего подобного, а я в мордобое понимаю, – уважительно заявил галл.

– Охотно верю, однако что нам рассуждать о не случившемся. Пойдем.

– Тебе, очевидно, не по пути? – галл остановился, – Прости меня, почтеннейший, я отнимаю у тебя…

– Пойдем-пойдем. Пустое, – Алатрион потянул галла за рукав туники и тот подчинился, – там подают отличные отбивные. И уж точно не из собак, как в одном заведении на Виминале, где мне приходилось… То есть, я подозреваю, что из собак. По крайне мере, хотелось бы верить, что не из крыс. Мне по пути, я тоже шел в эту таверну.

– Зачем же ты шел не по большой улице? Полагаю, там было бы безопаснее.

– Проулками короче. Кроме того, мне, как ты мог заметить, нелегко причинить вред.

– Ты торопишься?

– Не слишком, – Алатрион остановился и поглядел на галла, – я очень люблю общество, компанию, а волею богов, в последнее время толком не с кем словом перемолвится.

– Ты будешь разочарован, я не слишком хороший собеседник.

– Не важно, вдруг ты окажешься хорошим слушателем.

– Ну что ж, идем.

– Идем. Да… ведь мы даже не познакомились! Какое невежество с моей стороны. Я Аппий Прим.

– Ты римлянин? – на лице галла проявилась странная гримаса, смесь удивления, неприязни и разочарования.

– Почему это тебя так удивило? Ты почти в самом центре Города, по меньшей мере, странно было бы ожидать, что тут не встретится ни одного римлянина.

– Не обижайся, уважаемый, но я бы сказал, что ты похож на грека. Только у них встречал такой же взгляд, живой, любопытный, вроде как: «Интересуюсь всем».

– Ну, в общем… – Алатрион закашлялся, – полагаю, тебя смутила борода?

– Отчасти.

– Я смотрю, ты не слишком-то жалуешь римлян?

Галл насупился, словно хотел сказать: «А за что вас жаловать, только можете, что жечь да рушить». Вслух он высказался несколько иначе.

– Может и есть среди римлян хорошие люди, – галл теперь глядел на Алатриона с явным вызовом, – да только я все больше встречал дрянных.

Тот усмехнулся.

– Я бы с удовольствием потратил некоторое время, чтобы переубедить тебя, почтенный… Прости, не знаю твоего имени.

– Люди называют меня Гай Турий, – представился галл.

«Люди называют меня». Галлы. Как они все-таки боятся напрямую назвать свое имя. Любого встречного подозревают в колдовстве. Все время нужны какие-то иносказания…

– Как? Гай Турий? – Алатрион вдруг расхохотался, – так ты тоже римлянин?!

– Нет, я инсубр.

– Я так и думал, что ты из Цизальпийской Галлии. Ты гражданин? Я слышал, инсубры получили гражданские права лет тридцать назад. Не удивительно, что твои родители назвали тебя Гаем. Наверное, в честь этого события. Но все же, прости, не хочу обидеть, как получилось, что ты носишь римское родовое имя?

– Родители назвали меня иначе. Я вольноотпущенник. Был клиентом некоего Гая Турия. А еще раньше, его рабом.

– Говоришь, «был клиентом», а сейчас нет?

– Теперь нет. Патрон умер, я совсем свободен, никому ничего не должен.

– Что ж, рад знакомству, Гай Турий. Хотя мне странно будет называть тебя так, зная, что это вовсе не твое имя. Имя бывшего хозяина. Я полагаю, что это не совсем правильно, для свободного человека.

Галл, продолжая движение, скосил глаза на «грека-римлянина». Некоторое время он шел в молчании, а потом неожиданно произнес:

– Мое имя Канникий. В вольной записано – Гай Турий Канникий[57].

Алатрион оценил неожиданный порыв галла. Назвать настоящее имя первому встречному… Грек, италик, многие азиаты назвались бы без раздумий, но галл… Это явно не рядовое событие. Не выказывая удивления, ответил без улыбки:

– Блещущий победами. Хорошее имя.

– Ты знаешь наш язык? – удивленно спросил галл.

– Я много чего знаю.

– Вообще-то, римляне, кто знает, обычно зовут меня – Гай Ганник. Не могут выговорить правильно.

– Тебе не нравится, что коверкают? А знаешь, друг, – воодушевился Алатрион, – так ведь даже лучше. Посуди сам: сейчас ты называешься чужим именем, а так бы сохранил свое, и в то же время истинное имя, его значение, останется в тайне.

– Верно, – после некоторого обдумывания согласился галл.

– Так я говорю! Зовись-ка лучше Ганником! Пойдем, отметим это дело.

----------

50 «Волчицами» в Риме называли проституток.

51 Тогу с широкой каймой носили лица сенаторского сословия вне стен Курии, здания, где заседал Сенат.

52 Dentatus – «зубастый» (лат).

53 Insula – остров (лат). Многоэтажный дом, квартиры в котором сдавались внаем. В инсулах проживала основная масса горожан в Риме, наименее обеспеченные слои населения.

54 Галлия Косматая или Трансальпинская – территория современной Франции.

55 Галлия Цизальпийская – Галлия-до-Альп. Территория в северной части Аппенинского полуострова.

56 Лупанарий – «волчатник». Публичный дом.

57 Освобожденный раб принимал имя бывшего хозяина (praenomen и nomen), а свое настоящее имя добавлял к нему в виде прозвища (cognomen).

[Magnum]

Луканская корова? Разве не луканский вол? Впрочем, это уже буквоедство с моей стороны.

[Инженер]

Луканская корова? Разве не луканский вол? Впрочем, это уже буквоедство с моей стороны.

Неблагозвучно. И, да, это буквоедство. Коллега, хорошо, что вы еще на заглянули в Большой древнегреческий словарь и не выяснили, что "чужой" звучит, как "аллотриос", а вовсе не Алатрион

--------

* * *

Таверна «Под водами Аниена» располагалась совсем недалеко от окончания акведука, именуемого «Дряхлым Аниеном» по имени одноименного притока Тибра из которого в район Эсквилинских ворот доставлялась вода. Этот акведук, тянущийся на пятьдесят миль[58], второй по старшинству в Риме, построил цензор Маний Курий еще до Первой Пунической войны.

Район города, где оканчивался сей величественный водопровод и начиналась обширная сеть труб и фонтанов, несущая воду в городские кварталы, имел дурную славу. Селилась тут одна беднота, причем из наиболее неимущих. Совсем рядом, за Сервиевой стеной, возле храма Венеры Погребальной, располагалось кладбище для нищих. Хоронили тут, как попало, а трупы рабов вообще бросали без погребения, собакам, волкам и воронам, отчего в округе никогда не переводилось зловоние.

С Эсквилинских ворот начинался Субурский ввоз. Здесь всегда обитало огромное количество народу, как постоянно тут живущего в самых грязных и дешевых доходных домах, так и въезжающего в Город с восточной стороны. Поэтому возле ворот располагалось много торговых складов, таверн, как просто питейных заведений, так и заезжих дворов с комнатами для ночлега. «Под водами Аниена», как раз была одной из таких гостиниц. Располагалась она в очень старом кирпичном доме, возрастом не менее ста лет, первый этаж которого наполовину врос в землю.

Войдя внутрь и спустившись вниз по расшатанным ступеням, Алатрион и Ганник очутились в сыром помещении, слабо освещенном коптящими светильниками. В одном углу потрескивал очаг, рядом с ним в стенной нише стояли несколько глиняных статуэток, изображавших домашних покровителей – ларов. По стенам бегали пауки, а по грязному полу тараканы.

Шумная таверна была почти полностью заполнена людьми, только пара столов пустовала. Алатрион пристально вглядывался в лица посетителей, словно искал кого-то. Ганник направился к одному из свободных столов и уселся на скамью. На него не обратили внимания, большая компания по соседству занималась важным делом:

– «Венера», пусть выпадет «Венера»!..

– «Собака»[59]! Гони деньги!

– Ах ты…

– Будешь, отыгрываешься?

– Да, продолжаем! Ставлю десять сестерциев.

Шестигранные костяшки заплясали в деревянном стакане.

– …боги подземные, заклинаю вас, пусть выпадет «Венера»!..

Алатрион, щелкнул пальцами:

– Хозяин!

Невысокий толстячок в кожаном фартуке, вытирающий полотенцем оловянную тарелку, не удостоил его взглядом.

– Хозяин, комнату.

Трактирщик смерил посетителя взглядом, и скучным голосом заявил:

– Нету комнат.

– Как нет? Совсем?

– Ага. Нисколько.

Алатрион полез за пазуху и вытащил кожаный кошель. На стол лег серебряный сестерций.

– Может, все-таки найдется одна? Небольшая.

– Ну… – задумчиво протянул трактирщик, – есть вообще-то. Совсем небольшая…

– Вот и хорошо.

– …без ложа.

– Нет, так не пойдет. На полу, что-ли, спать, с тараканами?

– Иные спят.

Посетитель положил на стол еще одну монету. Хозяин взял его, повертел, куснул и флегматично заявил:

– От такого маленького кусочка серебра кровать не возникнет.

Алатрион достал следующий сестерций.

– Пять, – сказал хозяин.

На столе появилось еще две монеты.

– Пять, так пять.

– Пожалуй, найдется тюфяк.

– Ах ты плут, – рассердился Алатрион и накрыл ладонью одну из монет.

– Хороший, хороший тюфяк, – поспешил его успокоить трактирщик, – совсем новый, мягкий, нигде не рваный. И лежанку велю рабам туда втащить.

– Ну ладно, – Алатрион убрал ладонь, – мы собираемся поужинать. Что у тебя есть?

– Рыба есть. Карп жареный. Холодный уже.

– Разогрей, не люблю холодное. А бараньи отбивные, какие мне тут прежде доводилось пробовать?

– Сейчас нет.

– Скверно. Ну ладно, тащи своих карпов, да смотри, пожирнее. Ну и травы какой-нибудь, побольше. Укропа там, сельдерея. Что есть. И сыр, – Алатрион продолжал одну за другой выкладывать монеты на стол. При виде этой картины у трактирщика скучное выражение лица на глазах сменялось заинтересованным, – вино, конечно, лучшее тащи.

– Сколько вина?

– Фалернское есть? Кувшин для начала, вот, типа такого. Мы с другом немного утомились, не собираемся напиваться. Поужинаем и пойдем спать.

– На одной кровати вдвоем?

– Нет, он останется, а я уйду. Живу неподалеку. Чего у тебя еще есть?

– Маринованная капуста, оливки…

– Все давай, лично я что-то проголодался.

Хозяин алчно пожирал глазами стопку монет. И не только он один. Казалось, что разговоры и смех местных выпивох стали тише, а их внимание устремилось на беспечного посетителя. Ганнику все это не слишком нравилось, и он подобрался, хищно озираясь по сторонам.

– Тащи пока вино, сыр. Карпа потом, что-то я сейчас не в настроении есть холодное.

– Как будет угодно, господин, – услужливо вился вокруг хозяин, давненько не видевший в своем заведении столь щедрых посетителей.

– В посуде какой подашь? В оловянной?

– Да, конечно, в оловянной, – кивал хозяин.

– Нет, подавай в глиняной.

– Почему? – на лице трактирщика нарисовалось искренне изумление.

– Из оловянной только травиться.

Алатрион вернулся к столу. Хозяин перекинулся парой слов с рабом, делясь удивлением относительно странностей не по богатству придурковатого посетителя. И чем не угодила ему оловянная посуда? Почти весь Рим из нее ест…

– Я договорился о комнате для тебя, – сообщил Алатрион Ганнику, – поужинаем, потом я уйду.

– А где заночуешь?

– Неподалеку. Снимаю комнату в инсуле. Тесновато у меня, а то я бы с радостью пригласил тебя к себе.

– Не стоит, это было бы слишком… – Ганник покачал головой. Было видно, что ему не по душе чувствовать себя должником, – сколько ты заплатил за комнату?

– Пять сестерциев. И столько же за ужин.

– У меня таких денег нет, – мрачно заявил Ганник.

– Пустое, приятель. Не в канаве же ночевать.

Ганник вновь покачал головой, помолчал некоторое время.

– Ты не похож на богатого купца, путешествуешь один, без рабов и телохранителей. Не боишься?

– Ну, ты же видел, что бывает с теми, кто считает себя оскорбленным тем фактом, что мое имущество принадлежит не ему.

– Видел. Сказать по правде, моя челюсть все еще валяется в том переулке.

– Чем ты так удивлен? Думал, что один человек не в состоянии справится с тремя?

– Нет, как раз в этом я не сомневаюсь. Более того, считаю, что я сам провозился бы с этими парнями нисколько не дольше тебя, почтенный Аппий, но то, как разбросал их ты… Я разобрался бы с ними проще: кулаком в лоб и все дела.

Алатрион скосил глаза на мозолистые ручищи галла и кивнул.

– Да, пожалуй ты и быка свалишь.

– Не в обиду тебе, но если бы не виденное мною, я полагал бы, что смогу вышибить из тебя дух одним ударом. Теперь я в этом не уверен.

Алатрион разлил вино в глиняные кружки. Выпили. «грек» затолкал в рот шмат сыра, заел его маринованной капустой и скривился.

– Горчит, зараза… Хотя ладно, сойдет. Наверное, ты действительно сможешь отправить меня к Плутону одним ударом, дорогой Ганник. Но вряд ли ударом кулака в лоб. Там самая крепкая кость. К тому же, нужно еще попасть.

– Хочешь сказать, что никогда не попаду? Ну, при должной ловкости от ударов можно долго уходить, но рано или поздно, кто-нибудь тебя зажмет в захвате. Вот тогда-то твои косточки и затрещат.

Алатрион усмехнулся и поставил на стол локоть правой руки, протянув к Ганнику раскрытую ладонь, словно приглашал его побороться на руках.

– Ты схватил меня за кисть. Давай, хватай.

Галл подчинился и схватил его своей левой рукой за запястье.

– Крепко держи. Держишь?

– Держу, не вырвешься, – усмехнулся галл. Он сжал запястье «грека» с такой силой, что ладонь того побелела.

Алатрион вывернул свое предплечье вниз и вовнутрь, преодолевая сопротивление большого пальца Ганника, а освободившись, завладел его ладонью и отжал ее против естественного сгиба. Ганник сжал зубы.

– Чьи кости затрещали? – Алатрион отпустил галла.

– В бою будет иначе, – не собирался сдаваться тот, потирая запястье.

– Да, будет иначе, – согласился «грек», – там я тебе не кисть сломаю, а вывихну локтевой сустав. Или плечо. Или…

– Хватит, хватит, – примирительно поднял руки галл, – хороших борцов я встречал. Но ведь ты совсем другое, уважаемый Аппий. Эти сукины дети, как будто сами помогали тебе бить себя об стены и кидать на мостовую.

– Ты прав, именно так и было.

– Ты смеешься почтенный Аппий?

– Нисколько. Ты слышал, что-нибудь об Архимеде?

– Нет, кто это?

– Один ученый муж. Он жил давно, в Сиракузах, еще во времена второй войны с пунами. Так вот он был механиком, изрядно увлекался всякими рычагами и уверял, что если взять надежную точку опоры и мощный рычаг, то один человек вполне способен перевернуть всю земную твердь.

– Ну, не знаю, как насчет всей тверди, но в целом он прав, какая стройка без рычагов и блоков.

– Вот-вот. А тело человеческое сплошь состоит из рычагов, нужно лишь правильно их применять. Используя голову, руки, ноги нападающего, как систему рычагов, ты сможешь вывести его из равновесия, даже если он намного тяжелее. Чем стремительнее он движется, тем лучше для тебя. Используй его силу против него самого, сам оставаясь в равновесии. Как ель сбрасывает снег, когда его слишком много. Ее ветви под спудом пригибаются к земле, и снег скатывается сам, тогда ветви вновь распрямляются.

– Ты говоришь разумные вещи, уважаемый Аппий, – согласился галл, – я не устаю дивиться. Но, не обессудь, ты совсем не похож на воина.

– А на кого похож?

– Ну… Я говорил, что принял тебя за грека… А если грек и свободный, то или купец или… Но на купца ты не тянешь. Ходишь один, без сопровождающих рабов… Да и щедр как-то невероятно.

– А если не купец, какие еще варианты? – веселился Алатрион.

– Как я погляжу, ты очень неплохо разбираешься в человеческих костях. Может ты лекарь?

Лицо «грека» вытянулось от удивления.

– Не ожидал. У тебя очень внимательный глаз, друг Ганник. Не ожидал. Я действительно разбираюсь в костях. И не только в них. Я костоправ.

– Но все же не грек, – заметил Ганник, донельзя довольный своим открытием.

Алатрион не ответил, лишь усмехнулся, хрустя сельдереем.

– А в тебе, дорогой Ганник, наоборот – сказал он через некоторое время, прожевав, – воина видно за милю. Но ты утверждаешь, что был рабом. Может быть гладиатором?

– Нет, хотя чуть было не угодил в эту компанию. Воин… Да нет, никогда не стоял в строю против другого строя.

– Я полагаю, – костоправ снова отпил из кружки и отправил в рот пару оливок, – что как раз легионер бы смотрел совсем другими глазами. Одно дело биться в строю, и совсем другое… Почему ты совсем не пьешь? Ты же галл! Первый раз вижу галла, который сидит рядом с вином и едва пригубляет.

– По правде, Прим, мне кусок в горло не лезет при виде такого изобилия. Моих медяшек хватило бы лишь на кусок хлеба с просяной кашей.

Алатрион возмущенно замахал руками.

– Ты мелешь чушь, любезный Ганник! Но если уж ты столь принципиален…

– Столь что?

– Прин-ци-пи-ален… – язык костоправа уже начал немного бунтовать против говорливости хозяина, – давай так: ты платишь за вино, я за все остальное. И если тебе не в тягость спать на жестком, откажись от тюфяка. Хозяин за него слупил сестерций. Вернет. Согласен?

– Хорошо, – после некоторого раздумья сказал галл.

– Вот и славно. Пьем.

Выпили.

– Так ты не договорил что-то там, про легионеров…

Галл удивился.

– Разве я? Мне показалось, это ты…

– Неважно, – повел рукой перед лицом Алатрион, – продолжай.

– О чем мы говорили?

– О тебе.

– Обо мне?

– Да, выпьем за тебя.

– Выпьем.

Выпили. Галл чувствовал, как тепло разливается по всему телу. Вина он не пил давно, очень давно, совершенно отвык и в голове уже слегка шумело.

– Закусывай. Я страсть, как люблю маринованную капусту.

– Ты же говорил, горчит.

– Я такое говорил?

– Да, только что.

– Не может быть. Хотя ладно, пусть себе горчит. Но горечь надо запить.

– Может лучше заесть? На вот сыр…

– К воронам сыр! Пьем.

– Пьем!

Алатрион подпер голову кулаком.

– Я весь превратился в уши.

– А что ты хочешь услышать?

– Как что? Твою историю.

– А-а… Почему тебя это так интересует?

– Праздное любопытство. Но давай считать, что это тоже будет маленькой компенсацией за оплату ночлега. Я же говорил, что люблю поболтать в доброй компании. Не считай меня, пожалуйста, каким-то подсылом, крадущим чужие тайны.

– Не собирался. Чего там рассказывать… Мать совсем рано померла. Отец как гражданство получил, так шибко им гордился. На все выборы ходил, голосовал. Да только оно ему не принесло никакой выгоды. Мы в Медиолане[60] жили. Пил он много… Я с малолетства, как сорняк. Еще совсем юнцом был, все терся возле уважаемых людей, о которых не иначе, как шепотом говорить старались. Хотелось, как они жить… В тоге там, все дела… – Ганник сплюнул под стол. – Ну, заметили. Пристроили к делу. Гордился еще, дурень. Там таких сопляков, как я…

– Чем же ты занимался?

– Не догадываешься? – удивился Ганник, – воровал. Поначалу. Купцу там кошель срезать, отдубасить ватагой. Старше стал – серьезнее дела пошли. Ходил по всяким мелким лавкам и напоминал хозяевам, что долги уважаемым людям надо возвращать.

– Так ты был взыскателем долгов?

– Ну да.

– И что, отдавали?

– По-всякому случалось… – неприятно усмехнулся галл.

– А что потом?

– Потом… – Ганник печально вздохнул, – наливай!

Алатрион разлил вино. Выпили.

– Потом решил попробовать жить сам. Иначе. Даже женился. Но ничего не получилось. Мне не простили. Это такое болото, друг Аппий. Засасывает. Откуда-то взялись долги. Много… И мои вчерашние собратья по этому ремеслу пришли их взыскивать с меня. А у меня жена, дети… Как-то все плохо обернулось… Пришлось продаться, чтобы расплатиться… – галл замолчал, задумчиво пережевывая кусок сыра.

– Говори, Ганник, я слушаю тебя.

– Продался одному мяснику из Мутины.

– Мяснику?

– Ну да… Правда, это был не простой мясник. Везет мне, на непростых… Он тоже из этих… уважаемых… Мутил какие-то дела в Мутине… Этот самый Гай Турий… Который теперь, как бы я… Ну, а тогда я у него телохранителем. Чтоб, значит, дела мутились безнаказанно…

– А твоя семья?

Ганник поднес к глазам глиняную кружку, словно пытался что-то в ней рассмотреть.

– Не видел больше. Никого. Семь лет уже…

Ганник выпил залпом, скривился и прижал кружку ко лбу, крепко зажмурившись. Алатрион некоторое время молчал.

– Но он же отпустил тебя?

– Ага. Месяц назад. Перед тем как помереть. Облагоде… тельствовал…

– Что же ты в Рим… Не в Медиолан?

– Нельзя мне возвращаться. Им лучше будет без меня. Безопаснее…

– Боишься, что тебя в покое не оставят? А родные-то живы? Хоть весточка-то от них не была?

Ганник поднял на костоправа уже довольно мутные глаза, но ничего не сказал. Налил себе еще и выпил. Собеседник молчал.

– Догадываюсь, что это за уважаемые люди.

– Лучше про них лишнего не говорить, – галл приложил палец к губам.

– Я никому не скажу, – заверил его костоправ.

Галл, казалось, не расслышал, он ударился в воспоминания.

– Был там один такой… господин… как его? Что-то такое… на задницу похоже… А! Господин Пигеон!

– Т-сс, – напомнил Алатрион, приложив палец ко рту, – мы про него не говорим.

– Точно. Молчим, как рыбы.

– Кстати. А где они?

– Кто?

– Наши рыбы. Вернее, наша рыба. Или как там ее… – Алатрион повернулся к очагу, – эй, хозяин! Когда там уже будут наши рыбки?

– Сейчас, сейчас! Уже несу, – отозвался трактирщик и водрузил на стол блюдо с жаренными карпами.

Костоправ приподнял одного за хвост.

– Чего-то он какой-то хилый. Болел что ли?

– Ну что ты, господин, – поспешил возразить трактирщик, – более мясистых ты не найдешь во всей округе. Мне поставляют из лучших прудов со стороны Лабиканской дороги!

– Мясистых… Ну ладно. Но принеси еще… – Алатрион замолчал, мучительно подбирая слова.

– …чего-нибудь мясистого, – помог ему галл.

– Да! Тащи все, я плачу… не так… мы с моим другом платим!

– Ты не проснешься завтра с пустым кошелем, друг Прим? – забеспокоился галл.

За столом игроков возбужденно загалдели, очевидно, кого-то боги наградили особенно удачным броском. Ближайший к Алатриону из этой компании, черноволосый парень в синей тунике-безрукавке, небритый и суровый на вид, казалось, совсем не интересовался игрой, все больше косясь на костоправа.

– Пустым? – костоправ удивился, – разве он может опустеть? Давай проверим.

Он полез за пазуху и вытащил кожаный кошель. Развязал его, не желающими подчиняться пальцами, бубня себе под нос поношения изобретателям неудобных кошелей с неудобными завязками, и высыпал содержимое на стол. На плохо ошкуренной столешнице, испещренной картинками эротического содержания и бранными словами, заплясали серебряные и медные монеты. За соседними столами стихли все разговоры, но костоправ, казалось, этого не замечал. Он выбрал из кучи пару серебряных денариев и пододвинул их к трактирщику. Тот проворно сгреб плату, привычным движением куснул одну из монет.

– Еще вина принеси… Что ты так мало принес… Один раз всего разлили… Мы немного посидим, – Алатрион скорчил кислую рожу, – напиваться не будем.

– Сейчас будет, – пообещал хозяин и исчез.

Костоправ пальцем выгреб из кучи одну монетку и показал Ганнику.

– Гляди. Знаешь, что это?

– Денарий.

– Да, только непростой. Это серрат. Видишь зубцы на гурте? Этот денарий отчеканил Аврелий Скавр, – Прим широко зевнул, – ше-э-э-э-сть лет назад. Знаме… зна… да чтоб тебя! Заме-а-а-тельная монета, разрази меня Юпитер!

– Замечательная?

– Нет… не так, – Алатрион недовольно махнул рукой, словно отгоняя комара, – не важно. Видишь на ней… Битуит, вождь арвернов. Ее сделали в честь победы над арвернами. А знаешь, чем так заменит этот Битуит?

– Нет, – покачал головой Ганник.

– Ты, галл, не знаешь?

– Нет.

– Ну, ты даешь… Хотя… Ты ж не арверн. Этот вождь придумал так, чтобы галлы не пили вина.

– Как это?

– А вот так. Совсем. Дескать, все беды от пьянства… от вина, короче… Он типа этот, как его… Ревор… матр. Во, дурень, а? Давай выпьем.

– Давай.

Выпили.

Галл принял двумя пальцами монету из рук Алатриона, повертел перед глазами.

– А кто ей бок отгрыз?

Монета действительно какая-то неполноценная, треть диска отсутствовала, причем она не срублена зубилом, а отломана – край неровный. Черноволосый парень в безрукавке во все глаза разглядывал монету, не пытаясь этого скрыть. Он даже привстал со своего места. Костоправ косо посмотрел на него, забрал серрат у галла, повертел пальцами и сунул в кошель. Черноволосый отвернулся и отпил из своей кружки. Ганник взял со стола медный асс, на аверсе которого был изображен корабельный таран, а на реверсе голова Януса.

– А почему их двое? – поинтересовался он у костоправа, сгребающего деньги обратно в кошель. Потом его взгляд упал на сестерций с изображением Диоскуров, – о, и здесь тоже! Я что, уже так пьян, что у меня в глазах двоится?

Ганник огляделся по сторонам: комната пришла в движение и пол с потолком решили поменяться местами. Он крепко вцепился в столешницу, чтобы не упасть, когда окажется на потолке, потряс головой, отгоняя наваждение, но стало еще хуже: сидящего перед ним Алатриона от тряски разметало в разные стороны, один слева, другой справа.

Оба Алатриона внимательно посмотрели на галла.

– Что ты! Трез-з-з-ф, как стек-лык!-шко… Ты главное… ешь… Закусывай… И все будет хорошо… Смотри какой… Мясиссстый зверь…

Последнее относилось вовсе не к карпу. К компании за соседним столом, увлеченно режущейся в кости, подсела девица, обладающая впечатляющими формами и одетая таким образом, что раздеться догола могла бы, лишь небрежно шевельнув плечом. Компания возбужденно завыла и постаралась немедленно облапить «волчицу» полудюжиной рук. Девица лишь посмеивалась, опытным взглядом прикидывая платежеспособность клиентов.

Алатрион внимательно изучал детали ее рельефа, попутно делясь с Ганником своими соображениями насчет того, что если на любой из двух круглых вершин поставить крепость, то взять ее будет весьма затруднительно из-за выдающейся крутизны оных. Галл лишь качал головой. По его мнению, круглых вершин было не меньше четырех.

– …но воще-то… еще великий царь Филипп…. Гворил… шо… што… осел, грженый золотом… переступит… не, прешагнет… А? Ганник? Осел пере… шагнет через стену?

Ганник пытался подпереть голову руками, которых ему для устойчивости катастрофически не хватало, и она, в конце концов, познакомилась со столешницей.

Подскочил хозяин, поставил на стол еще один кувшин и блюдо. На нем лежало что-то съедобное, но что именно, Ганник, все еще боровшийся за сохранение сознания, определить не смог. В его ушах стоял жуткий шум:

– «Венера», пусть выпадет «Венера»!..

– …господин? Что желаешь, господин? Может «волчицу» прислать?..

– …сколько хочешь за всю ночь?..

– …а у тебя на всю ночь сил-то хватит?..

– …боги подземные, заклинаю вас, пусть выпадет «Венера»!

– …да я могу пять раз, не вынимая!..

– …не волнуйся, Гостилий, мы с ним тихонечко поговорим, смотри, он уже лыка не вяжет…

– …только не здесь! За порогом, где угодно, только не у меня в заведении!..

– …тряси стакан…

– …а это что у тебя? Ах, ты, говноед позорный!..

– …это ты мне? На, получи, тварь!..

– …миром, только миром! Разнимите их..

Среди игроков началась драка. Алатрион посмотрел на Ганника, тот потерпел поражение в схватке с зеленым змием и лежал лицом вниз, громко храпя.

– Всетки… перешагнет… – закончил мысль костоправ, – чрез стену… горда… Любого… Ты спишь?

Галл не ответил. На стол налетело чье-то тело, снеся половину посуды на пол. Потревоженный Ганник помычал, но не проснулся. Хозяин вопил что-то нечленораздельное, очевидно расстраивался из-за посуды, мигом превратившейся в груду черепков. Черноволосый сграбастав за грудки не сопротивляющееся тело, отправил его в полет через два стола и вновь уселся на свою скамью.

Алатрион поднялся.

– Щас пойдем спать, дружище. Че-та шумно стало… Только схожу… тут недалеко… Щас…

Он направился к двери и вышел прочь. Следом за ним, практически сразу последовали двое. Еще один встал у входа, правда, не понятно зачем, ведь Ганник на помощь приятелю сорваться не смог бы при всем желании. Несколько человек косились на дверь. Черноволосый встал, сделал несколько шагов к выходу, но зачем-то остановился на полпути, оглянулся на Ганника, вновь посмотрел на дверь, но не сделал дальше ни шагу, нервно играя желваками на скулах.

Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появился костоправ. Судя по его лицу, сейчас он был гораздо трезвее, чем несколько минут назад. Он посмотрел на черноволосого, потом повернулся к человеку, ожидающему у двери.

– Не твои друзья, случаем? Ну почему всегда вот так… Только соберешься отдохнуть, расслабиться…

Тот молчал, оторопело хлопая глазами. Язык костоправа совсем не заплетался.

– Сходил бы, помог им. Я сейчас спать пойду, а утром найдешь инсулу Ливии. Тут недалеко. Я вывих вправляю за десять денариев. А у второго случай тяжелее… Темно, видно плохо, но кажется, он еще и башку себе разбил. Падать совсем не умеет. Перевяжите его пока.

Алатрион широко зевнул и продолжил:

– Опасное у вас, парни, ремесло. Занялись бы лучше чем-нибудь другим, а то совсем себя не бережете.

Костоправ двинулся к Ганнику, задев по дороге плечом черноволосого. Тот посмотрел ему вслед, но ничего не сказал. Пара поднявшихся было навстречу костоправу громил, шарахнулись прочь, как от привидения. Таверна притихла, даже драка прекратилась. Пробежал шепоток: «Так вроде только что его качало?»

Алатрион пару раз шлепнул ладонью Ганника по щеке. Галл поднял на собутыльника мутные глаза.

– Пойдем-ка дружище ко мне. Не стоит тут оставаться.

Ганник опять что-то замычал, но вставать не торопился. Черноволосый присел на лавку рядом с ним, напротив костоправа. Тот минуту его молча разглядывал, потом спросил:

– Чем обязан, уважаемый?

Черноволосый полез за пазуху, что-то нашаривая, очевидно в кошеле, висевшем на шейном шнурке. Алатрион обратил внимание на его обнаженное правое предплечье, где ближе к локтю багровел застарелый шрам, похоже след от ожога, удивительно правильной формы, словно руку прижгли раскаленным витым браслетом. «Браслет», как немедленно обозвал про себя черноволосого парня костоправ, положил на стол монету. Вернее, треть монеты. Алатрион поглядел на нее. Посмотрел по сторонам. Посетители уже вернулись к своим занятиям, быстро забыв про костоправа. Тот тоже достал кошель. На столешницу лег серрат. Неровные края обоих огрызков удивительно совпали.

– Я ждал, что ты будешь один, почтеннейший, – нарушил молчание черноволосый, – зачем ты притащил с собой этого галла? Я сомневался до самого последнего момента.

– Знаю, потому и показал тебе этот симболлон.

– Хорошо играешь, – улыбнулся черноволосый, – я почти поверил, что ты в дымину пьян. И даже собрался тебя спасать от этих придурков. Одумался. Хотя, может быть зря.

– Привлек бы лишнее внимание к себе.

– Это ты и сам неплохо сделал. Зачем изображал пьяного?

– Не изображал, – улыбнулся Алатрион, – я действительно немного расслабился.

– Немного… – недоверчиво покачал головой «Браслет», – я жду тебя здесь второй день, почему ты не приходил вчера?

– Так было нужно.

– Кому нужно? Твоим хозяевам? Наша общая знакомая передала весточку, что ты хочешь устроить встречу.

– Хочу.

– С кем?

– С тем, кто может говорить за всех.

– С какой стати им встречаться с тобой? Ты кто вообще такой?

– Меня зовут Аппий Прим.

– Римлянин? – черноволосый на мгновение удивился, затем усмехнулся, – ну-ну. Знаешь, что с тобой могут сделать за подобные фокусы, римлянин?

Последнее слово явно было выделено иронией.

– Это будут мои трудности. Назовись и ты.

– Зови меня Армилл[61].

– Я почему-то, так и думал, – улыбнулся Алатрион.

– Так что у тебя за дело? – спросил Армилл.

– Дело? Дело очень интересное…

--------

58 70 километров.

59 «Собака» – наихудший бросок при игре в кости, когда выпадает минимально возможное количество очков. Бросок «Венера» – наилучший из возможных.

60 Медиолан – современный Милан, бывшая столица инсубров.

61 Armilla – браслет (лат).

[Инженер]

* * *

Четырехэтажная инсула выглядела совсем малышкой в окружении вдвое более высоких зданий. Серые, не слишком ровно отштукатуренные стены. Кое-где штукатурка облупилась, обнажая краснокирпичную кладку. Внешние деревянные лестницы, ведущие на верхние этажи, совсем почернели от времени. Входная дверь заперта, это говорило о том, что обитатели инсулы не склонны шататься по ночам – не слишком частое явление в районе Субурского ввоза, чья ночная жизнь лишь немногим уступала по насыщенности дневной.

– Вот и пришли, – сказал Алатрион.

– Куда пршли? – промычал галл.

– Домой.

Костоправ постучал кулаком в дверь. Безрезультатно. Постучал снова, для верности даже пару раз пнул.

– Ну кто там ломится? – недовольно откликнулся скрипучий голос, – сейчас собак спущу!

– Нету у тебя собак, Тарквиний! – крикнул костоправ, – открывай. Свои.

– Какие еще свои? Свои все давно дома сидят.

– Тебя что, негодный раб, давно не били? – раздраженно поинтересовался Алатрион, – вспомнить палку захотел?

– Иду, иду.

Щелкнул замок, дверь со скрипом отворилась, и на пороге нарисовался раб-привратник, плешивый старик, названный, словно в насмешку, по имени, что носили двое из семи царей Рима. В правой руке он держал коптящую масляную лампу, а в левой кухонный тесак. Привратник загородил вход и поинтересовался:

– Чего надо? Нету квартир свободных, валите отсюда.

– Старый, ты из ума выжил? – возмутился Алатрион, – это же я! Только утром расстались!

Тарквиний подслеповато сощурился.

– Господин Прим, что ли?

– Он самый, пропусти.

– А это кто с тобой?

– Тебе не все равно? Гость мой.

Привратник посторонился. Алатрион втащил под локоть Ганника, еле стоящего на ногах. Тарквиний счел нужным уведомить постояльца:

– Госпожа еще не ложилась.

– Меня дожидается? Предупреди ее, я сейчас к ней зайду. Уложу только в постель это тело.

После того, как Ганник, наконец, принял горизонтальное положение, к которому давно уже стремился, захрапев на деревянной кровати, застеленной набитым соломой тюфяком, в маленькой комнате на четвертом этаже инсулы, Костоправ, сопровождаемый привратником, проследовал вниз, в комнаты хозяйки. На пороге его встретила женщина, одетая в льняную лазоревую тунику с длинными рукавами, подпоясанную под высокой грудью. Женщина была весьма хороша собой. Складки туники мягко обтекали ее ладную, безупречную во всех отношениях фигуру. Из высокой прически, еще не разобранной ко сну, на плечи спадали черные вьющиеся пряди, обрамляющие не слишком загорелое, но и не бледное лицо, лишенное следов румян и притираний и оттого еще более миловидное, прекрасное в своей естественности.

Ливия Терция[62], хозяйка инсулы, была женой купца, чьи торговые дела надолго уводили его прочь от дома, занося в такую даль, которую и представить себе невозможно, на Касситериды, Оловянные острова[63]. Дома он отсутствовал даже не месяцами – годами. Вот и пришлось ему обеспечить жену постоянным доходом. Инсула Ливии, хоть и не слишком привлекательная на вид, имела хорошую репутацию, снять здесь квартиру было непросто. Хозяйка придирчиво отбирала постояльцев, и их деньги играли здесь не главную роль. Сама она, в глазах соседей, образец добродетели: скромна, приветлива. Те, кто общался с ней достаточно тесно, отметили бы, что она вдобавок невероятно умна и образована, что впрочем, являлось необходимым качеством для женщины, самостоятельно ведущей дела в отсутствии мужа, которого если кто и видел, то уж точно не запомнил, ибо появлялся он нечасто и ненадолго. С неиссякаемым любопытством соседи наблюдали за хозяйкой, фактически вдовой при живом муже, дивясь, как такая красавица живет совсем одна в окружении всего лишь трех-четырех рабов. Однако Ливия не давала ни малейшего повода для досужих сплетен, своим целомудрием вызывая раздражение некоторых похотливых самцов и уважение их жен.

– Ты продолжаешь смотреть на меня, как на выходца из Тартара, – недовольно заявил Алатрион.

– Тарквиний, оставь нас, – спокойно сказала Ливия, пропустив слова костоправа мимо ушей.

Привратник удалился, по-стариковски ворча себе под нос, что не пристало благородной домне принимать ночью посторонних мужчин.

– Может быть, впустишь?

Ливия посторонилась, и Алатрион вошел в ее комнату. Покои, которые хозяйка оставила для себя, были не слишком велики и занимали наиболее удаленную от улицы часть дома. Две комнаты украшены фресками на стенах, изображающими сценки морских путешествий. Здесь нарисованы корабли под парусами, ветры, изображенные в виде голых кудрявых крепышей с надутыми щеками, морские чудища, киты и гигантские осьминоги, непременный Нептун с трезубцем. Фрескам много лет, некогда яркие краски выцвели, штукатурка кое-где потрескалась. Задняя комната была спальней хозяйки, а передняя превращена в рабочий кабинет, в котором Ливия принимала жильцов, взимала с них плату и разрешала их ежедневные проблемы. То проломиться гнилая ступенька на внешней лестнице, и кто-то пересчитает все кости, то обитатели самого верхнего этажа приобретут привычку выплескивать помои прямо во внутренний двор инсулы, построенной, как и большинство других жилых домов в форме квадрата с открытым внутренним пространством, атрием. Одни жильцы совершенно спокойны и ненавязчивы, другие напротив, столь шумны и склочны, что с лихвой компенсируют незаметность первых. Одни исправно платят, из других плату приходится выколачивать, что вынуждает время от времени нанимать вышибалу, каковой постоянно в этом доме не содержался. Не самое спокойное заведение, хотя управлять им попроще, чем, к примеру, таверной.

Ливия давно привыкла справляться со всем сама. Отсутствие мужчины вовсе не тяготило ее, никакие хлопоты не могли бы омрачить размеренной жизни, если бы не появляющийся на пороге, раз в несколько лет, Аппий Прим.

Костоправ, будто у себя дома, прошел в спальню и довольно бесцеремонно растянулся на ложе.

– Устал что-то.

Ливия прислонилась к дверному косяку и сложила руки на груди. Ее лицо оставалось совершенно бесстрастным, из-за чего злые языки разносили сплетни, что это никакое не лицо, а маска. Если бы они знали, как недалеки от истины!

– Ты встретил его?

– Да.

– И что?

Алатрион потянулся.

– Мило поболтали. Вполне разумный малый, говорить с ним можно. Но он никто. Мне нужен Телесин.

– Почему он?

– Похоже, у самнитов он единственный остался в авторитете. Тебе что-нибудь известно о нем?

– Немногое. Телесин в Рим не приедет.

– Я знаю.

Алатрион взял с блюда, стоящего на маленьком столике возле ложа, большое красное яблоко и вкусно захрустел. Ливия терпеливо ждала продолжения.

– Дела идут не слишком хорошо. Я бы даже сказал, скорее плохо.

– Иначе бы ты не появился здесь, – заметила Ливия.

– Ты не рада меня видеть?

– Я слишком долго живу спокойной размеренной жизнью. У меня крыша течет, на втором этаже пол пора перестилать, скрипит. Ко всему, пустила два месяца назад нового жильца, так он чеканщик, работает дома, мне и в голову не пришло, как это будет. Целыми днями стучит. У меня уже и ночью в ушах звенит.

– Сочувствую, – саркастически хмыкнул костоправ, – сожалею, что опять придется тебя потревожить.

– Ты только это и умеешь… Ладно, Прим, я еще не забыла, как меня зовут и зачем я здесь.

– Зато забыла, как зовут меня, – одобрительно кивнул головой Алатрион, – молодец.

Ливия улыбнулась.

– Я даже мысленно тебя называю Аппием. Хорошо меня выучил.

– Никогда в тебе не сомневался.

– Ты просил устроить встречу с самнитом, я ее тебе устроила. Дальше что?

– Он вообще-то оск, – уточнил Алатрион, – как мы недавно выяснили. Дальше я поеду с ним в Беневент. Ты ведь, как всегда права. Телесин в Риме сам не появится. Придется тащиться к нему, в Беневент. Этот парень, Армилл, дал понять, что если проситель на этот раз я, то и шевелиться пристало мне. Что ж, справедливо, но они там немного оторвались от реальности. Сейчас ситуация не такая, как три года назад, и эта горстка толи отчаянных храбрецов, толи отчаянных идиотов, а скорее все вместе, погоды не сделает. Телесин не столь сейчас важен, как важен был Муцил. Не тот размер. Мне нужны выходы на рыбу покрупнее. На кого-нибудь из марианской верхушки, кто поумнее.

– Марианцы не станут с тобой разговаривать.

– Прямо сейчас, нет, – согласился Алатрион, – боюсь, что и через самнитов их не проймешь. Но когда мужчины бессильны, в игру вступают женщины, не так ли, Ктимена?

Ливия приподняла бровь.

– Три года не слышала, как звучит это имя. Чего ты хочешь, Прим? Погубить мою нынешнюю репутацию? Зачем было играть целомудренную домну, если в нужный момент тебе потребовалась не Ливия Терция, а Ктимена Коринфская?

– Вы мне нужны обе, – Алатрион потянулся, – отдохнуть хочу. Утром я уеду, оставлю тебе письменные инструкции. Чего-то я сегодня… переусердствовал. В непривычном направлении.

– Да уж, – поморщилась Ливия, – с десяти шагов разит, как от винной бочки.

– За запах не сердись, а насчет остального… ты же меня знаешь, я способен контролировать опьянение.

– Возможно, напрасно.

– Думаешь? Мне подобное в голову не приходило. Надо как-нибудь попробовать нажраться всерьез.

Ливия фыркнула, изящно прикрыв рот ладонью, как подобает благовоспитанной матроне, хотя она и не была матерью фамилии. Костоправ снял сандалии и стянул тунику через голову.

– Ты еще помнишь тот танец, с ножами?

– Хочешь, чтобы я станцевала? – спросила Ливия.

Алатрион кивнул.

– Музыки нет.

– Не беда, я ее воображу.

Ливия усмехнулась и расстегнула поясок.

Ганник с трудом разлепил веки и тут же вновь зажмурился: маленькое окно выходило на восток, и поднимающееся солнце, едва его лучи нащупали себе дорожку, ворвалось в комнату, резанув галла по глазам. Некоторое время он щурился, привыкая, но наконец, открыл глаза. Галл лежал на кровати одетый, только без сандалий. Голова трещала, как будто по ней били молотом. С трудом повернувшись на бок, он учуял кислый резкий запах, идущий откуда-то снизу. На полу возле изголовья стоял глиняный ночной горшок. Приподнявшись на локтях, Ганник заглянул внутрь.

– Не помню, как блевал, – язык приходилось ворочать с невероятным усилием.

– А что помнишь?

Галл повернул голову на голос. Аппий сидел на полу, на тюфяке в углу комнаты, и не глядя на галла, писал что-то на двойной восковой дощечке.

– Меня помнишь?

– Тебя помню…

– Хорошо.

– …как пили помню. Как здесь очутились… не помню. Мы где, почтенный Аппий?

– У меня дома.

– Где?

– В моей комнате. В инсуле. Я притащил тебя сюда и положил на кровать.

– А как же таверна?..

– К воронам таверну. Воздух там какой-то спертый, опять же, отхожее место через улицу воняет.

– Ты деньги-то забрал назад?

– Какие?

– Ну… те, что ты заплатил. За меня.

– И это помнишь? Очень хорошо. Амнезию диагностировать не будем.

– Амне… что не будем делать?

– Амнезия. Это по-гречески. Беспамятство. Я сказал, что распознавать в тебе беспамятство не будем. Скорее уж во мне. Деньги-то я, по правде сказать, забыл.

– Вообще-то я не жалуюсь на память и долги не забываю.

– Не сказал бы, что это дурное качество, – согласился костоправ.

– Почему на кровати я? Тут же у тебя всего одна кровать.

– Потому что блевать сверху вниз гораздо ловчее.

– А-а.

Галл осмотрелся, насколько позволяла подвижность затекшей шеи. Комната небольшая и крайне бедно обставлена. Из мебели только кровать. Ни стульев, ни стола, ни сундука для вещей здесь не обнаруживалось. Штукатурка на стенах кое-где облупилась, обнажая кирпич. Пожалуй, самой примечательной деталью интерьера были бесчисленные автографы предыдущих съемщиков. Сакральная фраза «Здесь жил…» встречалась столь часто, что на стенах уже не осталось живого места.

На окне сидел большой серый кот и таращил зеленые глаза на похмельного галла. Ганник устроил коту гляделки, но тому подобное занятие не понравилось, и он мягко, совершенно бесшумно спрыгнул на грязный пол.

– Не топай, зараза, – поморщился Ганник.

Кот, более не удостоив галла взглядом, подошел к горшку, понюхал его, после чего, распушив хвост, гордо удалился из комнаты через чуть приоткрытую дверь. Щелка была невелика, и коту пришлось протискиваться, растеряв во время этого процесса всю свою царственную важность.

Комнату с севера на юг вальяжно пересекал рыжий таракан.

– Зато здесь нет мышей, – философски заметил Алатрион.

Он аккуратно сложил половинки вощаной дощечки, убрал стило в кожаный футляр и протянул Ганнику кружку с белой жидкостью.

– Вот, выпей. Полегчает.

– Что это?

– Молоко. Помогает при похмелье

Ганник отпил. Молоко было козьим.

– Где ты его взял?

– Купил. Пей, не отвлекайся.

Ганник выпил все до дна и вернул кружку.

– Чем ты собираешься заняться? – спросил Алатрион.

Галл потер ладонями виски.

– Работу буду искать.

– Какую?

– Ну… Что я умею… Бошки проламывать. Телохранителем или вышибалой.

– Я так понял, что тебя здесь никто не знает, а рекомендовать некому. Как ты собираешься убедить работодателя платить и довериться незнакомцу?

– Как обычно. Выкину его человека. Вот он меня и возьмет. Хотя бы хозяин вчерашней таверны, к примеру.

– Интересный способ.

– Все так делают, кто ищет подобной работы.

– Никогда об этом не слышал.

Костоправ замолчал, покусывая губу и явно что-то обдумывая.

– Все-таки, зачем ты приехал в Рим?

Ганник не ответил.

– Ты ведь, не охранителем собираешься наниматься, а скорее, наоборот. Как в прежнее время.

– Это уж, как доведется…

Повисла продолжительная пауза, в течение которой Алатрион пристально смотрел галлу прямо в глаза. Ганник не выдерживал его взгляд, в висках застучало еще сильнее, какая-то неведомая сила вынуждала его вывернуться наизнанку перед этим, совсем незнакомым, в сущности, человеком. Раскрыть душу, всю, до самых темных ее уголков… Лицо галла побелело, лоб покрылся испариной. Даже отвернувшись в сторону, не видя Аппия, Ганник всем нутром чувствовал, как его жжет пристальный, какой-то… не людской взгляд костоправа. Его, как котенка подняли за шкирку, повертели из стороны в сторону, встряхнули, взвесили, измерили. Галл нашел в себе силы посмотреть костоправу в лицо. С глазами Аппия происходило что-то страшное: зрачки чудовищно расширились, исчезла радужка и белки. Ганник отшатнулся, как от пламени костра, внезапно опалившего лицо. Морок исчез, так же внезапно, как появился.

«Кто ты такой?», – Ганник с силой сжал ладонями виски, пытаясь унять кузнечный молот, гудевший внутри головы.

– Я человек. Из плоти и крови, – сказал костоправ.

«Он что, мысли мои читает?»

– Знаешь, что? – неожиданно заявил Алатрион, – давай-ка я найму тебя своим телохранителем.

Глаза Ганника полезли на лоб.

– Ты? Меня? Зачем? Ты же сам…

– Сам, сам. Сусам. Ты уже разок спину мне прикрыл. Чего бы и дальше этим славным делом не заняться? За деньги, разумеется. Ты же видел, что скупость к моим особенностям не относится.

– Деньги – пыль, – пробормотал Ганник, пытающийся осмыслить происходящее.

– Ну да. Философское утверждение. Многие сочли бы иначе. Мне кажется, нам с тобой по пути. А там, глядишь, еще что интересное выгорит…

– Ты точно костоправ? – с сомнением протянул галл.

– Самый настоящий. А кроме костей еще мозги вправлять умею.

– И от кого тебя охранять? От этих, что-ли… терпил[64]? Или тебе надо их держать, чтобы не дергались, пока ты их, ну… ломаешь, в общем?

– Мне очень пригодится человек сильный, неглупый, умеющий обращаться с оружием, не слишком патриотично относящийся к Риму… – Алатрион провел кончиками пальцев по бороде.

Ганник истолковал его жест по-своему:

– …и который, не задумываясь, перережет чье-нибудь горло? Я прав?

– Такое исключать нельзя, но я не приветствую кровопролитие.

– Ты такой же костоправ, как я патриций, – резюмировал Ганнник.

Алатрион усмехнулся.

– Пока что я наблюдаю в тебе один недостаток: пьянеешь быстро, после чего болтаешь много. Впрочем, это с какой стороны посмотреть. Странно выглядел бы галл, не обладающий этими «талантами». Пожалуй, привлек бы лишнее внимание.

– Я давно не пил вина, – буркнул Ганник.

– Догадываюсь.

– Ну и чью шею надо свернуть? – поинтересовался галл.

– Полагаю, твой вопрос означает согласие. Ничью. Ты делаешь поспешные выводы, друг Ганник. Собирайся, мы уезжаем.

– Чего мне собираться, рожу ополоснуть, чтоб башка поменьше трещала, да и готов.

– Хорошо. Сейчас пойдем в одно заведение возле ворот и наймем рэду[65].

– О как. Важными господами значит поедем? И куда же?

– К самнитам, друг Ганник. В Беневент.

Алатрион ушел в сопровождении человека, приведенного им ночью. Ливия стояла у окна и смотрела им вслед. Давно ли было, каждую ночь она молилась Великой Матери, никогда больше не видеть этого человека, которому она обязана жизнью и всем, что в ней есть. Он приходит, чтобы изменять мир и мир меняется по его воле. Кто же она для него? Подруга? Или просто нужная в деле вещь, тот рычаг, не единожды помянутый им, которым можно перевернуть землю?

В этом мире правят мужчины, а женщины всегда в тени. Да, им уже не раз доводилось подниматься к вершинам, возведенным мужчинами лишь для себя. Они были великими царицами, повелевающими народами, ими восхищались художники, им посвящали лучшие строки поэты, из-за них велись кровопролитные войны. Но все это пока капля в море человеческих судеб, мужских страстей. Еще много веков пройдет, реки слез прольются, прежде чем женщина сможет превратиться из необходимого придатка мужчины в его истинную подругу. Равную. Ведь они, мужчины, нуждаются именно в равных, не отдавая себе в этом отчет. Сотни поколений сменятся, не поняв этого никогда, но что-то, что выше разума, уже сейчас подсказывает им, что так, именно так, будет правильно. А иначе, зачем уже несколько столетий существует в Коринфе Школа, известная на всю Элладу. Школа гетер, самая выдающаяся из себе подобных. Из девочек здесь готовят не просто жриц любви, танцовщиц и флейтисток, с готовностью раздвигающих ноги перед пьяными самцами на симпосионах[66], но истинных подруг[67].

«Нас воспитали равными», – горько усмехнулась Ливия Ктимена, – «Мы избранные… не иначе, как для того, чтобы острее других осознавать свое проклятие…»

Ливия бросила взгляд на сложенную вощеную дощечку для письма, с инструкциями, которые ей оставил Алатрион.

«Какую игру ты начинаешь? Едва остыли угли большой войны здесь, в Италии, как ты хочешь разжечь их снова. Что же будет дальше, Аппий? Что ждет нас всех там, впереди?»

Ливия смотрела на восходящее солнце, задумчиво теребя кончик локона, размышляя о том, что минувшей ночью мир в очередной раз изменился.

«По твоей воле, Аппий. Моими руками…»

--------

62 Терция – третья. Приставка к имени, которая давалась третьей девочке в римской семье, поскольку личных имен у женщин не было, только фамилия (nomen) и прозвища: Старшая, Младшая, Третья и т.д.

63 Касситериды – предполагается, что эти острова, упоминаемые еще Геродотом, на самом деле – полуостров Корнуолл в Британии. Олово там начали добывать в глубокой древности.

64 Пациент – терпящий, страдающий (лат. patiens).

65 Рэда – четырехколесная повозка для дальних переездов, которую тянули пара или четверка лошадей.

66 Симпосион – дружеская пирушка, обязательным элементом которой была философская беседа. В симпосионе непременно участвовали гетеры, часто выполнявшие функции не просто «девочек по вызову», но бывшие участниками именно беседы.

67 Гетера – подруга (греч).

[Тень Дуба]

Странные вопросы приходят в голову после чтения подобных текстов поздней ночью пятого дня весны после фарса.

Например - где бы расположить главное действующее лицо на шкале между постаревшим доном Руматой и ещё совсем не старым Воландом?

[Инженер]

Например - где бы расположить главное действующее лицо на шкале между постаревшим доном Руматой и ещё совсем не старым Воландом?

Какие правильные аналогии вам в голову приходят, мне и то не приходили. Я робко надеюсь, что это не вызывает отвращения к тексту? А то есть у меня сомнения…

[Тень Дуба]

>Я робко надеюсь, что это не вызывает отвращения к тексту?

У меня - так скорее наоборот.

Шкала Арата Красивый - Мак Сим, может, и более эффектна (масс-эффектна?), но и гораздо более стандартна и замылена...

[Инженер]

Глава 8

Патара

Дом, который все в Патаре, да и не только в ней, называли Царским, следовало бы именовать дворцом, как, собственно, и пристало жилищу царя. Сторонний человек мог бы предположить, что это величественное трехэтажное здание, отделанное розовым мрамором, украшенное белоснежными ионическими колоннами возведено, как резиденция понтийского царя, на случай, если он пожелал бы посетить Патару. На самом же деле, Царский дом не имел никакого отношения к Митридату, который хоть и величал себя владыкой Ликии и Киликии, даже не пытался оспаривать практически безграничную власть местных хозяев жизни, первый из которых – Зеникет.

Не осталось среди живых человека, кто помнил бы времена, когда Зеникета, не опасаясь за сохранность языка, причисляли к людям, о которых говорят: «никто, и звать никак». По пальцам одной руки, пожалуй, можно было бы сосчитать седовласых мужей, кто некогда называл его вожаком. Несколько больше народу еще коптило небо из тех, для кого он был вождем. Разбуди любого пьяницу на Пиратском берегу посреди ночи после бесчисленных возлияний или наутро, в жесточайшем похмелье, и он, нашарив в гудящей голове самые почтительные слова на какие способен, упомянет имя Зеникета, непременно присовокупив к нему – «царь». И даже те из пенителей моря, кто могуч настолько, что способен не сгибая спину находиться в обществе некоронованного владыки Пиратского берега, никогда не произнесут его имя без должного уважения. А если осмелятся – придется доказать свою силу. Сложновато это будет сделать.

Сам же пиратский царь частенько стал задумываться о том, не взять ли ему следующую высоту, которая подвластна лишь величайшим из царей. И даже предпринял некоторые шаги в этом направлении, обосновавшись, для начала, на горе Феникунт, Ликийском Олимпе. Пустуют ныне резиденции в неприступных крепостях, Корике и Коракесионе, а Царский дом в Патаре отдан во владение архонту Мосхиону.

Патара не самое большое из пиратских гнезд и не самое укрепленное. Тот же Коракесион, расположенный на отвесной скале над морем, на полуострове, соединенном с материком узким перешейком, куда удобнее для обороны и более любим пиратами, ценящими его за безопасность. Но и в Патаре есть свои преимущества, она ближе к главному пиратскому рынку, Делосу.

В противовес Коракесиону, насквозь пропитанному близкой Сирией и Финикией, в Патаре больше эллинского. Именно здесь, не в последнюю очередь из-за близости резиденции некоронованного царя, сильнее всего ощущается наличие у пиратов государства. Самого настоящего, с государственными должностями. В Коракесионе никто не зовет себя архонтом, а здесь их сразу два – архонт-эпоним, главный, и архонт-полемарх, военачальник. Не хватает, разве что, архонта-басилея, ведающего культом. Но на Пиратском берегу нет доминирующих богов, слишком много племен составляет народ, всем известный, как «киликийцы».

Архонт-эпоним Мосхион – правая рука Зеникета и его уста, вершащие суд и власть Царя-без-царства. Полемархом традиционно был сильнейший и искуснейший в военном деле из пиратских вождей, в целом независимых, но признающих верховенство Зеникета. В отличие от прочих царств, «истинных», друг другом признанных, где государь мог из своей прихоти поставить над войском любого евнуха, пираты никогда не пойдут за военачальником, если он не умен, не удачлив и не отмечен доблестью. Вот и приходится Зеникету мириться, что его архонт-полемарх не ручной кот, а молодой лев, только и ждущий момента, когда старый соперник даст слабину, подставит горло под острые клыки. Скорей бы, в самом деле, стать богом, безразличным к мирской суете, страстям смертных людишек. Да ведь и там, если подумать, покой не гарантирован: Крон сверг Урана, Зевс – Крона. Эх…

Митридат пиратского царя ровней себе, естественно, не признавал, но и не напоминал, что тот сидит на подвластных Понту землях. Формально подвластных. Попытаться де-юре превратить в де-факто, как говорят римляне? Помилуйте, зачем? Митридат занял весьма интересную позицию. Никакого пиратского государства не существует, никакого официального сношения не ведется, однако тайное общение еще более регулярно, чем с некоторыми близлежащими царствами. И посла к Зеникету Митридат иной раз выслушивал внимательнее, чем дипломата, приехавшего от Тиграна Армянского. Особенно, когда этим послом становился Киаксар.

Перед войной с Римом Митридат склонил к себе пиратов, составивших основу его флота. Пиратские вожаки, действуя совместно с Неоптолемом, царским навархом, устроили так, что Эгейское море на пару лет забыло, как выглядят римские боевые корабли. Огрызался Родос, но морская война с ним, после нескольких ожесточенных столкновений, протекала вяло. Пираты кружили вокруг острова, как слепни вокруг коровы. Та лениво обмахивалась хвостом, время от времени пришибая неосторожных, но желающих присосаться к вкусной кровеносной жиле не убывало. Морская блокада довольно дырявая, но зато совершенно необременительная для казны. Регулярный флот тем временем был занят переброской все новых и новых армий в Грецию, где их одну за другой съедал на завтрак Сулла, и это уже вызывало большое беспокойство.

Когда дела пошли совсем плохо, полетели из осажденного Пергама голуби с папирусными трубочками на лапках, поскакали в Ликию гонцы, загоняя коней. А спустя четыре дня, после того, как первый голубь, шумно захлопав крыльями, выскользнул из рук Киаксара, в гавань Патары вошла «Меланиппа». Как раз к званому обеду.

Всех собрать Мосхион не успел, слишком мало было у него времени, поэтому совет вождей щедро разбавили незначительные персоны, из тех, кто имеет всего один корабль, о большем в ближайшее время даже не помышляет и лишь по удачному стечению обстоятельств оказался в Патаре. «А я возлежал десятым по левую руку от самого Эргина Мономаха!» Глядишь, заметят, в товарищи позовут, тут дела и пойдут в гору. Однако Эвдор оказался в числе приглашенных, вовсе не потому, что на безрыбье и рак – рыба. Как только «Меланиппа» встала у пирса, ее кормчий был узнан многочисленными знакомцами.

«Хо! Кого я вижу! Радуйся, Эвдор, а мы тебя давно похоронили!»

Едва отобнимались и отхлопались по плечам, едва успели пираты причальные канаты намотать на тонсиллы[68], как откуда не возьмись, нарисовался толстяк перс, по виду евнух, с вооруженной свитой и тонким голосом (точно, евнух) возвестил, что: «Сильномогучего Эвдора архонт-эпоним ждет не дождется в Царском доме для важного совета». Даже не так – для Важного Совета.

Дракил оценил и «сильномогучего» и «ждет не дождется». И стало на душе совсем муторно. Он оглядел стоящие рядом гемиолии и вовсе затосковал.

«…нужно будет, возьму гемиолию…»

Нда… Сильномогучий Эвдор... Почти что с голой задницей прибыл, а гляди ж ты…

Но на этом огорчения критянина не закончились: к архонту-эпониму, Эвдор отправился не один, а с Аристидом и было это настолько для окружающих естественно, обыденно, что клял себя Дракил последними словами, стирая зубы до корней, что не метнулся на Родосе к Леохару. Ведь была возможность... Ну какая, в сущности, разница, за Митридата воевать или против? В обоих случаях ты повязан по рукам и ногам. Все Братья встали на ту или иную сторону, никто не остается в стороне, вольной птицей, как в лучшие времена. Да только попробуй ходить единолично, сам за себя, мигом «чернь», мелкая рыбешка, перебежит от тебя с твоими сомнительными перспективами под знамена сильнейших. А там выгоды гораздо больше просматривается. И что? Один останешься? Куда катится мир…

Дракил кинул взгляд на Койона с Гундосым. Довольны, аж светятся. «Чего ты, критянин, кривишься, словно таракана проглотил? Не иначе, скоро дело будет настоящее! Римлян пойдем бить! Они Элладу грабили, теперь мы все себе назад отберем. Богатыми станем!»

«Уж вы станете, ага. Придурки…»

Дракил сплюнул через борт, стараясь не попасть в узкую полоску воды между акатом и пирсом. Посейдона гневить ни к чему, а на чувства местных он срать хотел, не то что плевать.

Повод для созыва совета был серьезный, и устраивать симпосион вовсе не предполагалось, однако он случился сам собой, ибо половина собравшихся вести переговоры без выпивки с голыми девками просто не умела. Вождей собралось четырнадцать человек, а если бы не спешка, Мосхион с полемархом озаботились бы приглашением почти втрое большего количества. Тем не менее, народу в пиршественном зале Царского дома набилось много, все главари явились со свитой, а некоторые, как например, Полиад Драконтей, еще и с флейтистками. Мало кто знал, почему его прозвали Драконтеем, сиречь «Змеиным». Мощной комплекции этого пирата подобное прозвище совсем не подходило, но злые языки поговаривали, что он получил его за выдающееся мужское достоинство, что косвенно подтверждалось стайкой полуодетых девиц, всюду следовавших за ним на берегу. Некоторые уверяли, что Драконтей столь же тупоголов, как означенное достоинство, но, разумеется, такое произносилось за глаза, поскольку «тупоголовый» Полиад чужие головы снимал легко и непринужденно, острыми предметами, хотя мог и голыми руками, благо был весьма могуч, хоть сейчас в Олимпию.

Изрядную конкуренцию в деле завоевания Олимпийских венков Драконтею мог бы составить пират, о котором по всей Эгеиде говорили с уважительно-опасливым придыханием: «Эргин? У-уу… Эргин, это да. Это вам не хер собачий. Эргин, это сила». Мономах, в отличие от Драконтея, внешне не тянул ни на борца, ни на кулачного бойца. Если бы он и впрямь числился в атлетах, его уделом мог бы стать панкратион, всесильное[69] искусство. Эргин Единоборец был не слишком высок, не слишком широкоплеч, но при этом жилист, подвижен и в равной степени грозен, как с любым оружием, так и без оного. Впрочем, сказать по правде, ни ему, ни Драконтею в Олимпии не место. В Олимпии состязания честные, и судьи за тем строго следят. Даже в панкратионе есть запреты, к примеру, глаза выдавливать нельзя. А какой пират станет блюсти правила? Глупости какие.

Никто не слышал, чтобы Эргин, непревзойденный единоборец, отличался благородством, честностью и верностью клятвам, отчего у Митридата и Киаксара нередко возникали с пиратом затруднения, ибо, по иронии судьбы, чаще всего переговоры им приходилось вести и полагаться на честное слово именно Мономаха. Так уж получилось, что, сидящий на облаке, Зеникет, все реже интересовался происходящим у него под ногами. Мосхион в большей степени занимался управлением пиратскими полисами, политикой, сиречь. А все военные дела возлагались на Эргина, архонта-полемарха, избранного Братством.

Эргин был очень силен, у него насчитывалось тридцать кораблей и это только всецело преданных, без счета всяких шавок, что под заборами орут, будто независимы, а сами подбирают падаль за могучим морским псом. Эргин, как и Леохар, даже имел свой собственный стяг – белый глаз на черном поле. За это его начали было звать не Мономахом, а Монофтальмом, тем паче, что через левый глаз Эргина пролегал длинный, жуткого вида шрам. Однако, прозвище не прижилось, глаз сохранился и видел, а страшный шрам лишь добавил Мономаху авторитета в Братстве.

Полемарх командовал пиратским флотом, когда вожди объединялись для совместных операций. С начала нынешней войны Эргин еще ни разу не вышел в море сам за себя. Митридат был очень щедр. Ни один государь до него не дружил с пиратами столь активно. Причем, для кое-кого из присутствующих это дружба не за деньги. Терей Уголек был близким другом Неоптолема, старшего из навархов понтийского царя. Уж как они сошлись, на чем сблизились, все Братство гадало. Сложно было представить себе более разнящихся людей. Понтийский аристократ, довольно высокомерно относившийся к большинству пиратов, действительно дружил с одним из них. На полном серьезе. До такой степени, что даже подумывал выдать свою дочь за одного из сыновей страшного на вид морского пса. А более отталкивающую рожу, чем у Терея, в Братстве еще поискать! Угольком его прозвал, не лишенный чувства юмора Зеникет, еще лет двадцать назад, в самом начале продвижения Терея от рядового гребца, дравшегося в своем первом бою дубиной, за неимением другого оружия, к педалиону[70] кормчего. Прозвал после того, как молодому тогда пирату опалили факелом лицо в одной из схваток. Хорошо так поджарили, Терей едва не протянул ноги. Приобретенное уродство донельзя испортило его характер, но и способствовало быстрому восхождению, ибо мягкотелые в Братстве долго не живут, а ума Угольку не занимать. Как, впрочем, и большинству пиратов, выбившихся «в люди». Был Уголек злобной, раздражительной скотиной, а случись совместный поход с митридатовым флотом – совсем другой человек. Вежлив, приветлив, по плечам друг друга с навархом хлопают, смеются чему-то. Что-то их сближает. И ведь молчат оба! А любопытство-то гложет, изнутри точит, как жук-древоядец, корабельная смерть. Чудно.

Эвдор с Аристидом, нацепив на себя самое лучшее из того, что нашлось в сундуках Филиппа, явились на совет с опозданием, сразу угодив в центр внимания уже разгоряченных вином пиратов.

Кроме Полиада, Эргина и Терея собралась одна мелочь, из которой Эвдор никого не знал. То есть, может и встречал прежде, но не запомнил, не было нужды.

– Крысолов? – дернул уголком рта Эргин, возлежавший во главе стола, вернее столов, составленных вместе в форме буквы «Пи», – ты еще жив?

– Как видишь, – спокойно ответил Эвдор.

– Я огорчен.

– Тем, что я жив? – усмехнулся Эвдор. – И тебе доброго здоровья!

– Я огорчен тем, что меня ввели в заблуждение. А твои люди?

– Все давно уже переправились через Стикс. Теперь у меня новый корабль и команда.

Мономах перевел взгляд на Аристида.

– Вижу. Значит, этот пьяница теперь твоя команда?

Ни Эвдор, ни Аристид ответить не успели, как на вновь прибывших соблаговолил обратить внимание могучий Полиад, до этого сосредоточенно надевавшийся ртом на баранью ногу. Говорят, в Индии есть такие змеи, которые могут заглотить барана целиком. Драконтей в Индии никогда не бывал, но явно собирался проверить достоверность этих слухов.

– Ты посмотри, кто пожаловал! – Полиад сел на ложе, – это ты, Дурное Вино? Или мне мерещится?

– Не мерещится, почтенный Полиад, – улыбнулся Аристид, – радуйся!

– И ты радуйся, Эномай[71]! Возляг с нами и осуши эту чашу, как в прежние времена! Эй, виночерпий, быстро подать вина моему дорогому другу! – потрясал огромным серебряным кубком Полиад.

Эвдор и Аристид-Эномай заняли было свободные места на дальнем от Эргина конце стола, но полемарх решил иначе.

– Эй ты. Да, ты, переляг в другое место. Крысолов, переместись поближе.

Пират, согнанный Мономахом с ложа, безропотно подчинился и уступил свое место Эвдору. Драконтей так же бесцеремонно освободил возле себя ложе для Аристида.

Эвдор смешал вино с водой в медном кратере, зачерпнул чашей-киафом и выпил.

– По какому поводу пир?

– Это не пир, – процедил Уголек, возлежавший по правую руку от полемарха, повернув к Эвдору наиболее изуродованную половину лица, – Змеиный не позавтракал, вот и догоняется.

Стол от яств не ломился, но потешить желудок было чем. Эвдор подцепил кусок мурены под соусом и отправил в рот. Покосился на Аристида и Полиада, возлежавших напротив. Драконтей, в бороде которого застряли хлебные крошки, задрав голову кверху и присосавшись к немалых размеров серебряному ритону, громко булькал, втягивая в себя его содержимое. Аристид старался не отстать.

– Так из-за чего собрание? – вновь спросил Эвдор.

– Митридат зовет, – ответил Эргин.

– Приперло, – добавил Терей.

– А что с ним случилось?

Эргин подозрительно посмотрел на Эвдора.

– Ты, Крысолов, от спячки очнулся? Из какого болота вынырнул?

– Оттуда, откуда не выныривают.

– Ты что-то дерзок стал, – прошипел Уголек.

Полемарх выпад Эвдора не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

– Митридата сильно стали бить римляне. Вот и заскулил.

– А Неоптолем чего?

– А это не твоего собачьего ума дело! – окрысился Терей.

– Неоптолем, по слухам, на севере, возле проливов. Если уйдет, Архелаю совсем каюк.

– Где царь-то?

– Сейчас в Пергаме. Пока. Может уже в Питану сбежал. Если римляне Пергам взяли.

– Римляне взяли Пергам?! – удивление Эвдора было неподдельным, – Сулла уже в Азию перешел?

– Не Сулла. Какой-то Фимбрий. Крепко бьет царя, песий сын.

– Ты верно, Крысолов, как лягух после зимы растаял, – облизывая жирный палец, заявил Терей.

Полиад и Аристид чему-то дружно заржали, им вторили пираты из свиты Драконтея. Эргин поморщился.

– Да, римляне в Азии. Царя побили. Половина вифинцев сразу к ним метнулась, радостно жопы растопырив.

– Да, припоминаю, слышал… – Эвдор вспомнил родосскую рыночную толкотню.

– Вот мы тут и судим, что делать.

– Как, что делать? – неожиданно рявкнул Полиад, обнаружив внимание к разговору, – идем в Питану, вывозим богоравного. Он нам за то – почет и уважение. Правильно я говорю?

– Фу, – скривился Аристид, – служить каким-то царям…

– А что такого? Суди сам, друг Эномай, вот у меня есть все. Ну, почти. Золото? Хоть жопой ешь. Вина – залейся. Бабы? – Драконтей почесал в паху, пострелял мутными глазами вокруг себя и нашарил волосатой ручищей флейтистку, сидевшую возле ложа на полу, – баб столько, что аж конец распух. Ну, вроде все, что душе угодно. Ан нет... Чего-то не хватает. Тоскливо.

Драконтей скорчил плаксивую гримасу.

– Нету почета…

– И уважения, – продолжил Аристид.

– И уважения, – подтвердил Полиад.

– Неужто тебя не уважают и не боятся?

– Боятся. Так и десять лет назад боялись. А я хочу, чтобы… – Драконтей нахмурил брови, подыскивая слова, – чтобы говорили: «Вот наварх Полиад. Он римлян так бил, что ух!» Давай, ухнем, Эномай.

– Давай.

Полиад опрокинул в себя ритон и вновь забулькал. Аристид, последовал его примеру.

Эргин, который во время проникновенной речи Змеиного молчал, процедил:

– Римляне, внезапно, резко усилились. Из-за одной критской твари.

– Так там не только Леохар, – сказал с набитым ртом Эвдор, – там еще…

– …не произноси этого имени! – вскинулся полемарх.

Эвдор перестал жевать, посмотрел на Эргина, на Терея. Хмыкнул.

– Ну да. Теперь Неоптолем безнаказанным больше не будет.

Уголек гневно сверкнул глазами, но ничего не сказал.

– А вы, значит, дружно под себя наложили, – как ни в чем не бывало, продолжил Эвдор.

– За языком своим, поганым, следи, – посоветовал полемарх.

Один из его телохранителей, каменной статуей возвышавшийся за ложем вождя, положил руку на рукоять кинжала за поясом. Эвдор покосился на него и усмехнулся.

– Ну-ну. Пока вы тут судите да рядите, я сейчас поем, сманю десятка два ваших бойцов, да в море выйду. В Питану. Я вам погоды все равно не сделаю, с моим акатом, а в таких делах надобно поспешать.

– Это как, интересно, сманишь? – спросил Терей, любопытство в котором пересилило неприязнь к Эвдору.

– Просто. Кто первый царю на выручку придет, того не забудут. Пока вы тут все это изобилие переварите, – Эвдор рыбьей костью обвел блюда с закусками, – римляне до Вавилона дойдут.

– Никогда не слышал, чтобы ты, Единоборец, чего-то опасался, – встрял Аристид, – сейчас что медлишь?

– Ты-то куда вылез?! Ты только что кривился, дескать, служить кому-то не по нраву. Ты Лукулла корабли считал? Две сотни! И каких! А тут что? Лоханки по сравнению с триерами Лукулла. Моих тридцать, Полиад с Тереем на двоих столько не добавят. А эти, – полемарх махнул рукой в сторону пиратов, занимавших дальние концы стола, – как тараканы разбегутся, едва на горизонте волчья морда замаячит.

– Я считал корабли Лукулла, – спокойно сказал Эвдор, – тебя обманули, Эргин. Нет у него двух сотен. У него и полсотни не наберется. Так что силы равны. А если еще Неоптолема присовокупить…

– Вообще-то, – уточнил Аристид, – у Лукулла есть пентеры. И эти, как их там, «вороны», любимые римлянами. Почти на всех кораблях. И пехоту он на корабли посадит. А как римская пехота драться умеет, Митридат бы хорошо поведал. Так что, лично я все же за то, чтобы сходить до Финикии. Там добычи не убудет, а здесь, – Аристид усмехнулся, – благодарные понтийцы тебе, Эргин, даже памятник не поставят.

– Чего-то я никак понять не могу, на что ты его сподвигнуть пытаешься? – недоуменно заявил Аристиду Драконтей.

– Вести уже разосланы, – подал голос, молчавший до сих пор богато одетый человек, – когда все Братья соберутся, общая сила не сравниться с римлянами. Зеникет не откажет в поддержке Митридату.

– Да плевал я на Зеникета, – буркнул полемарх.

Архонт-эпоним, а это был именно он, даже бровью не повел.

– Однако надо спешить, положение царя тяжелое.

– Хорошо, – повернулся к эпониму полемарх, – сейчас мы все подобрались, ноги в руки, и понеслись в Питану. Там нас встречает критский ублюдок с превосходящими силами и рубит всех в капусту…

– В соленую! – хохотнул Аристид.

– …хорошо мы царю поможем?

– Твои речи, полемарх, – поджал губы Мосхион, – отдают изменой.

– Да ну? Это когда я присягал Митридату? Или это Зеникет присягал?

Мосхион не ответил. Уголек посмотрел на него и присвистнул.

– Плевал я на Зеникета, – громко, с вызовом, повторил Эргин.

В зале повисла тишина. Поднялся один из пиратов за дальним столом.

– Ты, Эргин, конечно вождь уважаемый, но ты сейчас палку не перегнул?

– Это кто там гавкает? – рыкнул полемарх.

– Вообще-то, народ тебя не поддержит, – сказал враз посерьезневший Драконтей.

– Ты трус, Эргин! – закричал другой пират, – Драконтей, веди нас!

– Драконтея в полемархи! – подхватили несколько голосов.

Эргин сунул руку за спину и выхватил кинжал из-за пояса своего телохранителя. Клинок сверкнул в воздухе и скользнул по неприкрытому черепу первого крикуна. Пират, обливаясь кровью, повалился на пол. Все присутствующие мигом схватились за мечи.

– Ну, давайте, проредите друг друга, – спокойно заявил Эвдор, – то-то порадуется Волк.

Его не услышали. Зал наполнился криками. Трое дружков раненного пирата рвались резать горло Мономаху, но дюжина рук удерживала их от поножовщины. Положение спас Уголек. Вскочив на стол, Терей заорал не своим голосом, перекричав всех:

– А ну, стоять! Всех здесь порешим!

Подействовало. Пираты притихли, оглядываясь по сторонам. Людей самого Терея в зале присутствовало всего пятеро, но на это не сразу обратили внимание. Сам же Уголек обратился к Мономаху.

– Эргин, мы тебя избрали полемархом, но все Братья признают верховенство Зеникета. Так? – он повернулся к остальным.

Те согласно закивали.

– Так. Верно говоришь, Терей.

Терей повернулся к Мосхиону.

– Зеникет поддерживает Митридата?

Эпоним согласно кивнул.

– Значит, мы тоже поддерживаем Митридата. И придем ему на помощь. Ты с нами? Или ты больше не хочешь быть полемархом?

Глаза Мономаха превратились в щелки. Он обвел взглядом собравшихся и прошипел:

– Никто еще не пережил обвинения Эргина в трусости. Мы выступаем на рассвете. Но вы, ублюдки, все пожалеете, что вынудили меня пойти на это!

----------

68 Тонсиллы – бревна, закрепленные на причале, к которым привязывали канатами судно при швартовке. Предшественники современных кнехтов.

69 Панкратион – всесильный. От греч. «пан» (все), «кратос» (сила). Древнегреческое единоборство, совмещавшее ударную и борцовскую техники. На Олимпийских Играх в панкратионе почти не было ограничений, запрещалось кусаться, бить по глазам.

70 Педалион – изначально просто рулевое весло на корабле, позднее так стало называться рабочее место кормчего и вся система крепления на корме двух рулевых весел.

71 Эномай, Ойномаос – в имени присутствует корень «ойнос» – «вино». Кроме того оно созвучно со словом «ойноменос» – «пьяный».

[Инженер]

Обнаружил, что вчера случайно оторвал кусочек 8-й главы. Испаравляюсь:

---------

Спускаясь по ступеням Царского дома, Аристид сказал Эвдору:

– Далековато отсюда до Питаны. Может статься, что мы не успеем.

– Может, и не успеем.

– Завтра на рассвете?

– Завтра.

– Нам надо бы еще людей себе сосватать.

– Я помню. Придется поторопиться. Отдых отменяется.

– Не думаю, что это сильно понравится нашим, – осторожно заявил Аристид.

– Да уж точно, – согласился Эвдор, – но дело того стоит. Судьбу, Аристид, надо хватать за хвост, а то улизнет.

– Похоже, все получилось, как хотел Койон. Мы отдались под крылышко Зеникета. Тот-то он будет рад. Я Койона имею в виду.

– Все идет, по-моему, – возразил Эвдор, – кстати, а почему тебя зовут Эномаем? Я не заметил, чтобы ты хоть сколько-нибудь захмелел, хотя выпил много больше меня.

– Потому и зовут Дурным Вином, пьяницей. Пью много и почти не пьянею. Похмелья уж точно никогда не бывает.

– Полезное качество, хотя… Иной раз так хочется нажраться.

– Да уж. Страдаю страшно. А почему тебя зовут Крысоловом?

Глава 9

Питана

– Солнышко светит, птички поют, – тессерарий[72] Луций Барбат блаженствовал, – вроде все, как у нас, в Этрурии, а приглядишься – и небо другое, и море, и трава другая.

– Чем тебе небо-то не угодило? – Север откинул полог палатки и вышел наружу, зябко поеживаясь, – чего-то не жарко сегодня.

– Хорошо-о, – протянул тессерарий, сидевший на деревянном топчане возле трибунской палатки, – самое оно. К полудню так парить начнет, что держись.

Север покинул тень палатки, прищурился, взглянув на поднимающееся солнце.

– На солнце уже припекает, а в тени холодно.

– Как в пустыне. Там ночью зуб на зуб не попадает, а днем железо плавится.

– А ты был в пустыне-то? – недоверчиво спросил Север.

– Не был, только слышал. От ветеранов, что с Югуртой воевали. В горах тоже так бывает, высоко, где снег. В горах, как сейчас помню, небо голубое, солнце яркое-яркое и снег сверкает. Смотреть нельзя, так и ходишь зажмурившись.

– Это где ж ты в Этрурии горы-то нашел, со снегом?

– Зачем в Этрурии. В Альпах. Я в легионе Тита Дидия служил, так мы как горные козлы по скалам ползали.

– Ни разу не видел, чтобы козлы ползали, – усмехнулся Квинт, – я тоже служил у Дидия, но не помню, чтобы он забирался высоко в Альпы, когда мы шли в Испанию.

– Я служил в восьмой когорте Второго легиона. Посылали нас как-то на самую верхотуру за одним делом, – Барбат расшнуровал калигу и вытряхнул из нее маленький острый камешек, раздражавший ступню.

– Второй Испанский?

– Он самый, который в Союзническую войну переименовали в Четвертый, а потом расформировали.

Север потянулся до хруста в суставах.

– Сейчас в баню бы. В настоящую, с парной, с бассейном. Пропотеть, как следует, грязь соскрести. Чтобы раб толковый мышцы размял… Мотаемся по лагерям, день тут, день там, сарай с печкой некогда построить. Так скоро вши заведутся.

– В конце Союзнической, вошли мы в Помпеи, там я побывал в Стабиевых Банях. Эх, скажу тебе, командир, – мечтательно пропел тессерарий, – вот это заведение! Целый квартал занимает. Все выложено мрамором, мозаика, статуи кругом. Даже палестра греческая есть!

Квинт заметил рядом с тессерарием деревянное ведро.

– Это что у тебя тут? Вода? Полей-ка на руки.

Префект стянул тунику через голову. Вода была холодной.

– Давай теперь, на шею лей. Ага, хорррошо.

Квинт довольно фыркал и отплевывался. Закончив, потряс головой, как пес, прогоняя воду из волос. Оделся.

Барбат протянул префекту покрытую воском дощечку-тессеру, от которой и произошло название его должности. Север раскрыл половинки тессеры, между которыми обнаружилось заложенное стило, костяная палочка для письма и задумался.

– Ну что у нас вчера было? «Гнев Юпитера?» А позавчера «Слава Мария». Кто хоть придумал-то такое. Магий что-ли? «Слава Магия» видать хотел, да постеснялся.

Луцием Магием звали трибуна легиона Близнецов, второго из легионов Фимбрии, названного так, поскольку он был образован слиянием двух других расформированных соединений. Накануне Магий, согласно очереди, распоряжался постами.

– Давай-ка что-нибудь поинтереснее родим, – сказал префект, выводя буквы по воску, – «кап-кан… для…».

Север сложил дощечку и протянул тессерарию:

– Пароль на сегодня – «Капкан для Диониса».

– Намек на этого, что-ли? – Барбат мотнул головой в сторону крепостной стены Питаны.

– На этого.

В Понтийском царстве полагалось считать, что Митридат, на самом деле – бог Дионис.

– А не боишься?

– Кого?

– Диониса.

– Митридата?

– Нет, того Диониса, – тессерарий указал рукой на небо.

– Не боюсь. Свободен, тессерарий!

Барбат отсалютовал и мгновенно скрылся. Север посмотрел на башни Питаны. Вспомнилось недавнее:

«На Акрополь! Захватим Митридата!»

Ага, захватили.

«Чего богов бояться, когда они, как зайцы бегают?»

По мнению самого Эвпатора, он вовсе не бежал, как заяц, а организованно отступил. Все прошло согласно плану. Едва Север в числе авангарда очутился на Нижней Агоре, распахнулись Северные ворота Пергама и халкаспиды Тиссаферна стремительным броском атаковали вифинцев, стоявших в заслоне. Фимбрия, конечно, предполагал, что царь пойдет на прорыв, причем именно здесь. Лишь круглый дурак не задумался бы о такой возможности. Легат поставил напротив Северных ворот треть своего войска, всех вифинских союзников. Он, разумеется, не доверял Аполлодору и стойкости его воинов, но не мог поступить иначе. Легионеры нужны для штурма, а на фракийцев, весьма полезных в уличных боях, в чистом поле надежды немного.

Аполлодор ждал митридатова прорыва, но мощь удара стала для него полной неожиданностью. Он думал, что царь будет драться за Пергам и лучшие свои части поставит против легионов, а на прорыв пойдет, лишь потеряв надежду удержать город. Петух тоже думал, что певцы для супа непригодны…

Тиссаферн прошел сквозь даже не фалангу, просто строй гоплитов, как нож, режущий масло. Ошибкой Аполлодора стало то, что он стоял слишком далеко от стены, позволив халкаспидам быстро выставить за ворота значительные силы и развернуть строй. Впрочем, нельзя утверждать, что решение разместить войска подобным образом было необдуманным. Идущих на прорыв активно поддерживали со стен градом стрел, и поваленные на бок телеги, а так же щиты, во множестве изготовленные для разрушения стены и служившие защитой осаждающим, подтащить ближе оказалось нереально. Да и укрыли бы они лишь небольшие группы воинов.

Нельзя сказать, что вифинцы тут же разбежались, но тягаться с лучшими воинами Понтийского царства им явно не под силу.

Понтийцы шли молча, без боевых кличей, без ударов мечей о щиты. Все действия корпуса халкаспидов были продуманы заранее, и главный царский телохранитель не утруждал себя командами и указаниями, кому куда бежать и что делать. Он шел на острие атаки, вызывающе, без щита, работая сразу двумя мечами. Эта безмолвная сеча потрясла воинов Аполлодора куда больше, чем, если бы враг отчаянно шумел, создавая иллюзию своей большой численности.

Следом из ворот вырвались катафрактарии[73] во главе с самим царем и его сыновьями. Царь в длинном чешуйчатом доспехе, закрытом шлеме, сидя на высоком мощном жеребце, так же укрытом от копыт до ушей согласно парфянскому обычаю пластинчатой броней, казался железной статуей бога войны. Воины Аполлодора отхлынули от ворот, как волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. В пробитую брешь устремились все прочие царские войска, оставляющие город. Раненого Диофанта везли на специально подготовленной колеснице.

Таксил, брошенный на произвол судьбы, еще сражался в городских кварталах, когда последний из воинов, которых царь пожелал взять с собой уже оставил пределы города.

Прорвавшись на Акрополь и обнаружив отсутствие какого-либо сопротивления, Фимбрия понял, что царь бежал.

– Ушел, ушел! Аполлодор, трусливая скотина! Упустили! – легат метался по тронному залу, волоча в руке длинную горящую занавеску.

– Гай Флавий! – Север, уже вложивший меч в ножны, замер на пороге зала вместе с несколькими легионерами, заворожено, как и они, взирая на обезумевшего легата, – опомнись! Ты спалишь дворец!

– Пусть! Пусть горит все!

На пороге появился Носач и зарычал:

– Фимбрия, приди в себя! Что ты ревешь, как баба?! Царь не уйдет далеко, у него путь один, в Питану.

Фимбрия остановился и выпустил из рук занавеску. В зале уже горело все, что могло гореть, легат стоял в самом центре огненного кольца, но, казалось, не замечал его.

– Надо уходить! – крикнул Север и закашлялся.

Зал и ведущие к нему коридоры дворца стремительно затягивало дымом. Панцирь префекта нагрелся так, что единственной мыслью в голове Квинта было желание поскорее избавиться от него.

Легат очнулся и бросился прочь из зала. Префект и примипил не заставили себя уговаривать последовать его примеру.

Пергам горел. Римляне жгли римский город. Вот уже сорок семь лет римский. Митридат уходил на юго-запад, а по пятам его преследовал огонь.

Наутро Фимбрия собрал совет старших командиров, вызвал разведчика, фракийца Буроса, и тот доложил ему о положении дел в Питане.

Город, куда отступил Митридат, был приморской крепостью. Он не столь велик, как столица Римской Азии, но укреплен не хуже. Легат, живо представив себе очередную осаду и штурм, заскрипел зубами.

– Не достать теперь Митридата, – Магий высказал то, что крутилось на языке у всех присутствующих, да только они не решались произнести это вслух, опасаясь непредсказуемой реакции Фимбрии, – отплывет, куда захочет, и мы никак не помешаем.

– Не отплывет, – возразил Бурос.

– Это почему?

– Сейчас в Питане нет кораблей. Может парочка купеческих лоханок. Но царского флота нет.

– Значит, он в западне, – сказал Тит Сергий, – дальше бежать некуда.

– Выступаем немедленно, – воодушевился Фимбрия, – я все-таки доберусь до этого сукиного сына!

– Гай Флавий, – возразил Носач, – люди устали. Такая работа, такой бой. Да и обычаю неплохо бы следовать. Взял город – отдай солдатам на три дня.

– Это римский город, – недовольно бросил Фимбрия.

«То-то ночью ты об этом помнил», – хотел сказать Север, но промолчал.

– Люди. Устали, – с расстановкой, как учитель бестолковом ученику, повторил Тит.

– Хорошо, – помолчав немного, согласился легат, – раз у него нет флота, он никуда не убежит.

– Если только флот не появится завтра, – негромко проговорил Север, но Фимбрия его не услышал.

– Надо собрать все машины, – продолжал легат, – Тит, тебе нужно все же идти на Питану с авангардом и запереть царя, чтобы не сбежал берегом. Пожалуй, возьми три когорты из тех, что вступили в город последними. И Фания тоже забирай. Нечего его дикарям здесь прохлаждаться. В городе нужно восстановить законную магистратуру. А всех понтийцев поганой метлой. Магий, ты займись.

– Отпустить их? – спросил трибун.

– Нет, конечно, ты что, идиот?

– Этак весь город вырежем, – буркнул примипил.

– Ты что-то сказал? – спросил легат.

– Нет.

– Ну и ладно. Север?

Квинт посмотрел на легата.

– А, впрочем… с тобой чуть позже. Выступаем через три дня.

Фимбрия не стал отдавать город на разграбление легионерам, как советовал Носач. Обещанные три дня легионы простояли вне стен города. Хоронили убитых, приводили себя в порядок. Фимбрия подарил Митридату три дня.

Легионеры копали ров и по краю его насыпали вал, браня неподатливую каменистую почву и обливаясь потом. Привычная работа, за которой проходит едва ли не половина жизни вставших под знамя Орла. Уж точно не меньше, чем в походах и воинских упражнениях. И гораздо больше, чем в боях. Две третьих всех легионеров ковырялись в земле, остальные в полном вооружении стояли за валом, готовые в любой момент отразить вылазку врага. Стояли под палящим солнцем. Неизвестно, кому было тяжелее, по крайней мере, землекопы одеты очень легко, а кое-кто попросту копал землю, в чем мать родила, тогда как стерегущие их товарищи, медленно запекались в железе, покрывавшем их с ног до головы.

– Орк бы побрал эту треклятую работу, – пробормотал молодой легионер, пытаясь вытереть пот с лица ладонью, – на кой она вообще сдалась?

Лучше не стало, рука, липкая от пота, лишь размазывала его по обветренному лицу. Глаза отчаянно слезились и ничего не видели. Парень опирался руками на пилум и щит, но, несмотря на это, едва держался на ногах.

– Скажи спасибо, что оборону строим, – сказал его товарищ, стоявший справа, – могли бы сейчас на стену лезть. С легата станется, все ему неймется.

– Это у кого тут голос прорезался?! – прогремел центурион, поигрывая палкой.

Солдаты послушно заткнулись. Центурион, загоревший до черноты, закованный в кольчугу с нацепленными на нее девятью серебряными фалерами[74], так же изнывал от зноя, как и его солдаты, но при этом был бодр и подтянут, как и положено настоящему командиру. Он даже не снял шлем, это раскаленное стальное ведро, которое каждый из его подчиненных с удовольствием продал бы, вместе с остальными доспехами и вообще всем имуществом за глоток морского бриза, блаженной прохлады.

– Эй! – раздался голос изо рва, – Свинаря кто-нибудь держите, сейчас упадет!

Здоровенный детина, одетый лишь в набедренную повязку, опираясь на мотыгу, указал пальцем на роптавшего легионера и заржал. Центурион моментально повернулся к нему.

– Лапа, еще раз увижу, что ты оставил работу, всю шкуру спущу!

Детина, пару раз дернув грудной мышцей, оскалился и с остервенением вновь принялся рубить мотыгой землю. В его здоровенных ручищах, не иначе как наградивших его прозвищем, мотыга казалась невесомой тросточкой.

– Недовольны? – спросил центуриона Север, наблюдавший с вала за крепостной стеной.

Центурион промолчал.

– Чего язык-то проглотил? Признай правду, ты же меня знаешь, Сервий, я не побегу доносить и сам никого наказывать не стану.

– Недовольны, – мрачно подтвердил Сервий Аттион.

– Оно понятно, – согласился Север, промокнув лоб рукавом туники.

Он пришел осмотреть осадные работы без шлема и доспехов, нацепив лишь перевязь с мечом.

– Я вот тоже думаю, то зря копаем, – сказал центурион, – не полезут.

– Возможно. Я думаю, у них и пяти тысяч сейчас не наберется. Полезут – сами дураки. У них на плечах в город войдем. Однако лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Чего бы с наскока не взять?

– Пергам же с наскока не взяли. А тут тоже стены хоть куда. Фимбрия не хочет на одни и те же грабли дважды наступать.

– Устали люди от беготни за понтийцами и вскапывания этих грядок. Особенно, когда в них смысла никто не видит.

– Я знаю, Сервий.

– Я на своем веку немало рвов вырыл, – сказал центурион, – никогда не ныл. Даже когда и духу врага поблизости не было. Знай копал себе. Всегда понимал, так надо. А сейчас не понимаю. Совсем, как эти юнцы.

– Когда нет успеха, любая работа кажется бессмысленной.

– Я с Марием служил, он никогда не проигрывал, мы ему верили, как никому другому. А теперь я себя понять не могу. Вроде мы и с Фимбрией ни одного сражения не проиграли, а на душе как-то тошно. Как-то все…

– …бессмысленно, – закончил Север.

– Да.

– Это все оттого, старина, что ты чувствуешь, даже если сам себе признаться не можешь, что мы не проиграв ни одного сражения, проигрываем войну.

Квинт повернулся, собираясь пройти по гребню вала к участку следующей центурии, но возле него из ниоткуда возник Барбат.

– Командир, – вид у тессерария запыхавшийся, побегай-ка по такой жаре, – легат тебя зовет.

На входе в палатку легата Квинт нос к носу столкнулся с вышедшим из нее Титом Сергием. Примипил как-то странно взглянул на префекта и, раздраженно пробурчав себе под нос нечто нечленораздельное, привычным для него широким шагом удалился. Север удивленно посмотрел ему вслед и вошел внутрь.

– Садись, – пригласил легат.

Фимбрия сидел за походным столиком что-то писал на папирусе. Префект сел и терпеливо ждал.

– Митридат заперт в портовом городе, – Фимбрия изрек факт, озвучивания которого вовсе не требовалось.

Север кивнул.

– Чего киваешь? Ну, и что из этого следует?

– Что следует? – префект все еще не понимал цели вызова.

– Следует то, что он не заперт.

– У него нет кораблей, – возразил Север.

– Да? Совсем нисколько? Ты там, через стену видишь, что пирсы пусты и никто на суда не грузится, собираясь свалить на все четыре стороны?

– Через стены я не вижу. Но пирсы пусты. Так утверждает разведка.

– Разведка утверждает и кое-что другое, – раздался знакомый голос из-за спины.

Север вздрогнул и повернулся. В углу палатки стоял Бурос. Префект, войдя, не заметил его.

– Что именно?

– Митридат посылал гонцов еще из Пергама. Мы перехватили одного. Наверняка он не единственный. Это не считая голубей. Гонцы к Неоптолему и Зеникету.

– К Зеникету? Кто такой Зеникет?

– Я рад, – сказал Фимбрия, – что тебе не надо рассказывать, кто такой Неоптолем. А Зеникет, это один царек с Пиратского берега.

– Я бы не стал говорить о нем столь уничижительно, – сказал разведчик.

– И откуда ты такие слова-то знаешь…

– Значит, Гай Флавий, ты думаешь, что скоро корабли у Митридата будут? – спросил Север.

– Молодец, – одобрительно кивнул легат, – всегда ценил тебя за быструю соображалку. Будут. Скоро.

– Разве Неоптолема не связывает Сулла?

– А как он его свяжет? Сулла – сухопутный зверь. Неоптолем – морской. Если кто и держит Суллу, так это Архелай, но к нашим делам это никак пока не относится.

– Что же, значит надо штурмовать город, иначе царь улизнет.

– Штурмовать, – мрачно протянул Фимбрия, – посчитай, сколько дней мы потратили на Пергам.

– Мы строили машины. Сейчас нам не придется их строить, они же готовы.

– Города берут не машины, – покачал головой Фимбрия, – а люди. Люди измотаны.

– У царя тоже.

– Перед тобой тут заходил Тит Сергий, он мне доходчиво объяснил, что взять Питану сложнее, чем Пергам. Да я не слепой, и сам это вижу. Хотя, признаюсь, первый порыв был – штурмовать. Но стены здесь столь же высоки и крепки, а их протяженность меньше. Оборонять легче. Все сначала, Север.

Префект молчал.

– Мы расточаем силы в этих штурмах и осадах, – сказал легат.

«Вторая осада, а ты уже говоришь, как о многих».

– Тем временем подойдут корабли, и Митридат улизнет, хохоча над глупыми римлянами. Война затянется. Мы не получаем подкреплений, примкнувшие к нам города могут изменить. Провиант добывать все тяжелее. Обчищая амбары, мы восстанавливаем местных против себя. Они огрызаются. И будут огрызаться сильнее. Мы скоро сожрем все в округе, а после этого Азия нас самих поглотит.

«Не проиграв ни одного сражения, проигрываем войну», – подумал Север, – «значит, не только меня одного гложет эта мысль».

Он высказал ее вслух.

– Тоже понял, – удовлетворенно кивнул легат, – Ганнибал как-то умудрялся несколько лет воевать в Италии, оторванный от всех своих тылов, снабжения и подкреплений. Как жаль, что я не Ганнибал.

– Сулла – тоже отрезанный ломоть, – напомнил префект, – в Риме марианцы и ему никто не помогает.

– Как жаль, что я не Сулла.

– Что ты собираешься делать?

– Кончать с Митридатом, – ответил Фимбрия, – кончать войну.

– Значит, все же штурм?

– Нет.

Легат свернул папирус и вложил его в кожаный футляр.

– Это письмо. Ты доставишь его лично. Я не доверяю больше никому.

– Кому доставить?

– Лукуллу.

Север присвистнул.

– Я не ослышался? Лукуллу? Луцию Лицинию?

– Ты не ослышался.

– И что в письме? Что я должен сообщить ему?

– Ты должен убедить его блокировать Питану с моря.

– Разве у Лукулла есть флот?

– Есть, – подал голос разведчик.

«Так вот почему Носач так зол – не хочет связываться с сулланцами. Но, похоже, другого пути действительно нет. В конце концов, все мы римляне и сражаемся против общего врага».

Фимбрия положил на стол увесистый кожаный мешочек.

– Это деньги. Их не жалей. Тебе придется нанять корабль.

– Каким образом? Если тут поблизости есть что-то водоплавающее крупнее рыбачьих лодок, то только в Питане. И где сейчас Лукулл?

– Я не знаю, – сказал Фимбрия, – чего так смотришь на меня? Я не говорил, что задание будет легким.

– Ходили слухи, что он на Родосе, – сказал Бурос, – но может быть уже ушел.

– Он займется островами, – высказал уверенность Фимбрия, – Кос, Книд, Хиос. Будет склонять их на свою сторону. Луций Лициний все делает тщательно. Сначала набор союзников, только потом война.

– Я бы отправился верхами в Фокею, – предложил Бурос, – там узнал бы последние новости и слухи и нанял судно.

– Вот его, – легат кивнул в сторону разведчика, – с собой возьмешь.

– Понял. Сколько людей я могу взять еще? И каких?

– Ну не когорту же.

Север прикинул.

– Пять-шесть человек достаточно.

– С ума сошел? Если ты с таким отрядом на корабль взойдешь, тебя в первом же порту продадут избитого и голого. Идет война, а купцы и в мирное время все – наполовину пираты, если добыча легка.

– Не думаю, что я легкая добыча.

– Север, я тебя посылаю делать важное дело. Мне не будет выгоды с того, что ты сгинешь, доказывая, сколь проворно владеешь мечом. А проверить это непременно найдутся охотники, я не думаю, что в здешних водах римляне популярны. Возьмешь два контуберния[75]. Кого именно, выберешь сам, я предупредил Сергия. Советую взять не только мордоворотов, но и кого-нибудь грамотного. Может пригодиться с Лукуллом. Этот ублюдок твердолоб, упрям, как бык. Его напором не проймешь. Дипломатия нужна.

– Я говорил тебе, Гай Флавий, какой из меня дипломат. Я возьму тессерария Барбата. И, если ехать верхами, то своих кавалеристов. Будет быстрее.

– Не советую. Поговори с Сергием, он назовет тебе бойцов получше. Найдет, кто хорошо ездит верхом.

Квинт хмыкнул: не первый раз ему доводилось слышать мнение старых вояк, что кавалерист хорошим бойцом быть не может и с пешим легионером не сравнится.

– Когда отправляться?

– Немедленно.

Север отсалютовал и вышел. Разведчик последовал за ним.

----------

72 Тессерарий – должность одного из младших офицеров легиона, в обязанности которого входило проверка постов, информирование часовых о паролях, менявшихся каждый день.

73 Катафракт – закрытый (греч). Катафрактарии – тяжелая конница, в описываемое время появившаяся у сарматов, скифов и парфян. Воин и его конь были полностью защищены доспехами.

74 Фалера – серебряная наградная бляха, выдававшая за доблесть. Прообраз медали.

75 Контуберний – наименьшее подразделение легиона, восемь-десять человек, живших в одной палатке. В данном случае речь идет о шестнадцати легионерах.

-----------

Прода "Кругов на воде" будет завтра. Во "Фракийце" практически уже почти до самого конца не будет сюжетных изменений, только вычитка. Я потому и выкладываю его крупными кусками, что хочу скорее добить до того момента на котором прервался. Я вижу, что "Круги" популярнее и мне они тоже нравятся, но "Фракиец" больше. Хотя и понимаю, что это неформат.

[Инженер]

Обнаружил, что вчера случайно оторвал кусочек 8-й главы. Испаравляюсь:

---------

Спускаясь по ступеням Царского дома, Аристид сказал Эвдору:

– Далековато отсюда до Питаны. Может статься, что мы не успеем.

– Может, и не успеем.

– Завтра на рассвете?

– Завтра.

– Нам надо бы еще людей себе сосватать.

– Я помню. Придется поторопиться. Отдых отменяется.

– Не думаю, что это сильно понравится нашим, – осторожно заявил Аристид.

– Да уж точно, – согласился Эвдор, – но дело того стоит. Судьбу, Аристид, надо хватать за хвост, а то улизнет.

– Похоже, все получилось, как хотел Койон. Мы отдались под крылышко Зеникета. Тот-то он будет рад. Я Койона имею в виду.

– Все идет, по-моему, – возразил Эвдор, – кстати, а почему тебя зовут Эномаем? Я не заметил, чтобы ты хоть сколько-нибудь захмелел, хотя выпил много больше меня.

– Потому и зовут Дурным Вином, пьяницей. Пью много и почти не пьянею. Похмелья уж точно никогда не бывает.

– Полезное качество, хотя… Иной раз так хочется нажраться.

– Да уж. Страдаю страшно. А почему тебя зовут Крысоловом?

Глава 9

Питана

– Солнышко светит, птички поют, – тессерарий[72] Луций Барбат блаженствовал, – вроде все, как у нас, в Этрурии, а приглядишься – и небо другое, и море, и трава другая.

– Чем тебе небо-то не угодило? – Север откинул полог палатки и вышел наружу, зябко поеживаясь, – чего-то не жарко сегодня.

– Хорошо-о, – протянул тессерарий, сидевший на деревянном топчане возле трибунской палатки, – самое оно. К полудню так парить начнет, что держись.

Север покинул тень палатки, прищурился, взглянув на поднимающееся солнце.

– На солнце уже припекает, а в тени холодно.

– Как в пустыне. Там ночью зуб на зуб не попадает, а днем железо плавится.

– А ты был в пустыне-то? – недоверчиво спросил Север.

– Не был, только слышал. От ветеранов, что с Югуртой воевали. В горах тоже так бывает, высоко, где снег. В горах, как сейчас помню, небо голубое, солнце яркое-яркое и снег сверкает. Смотреть нельзя, так и ходишь зажмурившись.

– Это где ж ты в Этрурии горы-то нашел, со снегом?

– Зачем в Этрурии. В Альпах. Я в легионе Тита Дидия служил, так мы как горные козлы по скалам ползали.

– Ни разу не видел, чтобы козлы ползали, – усмехнулся Квинт, – я тоже служил у Дидия, но не помню, чтобы он забирался высоко в Альпы, когда мы шли в Испанию.

– Я служил в восьмой когорте Второго легиона. Посылали нас как-то на самую верхотуру за одним делом, – Барбат расшнуровал калигу и вытряхнул из нее маленький острый камешек, раздражавший ступню.

– Второй Испанский?

– Он самый, который в Союзническую войну переименовали в Четвертый, а потом расформировали.

Север потянулся до хруста в суставах.

– Сейчас в баню бы. В настоящую, с парной, с бассейном. Пропотеть, как следует, грязь соскрести. Чтобы раб толковый мышцы размял… Мотаемся по лагерям, день тут, день там, сарай с печкой некогда построить. Так скоро вши заведутся.

– В конце Союзнической, вошли мы в Помпеи, там я побывал в Стабиевых Банях. Эх, скажу тебе, командир, – мечтательно пропел тессерарий, – вот это заведение! Целый квартал занимает. Все выложено мрамором, мозаика, статуи кругом. Даже палестра греческая есть!

Квинт заметил рядом с тессерарием деревянное ведро.

– Это что у тебя тут? Вода? Полей-ка на руки.

Префект стянул тунику через голову. Вода была холодной.

– Давай теперь, на шею лей. Ага, хорррошо.

Квинт довольно фыркал и отплевывался. Закончив, потряс головой, как пес, прогоняя воду из волос. Оделся.

Барбат протянул префекту покрытую воском дощечку-тессеру, от которой и произошло название его должности. Север раскрыл половинки тессеры, между которыми обнаружилось заложенное стило, костяная палочка для письма и задумался.

– Ну что у нас вчера было? «Гнев Юпитера?» А позавчера «Слава Мария». Кто хоть придумал-то такое. Магий что-ли? «Слава Магия» видать хотел, да постеснялся.

Луцием Магием звали трибуна легиона Близнецов, второго из легионов Фимбрии, названного так, поскольку он был образован слиянием двух других расформированных соединений. Накануне Магий, согласно очереди, распоряжался постами.

– Давай-ка что-нибудь поинтереснее родим, – сказал префект, выводя буквы по воску, – «кап-кан… для…».

Север сложил дощечку и протянул тессерарию:

– Пароль на сегодня – «Капкан для Диониса».

– Намек на этого, что-ли? – Барбат мотнул головой в сторону крепостной стены Питаны.

– На этого.

В Понтийском царстве полагалось считать, что Митридат, на самом деле – бог Дионис.

– А не боишься?

– Кого?

– Диониса.

– Митридата?

– Нет, того Диониса, – тессерарий указал рукой на небо.

– Не боюсь. Свободен, тессерарий!

Барбат отсалютовал и мгновенно скрылся. Север посмотрел на башни Питаны. Вспомнилось недавнее:

«На Акрополь! Захватим Митридата!»

Ага, захватили.

«Чего богов бояться, когда они, как зайцы бегают?»

По мнению самого Эвпатора, он вовсе не бежал, как заяц, а организованно отступил. Все прошло согласно плану. Едва Север в числе авангарда очутился на Нижней Агоре, распахнулись Северные ворота Пергама и халкаспиды Тиссаферна стремительным броском атаковали вифинцев, стоявших в заслоне. Фимбрия, конечно, предполагал, что царь пойдет на прорыв, причем именно здесь. Лишь круглый дурак не задумался бы о такой возможности. Легат поставил напротив Северных ворот треть своего войска, всех вифинских союзников. Он, разумеется, не доверял Аполлодору и стойкости его воинов, но не мог поступить иначе. Легионеры нужны для штурма, а на фракийцев, весьма полезных в уличных боях, в чистом поле надежды немного.

Аполлодор ждал митридатова прорыва, но мощь удара стала для него полной неожиданностью. Он думал, что царь будет драться за Пергам и лучшие свои части поставит против легионов, а на прорыв пойдет, лишь потеряв надежду удержать город. Петух тоже думал, что певцы для супа непригодны…

Тиссаферн прошел сквозь даже не фалангу, просто строй гоплитов, как нож, режущий масло. Ошибкой Аполлодора стало то, что он стоял слишком далеко от стены, позволив халкаспидам быстро выставить за ворота значительные силы и развернуть строй. Впрочем, нельзя утверждать, что решение разместить войска подобным образом было необдуманным. Идущих на прорыв активно поддерживали со стен градом стрел, и поваленные на бок телеги, а так же щиты, во множестве изготовленные для разрушения стены и служившие защитой осаждающим, подтащить ближе оказалось нереально. Да и укрыли бы они лишь небольшие группы воинов.

Нельзя сказать, что вифинцы тут же разбежались, но тягаться с лучшими воинами Понтийского царства им явно не под силу.

Понтийцы шли молча, без боевых кличей, без ударов мечей о щиты. Все действия корпуса халкаспидов были продуманы заранее, и главный царский телохранитель не утруждал себя командами и указаниями, кому куда бежать и что делать. Он шел на острие атаки, вызывающе, без щита, работая сразу двумя мечами. Эта безмолвная сеча потрясла воинов Аполлодора куда больше, чем, если бы враг отчаянно шумел, создавая иллюзию своей большой численности.

Следом из ворот вырвались катафрактарии[73] во главе с самим царем и его сыновьями. Царь в длинном чешуйчатом доспехе, закрытом шлеме, сидя на высоком мощном жеребце, так же укрытом от копыт до ушей согласно парфянскому обычаю пластинчатой броней, казался железной статуей бога войны. Воины Аполлодора отхлынули от ворот, как волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. В пробитую брешь устремились все прочие царские войска, оставляющие город. Раненого Диофанта везли на специально подготовленной колеснице.

Таксил, брошенный на произвол судьбы, еще сражался в городских кварталах, когда последний из воинов, которых царь пожелал взять с собой уже оставил пределы города.

Прорвавшись на Акрополь и обнаружив отсутствие какого-либо сопротивления, Фимбрия понял, что царь бежал.

– Ушел, ушел! Аполлодор, трусливая скотина! Упустили! – легат метался по тронному залу, волоча в руке длинную горящую занавеску.

– Гай Флавий! – Север, уже вложивший меч в ножны, замер на пороге зала вместе с несколькими легионерами, заворожено, как и они, взирая на обезумевшего легата, – опомнись! Ты спалишь дворец!

– Пусть! Пусть горит все!

На пороге появился Носач и зарычал:

– Фимбрия, приди в себя! Что ты ревешь, как баба?! Царь не уйдет далеко, у него путь один, в Питану.

Фимбрия остановился и выпустил из рук занавеску. В зале уже горело все, что могло гореть, легат стоял в самом центре огненного кольца, но, казалось, не замечал его.

– Надо уходить! – крикнул Север и закашлялся.

Зал и ведущие к нему коридоры дворца стремительно затягивало дымом. Панцирь префекта нагрелся так, что единственной мыслью в голове Квинта было желание поскорее избавиться от него.

Легат очнулся и бросился прочь из зала. Префект и примипил не заставили себя уговаривать последовать его примеру.

Пергам горел. Римляне жгли римский город. Вот уже сорок семь лет римский. Митридат уходил на юго-запад, а по пятам его преследовал огонь.

Наутро Фимбрия собрал совет старших командиров, вызвал разведчика, фракийца Буроса, и тот доложил ему о положении дел в Питане.

Город, куда отступил Митридат, был приморской крепостью. Он не столь велик, как столица Римской Азии, но укреплен не хуже. Легат, живо представив себе очередную осаду и штурм, заскрипел зубами.

– Не достать теперь Митридата, – Магий высказал то, что крутилось на языке у всех присутствующих, да только они не решались произнести это вслух, опасаясь непредсказуемой реакции Фимбрии, – отплывет, куда захочет, и мы никак не помешаем.

– Не отплывет, – возразил Бурос.

– Это почему?

– Сейчас в Питане нет кораблей. Может парочка купеческих лоханок. Но царского флота нет.

– Значит, он в западне, – сказал Тит Сергий, – дальше бежать некуда.

– Выступаем немедленно, – воодушевился Фимбрия, – я все-таки доберусь до этого сукиного сына!

– Гай Флавий, – возразил Носач, – люди устали. Такая работа, такой бой. Да и обычаю неплохо бы следовать. Взял город – отдай солдатам на три дня.

– Это римский город, – недовольно бросил Фимбрия.

«То-то ночью ты об этом помнил», – хотел сказать Север, но промолчал.

– Люди. Устали, – с расстановкой, как учитель бестолковом ученику, повторил Тит.

– Хорошо, – помолчав немного, согласился легат, – раз у него нет флота, он никуда не убежит.

– Если только флот не появится завтра, – негромко проговорил Север, но Фимбрия его не услышал.

– Надо собрать все машины, – продолжал легат, – Тит, тебе нужно все же идти на Питану с авангардом и запереть царя, чтобы не сбежал берегом. Пожалуй, возьми три когорты из тех, что вступили в город последними. И Фания тоже забирай. Нечего его дикарям здесь прохлаждаться. В городе нужно восстановить законную магистратуру. А всех понтийцев поганой метлой. Магий, ты займись.

– Отпустить их? – спросил трибун.

– Нет, конечно, ты что, идиот?

– Этак весь город вырежем, – буркнул примипил.

– Ты что-то сказал? – спросил легат.

– Нет.

– Ну и ладно. Север?

Квинт посмотрел на легата.

– А, впрочем… с тобой чуть позже. Выступаем через три дня.

Фимбрия не стал отдавать город на разграбление легионерам, как советовал Носач. Обещанные три дня легионы простояли вне стен города. Хоронили убитых, приводили себя в порядок. Фимбрия подарил Митридату три дня.

Легионеры копали ров и по краю его насыпали вал, браня неподатливую каменистую почву и обливаясь потом. Привычная работа, за которой проходит едва ли не половина жизни вставших под знамя Орла. Уж точно не меньше, чем в походах и воинских упражнениях. И гораздо больше, чем в боях. Две третьих всех легионеров ковырялись в земле, остальные в полном вооружении стояли за валом, готовые в любой момент отразить вылазку врага. Стояли под палящим солнцем. Неизвестно, кому было тяжелее, по крайней мере, землекопы одеты очень легко, а кое-кто попросту копал землю, в чем мать родила, тогда как стерегущие их товарищи, медленно запекались в железе, покрывавшем их с ног до головы.

– Орк бы побрал эту треклятую работу, – пробормотал молодой легионер, пытаясь вытереть пот с лица ладонью, – на кой она вообще сдалась?

Лучше не стало, рука, липкая от пота, лишь размазывала его по обветренному лицу. Глаза отчаянно слезились и ничего не видели. Парень опирался руками на пилум и щит, но, несмотря на это, едва держался на ногах.

– Скажи спасибо, что оборону строим, – сказал его товарищ, стоявший справа, – могли бы сейчас на стену лезть. С легата станется, все ему неймется.

– Это у кого тут голос прорезался?! – прогремел центурион, поигрывая палкой.

Солдаты послушно заткнулись. Центурион, загоревший до черноты, закованный в кольчугу с нацепленными на нее девятью серебряными фалерами[74], так же изнывал от зноя, как и его солдаты, но при этом был бодр и подтянут, как и положено настоящему командиру. Он даже не снял шлем, это раскаленное стальное ведро, которое каждый из его подчиненных с удовольствием продал бы, вместе с остальными доспехами и вообще всем имуществом за глоток морского бриза, блаженной прохлады.

– Эй! – раздался голос изо рва, – Свинаря кто-нибудь держите, сейчас упадет!

Здоровенный детина, одетый лишь в набедренную повязку, опираясь на мотыгу, указал пальцем на роптавшего легионера и заржал. Центурион моментально повернулся к нему.

– Лапа, еще раз увижу, что ты оставил работу, всю шкуру спущу!

Детина, пару раз дернув грудной мышцей, оскалился и с остервенением вновь принялся рубить мотыгой землю. В его здоровенных ручищах, не иначе как наградивших его прозвищем, мотыга казалась невесомой тросточкой.

– Недовольны? – спросил центуриона Север, наблюдавший с вала за крепостной стеной.

Центурион промолчал.

– Чего язык-то проглотил? Признай правду, ты же меня знаешь, Сервий, я не побегу доносить и сам никого наказывать не стану.

– Недовольны, – мрачно подтвердил Сервий Аттион.

– Оно понятно, – согласился Север, промокнув лоб рукавом туники.

Он пришел осмотреть осадные работы без шлема и доспехов, нацепив лишь перевязь с мечом.

– Я вот тоже думаю, то зря копаем, – сказал центурион, – не полезут.

– Возможно. Я думаю, у них и пяти тысяч сейчас не наберется. Полезут – сами дураки. У них на плечах в город войдем. Однако лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Чего бы с наскока не взять?

– Пергам же с наскока не взяли. А тут тоже стены хоть куда. Фимбрия не хочет на одни и те же грабли дважды наступать.

– Устали люди от беготни за понтийцами и вскапывания этих грядок. Особенно, когда в них смысла никто не видит.

– Я знаю, Сервий.

– Я на своем веку немало рвов вырыл, – сказал центурион, – никогда не ныл. Даже когда и духу врага поблизости не было. Знай копал себе. Всегда понимал, так надо. А сейчас не понимаю. Совсем, как эти юнцы.

– Когда нет успеха, любая работа кажется бессмысленной.

– Я с Марием служил, он никогда не проигрывал, мы ему верили, как никому другому. А теперь я себя понять не могу. Вроде мы и с Фимбрией ни одного сражения не проиграли, а на душе как-то тошно. Как-то все…

– …бессмысленно, – закончил Север.

– Да.

– Это все оттого, старина, что ты чувствуешь, даже если сам себе признаться не можешь, что мы не проиграв ни одного сражения, проигрываем войну.

Квинт повернулся, собираясь пройти по гребню вала к участку следующей центурии, но возле него из ниоткуда возник Барбат.

– Командир, – вид у тессерария запыхавшийся, побегай-ка по такой жаре, – легат тебя зовет.

На входе в палатку легата Квинт нос к носу столкнулся с вышедшим из нее Титом Сергием. Примипил как-то странно взглянул на префекта и, раздраженно пробурчав себе под нос нечто нечленораздельное, привычным для него широким шагом удалился. Север удивленно посмотрел ему вслед и вошел внутрь.

– Садись, – пригласил легат.

Фимбрия сидел за походным столиком что-то писал на папирусе. Префект сел и терпеливо ждал.

– Митридат заперт в портовом городе, – Фимбрия изрек факт, озвучивания которого вовсе не требовалось.

Север кивнул.

– Чего киваешь? Ну, и что из этого следует?

– Что следует? – префект все еще не понимал цели вызова.

– Следует то, что он не заперт.

– У него нет кораблей, – возразил Север.

– Да? Совсем нисколько? Ты там, через стену видишь, что пирсы пусты и никто на суда не грузится, собираясь свалить на все четыре стороны?

– Через стены я не вижу. Но пирсы пусты. Так утверждает разведка.

– Разведка утверждает и кое-что другое, – раздался знакомый голос из-за спины.

Север вздрогнул и повернулся. В углу палатки стоял Бурос. Префект, войдя, не заметил его.

– Что именно?

– Митридат посылал гонцов еще из Пергама. Мы перехватили одного. Наверняка он не единственный. Это не считая голубей. Гонцы к Неоптолему и Зеникету.

– К Зеникету? Кто такой Зеникет?

– Я рад, – сказал Фимбрия, – что тебе не надо рассказывать, кто такой Неоптолем. А Зеникет, это один царек с Пиратского берега.

– Я бы не стал говорить о нем столь уничижительно, – сказал разведчик.

– И откуда ты такие слова-то знаешь…

– Значит, Гай Флавий, ты думаешь, что скоро корабли у Митридата будут? – спросил Север.

– Молодец, – одобрительно кивнул легат, – всегда ценил тебя за быструю соображалку. Будут. Скоро.

– Разве Неоптолема не связывает Сулла?

– А как он его свяжет? Сулла – сухопутный зверь. Неоптолем – морской. Если кто и держит Суллу, так это Архелай, но к нашим делам это никак пока не относится.

– Что же, значит надо штурмовать город, иначе царь улизнет.

– Штурмовать, – мрачно протянул Фимбрия, – посчитай, сколько дней мы потратили на Пергам.

– Мы строили машины. Сейчас нам не придется их строить, они же готовы.

– Города берут не машины, – покачал головой Фимбрия, – а люди. Люди измотаны.

– У царя тоже.

– Перед тобой тут заходил Тит Сергий, он мне доходчиво объяснил, что взять Питану сложнее, чем Пергам. Да я не слепой, и сам это вижу. Хотя, признаюсь, первый порыв был – штурмовать. Но стены здесь столь же высоки и крепки, а их протяженность меньше. Оборонять легче. Все сначала, Север.

Префект молчал.

– Мы расточаем силы в этих штурмах и осадах, – сказал легат.

«Вторая осада, а ты уже говоришь, как о многих».

– Тем временем подойдут корабли, и Митридат улизнет, хохоча над глупыми римлянами. Война затянется. Мы не получаем подкреплений, примкнувшие к нам города могут изменить. Провиант добывать все тяжелее. Обчищая амбары, мы восстанавливаем местных против себя. Они огрызаются. И будут огрызаться сильнее. Мы скоро сожрем все в округе, а после этого Азия нас самих поглотит.

«Не проиграв ни одного сражения, проигрываем войну», – подумал Север, – «значит, не только меня одного гложет эта мысль».

Он высказал ее вслух.

– Тоже понял, – удовлетворенно кивнул легат, – Ганнибал как-то умудрялся несколько лет воевать в Италии, оторванный от всех своих тылов, снабжения и подкреплений. Как жаль, что я не Ганнибал.

– Сулла – тоже отрезанный ломоть, – напомнил префект, – в Риме марианцы и ему никто не помогает.

– Как жаль, что я не Сулла.

– Что ты собираешься делать?

– Кончать с Митридатом, – ответил Фимбрия, – кончать войну.

– Значит, все же штурм?

– Нет.

Легат свернул папирус и вложил его в кожаный футляр.

– Это письмо. Ты доставишь его лично. Я не доверяю больше никому.

– Кому доставить?

– Лукуллу.

Север присвистнул.

– Я не ослышался? Лукуллу? Луцию Лицинию?

– Ты не ослышался.

– И что в письме? Что я должен сообщить ему?

– Ты должен убедить его блокировать Питану с моря.

– Разве у Лукулла есть флот?

– Есть, – подал голос разведчик.

«Так вот почему Носач так зол – не хочет связываться с сулланцами. Но, похоже, другого пути действительно нет. В конце концов, все мы римляне и сражаемся против общего врага».

Фимбрия положил на стол увесистый кожаный мешочек.

– Это деньги. Их не жалей. Тебе придется нанять корабль.

– Каким образом? Если тут поблизости есть что-то водоплавающее крупнее рыбачьих лодок, то только в Питане. И где сейчас Лукулл?

– Я не знаю, – сказал Фимбрия, – чего так смотришь на меня? Я не говорил, что задание будет легким.

– Ходили слухи, что он на Родосе, – сказал Бурос, – но может быть уже ушел.

– Он займется островами, – высказал уверенность Фимбрия, – Кос, Книд, Хиос. Будет склонять их на свою сторону. Луций Лициний все делает тщательно. Сначала набор союзников, только потом война.

– Я бы отправился верхами в Фокею, – предложил Бурос, – там узнал бы последние новости и слухи и нанял судно.

– Вот его, – легат кивнул в сторону разведчика, – с собой возьмешь.

– Понял. Сколько людей я могу взять еще? И каких?

– Ну не когорту же.

Север прикинул.

– Пять-шесть человек достаточно.

– С ума сошел? Если ты с таким отрядом на корабль взойдешь, тебя в первом же порту продадут избитого и голого. Идет война, а купцы и в мирное время все – наполовину пираты, если добыча легка.

– Не думаю, что я легкая добыча.

– Север, я тебя посылаю делать важное дело. Мне не будет выгоды с того, что ты сгинешь, доказывая, сколь проворно владеешь мечом. А проверить это непременно найдутся охотники, я не думаю, что в здешних водах римляне популярны. Возьмешь два контуберния[75]. Кого именно, выберешь сам, я предупредил Сергия. Советую взять не только мордоворотов, но и кого-нибудь грамотного. Может пригодиться с Лукуллом. Этот ублюдок твердолоб, упрям, как бык. Его напором не проймешь. Дипломатия нужна.

– Я говорил тебе, Гай Флавий, какой из меня дипломат. Я возьму тессерария Барбата. И, если ехать верхами, то своих кавалеристов. Будет быстрее.

– Не советую. Поговори с Сергием, он назовет тебе бойцов получше. Найдет, кто хорошо ездит верхом.

Квинт хмыкнул: не первый раз ему доводилось слышать мнение старых вояк, что кавалерист хорошим бойцом быть не может и с пешим легионером не сравнится.

– Когда отправляться?

– Немедленно.

Север отсалютовал и вышел. Разведчик последовал за ним.

----------

72 Тессерарий – должность одного из младших офицеров легиона, в обязанности которого входило проверка постов, информирование часовых о паролях, менявшихся каждый день.

73 Катафракт – закрытый (греч). Катафрактарии – тяжелая конница, в описываемое время появившаяся у сарматов, скифов и парфян. Воин и его конь были полностью защищены доспехами.

74 Фалера – серебряная наградная бляха, выдававшая за доблесть. Прообраз медали.

75 Контуберний – наименьшее подразделение легиона, восемь-десять человек, живших в одной палатке. В данном случае речь идет о шестнадцати легионерах.

-----------

Прода "Кругов на воде" будет завтра. Во "Фракийце" практически уже почти до самого конца не будет сюжетных изменений, только вычитка. Я потому и выкладываю его крупными кусками, что хочу скорее добить до того момента на котором прервался. Я вижу, что "Круги" популярнее и мне они тоже нравятся, но "Фракиец" больше. Хотя и понимаю, что это неформат.

[Тень Дуба]

– Оно понятно, – согласился Север, промокнув лоб рукавом туники.

Я не в курсе - к тому моменту у туники уже появились рукава?

Датировки их появления сходу найти не могу, но ещё долго после того

Туника с рукавами (лат. tunica manuleata) считалась признаком щегольства и изнеженности.©Власов В.Г. Новый энциклопедический словарь изобразительного искусства: В 10 т. — Спб.: Азбука-классика, 2004-2009.

[Тень Дуба]

Полиад Драконтей, еще и с флейтистками. Мало кто знал, почему его прозвали Драконтеем, сиречь «Змеиным». Мощной комплекции этого пирата подобное прозвище совсем не подходило, но злые языки поговаривали, что он получил его за выдающееся мужское достоинство, что косвенно подтверждалось стайкой полуодетых девиц, всюду следовавших за ним на берегу.

А есть какие-то свидетельства в пользу такой версии?

А то подозреваю анахронизм.

То есть времена, конечно, уже поздние, эллинистические, и от варваров могли набраться чего угодно - но пораньше, во время классической древности, наш современный культ примитивно-линейной фаллометрии эллинам был не свойствен. Они скорее ценили (см. например известный подвиг Геракла) стойкость этого органа, размер же должен был быть пропорционален (гармония во всём, а как же...) размеру организма и не более того: читывал, что непропорционально длинный член считался признаком... пассивного гомосексуалиста. И потому нередко был частью карикатурного костюма персонажей трагедий и прочих похабных представлений - но отнюдь не добавлял этому персонажу положительных очков и "достоинством" его вряд ли назвали бы.

[Инженер]

Туника с рукавами считалась признаком щегольства и изнеженности.

С длинными рукавами, которые приличия требовали для женщин. Вот Ливия не случайно одета в тунику с длинными рукавами, поскольку играет роль "целомудренной домны". Это в кино римлянок изображают в одежде вообще без рукавов.

но отнюдь не добавлял этому персонажу положительных очков и "достоинством" его вряд ли назвали бы.

Про "достоинство" - авторский текст. Автор постеснялся называть вещи своими именами. Сам Драконтей фаллическими символами себя не украшает. Если бы эпизод имел место в Риме, я бы такого не написал. В позднем эллинизме имело место возрождение многих архаичных культов. Смешение культур, все дела. Но в данном эпизоде нет изображения фаллических символов и каких-то скрытых смыслов. он по приколу написан, чтобы показать, что Драконтей бабник и про него за глаза любят пошутить всякое.

[etselop]

Я вижу, что "Круги" популярнее и мне они тоже нравятся, но "Фракиец" больше. Хотя и понимаю, что это неформат.

Да "Фракиец" себе вполне формат. Но вот у меня уже есть свои личный, давно сформированый портреты деятелей той эпохи. И вот когда читаешь художественное произведение - и там расхождения, с тем что в голове - оно как серпом по одному месту

[Инженер]

И вот когда читаешь художественное произведение - и там расхождения, с тем что в голове - оно как серпом по одному месту

Это понятно. Это неизбежно. Это всегда так. На всех не угодишь.

Кстати. я в роли Аристида-Эномая представляю Дастина Клэра, который в сериале "Спартак" играет Ганника. Такие вот бывают завихрения образов

----------

Глава 10

Беневент

– А он не слишком самоуверен? Он терпит одно поражение за другим. И это только от Суллы. А ведь Сенат посылал еще и младшего консула с легионами в Азию. Полагаю, сейчас Митридат между двух огней.

– Мне кажется, этого посланника следует воспринимать иначе. Царь не предлагает помощь, а сам просит ее.

– Крик о помощи… И он пришел, как проситель, к тем, кого сам же и предал?

– Не горячись, Альбин. Никого он не предавал. Поскольку не произносил клятв. Это распространенное заблуждение, что мы тогда договорились. Почему-то оно очень популярно среди молодежи. Многие склонны обвинять в своих неудачах кого угодно, любого заморского царя, но только не себя.

Седой, крепко сбитый мужчина поднялся из-за рабочего стола, заваленного свитками и восковыми табличками и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. Его более молодой собеседник стоял у распахнутого окна, сложив руки на груди и покачивая пальцами полупустой кубок.

– Темнеет.

Седой подошел к окну.

– Я совсем плохо стал видеть в сумерках. Старею. А когда-то… – седой не договорил, погрузившись в воспоминания.

– Ты совсем не стар, Телесин. И уж точно не дряхл. Ты еще поведешь нас на травлю волчицы, я верю, этот день наступит.

– Травля… Многое меняется в этом мире, Альбин. Даже в медленно текущую реку не войти дважды. А мы… Боюсь, что нас несет бурный поток и выбор у нас невелик: плыть по течению, не зная, что там, за поворотом, или попытаться догрести до одного из берегов, рискуя разбиться о камни. Какой берег лучше, Альбин? Митридат? Или марианцы? Ты говоришь, я не дряхл. Да, могу держать меч. Но кто я такой? Бледная тень Муцила…

Понтий Телесин, нынешний лидер самнитов, уцелев в Союзническую войну, остался единственным из их вождей. Все прочие пали в сражениях, во главе с консулами государства Италия, Квинтом Помпонием Сихоном и Гаем Папием Муцилом. Трехлетняя война была италиками проиграна, их государство уничтожено. Самниты и марсы, две основные движущие силы союза племен понесли чудовищные потери. Они сражались мужественно, отчаянно и сложили оружие, лишь добившись от римлян уступок, предоставления гражданских прав. Казалось, хотя бы одна из целей достигнута и жертвы не напрасны, ведь именно требование римского гражданства и высокомерный отказ Сената послужили причиной того, что италики, многовековые соседи римлян, принужденные к неравноправному союзничеству, взялись за оружие. Однако римляне, пообещав права, сдержали слово лишь формально. Сенат распределил италиков по восьми избирательным трибам из тридцати пяти. Таким образом, получив вожделенное гражданство, более многочисленные италики остались в политическом меньшинстве.

В конце войны идею об уступках союзникам продвигала партия популяров во главе с Гаем Марием. Особенно усердствовал народный трибун Сульпиций Руф, близкий друг Марка Ливия Друза, известного борца за права италиков, убийство которого и послужило формальным поводом к войне. Партия оптиматов во главе с Суллой сопротивлялась, как могла, но все же популяры вынудили их согласиться с уступками, приобретя тем самым преданность италиков. В гражданской войне между Суллой и Марием, самниты, марсы, луканы поддержали последнего.

Сульпиций Руф добился-таки полного равноправия италиков и распределения их по всем трибам, но ненадолго. Марианцы проиграли, законы народного трибуна были отменены, а его голова выставлена на том самом месте, откуда он их провозглашал.

«Нас несет бурный поток, и мы не знаем, что там, за поворотом. Да, я не дряхл, но все же слишком стар для столь быстротечного бега событий. Не успеешь опомниться, как вновь ты ступаешь на незнакомый берег, не зная, что тебя ждет на нем…»

Сейчас Сулла воевал против Митридата в Греции. В Риме, снова захваченном марианцами, установилась их диктатура и уцелевшие знамена с быком, попирающим волчицу, до поры попрятаны по амбарам, подальше. Однако же «ты еще поведешь нас на травлю…» Молодежь не смирилась.

Альбин допил вино и взглянул на собеседника. Глаза Телесина были закрыты.

– Я думаю, нам следует выслушать посланника, – негромко проговорил вождь.

Армилл открыл дверь и посторонился, пропуская Алатриона вперед, но преграждая путь Ганнику, который намеревался проследовать за костоправом. Телохранитель напрягся, но Алатрион остановил его.

– Все в порядке, дружище, в чужой дом не лезут со своими порядками.

Армилл прикрыл за вошедшим дверь и замер перед ней, сложив руки на груди и не слишком приветливо поглядывая на Ганника.

По дороге сюда, в первую же ночь в одном из постоялых дворов галл избавился от своих пышных висячих усов. Нельзя сказать, что эту процедуру он проделал совсем без сожаления, однако привычки той части его народа, что обитала за Альпами, имели уже совсем мало власти над италийскими галлами. Всесторонняя безопасность нанимателя, в том числе и его стремление не привлекать лишнего внимания определенно были важнее для телохранителя. Впрочем, обычное поведение костоправа, как уже не раз убедился Ганник, зачастую шло вразрез с требованиями телохранителя. Уже не один раз Ганник задался вопросом, а с какой целью его все же наняли. Алатрион явно не нуждался в телохранителе, более того, заполучив его, он, казалось, стал вести себя еще более беспечно, чем немало раздражал не только Ганника, но и сопровождавшего их оска.

Армилл, с которым галл познакомился, когда они все вместе покидали Рим на четырехконной рэде, довольно удобной для путешествий, всю дорогу до Беневента оставался мрачным, скрытным, недружелюбным и неразговорчивым. Последнее обстоятельство не слишком огорчало Ганника, но явно напрягало любознательного костоправа, который не оставлял попыток разговорить оска. Результатом одной из них стало открытие (для Ганника), что оски в отличие от прочих самнитских племен, предпочитают брать греческие имена. От цепкого взгляда галла не укрылось, что оск, хотя на имя «Армилл» и откликается, но всякий раз при его звучании еле заметно морщится. Не нравится ему латинское имя. Настоящее он ни разу не назвал.

Присутствие галла оск явно счел чем-то из ряда вон выходящим и даже сейчас, в Беневенте, в чужом для Ганника и родном для себя окружении, он продолжал всем своим видом демонстрировать: «Я за тобой слежу».

Ганник немного нервничал, постоянно ловя косые взгляды Армилла, и других, встретившихся им самнитов. Он все еще пребывал в неведении относительно персоны Алатриона и его целей. При всей свое болтливости, Алатрион умудрялся не говорить ничего конкретного, однако Ганник все же начал понимать, что ввязался во что-то серьезное. Куда более серьезное, чем защита путешествующего врача от грабителей. Тем более что в защите от них костоправ, как раз, менее всего нуждался.

Алатрион очутился в атрии, весьма обширном. Мозаика на стенах, статуи и бюсты предков хозяина, имплювий, бассейн в центре, предназначенный для сбора дождевой воды, выложен дорогим мрамором. За колоннами, поддерживавшими крышу, виднелись клетки, очевидно с заморскими птицами.

– Не бедно живете. Даже птички весело чирикают. Похоже, не сильно страдаете от притеснений подлых римлян.

– А ты наглец, посол, – раздался голос откуда-то справа, из-за колоннады, – хозяев не приветствуешь, ни в позе, ни в голосе нет и следа почтительности. Думаешь, с тобой стоит говорить?

Прозвучала эта фраза по-гречески. К бассейну вышел мужчина в сенаторской тоге. Гладко выбритый, совершенно лысый, но не старый.

– Полагаю, говорить в любом случае предпочтительнее, чем с ходу хвататься за ножи, – сказал Алатрион.

– Что ж, мы готовы тебя выслушать, но тебе придется, как следует заинтересовать нас, чтобы мы не осуществили свое желание и не прогнали тебя прочь к твоему хозяину палками.

– Обычно, после таких слов любые переговоры заканчиваются и начинаются войны. Скучные вы люди, нелюбознательные. Неужели не интересно послушать, что готов предложить вам Митридат? Кстати, не стоит звать его моим хозяином, это совершенно не соответствует действительности. Скорее, в определенный период времени наши цели совпадают.

– Даже так? Однако, ты невероятно самоуверен, коль так бесстрашно говоришь о своем царе, будто о купце-компаньоне.

– Он вовсе не мой царь, но это все несущественно, как и то, что ты, почтенный, опустил в именовании царя слово «Великий». Другой бы на моем месте обиделся. Вы что-то очень рьяно пытаетесь меня разозлить и сорвать переговоры. Оставьте эти попытки. Я пришел именно разговаривать, а не злиться.

– Не ты ли первый продемонстрировал неуважение к этому дому?! – вскипел лысый.

– Остановись, Альбин, – раздался новый голос со стороны дверного проема, который Алатрион определил, как проход в таблиний.

Из тени появился седой человек. Алатрион прежде ни разу не видел Телесина, но сразу понял, кто перед ним.

– Не стоит обвинять нас в негостеприимстве, мой друг. Не каждый день мы принимаем у себя столь важных и, согласись, опасных гостей. Мы несколько взволнованы. Я, Понтий Телесин, приветствую посла Великого царя Митридата в моем доме.

– И я приветствую тебя почтеннейший Телесин. Называй меня Аппий Прим и пусть тебя не смущает римское имя понтийского посла.

– Что ж, следует уважать желание столь важного посланника сохранять инкогнито. Приглашаю тебя, уважаемый Аппий, разделить с нами скромную трапезу дабы умиротворить разум, прежде, чем мы перейдем к нашим делам.

Телесин хлопнул в ладоши и в атрии тотчас появились рабы. Они внесли три ложа, низкий столик, быстро сервировав его угощениями, после чего удалились. Один из рабов остался в атрии, очевидно приготовившись прислуживать хозяевам и гостю.

«Интересно, почему это все нельзя было сделать заранее», – подумал Алатрион.

Посол и хозяева возлегли за столом. Некоторое время все угощались в молчании. Костоправ более не пытался раздражать хозяев. Наконец Телесин заговорил:

– Так что же хочет сообщить нам Великий царь?

Алатрион предполагал перейти к делу не столь прямолинейно, намереваясь начать разговор издалека, однако деваться некуда, хозяева не горели желанием вести пространные беседы.

– Царь хотел бы достичь соглашений с самнитами по ряду вопросов.

– Каких соглашений? – тоном дознавателя поинтересовался Телесин.

Алатрион усмехнулся.

– Царь полагает, что взаимовыгодных.

– Ты разговариваешь с сенатором, посол, – встрял Альбин, – ты предлагаешь римскому гражданину переговоры с царем, находящимся в состоянии войны с Римской республикой. Такие переговоры может проводить лишь Сенат или лицо уполномоченное Сенатом. С какой целью ты прибыл сюда, а не в Рим и ведешь такие речи?

– С целью подстрекательства вас, уважаемые граждане, к государственной измене. Отдаю должное вашей осторожности, но будет лучше, если мы все вещи назовем своими именами. Вы такие же сенаторы, как я Аппий Прим.

Альбин дернулся было вскочить, но Телесин удержал его.

– Почему мы должны довериться человеку, скрывающему свое имя?

Алатрион помолчал.

– Логично. Люди, особо приближенные к Великому царю, с чьего ведома я действую и от чьего имени говорю, называют меня Алатрионом. Разумеется, я не римлянин. Я иониец. С тобой же, Понтий Телесин, я намерен говорить, поскольку еще не минул третий год, как ты вложил в ножны меч, обагренный кровью римлян. Полагаю, за столь малый срок люди не успевают забыть, за что они сражались. Особенно если борьба закончилась горестным поражением, а хитрые победители кичатся ловкостью, с которой обманут и усмирен опасный враг.

Глаза Телесина превратились в щелки.

– Продолжай, почтенный Алатрион, я слушаю тебя.

– Царь Митридат испытывает большие затруднения. Сразу две могучих римских армии теснят его. Царь близок к поражению в войне и, очевидно, будет просить мира. Эти речи не были вложены в мои уста людьми, пославшими меня. Я говорю так, ибо не собираюсь обманывать вас, уважаемые.

Алатрион замолчал. Телесин ждал продолжения. Внезапно Альбин осознал смысл слов посланника.

– Ты сказал, две армии теснят царя? Значит, легионы консула Флакка сразились с Митридатом прежде, чем выступили против Суллы?

Предвосхищая возражения Телесина, Альбин добавил:

– Полагаю, для нашего гостя цели младшего консула не являются тайной.

– Не являются. Как и то, что консул в настоящее время мертв. Думаю, в Риме об этом известно пока немногим.

Лица самнитов вытянулись от изумления.

– Кто же ведет легионы?

– Бывший префект конницы Гай Флавий Фимбрия. Он действует весьма успешно.

Повисла пауза. Самниты переваривали информацию.

– Значит, Митридат близок к поражению, – медленно проговорил Телесин, – и, разумеется, он ищет союза с нами, дабы мы возобновили нашу борьбу, оттянув силы римлян на себя и позволив царю выпутаться из безвыходной ситуации. Если так, он рассуждает несколько наивно.

– Что же смущает себя в таком предложении, почтенный Телесин? – невозмутимо поинтересовался Алатрион.

– Ты в самом деле не понимаешь?

– Я бы так не сказал, но хочется, чтобы между нами не возникло недопонимания и все слова были бы произнесены.

– Ну, во-первых, как тебе прекрасно известно, нам предоставлены гражданские права. Мы можем избирать и быть избранными. Следовательно, мы можем определять политику государства. Именно это было нашей целью в войне. Цель достигнута, у нас нет более причин выступать против Рима. Во-вторых, мы поддерживаем партию Мария. И хотя у нас достаточно кровавые разногласия с сулланцами, все граждане Рима единодушны в желании сокрушить Митридата и поставить его на место, ибо само существование этого царя является угрозой Римской республике, кто бы ни правил в ней. Мы же, повторюсь, являемся частью республики. И, в-третьих, когда мы сами испытывали затруднения и обращались за союзом и помощью к Митридату, он нас отверг. С какой же стати нам теперь помогать ему?

Алатрион кивнул.

– Я ожидал таких речей. И я, и пославшие меня, иллюзий не питают. Но все же, мне есть, что возразить вам.

– Мы слушаем, – сказал Альбин.

– Вы лукавите, говоря о своих гражданских правах. Вы прекрасно знаете, что на любых выборах ваши кандидаты потерпят поражения. Вам не хватит голосов, и это при том, что одних только самнитов не меньше, чем римлян. А если учесть, что голоса покупаются и продаются, вам не хватит денег. Вы знаете, что люди, осмелившиеся воспротивиться такому положению дел, заплатили за это жизнью. Друз был заколот сапожным ножом, а голова Руфа долго гнила на Форуме.

Альбин клацнул зубами. Телесин сдержанно кивнул.

– Вы поддерживаете марианцев, а они-то вас поддерживают? Сулла убил Руфа, а его законы отменил. Но уже полтора года Рим в руках Цинны и марианцев. Сулла воюет на востоке. Цинна восстановил законы Руфа? Марианцы относятся к вам не лучше, чем в прежние времена. Все вы, самниты, луканы, марсии и прочие – мясо для римских войн. А ваши земли – лакомый кусок для латифундий. Что-нибудь изменилось в таком положении дел, преданные союзники Мария?

Телесин поджал губы.

– Далее, пожалуй, наиболее справедливая часть претензий. Царь отказал вам в союзе и помощи. В союзе с кем? Помощи кому? Вы всерьез полагали, что разбив Рим, припеваючи заживете в государстве Италия?

– Да! И мы проливали свою кровь за это! – рявкнул Альбин.

– Я смотрю не все горячие головы легли под римскими мечами. Тем лучше. Ваше государство развалилось бы на следующий день, после победы. Вы веками не могли объединиться, договорится между собой. Рим вас объединил, приведя к покорности. Так с кем должен был заключать союз Митридат? С самнитами? С марсами? Какую выгоду получил бы царь от помощи вам? Золото? Чье? Военную помощь в будущем? От самнитов или марсов? Может от луканов или бруттиев? Территориальные уступки в Азии? Азию царь взял сам.

– Только богам ведомо, развалился бы наш союз! – напыщенно заявил Альбин.

– Богам, а так же разумным людям.

Телесин лишь огорченно покачал головой.

– Мы чеканили единую монету, у нас была общая столица! – не сдавался Альбин, – говоришь, веками не могли договориться? Мы договорились! Все племена совместно избрали двух консулов!

– …и в бой шли, каждый под началом своего вождя. Ладно, вы можете заблуждаться, сколько влезет, но я ответил на ваши претензии. Митридат не стал с вами договариваться, поскольку, по мнению царя, договариваться было не с кем.

– Хорошо, – согласился Телесин, – пусть так. Каждый печется в первую очередь о своей выгоде. Но мне не понятно, какая выгода нам сейчас от союза с царем, который вот-вот будет разбит и если сохранит жизнь и царство, будет обложен немалой контрибуцией?

– Я предлагаю вам совместные действия не сейчас и не завтра. Царь, очевидно, проиграет эту войну, но если он, как выразился ты, почтенный Телесин, сохранит жизнь и царство, он не успокоится. Не такой человек Митридат. Он будет вновь копить силы. А Сулла, тем временем, вернется в Рим во главе большого, закаленного в боях войска. На кого бы ты поставил, уважаемый Альбин, в схватке Суллы и Цинны? Я, почему-то, не на Цинну. Да, у него есть хорошие полководцы с большим опытом, тот же Квинт Серторий, но у оптиматов их побольше будет. Я уверен, победит Сулла. Ну и где вы окажетесь? У разбитого корыта?

– Ты складно говоришь, – возразил Альбин, – а вот мне кажется, что Митридат не пожелал союза с нами, поскольку гораздо удобнее было подождать, как мы и римляне измотаем друг друга, не вмешиваясь самому. И сейчас ты хочешь, чтобы мы выступили против Суллы, когда он вернется в Италию? Помогли марианцам из союзнического долга. Возможно, мы сделали бы это и без уговоров. Даже, если мы и в этот раз измотаем друг друга на пользу Понту. Не вижу пока, где тут участие Митридата. Или он желает, чтобы мы помогали ему бесплатно? Да и чем бы он нам помог, если у него скоро никаких сил не останется?

Алатрион улыбнулся.

– Мы подбираемся к самому интересному. Я действительно считаю, что не имеет смысла уговаривать вас выступить против Суллы. Вы и сами пришли бы к этой мысли. Собрали бы войско и ввязались бы в драку. По глазам твоим, Альбин, вижу, что так все и будет, безо всяких там митридатов. Я приехал сюда и говорю с вами совершенно с другой целью. Я предлагаю вам, вернее даже прошу вас не делать этого.

– Что? – не понял Телесин.

– Не ввязываться в гражданскую войну против Суллы на стороне марианской партии.

– Это почему? – удивился Альбин.

– Потом что Сулла вас разобьет. Более того, он вас уничтожит. Я предлагаю вам избежать такой участи, сохранить силы и вновь выступить против Рима, но позже. Гораздо позже, когда новые силы обретет и Митридат. Вот тогда можно будет рассчитывать на успех. Пусть Сулла уничтожит марианцев. Дайте им умереть. Пусть он зальет улицы Рима реками крови, отпразднует триумфы, распустит легионы. И только тогда бейте. Когда два льва дерутся, хитрая обезьяна сидит на дереве.

– Ты хочешь, чтобы мы сражались против Суллы не вместе с марианцами, а по очереди? Обычно так и проигрывают войны. Сулла разобьет нас по частям.

– Да, обычно разделение армий приводит к поражениям. Как раз так вас и будет бить Сулла. Вы выступите за марианцев, но не вместе с ними. Вас побьют по очереди.

– Так в чем же смысл твоих предложений?

– Смысл в паузе. Нужно выдержать паузу. Пусть Сулла перестанет быть воином, пусть он и его люди погрязнут в роскоши, отнятой у марианцев, награбленной в Греции и Азии. Пусть Луций Корнелий займется непопулярными реформами. Пусть полудохлая волчица провоняет, как следует. Вот тогда, совместно с Митридатом, вы и выступите.

– Что же раньше…

– …а раньше Рим не был достаточно ослаблен. Все квириты заодно, никакого раскола нет. К тому же недавняя победоносная война с кимврами, удачная компания в Испании, высокий боевой дух легионов. Нет, раньше не имело смысла, поэтому царь и не стал ввязываться в вашу войну.

Самниты переглянулись. Альбин кинул быстрый взгляд на раба-виночерпия и провел большим пальцем по своему бритому подбородку. Раб тут же куда-то исчез.

– Все это весьма неожиданно, – медленно проговорил Телесин, – не то, чтобы наши союзники совсем не беспокоились о Сулле, но твои слова: «Сулла вернется… Сулла разобьет…» – звучат, как некие пророчества, которыми часто пугают толпу шарлатаны. В Грецию были посланы два легиона, чтобы решить эту проблему.

– У Суллы пять легионов, и потери он несет незначительные, рассеивая огромные царские армии одну за другой. Что смогут сделать два легиона, дисциплина в которых столь плоха, что это уже привело к убийству командующего?

– А почему ты решил, что Митридат сможет оправиться от поражения? – встрял Альбин.

– Потому что Азия – это бездонная бочка, из которой можно черпать бесконечно.

Альбин скептически хмыкнул.

– Если мы примем этот план, то какую помощь окажет царь, и каковы будут его притязания в ответ?

– Я рад, что мы переходим к конкретике. От вас, самнитов, царю вообще никакой платы не нужно. Притязания царя ограничиваются Грецией. Он не намерен идти на запад, «к последнему морю», подобно своему великому предку, Александру. Помощь – деньги, сколько потребуется, флот. Возможно и войска.

– Нам нужно все взвесить, – сказал Телесин, – располагайся пока, как гость.

Ожидание затягивалось. Армилл превратился в каменную статую, и казалось, даже не дышал. Заскучавший галл нашел себе развлечение: следил за глазами оска, пытаясь угадать, когда тот в очередной раз моргнет.

В глубине коридора послышались легкие шаги, и возле двери возникла фигура раба. Он приблизился к Армиллу, что-то шепнул ему на ухо и тут же ушел. На лице оска не отразилось никаких эмоций. Внезапно в темноте, куда удалился раб, раздался топот. Ганник скосил туда глаза и в тот же миг в его солнечное сплетение врезался кулак оска. Галл согнулся пополам, к нему подлетели несколько человек и схватили его за руки, заламывая их за спину. Армилл ударил его снова, но на этот раз Ганник успел подставить бок. Галл извернулся и, рванув на себя двух державших его самнитов, столкнул их лбами. Армилл отскочил назад, а галл, стремительно присев, рукой поддел одного из нападавших за пятку и подружил его затылок с мраморным полом.

Нападавших было четверо, не считая Армилла. Они не воспользовались оружием, без сомнения собираясь взять галла живым. Бежать некуда, да ему и в голову подобное не пришло, он не мог бросить Аппия. Ганник метнулся в ближайший угол, прикрыв себе спину и сузив фронт нападавшим. Несмотря на тесноту, галл все время двигался, перемещался влево-вправо на небольшом пятачке. Пара ударов достигли его по касательной, он устоял на ногах и смог ответить, уронив одного из самнитов на его товарища. Четвертый самнит, промахнувшись, разбил себе пальцы о стену и пока стоял столбом, был использован Ганником, как живой щит, против Армилла. Прикрываясь от оска, галл ударом ноги в лицо лишил чувств третьего самнита, пытавшегося встать. Армилл оказался самым боеспособным в этой компании. Когда все его товарищи уже валялись на полу, он, уклоняясь от кулаков галла, прорвался вплотную и сжал Ганника в захвате. Захрустели кости. Армилл впечатал галла в стену, а тот, вырвав из захвата руки, съездил оску по ушам.

С треском распахнулась дверь атрия, и на пороге возник Алатрион. Не говоря ни слова, он оторвал оска от своего телохранителя и, удерживая под локоть и запястье, заставил его лечь на пол. Уперев колено в шею Армилла, костоправ прорычал:

– Располагайся, как гость?! Я смотрю, гостеприимный народ, самниты! Что все это значит?

Из атрия вышел Альбин, оглядел побоище и досадливо крякнул.

– Я жду объяснений, – прошипел Алатрион.

– Мне приказали задержать сулланского шпиона, – прохрипел Армилл, – и допросить… с пристрастием…

– Чьего шпиона? – оторопел посол.

– Сулланского, – мрачно бросил Альбин, – отпусти воина и не пытайся бежать.

В коридоре уже вовсю бряцало оружие и с полдюжины наконечников копий нацелились в грудь Алатриона. Ганника прибежавшие воины прижали древком к стене.

– Ты столь рьяно убеждал нас не связываться с Суллой… – начал Альбин.

– … вы идиоты, – сплюнул Алатрион, – немедленно освободите меня и моего телохранителя!

– Освободите их, – послышался приглушенный голос Телесина.

Альбин повернулся в сторону атрия.

– Как ты не понимаешь! Ведь он…

– Освободи его! – рявкнул Телесин.

Он вышел в коридор.

– Никто не смеет тронуть посла, – процедил вождь в лицо Альбину.

– Да какой он посол!

– Я предъявил вам симболлон! – прокричал Аппий, нагнулся к Армиллу и добавил, – ты же видел его!

– Да… Но не я отдаю приказы…

– Прости нас, посол, – сказал Телесин, – прости меня. Ты просишь нас нарушить союзнический долг, но…

– Не говори «нет», Телесин, – вскричал Алатрион, – не давай чувствам взять верх над разумом! Обдумай все еще раз, еще тысячу раз!

Вождь молчал.

– Я не буду требовать обещаний, клятв. Не буду требовать ответа, я уеду немедленно, не дожидаясь вашего решения, но я заклинаю вас, обдумайте его. Наплевать на Митридата, наплевать на всех, но если вы пойдете против Суллы сейчас, это гибель!

Альбин сжал зубы и кулаки, губы его дрожали, а на скулах играли желваки.

– Если ты уезжаешь, я прикажу проводить тебя, – сказал Телесин, – никто более не посмеет оскорбить священное звание посла.

Ганника отпустили, он оторопело переводил взгляд с Алатриона на самнитов и обратно. Костоправ освободил Армилла.

– Проводи посла, – приказал Телесин оску.

– Да уж, лучшего эскорта не найти, – процедил Алатрион. Уходя он повернулся и сказал, – не совершите ошибку. Последствия будут чудовищны.

Они уезжали в ночь. Алатрион не пожелал задерживаться в Беневенте до утра. Телесин приказал выдать им свежих лошадей. Армилл, выполняя приказ, проводил посла и его телохранителя до городских ворот.

– Гелиайне, апостол. Амнисто какосис[76], – сказал по-гречески оск.

Аппий кивнул.

– Гелиайне, Крикс[77], – и добавил на латыни, – желаю тебе в будущем холодной головы и твердой руки. Как видно, горячее сердце может завести лишь на погребальный костер. И если твои вожди не услышали меня, уцелей в грядущих битвах. Пусть побольше самнитов, осков уцелеет. Вы еще будете нужны этой земле.

– …Он уехал?

– Да, Телесин отпустил его, – еще совсем недавно, в разговоре с вождем, Альбин походил на кипящий котел с гремящей крышкой, но теперь он уже совершенно остыл и говорил спокойно.

– Напрасно, – лицо собеседника самнита, занявшего резное кресло в углу слабоосвещенной свечами комнаты, скрыто в тени.

– Не так-то просто было удержать его.

– Я знаю…

Повисла пауза.

– И что же вождь намерен предпринять?

– Такие дела не решаются в одночасье, – отрезал Альбин.

– Конечно.

Самнит не видел лица собеседника, но готов был поклясться, что тот ухмыляется.

– Значит, Митридату нужно, чтобы самниты не ввязывались в грядущую гражданскую войну. А может он попросит о том же и луканов… и всех италиков. Весьма неожиданная просьба в устах Митридата. Интересно, знает ли о ней Митридат?

--------

76 «Будь здоров, посол. Не помни зла» (греч).

77 «Будь здоров, Браслет» (греч).

[Инженер]

Глава 11

Возле северного побережья Коса

Квинт открыл глаза и тут же сощурился. Сквозь щели в низком деревянном потолке пробивались яркие лучики света. Уже утро. Пожалуй, первое утро, когда ему удалось, как следует, выспаться в этом скрипящем и раскачивающемся плавучем ящике. Даже странно. Он уже начал привыкать к неудобствам морского путешествия, третьего в его жизни. Впрочем, грех жаловаться. Два предыдущих сопровождались гораздо меньшим комфортом. Тогда вместо отдельного помещения ему довелось разделить общество пары сотен легионеров, теснящихся на скамьях, настеленных от борта до борта беспалубного актуария[78]. И это были еще цветочки. В тот, первый раз, едва они вышли из Брундизия, налетел шторм. Возможно, для бывалых моряков он не показался чем-то ужасным, но Квинту вполне хватило. Он побывал на двух войнах, нередко видел смерть в самых страшных ее формах, но такого ужаса и ощущения полнейшей беспомощности, как в тот злополучный день доселе не испытывал. Судно мотало и крутило на волнах, перекатывавшихся через борт, как невесомый игрушечный кораблик, вырезанный из кусочка сосновой коры, который Квинт в детстве запускал в горном ручье. С тем отличием, что кораблик не тонул, даже перевернувшись, тогда как актуарии, перевозившие легионы, таким замечательным свойством не обладали и шли на дно с пугающей быстротой.

Сейчас, на четвертый день в море, он мог утверждать, что, определенно, морские путешествия не столь уж и плохи. Хотя неудобства все же были, их доставляла качка, выворачивающая желудок в первые сутки плавания, песок, обильно сыпавшийся сквозь щели в потолке-палубе и вода. Последняя раздражала особенно. Когда гаул[79] круто зарывался носом в волны, поднимая фонтаны брызг, потолок каюты префекта, расположенной в носовой части судна, напоминал, что похож на решето. Вода лилась и капала, капала и лилась, без какой-либо размеренности и непременно попадая на голые части тела. Когда мозг целиком и полностью поглощен угадыванием времени очередного мокрого шлепка по разгоряченной коже… Кажется, это даже для пыток используют? Поистине эффективнейший способ свести человека с ума.

Восемнадцать римлян и фракиец расположились в четырех каютах финикийского зерновоза, в котором для зерна были созданы гораздо лучшие условия проезда, нежели для людей. Каждая каюта рассчитана на четырех человек, но такое положение дел никого из пассажиров не огорчало, поскольку мало кто пожелал добровольно заточить себя внутри, предпочитая проводить время на палубе.

Квинт оказался одним из немногих, кто спал не на палубе, как все матросы, а в каюте. Умом он понимал, что в случае крушения судна, шансы спастись из тесного подпалубного помещения гораздо меньше, чем, если бы он оставался наверху, но привычка спать на твердой голой земле, под звездами, не соглашалась с доводами разума в случае, если эта «земля», хоть и достаточно твердая, ходила под ногами ходуном. Ему все время казалось, что на следующем гребне, каждый из которых мерещился сухопутному Северу просто огромным, волна непременно смоет его за борт.

Гаул-зерновоз курсировал между Александрией Египетской и ионическими городами. Сейчас, выгрузив зерно в Митилене, зайдя в Питану, Фокею и на Хиос, он возвращался на юг, приняв пассажиров и забив трюм малоазиатскими товарами: шерстяными тканями, хиосским вином. Судно довольно крупное, двухмачтовое, ходящее исключительно под парусами. Команда разноплеменная, но преобладали в ней финикийцы. Хотя с падением Карфагена они утратили право называться властителями морей, навыки мореходства, оттачиваемые веками, никуда не делись. Обширные знания, огромный опыт позволяли финикийцам прекрасно ориентироваться в Средиземном море вдали от берегов еще тысячу лет назад – достижение, к которому прочие морские народы приблизились лишь ко времени Пунический войн. Они первыми стали ходить по морю ночью, тогда как, даже сейчас большинство купеческих судов не были рассчитаны на длительные многодневные переходы и на ночь приставали к берегу. Судно, нанятое Севером, могло около месяца находиться в море.

Квинт поднялся на палубу и приблизился к борту, крепко вцепившись в него. Он так делал всегда, несмотря на то, что все дни плаванья стояла ровная погода, вызывая усмешки моряков и некоторых своих подчиненных.

Префект прищурился, прикрыл глаза ладонью, защищаясь от лучей восходящего солнца. По левому борту в утренней дымке медленно проплывал поросший лесом берег Азии. Здесь было не очень глубоко и даже видно дно, благодаря чистоте и прозрачности воды. Север заинтересованно всматривался в глубину, не обращая внимания на крикливых чаек, носившихся над низкими волнами.

– Все дерутся за лучший кусок, за место под солнцем. И звери и птицы.

Чья-то ладонь бесшумно легла на борт рядом с руками Квинта. Префект скосил глаза, с неудовольствием отметив, что не слышал скрипа палубы под ногами подошедшего человека. Бурос смотрел куда-то в сторону. Север проследил его взгляд и стал свидетелем финала драки группы чаек, оспаривавших рыбину, зажатую в клюве удачливой охотницы. Добыча несколько раз сменила хозяйку, прежде чем победительница смогла оторваться от преследования конкуренток.

– Люди всегда лишь подражали зверям, – закончил мысль фракиец.

– Люди – такие же звери.

– Нет, – возразил Бурос, – люди умнее, хитрее зверей. Хуже зверей. Волк жертву просто убьет. Человек заклеймит каленым железом, вырвет ноздри, отрежет уши, выколет глаза. Отрубит руки, ноги. А после всего не убьет. Оставит так. Человек хуже.

– Кошке тоже свойственно играть с мышкой, – не сдавался префект.

Фракиец не ответил, лишь покачал головой. Заметив на палубе префекта, подошел навклер, загорелый дочерна финикиец по имени Бод’аштарт. Греки звали его Бостаром.

– Показался Кос, – навклер вытянул руку вперед по курсу судна. По-гречески он говорил без акцента.

– Где? – напряг зрение префект, – не вижу.

– Дымка, – сказал Бурос, – скоро станет лучше видно.

Судно это в Фокее сторговал разведчик. Север быстро понял, что без пронырливого фракийца ему не удалось бы нанять и дырявого корыта. Фокея, входившая ранее в состав Римской Азии, как и Пергам с Питаной, досталась Митридату. В нынешней ситуации, оставшись без царской защиты, фокейцы не осмелились помешать горстке легионеров свободно заниматься своими делами в городе, однако смотрели исподлобья, не зная, чего теперь стоит ожидать.

Купцы же торговых судов, откровенно не желали связываться с римлянами. О появлении у Лукулла флота слышали уже многие, но тот себя пока никак не проявил, и небезосновательно считалось, что на море владычествует понтийский царь. Никто не желал угодить на кол, будучи уличенным в помощи царским врагам.

Стараниями фракийца выяснилось, что глубоко наплевать на греков и римлян, вместе взятых, купцу-финикийцу из Сидона, владетелю гаула под названием «Гани Аштарт», что означало – «Любимец Астарты». Бод’аштарта интересовали лишь деньги, только деньги и ничего, кроме денег. Такими ханаанцев[80] видел весь знакомый с ними мир. Бод’аштарт назвал цену, Бурос и Север поторговались, соблюдая приличия, ударили по рукам и отряд префекта без проволочек отплыл на юг. Оговорена была доставка пассажиров до Книда с заходом на все крупные острова по дороге. «А там посмотрим, в кошеле еще звенит». Навклеру по пути, а серебро одинаково ценилось и в Ливии и на Боспоре, вне зависимости от того, какие картинки на нем отбиты.

Север возблагодарил Юпитера за ниспосланную удачу. Ему, сухопутному, только сейчас явилось откровение, что почти два десятка человек одних только пассажиров – это много. И не всякий корабль для такой толпы сгодится. А тут гаул, называемый греками стронгилоном. Зерновоз немаленьких размеров, с каютами.

«Тебе понравилось? Я еще никогда не выходил в море».

Вот теперь Квинту понравилось. В сравнении с предыдущими путешествиями.

– Судно! – закричали с носа, где рядом с проревсом торчал любопытный Барбат.

Навклер немедленно прошел на нос.

– Пойдем, посмотрим, – кивнул разведчику префект.

Встречное судно шло навстречу гаулу мористее. Шло на веслах против ветра, отчего паруса на нем не наблюдалось. Мачты тоже.

– Это келет[81], – сказал навклер, – пират.

– Может морской дозор Галикарнаса? – предположил Север, – вроде бы недалеко…

– Нет, – возразил фракиец, – ни один уважающий себя полис не допустит в своем флоте такие лоханки. Почтенный Бостар прав, это пират.

– И не один, – подал голос проревс, указывай рукой в сторону берега, где на фоне бурых утесов был едва различим еще один силуэт.

– Три, – прищурился навклер, – мачта, прямо по курсу.

– Не вижу, – покачал головой Север, дивясь поистине орлиному глазу финикийца.

– Очень далеко пока, – подтвердил разведчик, – и без паруса. Я сам еле вижу.

– Три келета. Один нам не опасен. Даже два, если нападут не одновременно. Но три… Первые нас свяжут боем, третий подоспеет…

– Что-то не похоже, чтобы они были настроены агрессивно, – сказал Барбат.

– Я не собираюсь гадать, что у них на уме, – отрезал Бод’аштарт, – всем вооружиться! Готовиться к бою!

Палуба пришла в движение. Привычные к подобным тревогам матросы безо всякой паники разбирали оружие, надевали льняные панцири. Правый келет начал подруливать поближе к зерновозу. Левый шел прежним курсом.

– Левый не заинтересовался, – высказал наблюдение Барбат.

– Это ничего не значит, – возразил префект, – может он собирается зайти сзади.

– С какой целью? – поинтересовался Бод’аштарт, – чтобы догонять на веслах, идущих с попутным ветром?

– Ну, не знаю…

Келет приближался. Он был великоват для рыбачьей лодки, но в целом мало от нее отличался – беспалубный, низко сидящий. И он битком набит людьми. Они что-то кричали, потрясали оружием. Десять пар весел били по воде довольно бестолково.

Бод’аштарт произнес короткую фразу, на непонятном языке, скривив губы в презрительной усмешке.

– Что он сказал? – спросил Север, повернувшись к Буросу.

– На арамейском, – ответил разведчик, – я плохо его понимаю. Кажется, он их не боится.

– Это я по его лицу вижу, – фыркнул Север.

– Я думаю, он сказал: «Испугали ежа голой жопой», – встрял Барбат.

Вид морских псов, действительно, ужас не внушал, несмотря на их количество. Бод’аштарт повернулся к кормчему и что-то отрывисто рявкнул. Тот проворно толкнул от себя рукоять левого весла, его помощник потянул рукоять правого и огромный, тяжелый гаул послушно начал разворачиваться вправо.

Навклер повернулся к префекту и произнес:

– Идти корма. Все идти, – было видно, что он пытается сохранять невозмутимость, но все же волнуется, и оттого коверкает слова.

– Чего он хочет? – переспросил Квинт у разведчика.

– Хочет, чтобы мы на корму шли, – ответил за Буроса тессерарий.

– Зачем? – удивился Север, но послушно скомандовал легионерам подчиниться распоряжению навклера. Он не привык долго задумываться над приказами старших, а римлянин, без сомнения, в море финикийцу не указ. Правда результаты Первой Пунической войны выглядели жирным исключением из этого правила, но было это так давно…

– Я, кажется, понял, – сказал Барбат, – он хочет нос задрать и пиратов таранить. Бивня у него нет, вот он и хочет сверху навалиться. Эти-то низко сидят.

– Разве сможет горстка людей накренить такое большое судно, чтобы нос задрался?

– Сейчас увидим.

Все вышло по задуманному. Корабли быстро сближались. Громоздкий гаул, поймавший ветер, управлялся легко и благодаря искусству кормчего, лихо маневрируя, ударил келет по касательной в носовую часть борта. Стэйра[82] «Любимца Астарты» не была приспособлена для таранов, но удар выдержала, не треснула. Сложно сказать, насколько эффективной оказалась бы попытка финикийцев задрать стэйру вверх для навала на пиратское судно, если бы не сыграло трагическую роль невезение псов. Непосредственно перед ударом, нос келета подпрыгнул на волне, ухнул вниз… И там остался, придавленный многократно превосходящей массой гаула, исчезнув под крутым высоким бортом «Любимца Астарты». Затрещало ломаемое дерево. Пиратское судно накренилось и опрокинулось в считанные мгновения. Пираты полетели в воду, где по их головам немедленно прокатился гаул. Финикийцы свистели и улюлюкали. Пираты, которым посчастливилось не быть раздавленными корпусом гаула, орали, захлебываясь, и судорожно хватались за обломки тонущего келета.

«Любимец Астарты» снова набирал ход, потерянный было при столкновении. Вытаскивать пиратов из воды и в голову никому не пришло. Бод'аштарт деловито осмотрел мачты. Обнаружив на главной длинную трещину возле самой палубы, навклер огорченно покачал головой. Столкновение для гаула не прошло бесследно. Матросы кинулись заматывать мачту куском каната, а Север, все это время, заворожено следивший за развитием событий, вспомнил про остальные пиратские суда.

Второй келет, прошедший мимо, разворачивался. Финикийцы не обращали на него внимание. Ветер и волнение на море усиливались, в такую погоду весельному судну действительно не по силам угнаться за парусником, споро убегающим на юг. Пираты, похоже, поняли это и келет, рыпнувшийся было в погоню, вернулся на прежний курс. Север думал, что пираты станут спасать тонущих собратьев и удивился, увидев, что тех бросают на произвол судьбы. Выражение лица префекта не укрылось от взора разведчика, растолковавшего поведение псов:

– Второй тоже полон народу. Если еще этих неудачников вылавливать, они там все от перегруза потонут.

– Все так быстро и глупо произошло… Зачем кидаться, вот так вот, бездумно, в лоб, на заведомо сильнейшего?

– То, что наш корабль больше, еще ни о чем не говорит, – возразил Бурос.

– Это бешеные собаки, – вставил подошедший Бод’аштарт, – шакалы, сучьи дети, до обезобразит их всех Мелькарт[83]! Боги наказывают их, отнимая остатки разума. За годы, что хожу в море, меня не раз пытались атаковать даже на плетенках, моноксилах[84]. Запах крови застилает им глаза.

– Все равно, что лезть с голыми руками на вооруженного воина, – заметил Барбат.

– У некоторых получается, – не согласился фракиец.

– Крыса, загнанная в угол, будет бросаться на любого врага, будь это даже бог. Я не думаю, что пиратами становятся по своей воле, – предположил Север.

– Разными путями становятся пиратами, уважаемый, – покачал головой Бод’аштарт, повернулся к носу и прокричал, по-гречески, чтобы поняли пассажиры, – Мерибал, что там третий?

– Приближается! – ответил проревс.

– К нам идет?

– К нам!

– Вот еще один, безмозглый. И ведь видел, поди, участь собрата, ан нет же: «Уж я-то осилю».

– Это не келет, почтенный Бодсар, – Бурос приложил ладонь ко лбу козырьком, закрываясь от солнца, – эта рыбка покрупнее будет.

---------

78 Актуарий – обобщенное название сразу нескольких типов гребных судов, использовавшихся для перевозки грузов, войск, посыльной службы.

79 Гаул – крупный финикийский торговый парусник с вместительным трюмом, где, помимо пространства для товаров, располагались каюты для пассажиров.

80 Ханаанцы – самоназвание финикийцев. Греческое слово «фойникес» означает – «пурпурные».

81 Келет – небольшое гребное быстроходное судно, часто используемое пиратами.

82 Стэйра – брус, образующий переднюю оконечность судна, продолжение киля в носовой части, форштевень.

83 Мелькарт – бог-покровитель мореплавания и города Тира в финикийской религии и мифологии. Греки отождествляли его с Гераклом.

84 Моноксилы – лодки-однодревки.

[Инженер]

* * *

Еще не достигнув Книда, Эргин вновь дал повод заговорить о своей, мягко выражаясь, осторожности. Флот сильно отклонился к западу, к берегам Астипалеи, от которых повернул на северо-запад, в сторону острова Аморгос. В Родосском проливе несколько триер Дамагора некоторое время на почтительном расстоянии сопровождали пиратские корабли, но ни одна из сторон не решилась вступить в драку. Сей факт навел пиратов на мысль, что Лукулла на Родосе уже нет. Никто не сомневался, что будь он там, то непременно вышел бы в море всеми силами и дал бой. Антипонтийский союз в первую очередь озаботился привлечением на свою сторону нейтральных островов, Книда и Коса. Мономах был уверен, что главные силы Лукулла где-то там, встречаться с ними он желанием не горел и поэтому, имея под рукой шесть десятков кораблей, обходил Книд и Кос по широкой дуге.

У острова Тилос пути псов разошлись. Эвдор развернул нос «Меланиппы» на север, намереваясь обогнуть Кос с востока.

Едва осознав, что «Меланиппа» удаляется прочь от пиратского каравана, Дракил прошел на корму.

– Сдается мне, ты весь горишь от желания задать мне какой-то важный вопрос, – насмешливо предположил кормчий.

Дракил сжал зубы, но голосом своего гнева не выдал, спросил спокойно:

– Мы что, идем в Галикарнас?

– Нет.

– Нет? Тогда чего ты повернул на север?

– Так будет лучше.

Критянин ждал продолжения, но его не последовало. Поведение Эвдора становилось все более авторитарным, он совсем перестал объяснять смысл своих поступков и решений.

– Проклятье на твою голову! – Дракил вспыхнул, как лучина, – ты меня за щенка держишь!

– Я тебя вообще не держу.

На полдюжины ударов сердца критянин застыл, как статуя, переваривая смысл слов кормчего, а затем схватился за меч. Сзади раздался окрик:

– Дракил!

Критянин, не двигаясь с места, не оборачиваясь, рявкнул:

– Что?!

– Ты, когда сильно качнет, за канат хватайся или за борт, – менторский тон Аристида звучал еще снисходительнее речи кормчего, – за меч не держись, а то он из ножен выскочит и порежешься.

– Дыши глубже, Дракил, – посоветовал Эвдор, – что ты хотел спросить?

Критянин нехотя убрал руку с рукояти меча.

– Зачем мы отделяемся от Эргина?

– Нам не совсем по пути.

– Эвдор, ты издеваешься? Ты кем себя возомнил?! Объясни свои действия! Здесь Братство, а не митридатов двор! И кто ты такой, чтобы высокомерно бросаться приказаниями?

– Дивлюсь я, Дракил, глядя на тебя. Мне казалось, что у Леохара как раз никакой демократии нет, а ты ее столь страстно требуешь. В Аттике, что ли набрался? Так ведь и там ее нет, название одно. Ее, брат, нигде нет, разве что у варваров каких…

– Ну, хватит мне наставлений в политике, отвечай на вопрос, я теряю терпение.

– Э нет, терпения в тебе на троих…

– Довольно, Эвдор, – оборвал кормчего Аристид, – Дракил, на небо посмотри.

Этих слов критянину оказалось достаточно, все же моряком он стал не вчера. Небо к западу совсем почернело от туч.

– Ночью будет шторм, – объяснил Аристид, когда в объяснении уже не было нужды.

Хотя нет. Похоже, нужда осталась.

– Шторм. И что?

Кормчий усмехнулся, отвернувшись в сторону.

– Эргин уходит от берегов в море. Избегает Лукулла. Если тот на Косе. Но в открытом море Эргина хорошо потреплет. Нам это ни к чему. Мы проскользнем восточнее Коса, на мягких лапах…

– Между скал? Ты хоть раз ходил здесь? Я ходил! Да нас тут в щепки разнесет этим штормом!

– Сдается мне, плохой из тебя проревс. Сядь-ка на весло, Аристид займет твое место. Ну, чего застыл? Это не просьба, вообще-то.

– Задись, – подал голос Гундосый, – Агистит бусть да дос идет. Эвдог вегно говогит.

– Может ты тут и ходил прежде, Дракил, я с тобой не стану препираться, просто послушай меня. Я знаю, о чем говорю.

Критянин не сдавался, он все еще пытался привлечь к себе сторонников.

– А вы все, так просто ему поверили? Кто из вас знал его до рудников? Ты, Гундосый, что так его защищаешь? Ты, Аристид? Или может ты, Койон?

– Успокойся, критянин, – влез в перепалку Залдас, – не мельтеши. Знал – не знал. Развел тут сопли. Никто не знал. Сядь и греби.

– Смотри, Эвдор! – крикнул Койон, – за нами двое увязались!

От каравана отделилась пара легких келетов. Весел в каждом было даже больше, чем на акате, а парус «Меланиппы», ввиду неблагоприятности ветра, пираты притянули к рею, поэтому келеты шустро догоняли акат. Едва первый из них поравнялся с «Меланиппой», с него прокричали:

– Эй, на акате! Вы куда ломанулись?

– А вам какое дело? – процедил Койон, но громко сказать это не решился.

Ответил Эвдор:

– Под берег, подальше от шторма!

На келете пошло бурное обсуждение полученной информации. Эвдор был готов побиться об заклад на одно из рулевых весел, что знает, до чего там договорятся. Келет слишком легкая посудина, чтобы оказаться на нем в шторм в открытом море. Он не ошибся.

– Мы с вами!

Дальше пошли втроем. Очень скоро Дракил вынуждено признал, что спокойствие и самоуверенность Эвдора не пустая бравада. Кормчий вел «Меланиппу» под самым берегом столь искусно, что казалось, будто он родился здесь, причем с рукоятями рулевых весел в руках.

Гребли даже в сумерках, а к берегу в юго-восточной части Коса пристали, когда совсем стемнело. Оба келета последовали примеру «Меланиппы». К ночи ветер усилился, и волны разыгрались не на шутку, как и предсказывал Эвдор. Критянин поймал себя на мысли, что не хотел бы сейчас оказаться в открытом море. Он клял себя за невнимательность, сделавшую его объектом насмешек всей команды.

Гроза бушевала всю ночь, а под утро стихла, и пираты вновь вышли в море. Кос они обогнули без происшествий, кораблей противника нигде не наблюдалось. Келеты вырвались далеко вперед, разойдясь в стороны, словно рыбачьи лодки, тянущие невод. Эвдор и все его люди прекрасно понимали, чем попутчики намерены заняться. Здешние воды, вблизи от Галикарнаса, не отличались малочисленностью купцов. Царь царем, а основной источник кормления пирата никто не отменял. Едва северный берег Коса остался за кормой, на горизонте замаячил парус. Он рос, постепенно начиная двоиться. Двухмачтовик. Келеты были едва различимы впереди.

Аристид прошел с носа к Эвдору.

– Явно что-то немаленьких размеров. Высокобортный, на военный не похож.

Кормчий согласно кивнул, всматриваясь. Прошло еще немного времени. Встречное судно внезапно изменило курс, отклонившись к западу.

– Куда это он? Нас испугался?

– Это гаул. Видишь?

– Да, вижу. Финикийцы. Похоже, причина его рысканья – наши «братья», – это слово Аристид произнес с нескрываемой иронией.

– Похоже. Совсем их потерял, не вижу.

– Вон один, ближе к берегу, видишь? На фоне того белого утеса.

– Вижу. Где второй?

– Гаул чего-то на прежний курс возвращается.

– Ага. Так, – Эвдор оторвался от созерцания горизонта и поглядел на своих товарищей, сидящих на веслах, – первые восемь от меня разобрать оружие и надеть доспехи, у кого есть. Остальные продолжать грести. Потом поменяться.

– Ты решил атаковать его, Эвдор? – спросил Аристид, – зачем?

– Не знаю. Ничего еще не решил. Но надо быть готовым к драке.

Гаул приближался.

– Это акат.

– Купец?

– Идет в компании пиратов? – вопросом на вопрос ответил префекту Бод’аштарт.

– Ну почему в компании? Он идет за ними, на большом расстоянии.

– Нет, я согласен с почтенным Бостаром, – влез Бурос, – будь это купец, те два келета непременно сожрали бы его.

– Сколько на нем может быть народу? – спросил Север.

– Человек двадцать, – прикинул фракиец, – вряд ли больше тридцати.

– И нас тут почти двадцать, опытные бойцы, да финикийцев пятнадцать. Полагаю, нечего опасаться, отобьемся.

– Благодаря тебе, уважаемый, наши шансы заметно повышаются, – согласно кивнул навклер, – ты отдашь команду своим людям быть готовыми к бою?

Север команду отдал. Римляне заняли позицию у левого борта, приготовив мечи и пилумы. Их овальные щиты почти на полторы ширины ладони выставлялись над бортом. Матросы «Любимца Астарты», еще не разоблачившиеся от легких доспехов с момента прошлой стычки не отставали от пассажиров.

– Зря железо одели, уважаемые, – покачал головой Бод’аштарт, разглядывая недешевый мускульный панцирь префекта, – кто за бортом окажется – верная смерть, не выплыть.

Север посмотрел на легковооруженных матросов, взглянул на разведчика.

– Дело говорит, – кивнул Бурос, – вы, римляне, к морскому бою непривычны. В железе, да на качающейся палубе – риск больше, чем без железа. Я бы снял.

Квинт, совершенно неопытный в военно-морском деле, послушался.

– Снять кольчуги, – префект расстегнул боковые ремни панциря, ослабил пряжку шлема, так, чтобы в случае чего стальной горшок легко снимался, но и от мотания головой не слетал.

Легионеры разоблачались без ропота. Непонятливых, которым пришлось бы объяснять, что такое меньшее зло, не нашлось.

– Что это за зубцы у них вдоль борта торчат?

– Это щиты, Аристид. Края щитов.

– Какие-то они не круглые.

– Это римские щиты.

– Римские? Так это что, Лукулл?

– Не знаю. Идет на Кос, а не наоборот. На разведчика не похож, кто посылает в дозор такого неповоротливого увальня?

– Что будем делать, Эвдор? – крикнул Койон.

– Как дубаешь, скока их таб? – спросил товарища Гундосый.

Койон не ответил, зато Залдас, оглядываясь через плечо на встречный корабль, прошипел:

– Да уж не меньше, чем нас.

– Мне вдруг что-то очень стал интересен этот корабль, – сказал Эвдор, – суши весла! Аристид, встань к рулям, я на нос.

До гаула оставалось не больше ста локтей.

– Радуйтесь, почтенные! – прокричал Эвдор, сложив ладони рупором, – куда путь держите?

– И тебе того же, коль не шутишь, – ответили с гаула, – радуйся, да иди своей дорогой!

– Не слишком вы приветливы к мирным путешественникам!

– Что-то я гляжу, у мирных путешественников, не шлемы ли блестят?

– Они самые, куда же без них в наше время. Пираты кругом, будь они прокляты! Вы и сами все при оружии.

– Твоя правда, расплодились псы без меры.

Корабли поравнялись.

– А скажи, уважаемый, – продолжал спрашивать Эвдор, – откуда идете и какие новости знаете?

– Идем с Хиоса, а новостей особых вроде и нет.

– Да ну? Первый раз слышу, чтобы во всей Ойкумене, да пусть даже на одном Хиосе, совсем ничего не произошло. А не слышали вы, как там Митридат? Говорят, его римляне в Пергаме осадили?

– Верно. Отступил царь уже из Пергама. В Питане теперь сидит. А вы с Коса?

– Нет, с Родоса идем.

– И как там на Родосе? Добрая ли торговля?

– Торговля нынче совсем плохая.

– Что так?

– Война, будь она неладна. Хотя говорят: «Кому война…»

– «…кому мать родна». Верно. А правда ли, что на Родосе сейчас римляне? Говорят, у них флот появился?

– Чистая правда.

– Ну, теперь на острова полезут. Интересно, на кого в первую очередь?

– Самим бы знать!

Корабли разошлись и Эвдор с собеседником, все время разговора перемещавшиеся каждый на корму своего судна, кричали теперь оттуда.

– Ну, прощайте, уважаемые! Удачной торговли!

– И вам того же!

Эвдор повернулся к Аристиду.

– Поставить акатион. Весла на воду. Левый борт табань, правый – греби в темпе!

Двое пиратов бросились на нос ставить маленький парус.

– Атакуем? – спросил Аристид.

– Да. Ты не понял? Это римляне. Этот корабль нужно взять, во что бы то ни стало.

Аристид сплюнул сквозь зубы на палубу.

– Пупок развяжется.

– Захватить не сможем, так хоть «языка» возьмем. Кого-нибудь из начальных лиц.

– Да чтоб провалился твой царек! Голыми руками в огонь лезем!

– Воздастся, Аристид, не ной. На купцах бы ты так не заработал.

– Ой-ли, – покачал головой «пьяница», но возражать не стал.

Акат споро развернулся и бросился в погоню за гаулом. Пираты гребли изо всех сил и, в немалой степени благодаря акатиону, быстро нагнали финикийское судно.

– Держись точно за кормой, – распорядился Эвдор, – вдоль борта не суйся, борт высокий, сверху дротиками забьют.

– Ты хочешь лезть на них с носа на корму? По двое?

– Да. В узком месте у нас больше шансов.

Аристиду не терпелось подраться, и на рули встал Дракил. Половина пиратов во главе с Эвдором сгрудилась на носу, прикрываясь щитами. Римляне и финикийцы, поняв, что на них все же решили напасть, собрались на узкой корме, но места там было мало, к тому же построить стену щитов мешал педалион с рулевыми. Пиратам трудности создавал акатион. Еще совсем недавно помогавший, теперь он затруднял обзор.

Кормчий гаула пытался уклоняться, но паруснику маневрировать куда тяжелее, чем весельным пиратам. Сближение прошло, как по маслу.

– «Кошки!» – скомандовал Эвдор.

Пираты бросили два трехзубых крюка на веревках. Финикийцы и римляне, прикрывавшие кормчего и его помощника щитами, смогли одну отбить, а другая, вкогтилась в крепление рулевого весла. Бросили еще «кошку». С борта гаула полетели пилумы римлян. Почти все удачно застряли в щитах, а пара раздробила двум невезучим пиратам руки. Римляне рубили абордажные канаты мечами, но прежде чем смогли от них избавиться, пираты подтянули акат к гаулу. Затрещало дерево и под этот звук Койон, ловкий, как кошка, одним прыжком очутился на палубе гаула. За ним последовали Залдас и Эвдор, причем можно было только подивиться проворству совсем не легкокостного вожака.

Лязгнула сталь. Первая кровь в рукопашной осталась за римлянами: Койон почти сразу схлопотал легкую рану в плечо. Однако, спустя пару ударов сердца, один из легионеров рухнул под ноги сражающихся, пораженный Залдасом в шею. Аристид и Вардан перебрались на борт гаула и вступили в бой. Остальные пираты все собрались на носу, кричали и потрясали оружием, но помочь товарищам не могли: бой происходил на крохотном пятачке. Такие же затруднения испытывали римляне.

Легионеры дрались умело, но они были непривычны к бою на качающейся палубе, теряли равновесие и несли потери. Пираты захватили пространство возле педалиона, их все больше взобралось на гаул, но по мере продвижения вперед и расширения палубы, оборона римлян стала устойчивей. Легионеры проигрывали в единоборстве, но прекрасно себя чувствовали в сомкнутом строю. Ликиец, еще слегка хромавший после захвата «Меланиппы», заработал рану в бок, был снова ранен Койон, к праотцам отправились двое пиратов из числа присоединившихся в Патаре. К ним добавилось четверо римлян и на этом успехи пиратов закончились.

В первом ряду римлян дрался их командир, державшийся традиционно, с правого края построения. Аристид легко определил его по пышному красному гребню на шлеме. Похоже, трибун. Его и брать. «Пьяница», большой дока по части драки, вылез вперед и скрестил с ним меч. С первых ударов он понял, что противник ему достался опытный. Не отступая ни на шаг, римлянин искусно отражал удары Аристида щитом и, сделав пару колющих выпадов в ноги, на обратном движении смог достать пирата, подарив ему кровавую полосу на голени. Не обращая внимания на легкую рану, Аристид шагнул вплотную, схватил щит противника за край и, рванув на себя, нанес колючий удар сверху-вниз, целя мечом в плечо. Он собирался лишь ранить и уже предвкушал, как его клинок вспорет плоть врага, но тот, каким-то непостижимым образом извернулся, выпустив щит. Палуба качнулась и Аристид, потеряв равновесие, вцепился в римлянина и прижал его к низкому, доходящему до пояса борту, через который оба опасно перегнулись. Меч Аристид выронил, поэтому ничего не оставалось, как бить кулаком. Трибун, не будь дурак, успел отвернуть голову, подставив под удар нащечник. Аристид взвыл, схватил врага за гребень его шлема, пригибая его голову вниз. Краем глаза трибун увидел, как на борт, к которому они прижались, обрушился чей-то топор. Римлянин, не разобрав, в кого направлен удар, энергично боднул пирата головой в живот, и оба перевалившись через борт, полетели в воду.

Оказавшись в воде, Аристид почувствовал, что в его руках остался шлем трибуна. Он выпустил его и рванулся к поверхности, но, спустя мгновение, в одежду пирата мертвой хваткой вцепился римлянин. Весил он немало. Тонуть никто не собирался и попытки взаимного убийства оба оставили. Вынырнули они возле самого борта аката, все еще сцепленного с гаулом, под парусами уходящим на юг. Бой на палубе гаула продолжался, и всем было не до спасения утопающих.

Прекрасно плававший Аристид немедленно поспешил избавиться от римлянина. Он попытался навалиться сверху, но тот отчаянно выворачивался, борясь за жизнь изо всех сил. Тогда Аристид просто огрел его кулаком по голове. Римлянин сразу обмяк. Пират хотел было отпихнуть его, но вовремя вспомнил, что это не просто рядовой воин, это командир. Который нужен Эвдору. Трибун потерял сознание, но Аристид придерживал его лицо над поверхностью воды, не давая утонуть. Непростое дело, однако, пират при этом умудрялся изобретать новые проклятия и ругательства, глядя, как акат с гаулом удаляются прочь.

У пиратов дела шли плохо. Попятившиеся было римляне, очень быстро приспособились к непривычным условиям драки и стали одолевать. Эвдор первым понял, что противник не по зубам и прокричал отход. Легко сказать. Возвращение на свой корабль оказалось гораздо более хлопотным делом, нежели молодецкий бросок на гаул. Если бы сцепились борт о борт, еще куда ни шло, а так… Эвдор, Вардан и Залдас пятились по сужающейся к акростолю[85] кормовой палубе, прикрывая отход остальных, и уже начинали мешать друг другу. Пока спасало лишь то, что и римляне не могли выставить против них много бойцов, не могли окружить.

– Уходите! – прорычал Эвдор, отражая удары щитом-лазейоном, малые размеры которого принуждали кормчего к гораздо большей подвижности, по сравнению с римлянами, укрывавшимися за ростовыми щитами.

Залдас не заставил себя уговаривать. Ушедший было в глухую оборону, он парой мощных взмахов своего меча ошеломил одного из четырех противостоящих легионеров, заставил его отшагнуть назад и прикрыть лицо щитом. Лишив на краткие мгновения врага зрения, фракиец швырнул меч, не целясь, в толпившихся позади первой линии бойцов врага, повернулся и двумя стремительными прыжками перелетел на борт «Меланиппы».

– Руби канаты! – прокричал Эвдор, метнул в римлян щит, как дискобол на Играх, вскочил на край борта.

Гундосый перерубил первый канат, из числа связывающих «Меланиппу» с гаулом, взмахнул топором над вторым, но медлил с ударом.

– Руби! – кормчий спиной чувствовал замешательство своих людей.

Вардан сделал удачный длинный выпад, достигший цели. Он остался один на палубе и римляне уже брали его в клещи. Отступая, ликиец взмахнул мечом вправо-вверх – защита в атаке, но в следующий миг его рука, перерубленная выше локтя, все еще сжимающая рукоять меча, отлетела в сторону. Вардан пару ударов сердца недоуменно взирал на обрубок, и казалось, даже не почувствовал вражеский клинок, вонзившийся ему в грудь.

Гундосый опустил топор на последний канат и «Меланиппа» с креном на левый борт отцепилась от гаула. Эвдор рефлекторно, не глядя, отбил выпад, направленный ему в живот и прыгнул из неудобного положения, практически спиной вперед, изворачиваясь в полете, как кошка. В какой-то мере ему повезло: он не разбил себе голову о борт своего собственного судна, угодил в воду. Вслед ему полетели два дротика, но пират счастливо избежал обоих. С борта аката немедленно швырнули конец и кормчий вынырнув, уцепился за него. Рывок – и он уже на палубе, а «Меланиппа» стремительно уходит прочь от неприступного гаула, с борта которого гремит презрительный хохот и брань. Хорошо хоть, стрелы не летят, умелых лучников не оказалось ни у одного из противников.

– Какие потери? – Эвдор огляделся по сторонам. Кроме Вардана, он в суматохе боя видел гибель еще пары товарищей.

– Шестего, – ответил Гундосый, перевязывая дважды раненного Койона.

– И Аристид свалился за борт, – добавил Дракил.

Прищур глаз критянина и похожая на звериный оскал улыбка выдавали плохо скрываемое злорадство: «Ну что, докомандовался?»

– Аристид? – кормчий перегнулся через борт, высматривая товарища, – разворачиваемся!

– Куда? – спросил критянин.

– Аристида подбирать. Не утонул же он. Мех с вином не тонет.

Дракил озадачился проворством, с которым пираты бросились выполнять распоряжения своего неудачливого вожака. Впрочем, он быстро успокоил себя: «Не остыли еще от драки. Чуть позже поговорим. На трезвую голову».

Нет, определенно в одиночку он способен был продержаться на плаву достаточно долгое время или добраться до берега без особых хлопот, но бесчувственный римлянин не способствовал повышению плавучести. Пират не переставая орал, однако, несмотря на то, что «Меланиппа» недолго провисела на хвосте аката, да и заметили Аристида, как он видел, довольно быстро, непредвиденное купание вышло продолжительным.

– Чего так долго? – крикнул Аристид, пытаясь поймать брошенный с аката конец, – я начал скучать. Не подрались еще при дележе-то без меня?

Дракил фыркнул.

– Делить вообще-то нечего. Разве что появился большой выбор мест на скамьях. Их теперь чуточку больше, чем претендентов. Выбирай любую.

Римлянина подняли на борт. Аристид забрался следом. Он очень устал, и у него тряслись колени. Пират привалился спиной к борту.

– Выходит, сильномогучий Эвдор в кои-то веки остался без добычи?

– Выходит так, – критянин чуял запах перемен на борту аката и стремительно греб по ветру, развивая ситуацию. Он не сразу догадался обратить внимание на пленника. Зато догадались другие. А тут Аристид и вовсе испортил всю малину:

– Это дело поправимое. Смотри, сильномогучий, какую я добычу в норку приволок. Целый настоящий римский трибун. Я полагаю, Эвдор, тебе кто-нибудь, вроде этого нужен был? Ну, так, мечты сбываются, Эвдор!

----------

85 Акростоль – кормовое украшение в виде загнутого рыбьего, змеиного или скорпионьего хвоста, продолжение киля, ахтерштевень.

Изменено 11 Mar 2012 пользователем Инженер

[Nagel]

Шкала Арата Красивый - Мак Сим, может, и более эффектна (масс-эффектна?), но и гораздо более стандартна и замылена...

Ну костоправ похоже ближе именно к Арате.

Точнее организация костоправа.

Был бы он Воландом или постаревшим Руматой - не пытался бы ломить против хода истории.

А тут явно цель - борьба с "мировой имперьялизмой" в лице Рима - т.е с объединением Средиземноморья вокруг гегемона. Чем ему Рим так досадил?