Фракиец

[Тень Дуба]

>Был бы он Воландом или постаревшим Руматой - не пытался бы ломить против хода истории.

>А тут явно цель - борьба с "мировой имперьялизмой" в лице Рима - т.е с объединением Средиземноморья вокруг гегемона. Чем ему Рим так досадил?

У меня уже давно зреет аналогичный вопрос, но несколько в иной формулировке: чем понтийский хрен вкуснее римской редьки?

То есть герой ломит не совсем против ветра истории, хотя и в довольно-таки крутой бейдевинд.

Средиземноморье созрело и перезрело для того, чтобы его объединил некий гегемон - вот он, ход истории. Кто именно это будет - РИ-Рим, Алекс Филиппыч, успевший сходить на Запад, Карфаген, Митридат... - в общем-то уже вторично. Хотя на описываемый момент уже выявляется явное преимущество Рима, по-хорошему менять гегемона надо бы раньше. Это было бы не изменение хода, а некоторая коррекция его курса... Но вот - нафига?

А вот если он - идейный противник объединения вообще, борец за сохранение независимости независимых народов и отмену рабства из почти марксистских классовых чувств (что-то среднее между Аристоником, героем Джованьоли, Оводом и батькой Махно пополам с Кропоткиным) - тогда "всё это, конечно, очень бла-ародно"©[дон Тамео], но совершенно нереально... Да, Арата - но с кое-какими сверхчеловеческими способностями Мак Сима. Без которых просто не выжил бы... Хммм... - вот вариант, кстати: Мак Сим на Саракше, на котором действительно нет ни Сикорски, ни вообще "хмурых дядь из Галактической Безопасности".

[Тень Дуба]

Немного... или много... позанудствую на морские темы.

Но сначала дисклаймер:

Я очень прошу автора не воспринимать это как какие-то требования.

Я понимаю, что по сюжету это надо 9отправить одого героя в лапы к другому), а сделать более правдоподобно очень сложно. Плюс принцип, который регулярно напоминает Борис Стругацкий: самые неправдоподобные "вообще" вещи могут быть вполне органичны в конкретном тексте и не нарушать его. И если это получилось - всё нормально.

Я понимаю, что большая часть "публики", далекой от моря, проглотит и не заметит. Так что ниже - не для публики, а чисто для себя, для внутреннего "гамбургского" счета.

1) Эвдор - экстрасенс? Откуда он знает, что на гауле под палубой не вдвое-втрое больше воинов? Римское судно с опытным _военным_ экипажем, готовое к бою и только что раздавившее келет как Тузик грелку...

2) Маневр с атакой с кормы... дивен. На что он рассчитан - в условиях численного превосходства противника? На собственное суперменство? Ведь уже явно видно, что на гауле - не лохи (см. пункт 1).) Собственно, без дивной удачи с захватом пленного, атака была бы 100% бессмысленной, такое впечатдение, что Эвдор провидит будущее и только на это рассчитывает - на быстрое отступление после вылазки. А то опытный пират не понимал, что продвинувшись с кормы в широкую часть судна, позволит противнику реализовать численное преимущество и превосходство в вооружении, то есть атака обречена?

3) Отдельно доставляют _отборные_ римские легионеры, не одевшие кольчуг по команде "К бою!" (то есть не выполнившие команду) из страха утонуть - и их ний начальник, этого не заметивший... А как же хваленая римская дисциплина?

4) Чего кормчий гаула не маневрирует, уклоняясь от абордажа, и при этом чего хлопает ушами, позволяя зацепить себя кошкой, и чего матросы его - ценного члена экипажа - не защищают?

4) На диво слабый борт, пробитый абордажным топориком. (Двуручному лабрису или иному аналогу гномской алебарды в абордаже взяться неоткуда, тем более пираты - опытные, абордажное оружие рассчитано на тесную свалку, да и размахиваться так, чтобы раззуделось плечо, на качающейся палубе сложно. А они ведь ещё и лезли с _этим_ на высокую корму... ). Вообще-то то, что на судах называют "досками" - это на суше скорее назвали бы "брусом"... Толстые они. А поверху ещё и планширь должен быть... В общем, пролом борта не то чтобы вовсе невозможен, до довольно роялен. Тем более, что борт так высок, что большие щиты едва из-за него видны (полторы ладони) - я бы ещё поверил, перевались они в драке через невысокий борт... а тут надо проломить огромнейший кусок..

4) Это не моторные катера! На море всё происходит не просто медленно, а очень медленно по сравнению с сушей. Там иной масштаб времени. Даже сейчас, а тогда суда ходили ещё много медленнее. А на море у вас, между прочим, достаточно заметное волнение (зыбь, видимо - после ночной грозы как же без неё). И дымка.

Быстро развернуться и быстро догнать (или быстро подойти к упавшим за борт - предварительно выйдя из боя, расцепившись, разобрав вёсла и прочее и прочее) - это ДЕСЯТКИ МИНУТ в самом идеальном случае. Выпавшим за борт болтаться в воде никак не меньше получаса. Скорее больше. В разы. Диво, что их вообще заметили - в условиях волнения (скрывающего головы от наблюдателей) и дымки. Их за это время чёрте-куда отнесло от кораблей. И никто в драке за ними не следил...

5) Плавать в панцыре нереально, плавать шлемом вверх - нереально трижды. Тяжелая железяка на затылке, погружающая рот и нос под воду - это смерть. Вообще держаться долго в воде "столбиком", выставляя голову - это смерть. А продержаться в воде им нужно полчаса - это при диком везении, скорее - час-полтора... ЕДИНСТВЕННЫЙ способ поддерживать оглушенного в воде так, чтобы он не захлебнулся - это ЛИЦОМ ВВЕРХ, то есть - на спине, то есть гребнем шлема - в воду. То есть будь он, гребень, хоть светящийся - найти их он НЕ поможет. (Это я цитирую инструкции по спасению утопающих. Зазубренные насмерть: выполнение функций спасателя в пионерлагере было недолгим, но памятным... А закон Архимеда и вытекающая из него техника спасания на водах ни с античных, ни с советских времен не изменились. )

6) Волнение на море (и дымка ещё). Суда относит ветром, погруженные в воду тела - течением, направления того и другого сноса совпадают только при дивном везении. То есть к моменту. когда их спохватятся искать - между судном и пловцами будет минимум несколько кабельтовых (с полмили), скорее больше. Заметить пловцов КРАЙНЕ сложно. Хотя если Эвдор опять же экстрасенс... Но всё равно трибун успеет утонуть. Поддерживать десятка полтора килограмм железяк даже вдвоём было бы столько времени нереально, а уж когда один без сознания... Может, там им какой-нибудь камень попадётся? Хотя бы подводный, но чтобы стоять можно? Вроде выше сказано, что глубины небольшие...

P.S. А всё равно - читается... :)

Изменено 11 Mar 2012 пользователем Тень Дуба

[Инженер]

Немного... или много... позанудствую на морские темы.

Да, надо будет переделать.

1) Не экстрасенс. Он "опытный свинопас" (с). Чего раньше не было, то вряд ли возможно. Знаю-знаю, не отмазка. Сейчас попробую чего-нибудь логичнее родить.

2) А пожалуй, мы и будем языка брать. О чем сразу и заявим.

3) Да, надо или всем одеть или (для правдоподобия последующего купания) со всех снять. Скорее придется обосновать последнее.

4) Борт ломать топором не будем. Перевалимся через него.

5-6) Без доспехов будет нырять.

И вообще, я глубоко задумался. Про Арату там и т.п.

Изменено 11 Mar 2012 пользователем Инженер

[Крысолов]

Средиземноморье созрело и перезрело для того, чтобы его объединил некий гегемон

Странный детерменизм. Вообще-то объединение Средиземноморья - случай уникальный. Ничего подобного не было ни до, ни после Рима.

[Nagel]

отмену рабства из почти марксистских классовых чувств (

что-то среднее между Аристоником,

героем Джованьоли, Оводом и батькой Махно пополам с Кропоткиным) - тогда "всё это, конечно, очень бла-ародно"©[дон Тамео], но совершенно нереально... Да, Арата - но с кое-какими сверхчеловеческими способностями Мак Сима.

А главное - бессмысленно. Чего он хочет? Очередного раунда драки всех против всех? Или тожественного въезда понтийца в Рим?

что-то среднее между Аристоником

А вот у меня подозрения, что автор прописывает организацию от Аристоника. Такой Коминтерн до н.э.

И восстания Савмака, Сицилийское на это отлично ложатся. Типа поднять ширнармассы против эксплуататоров.

[Крысолов]

автор прописывает организацию от Аристоника

Кстати да! А где противостоящая организация, где античные масоны-пифагорейцы, строящие всемирный римский ZOG?

[Тень Дуба]

>Странный детерменизм. Вообще-то объединение Средиземноморья - случай уникальный. Ничего подобного не было ни до, ни после Рима.

Тут нет противоречия. В истории масса уникальных случаев, которые, однако, были детерминированы для своего времени и места.

Конкретно по той ситуации уникальность момента в том и состоит (имхо) - если грубо и на пальцах, без деталей, что технический уровень (транспорт, численность населения и прочее подобное) с одной стороны УЖЕ позволяет объединить - с другой ЕЩЁ (и ещё несколько сот лет) не позволяет всерьёз вмешиваться в дела Средиземноморья серьёзным игрокам извне, которые смогут препятствовать объединению в дальнейшем (в Европе таких просто нет, арабов или аналога - нет, Степь не созрела, персы/парфяне с трудом дотягиваются до берегов...). В общем, морской транспорт уже достаточно развит для создания приморской империи, а сухопутный - ещё далеко не созрел для сухопутного эквивалента.

[Тень Дуба]

>А главное - бессмысленно. Чего он хочет? Очередного раунда драки всех против всех? Или тожественного въезда понтийца в Рим?

Ну так в том и вопрос. Будет тот же Рим, только в другом дизайне.

"Ну вот пробил ты головой стену - и что будешь делать в соседней камере?"©

Кстати, темы типа "Митридат- победитель" ведь не могло же не быть?

[Инженер]

"Ну вот пробил ты головой стену - и что будешь делать в соседней камере?"©

Коллеги, у вас послезнание. Я же не про попаданца пишу с послезнанием.

Это криптоистория. Как минимум до разгрома Спартаком Вариния вообще ничего не поменяется (там дальше посмотрим, далеко еще), но пытаться пойти другим путем герои будут интенсивно.

Костоправ не всезнающий бог, не инопланетянин и не попаданец. Он не совсем обычный человек, о чем я постоянно намекаю его экстрасенсорными способностями, но он и не бессмертный горец. В первом варианте книги он, как раз, был ближе к Воланду, но сейчас он ближе к Румате. Он будет ошибаться. В предпоследней главе я устрою частичное раскрытие карт. Будет видно, что обе тайно противоборствующие стороны, хотя и думают, будто на много шагов вперед ситуацию просчитали, ошибаются. Обе ошибаются. Немножко намекну (не до прозрачности), кто это такие. Тут неоригинальная идея.

Вот сериал, от которого я прусь и благодаря которому и стал писать эту книгу, чем мне нравится - там озвучат план хитрожопой интриги, а она не по сценарию пойдет.

Так и тут. Вы можете быть уверены, что тут все пойдет по сценарию РИ, игроки хотели другого. Чтобы совсем уж не расстраивать коллегу Магнума, который не любит чисто исторические книги, я держу в неопределенности развилку уже во время восстания. Я еще сам не придумал до конца, как к ней можно подвести эти тайные игры, чтобы она стрельнула. Она в любом случае галактических империй не создаст. Или схлопнется через н-цать лет или получатся те же яйца с другими именами. Посмотрим. Самому интересно.

Я вот, к примеру, вроде нащупал, как оставить Помпея в стане марианцев. Только он там не останется. Мне больше всего интересно, как, из-за чего все сорвется в самый последний момент.

[Nagel]

Кстати, темы типа "Митридат- победитель" ведь не могло же не быть?

Слабенький он. Нет у него сил на гегемонию.

Рим его затоптал особо не отвлекаясь.

не туда прогрессор( хотя скорее уж регрессор) обратился.

Надо бы германцев прогрессировать. Чтоб типа кимвры и тевтоны - тольок в 10 раз сильней, персы там сразу же, арабы пускай ломанутся на БВ.

И всю италию нафиг спалить. То то пролетарии и рабы обрадуются. А как будут радоваться самниты умирая по мечами германцев...

Создать пару мировых религий в конфликтных районах.

Тогда да, можно надолго задержать процесс.

В общем иллюстрация того как видят "щастье человечества" леваки и ко.

[Тень Дуба]

>Слабенький он. Нет у него сил на гегемонию.

Так в РИ - это ясно. Но ведь "рояльно-гнездовым" методом и не таких до ГИ доводили.

Мне другое интересно: я как-то не могу припомнить "позитивной программы" Митридата (вообще никакой не могу припомнить, хотя я, конечно, не интересовался им глубоко и детально). Ну то есть чего-то бОльшего, чем "лично я лучше чем те парни". Даже у Аристоника, насколько можно судить, была пусть и утопическая, но программа, что-то поменять в устрйстве общества. А у Митридата?

Изменено 11 Mar 2012 пользователем Тень Дуба

[Инженер]

Переделал в соответствии с замечаниями пост 49

Мне другое интересно: я как-то не могу припомнить "позитивной программы" Митридата

Была-была:

Короленков, "Сулла" (цитирует Юстина)

"Вообще, римляне преследуют царей не за их поступки, а за их силу и могущество; они «взяли себе за правило — ненавидеть всех царей, очевидно, потому, что у них были такие цари, от одного имени которых они краснеют». У римского народа душа волчья, вечно голодная, жадная до крови, власти и богатств; римские цари — просто «скопище бродяг»; и если римляне создали свою державу с помощью жестокости и несправедливостей (чему посвящена вся речь), то он, Митридат, единственный из всех царей владеет не только отцовским, но и чужестранными царствами, приобретенными при помощи наследования и благодаря его чрезвычайной щедрости (Юстин. XXXVIII. 4–7)."

"...в этом сильно идеализированном изображении физиономические детали портрета понтийского царя и отличительные черты портрета Александра Великого «настолько слились друг с другом, что объединились в блестящий обобщающий образ». Митридат был изображен на них так, «как он видел себя и как он хотел, чтобы его видели другие: как новый Александр».

Такие изображения ко многому обязывали — и Митридат делал все, чтобы слухи о появлении «клона» Александра получали новую и новую пищу"

Молев, "Властитель Понта"

"Для эллинов провинции Азия он действительно был освободителем от тирании римлян{107}. По свидетельству одной из надписей города Эфеса, что наглядно свидетельствует об отношении греков к Митридату в то время, понтийский царь возглавил движение «против владычества римлян за всеобщую свободу»."

Т.е. идеализируются все позитивные достижения Александра и на них "выезжает" Митридат.

[Инженер]

* * *

…Шел дождь. Холодный и злой. Частокол тонких, едва различимых нитей, стена из воды от земли до неба, лишающая свободы всякую тварь живую, вынуждая ее искать укрытие, теплую и сухую нору, темницу, которую ни зверь, ни человек не жаждут покидать по своей воле. Дождь не сдается, он терпелив и настойчив. Он барабанит по крыше, стремясь найти себе дорожку, обжечь ледяным прикосновением…

Пес стоял в дверях и, склонив голову чуть набок, смотрел немигающим взором. Квинт заворожено выдерживал его взгляд. Пес не мелок ростом, широк в кости и очень красив. Квинт не побоялся бы поручиться, что один из родителей пса был волком. От другого родителя кобель унаследовал бурый отлив шерсти и уши, не столь острые, как у волков и чуть завалившиеся вперед. Пес изучал Квинта беззвучно, неподвижно, лишь ноздри чуть шевелились, а потом повернулся и потрусил прочь, в дождь.

В дверь вошла женщина. Высокая стройная, она одета в длинную, до пят, белую рубаху и черно-белый, вышитый передник. Прядь темных волос выбилась из-под платка цвета охры. Несмотря на обилие деталей, Квинт никак не мог разглядеть ее лицо: глаза внезапно начали слезиться. Женщина приблизилась, склонилась над Квинтом и произнесла:

– Эй, римлянин?

Почему-то мужским голосом.

– Эй, римлянин?

– Может его водой окатить? Чтобы очухался быстрее?

– Дурак, он же только что целиком в воде болтался.

– И то верно…

– Римлянин? Очнись. Чем ты его приложил, Аристид?

– Кулаком.

– Здоров ты врать. Его, как дубиной оглушили.

– Ага, барахтаюсь себе, тут под руку дубина подвернулась, видал, море ими кишит. Ну, значит, я ка-ак…

– Ладно, угомонись. Римлянин, очнись! Эй?!

– По щекам его, Эвдор, по щекам.

– Не переусердствуй. Он, поди, к Перевозчику в очередь уже пристроился.

– Римлянин?!

– Гляди-гляди, моргнул!

– Ага, живой, значит. Ну, радуйся, молодец! Хотя, ума не приложу, чему тут радоваться на твоем месте…

Лицо этого человека было настолько… добродушным (другого слова гудящий мозг префекта измыслить не смог), что Квинт на мгновение опешил. Промелькнула мысль, что его подобрали свои. Но прочие, хищно ухмыляющиеся рожи быстро расставили все по своим местам.

Север закашлялся.

– Радуйся, родной! Водички небось наглотался? – участливо поинтересовался «добродушный».

Квинт мотнул головой. Говорили по-гречески, на странном диалекте, протяжно, глотая некоторые звуки.

«Наверное, ионийский».

– Понимаешь меня?

Квинт кивнул и снова кашлянул, повернув лицо набок.

– Поднимите его, да наклоните, пусть проблюется.

– Я бы тоже проблевался, только сперва заглотил бы чего-нибудь, проросшего на Хиосе. У нас осталось еще?

– Заткнись, Аристид.

Севера рывком поставили на ноги, держа под руки, не церемонясь, толкнули вперед. Префекта действительно едва не вывернуло наизнанку. С трудом удержав рвотный позыв, он приподнял лицо и несколько раз глубоко вздохнул.

– Очухался? Ну и славно. Мы сейчас тебя немножко поспрашиваем, а потом зарежем. Договорились?

– Заче… зачем мне… говорить… если убьете… – прохрипел Север.

– Ты смотри, как по-нашему чешет! – восхитился один из пиратов.

Север обвел мутным взглядом окружившую его компанию. Разбойные, один другого краше. А этот… лыбится, как потерянного родственника встретил. Главарь.

– Логично, – заметил «добродушный», – но сам посуди, когда я буду тебе пальцы по кусочку резать, ты станешь вопить, чтоб я тебя скорее прикончил. А для этого придется ответить на некоторые вопросы.

– Не-а… Раньше сознание потеряю, – помотал головой Север.

«Добродушный» повернул голову к пирату, с которым Квинт боролся в воде.

– И ведь не поспоришь.

– Зачем он тебе, Эвдор? – спросил пират, державшийся поодаль.

Север обратил внимание, что тот несколько выделяется из компании разбойных. Все они были или мокрыми, окровавленными, или какими-то… помятыми, что ли. А этот – нет.

– А вот он сейчас тебе все расскажет, Дракил, ты и узнаешь.

– Братья, разуйте глаза! Мы по его милости полезли на судно с хорошей охраной, хотя все видели, что нас там ждет. И вот результат: потеряли нескольких товарищей, просрали добычу и еле ноги унесли, а он продолжает кормить нас загадками! Он же издевается над нами!

– Успокойся, Дракил, – сказал чернобородый пират, – у нас разуты глаза, и мы прекрасно видим, что издевается он над тобой. Потому что ты много верещишь не по делу.

Дракил, свирепо сверкнув глазами, демонстративно сплюнул и отвернулся. Все вновь обратились к Северу.

– Ну, так что нам с тобой делать, римлянин? Резать тебя или чего интереснее измыслить?

– Ты же еще вопроса не задал.

– И то верно! – расплылся в улыбке Эвдор, – а вот скажи мне, мил человек, а чего это такой нехилый римский эскорт путешествует на купце?

– Так море пиратами кишит, – усмехнулся Квинт, – не слыхал, что ли?

Один из державших его за руки головорезов хохотнул. Эвдор покосился на весельчака и заулыбался еще шире.

– Ты не поверишь, я их даже встречал. Страшные люди. Голову снимут – глазом не моргнут.

– Мне говорили, – процедил Квинт.

– Вот и славно. Если хочешь, чтобы голова и дальше на твоих плечах красиво смотрелась, объясни-ка мне причину вашей внезапной дружбы с «пурпурными».

– С кем?

– Не понимаешь? Это ж почти что пуны, ваши заклятые друзья-недобитки!

– Ну и что? Их, пунов, всяк норовит обидеть. Деньги платят – мы охраняем. Рим – за безопасное мореплавание и торговлю. Так сейчас каждый купец сопровождаться будет. Обидно, да?

– Вгеж, забака! – прогундосил один из пиратов.

– Я тебе не верю, – сказал «добродушный».

– А я – тебе. Ты вот все улыбаешься, но я знаю, что ты нехороший человек.

– Ты нам зубы не заговаривай, ублюдок! – рявкнул прямо в ухо, один из державших префекта за руки, – юродивым решил прикинуться?

Квинт поморщился, но промолчал.

– Время тянешь? – поинтересовался Эвдор, – пожить подольше хочется?

– Кому не хочется?

– Ну, так говори.

– Подзабыл я, о чем ты спрашивал?

– Огорчил ты меня, – разочарованно протянул Эвдор, враз посерьезнев.

Перед глазами Квинта блеснул нож.

– Какое выбираешь? Это?

Правого уха коснулось что-то неприятно острое.

– Или это?

Лезвие надрезало кожу под мочкой левого уха.

Квинт ничего не сказал. На скулах его играли желваки, мышцы напряглись, но это не оцепенение испуганной жертвы. В движении глаз римлянина ни намека на беспорядочные метания, растерянность. Эвдор понял, что членовредительство в данном случае бессмысленно. Ничего римлянин не скажет. Да и не нужно.

Один из пиратов, тот, который «верещал не по делу», задумчивость вожака интерпретировал по-своему:

– Что, Эвдор, растерял навыки? Дай его мне, я разговорю.

Пират, с которым Квинт боролся в воде, расхохотался, а вожак вздохнул.

– Я вижу, римлянин, ты не трус. Ты командир отряда. Вы шли на Кос. Может ты разведчик, возвращающийся в лагерь после вылазки? Но почему на финикийском судне? К тому же разведчик не стал бы интересоваться, где может быть теперь Лукулл. Значит, ты вовсе не человек Лукулла. Тогда чей? А если предположить, что ты из тех римлян, которые заперли Митридата в Пергаме, тогда все сходится. Отряд малый, похоже на эскорт вестника или посла. Своих кораблей нет. С финикийцами вы шли, поскольку ионийцы побоялись связываться с вами даже за деньги. Побоялись Митридата. Царь свиреп в гневе и еще не побежден. Пока не понятно, кто побеждает. И ты ехал, чтобы просить помощи у Лукулла.

– Откуда ты…

Наблюдая за неподдельным изумлением префекта, Эвдор усмехнулся.

– Слишком вы, римляне, надменные. Никак не хотите позаимствовать нашей вековой эллинской премудрости. Слышал, софистика такая есть – логика? Башкой думать надо! Факты сопоставлять, – Эвдор повернулся к Аристиду, – посмотри на его рожу, пьянчуга, он слова не сказал, а уже во всем сознался. И резать не пришлось.

– Если ты сразу обо всем догадался, зачем задавать эти дурацкие вопросы? Зачем вообще атаковать корабль? – мрачно спросил Аристид.

– Я не был уверен. А вопросы… Я, всегда даю людям возможность разочаровать меня.

– И как, разочаровал он тебя? – спросил чернобородый пират.

– Если бы разочаровал, я бы отрезал ему уши, – Эвдор посмотрел Квинту в глаза, – понравился ты мне, парень. Не трус и не дурак. Лицом своим, правда, плохо владеешь. Скажи-ка еще кое-что. Митридат до сих пор в Питане сидит?

Квинт сжал зубы.

– А… Ну да. Собственно, это не уже столь важно. – «Добродушный» повернулся к пиратам, – Ну что, братья, наши планы не только не меняются, но подтверждаются.

– С этим что делать? – спросил чернобородый.

– С этим? – Эвдор поскреб пятерней щетину, – как звать-то тебя?

Квинт молчал.

– Да скажи уже, дурень! – рявкнул Аристид, – тут-то чего уперся?

Префект посверкал глазами, но выдавил из себя:

– Зови Севером.

– Север. Congruenti nomine[86].

Квинт резко вскинул глаза на улыбающегося пирата.

– С твоей смерти, Север, мне никакой выгоды не будет, я вовсе не так кровожаден, как ты, наверное, подумал. Но и здесь ты мне совсем не нужен. Так что, прыгай-ка за борт, подобру-поздорову. Боги попустят, догребешь до берега. До него видал, рукой подать. Стадии четыре будет. Может, еще свидимся.

Квинта отпустили, и он попятился к борту, стянул поддоспешную кожаную безрукавку с полосками-птеригами, свисавшими вокруг бедер и на плечах. Кожа намокла и изрядно стесняла движения. Север повернулся к борту. Его толкнули в спину, но он удержался на ногах, перелез через борт и прыгнул. Пираты гоготали ему вслед, но недолго. Их вожак быстро угомонил веселье и акат, влекомый слитными взмахами весел, побежал на север.

Префект плыл к берегу. Мысли его путались от пережитого, но сейчас важно было только одно: добраться до суши. Что он будет делать дальше, один, без оружия во враждебной стране, без денег, почти голый, он пока не представлял. Он подумает об этом после. Когда доберется о берега.

--------

86 Congruenti nomine – «подходящее имя», severus – «суровый» (лат).

[Тень Дуба]

Т.е. идеализируются все позитивные достижения Александра и на них "выезжает" Митридат.

Но это как раз и не то, что я называю "программой". Это именно что "хорошая личность вместо плохой личности". Очередной "добрый царь". Прям таки "возвращение короля"©Толкин

[Tim]

Мне другое интересно: я как-то не могу припомнить "позитивной программы" Митридата

Была-была:

...

"...в этом сильно идеализированном изображении физиономические детали портрета понтийского царя и отличительные черты портрета Александра Великого «настолько слились друг с другом, что объединились в блестящий обобщающий образ». Митридат был изображен на них так, «как он видел себя и как он хотел, чтобы его видели другие: как новый Александр».

Такие изображения ко многому обязывали — и Митридат делал все, чтобы слухи о появлении «клона» Александра получали новую и новую пищу"

Молев, "Властитель Понта"

"Для эллинов провинции Азия он действительно был освободителем от тирании римлян{107}. По свидетельству одной из надписей города Эфеса, что наглядно свидетельствует об отношении греков к Митридату в то время, понтийский царь возглавил движение «против владычества римлян за всеобщую свободу»."

Т.е. идеализируются все позитивные достижения Александра и на них "выезжает" Митридат.

Это "греческая" часть "программы" Митридата (в 87 она, кстати, внезапно! волшебным образом изменилась на нечто в духе Аристоника), была и "персидская" часть, про неё много Сапрыкин пишет, из доступных сейчас книг Наумов в "Митридатовых войнах" все эти версии "программ" разбирает. Из главной, осевой части "программы" я бы всё-таки выделил ещё "нового Диониса" (Александр тоже, кстати, играл нового Диониса), потому что эта идея более универсальная, чем "новый Александр", который только для греков.

[Nagel]

против владычества римлян за всеобщую свободу

"мои хлопцы все как один за свободную личность"(с)...

ТОлько причем здесь Митридат.

Он ведь только союзник, как и италийские сепаратисты.

Непонятно в чем цель организации костоправа.

[Инженер]

Непонятно в чем цель организации костоправа.

Как у СССР и США. Не укокошить противника физически, а продвинуть свою идеологию, сделать ее доминирующей. Учитывая, что у Митридата идеология возникла буквально вчера и исключительно ради сиюминутных потребностей, можно сделать вывод, что у костоправа ничего не получается. Все его потуги пока в пролете. Александр=Дионис=Митридат=Один народ=Один царь=Один бог. "Ни эллина, ни иудея". Правда, у меня крипта ближе к НФ, чем к мифо-религиозной валентиновской. Ниже 12-я глава, а первая порция откровений нагрянет в 16-й, в предпоследней главе первой части.

----------

Глава 12

Кос

Ему было тридцать два года. Кое-кто в таком возрасте еще остается большим ребенком, проматывающим на пирах отцовское состояние, не заботясь о завтрашнем дне. А кто-то уже зрелый муж, повидавший столько всего, что не каждый старик мог бы похвастаться подобным жизненным опытом. В тридцать два Великий Александр закончил свою земную жизнь, завоевав половину Ойкумены. Говорят, он стал богом. Может и так. Латир и его приближенные из кожи вон лезли, стремясь произвести на заморского гостя впечатление. Устроили ему экскурсию к золотому саркофагу. Обставили все театральнее некуда. И все чего-то суетились вокруг, потрясая париками, размалеванные, как дорогие детские куклы. Все заглядывали в глаза: «Ну как, впечатлился? Проникся? Ощутил на себе давящий взгляд Божественного, незримо присутствующего?»

Нет, гость не ощутил и не проникся. Никогда не был склонен к театральным эффектам, всегда невозмутим и прагматичен, как ни странно подобное описание для человека, широко известного, как поэт и ритор.

Он не походил на молодых поэтов, любителей «волчиц» и выпивки. Знаток языков, мастер изящного слога, автор блестящих судебных речей, он не был подвержен страстям, бурному проявлению эмоций, столь характерному для большинства ораторов. Всегда сдержан, спокоен, невозмутим. Луций Лициний Лукулл совсем не прост.

Проявив личную отвагу и недюжинный ум в годы Союзнической войны, он был замечен Суллой. Исполнительный трибун, честный, инициативный, не склонный к авантюрам, он очень скоро стал правой рукой главы оптиматов. И никому, за всю свою жизнь, Луций Корнелий не доверял так, как этому, не слишком привлекательному внешне человеку.

Именно Лукулл хранил казну пяти легионов, пришедших в Грецию сражаться с Митридатом. И не только хранил, но приумножал ее. Луций Лициний ведал чеканкой монет, которыми римляне оплачивали свои военные расходы. «Лукуллова монета» чеканилась без обмана, была полновесной и ходила потом многие десятилетия.

Война протекала не совсем так, как хотелось бы римлянам. Несмотря на то, что Сулла положил конец успехам Митридата и впредь римляне били противника везде, где могли до него дотянуться, именно последнее обстоятельство и представляло наибольшую проблему. Римляне совсем не имели флота и не могли помешать постоянному подвозу продовольствия и подкреплений к Архелаю. Война грозила затянуться. Обращаться за помощью в Рим, к засевшим там марианцам, неприемлемо, да и бессмысленно. Строить флот самим? Колоссальные затраты времени и денег. Да и где? В разоренных портах? Из чего? На одни только осадные машины под стенами Афин пришлось пустить священные рощи Академии и Ликея. Впрочем, священные они для афинян, нам то что? Так или иначе, но Аттика превратилась в выжженную пустыню. Какой уж тут флот.

Римляне смогли достать три корабля, и на них Луций Лициний отправился добывать флот для Суллы. В самый разгар зимних бурь. Тем не менее, ему удалось благополучно добраться до Египта, ко двору фараона Птолемея, девятого с таким именем, прозванного Латиром[87]. Молодой Птолемей принял посланника более чем радушно. После смерти Птолемея IV, победителя сирийцев в битве при Рафии, Египет начал хиреть и больше не посягал на право именоваться великой державой. Поэтому фараон не упустил возможности подружиться с Римской Республикой против Митридата. Птолемеи и прежде имели сношения с Римом, но не слишком активные. Величина это была для них скорее неизвестной, и фараон испытывал Лукулла на прочность подарками, стоимость которых достигала восьмидесяти талантов[88]. Лукулл вежливо отказывался. Царские евнухи, раболепно простираясь перед ним ниц, вежливо настаивали. Водили к саркофагу Александра, звали в Мемфис, посетить гробницы древних фараонов. Лукулл отвечал, что осматривать достопримечательности прилично досужему путешественнику, разъезжающему в свое удовольствие, а не тому, кто оставил своего полководца в палатке в открытом поле, неподалеку от укреплений врага.

Евнухи тянули время. Фараон еще ничего не решил. Лукулл, убедившись, что суммы, подобные той, что он получил от Суллы, двор фараона способен переварить за один день, с утра до полудня, без остатка и каких-либо сожалений, вынужден был изменить тактику переговоров. Деньгами евнухов не пронять, но они опасались роста мощи понтийцев и парфян, и весьма прониклись скоростью битья римлянами митридатовых стратегов. Определенно, было из-за чего подружиться. Однако на полноценный союз фараон все же не решился и ограничился представлением эскадры пентер (не слишком большой) под командованием наварха Тимофея. Уже немало, и окрыленный успехом Лукулл отплыл на Крит в поисках новых союзников.

На Крите легат одержал еще более впечатляющую победу. Формально правившие островом многочисленные мелкие царьки и олигархи не представляли из себя ничего, ни силы, ни власти. Другое дело – Леохар. Подробности переговоров Лукулла с Волком остались известными только им двоим, но результат заставил изумленно ахнуть всю Эгеиду. Волк присоединился к римлянам со всем своим флотом, практически уровняв их шансы против понтийских эскадр.

На этом фоне присоединение следующего союзника, Родоса, уже казалось чем-то само собой разумеющимся. Потом последовала очередь Книда и вот теперь – Кос.

Флот разросся до восьмидесяти кораблей, против шестидесяти у Неоптолема. Сулла, стараниями своего легата приобрел лучших навархов – Дамагора, Тимофея, Леохара. Они знали, что стоящий у Геллеспонта Неоптолем – это наиболее организованная и дисциплинированная часть морских сил Митридата, но есть еще кое-кто. Вчерашние братья Леохара. Киликийцы. Про них известно лишь то, что их очень много и они повсюду. Лукулл намеревался запереть войска Архелая в Греции, отдав на съедение Сулле. Для этого необходимо уничтожить Неоптолема. В победе над ним легат не сомневался, но требовалось еще обезопасить тыл от удара киликийцев, защитить от разорения города новых союзников.

По совету Дамагора Лукулл задержался на Косе на несколько дней дольше, чем изначально намеревался. После заключения союзнического договора с правителями острова, все легкие корабли, все критские гемиолии и часть наиболее быстроходных родосских триер были разосланы в разведрейды на запад, до Киклад, и патрулировали Ликийский пролив. Благодаря этим мерам Лукулл узнал о походе Эргина сразу же, как только тот проследовал мимо Родоса. Эргин ушел на запад, это порадовало легата (противник опасается драки), но и заставило озаботиться. Необходимо срочно принимать меры, пока киликийцы не соединились с Неоптолемом. Кроме того, Леохар с Дамагором, прикинув численность сочтенных разведкой кораблей Мономаха, пришли к выводу, что это далеко не все, что Братство может выставить против них. Нужно было поторапливаться, и тут на горизонте замаячила новая перспектива.

Слухи о переправе в Азию марианской армии, ее успехах, дошли до ушей Лукулла еще на Родосе. Они были очень сбивчивыми и противоречивыми. Победа римлян у Пропонтиды описывалась по разному, легату не удалось даже выяснить имя командующего марианцами. Неизвестна обстановка в Вифинии. Одни говорили, что вифинцы массово бегут от римлян к Митридату, другие – от Митридата к римлянам. То царь убит и съеден червями, то он обрушил на римлян громы и молнии, стерев всех в порошок. Слова про громы прагматичный легат пропустил мимо ушей, но наличие на доске очередного игрока отныне необходимо учитывать.

На седьмой день стояния к острову подошло финикийское судно, на котором пассажирами ехали полтора десятка легионеров. Вот они привезли новости крайне интересные…

– Налей-ка мне, парень, – Лукулл щелкнул пальцами, указав контуберналу на кубок с вином.

Юноша, зашедший с вечерним докладом, немедленно бросился выполнять поручение. На пороге покоев косского архонта Никодима, частью превращенных в штаб флота, появился трибун Гай Постумий, отсалютовав командиру. Лукулл кивнул в ответ, сел за рабочий стол, отпил из чаши и вопросительно взглянул на Постумия.

– Только что патруль задержал на берегу, неподалеку от города, подозрительного человека. Одет в легионерскую тунику, довольно оборван, никаких вещей при себе не имеет. Утверждает, что он военный трибун.

– Военный трибун?

– Так точно. Не наш.

– Может быть, дезертир из легионов Кассия?

– Мысль про Кассия мне в голову не приходила, но я не думаю, что он дезертир. Он не пытался бежать, сам вышел к патрулю.

– Думаешь, он из этих?

– Так точно. Показания вполне согласуются.

– Приведи его.

– Он уже здесь.

– Вводи.

В комнату вошли два легионера и сопровождаемый ими человек. Он был одет в грязную и ободранную тунику, некогда красного цвета, обут в калиги. Волосы русые коротко стриженные, светлая щетина, очевидно обычно малозаметная, ныне ярко выделяется на обветренном, загорелом лице. Держится уверенно, спокойно, словно нынешнее положение не кажется ему чем-то из ряда вон выходящим. Нет загнанности в глазах. Ну конечно, никакой он не дезертир.

– Кто ты? – спросил Лукулл.

– Меня зовут Квинт Север, я военный трибун. А ты, должно быть, Луций Лициний Лукулл?

– Ты не ошибся, – подтвердил легат.

Задержанный отсалютовал.

– Говоришь, военный трибун? Но среди моих людей нет такого человека, – Лукулл перевел взгляд на Постумия, назад, на Севера, и чуть прищурился, – говори правду. Ты дезертир из разбитых легионов Луция Кассия, наместника Азии?

– Никак нет. Я служу в легионах легата Гая Флавия Фимбрии. Исполняю обязанности префекта конницы.

– Вот как? Я знаю одного Флавия Фимбрию, но впервые слышу о таком легате.

– Гай Флавий возглавил легионы после смерти командующего, консула Валерия Флакка.

– Что это за легионы?

– Два легиона, посланные со вспомогательными частями в Азию на войну с Митридатом.

– Кем посланные?

– Сенатом и народом Рима.

– Народом? Полагаю, нет. Легионы послала группа лиц, именующих себя Сенатом. Легитимность этой группы мы не признаем, как и право объявлять войны и посылать куда-либо войска. Но мы отвлеклись. Поведай нам, трибун, при каких обстоятельствах наступила смерть Флакка, коего ты именуешь консулом. Он был убит в бою?

Задержанный кашлянул.

– Никак нет. Консул убит в результате ссоры с легатом Фимбрией.

– Причина ссоры?

– Несправедливое судейство, вынесенное консулом не в пользу легата. Это послужило поводом к убийству. Напряженность в их отношениях нарастала давно. Мне неизвестны подробности.

– Кто совершил убийство?

– Лично легат Фимбрия.

Лукулл усмехнулся.

– Я смотрю, ты весьма откровенен. Так беззастенчиво сдаешь своего командира.

Север побагровел.

– Я не считаю возможным лгать тебе, Луций Лициний, даже если это затруднит выполнение моего задания. Свидетелей много, правда все равно станет тебе известна.

– Похвально, – Лукулл кивнул Постумию и тот вышел, притворив за собой дверь. Север покосился ему вслед, – а теперь сообщи, с какой целью ты прибыл сюда и объясни свой внешний вид.

– Мне поручено доставить тебе, Луций Лициний, письмо от моего легата. К сожалению, в пути я и мои люди подверглись нападению пиратов. Во время боя я оказался в воде и отстал от судна с моими людьми. Их судьба мне не известна. Письмо осталось на судне.

– Какая жалость. То есть ты трусливо бежал, бросив своих товарищей…

– Нет! – стиснул зубы Север.

– Где же твое оружие? Знаки отличия, подтверждающие, что ты тот за кого себя выдаешь?

– Мое оружие, доспехи, забрали пираты, вытащившие меня из воды. Я…

– Ты сдался в плен?

– Я был без сознания!

– Ты был без сознания, в воде и не утонул?

– Нет.

– Странно. Но ты, все же, очутился в плену. Как тебе удалось избежать смерти?

– Меня отпустили… – тихо проговорил Север.

– Отпустили. Удивительно. Никогда не слышал более захватывающей истории. Что же случилось далее?

Легат встал из-за стола и прошелся перед Севером, заложив руки за спину. Квинт следил за ним исподлобья.

– Дальше не так интересно. Мне позволили добраться до берега вплавь. Потом я день пробирался до мыса, с которого Кос ближе всего. Сегодня утром мне удалось переправиться на рыбачьей лодке.

– Чем же ты расплатился с рыбаками за переправу?

– Ничем.

– То есть, ты лодку украл?

– Отобрал, – спокойно ответил Север, – а рыбаков, предвижу твой следующий вопрос, побил.

– Что ж, похвально. Для исполнения приказа командира все средства хороши. Надеюсь, это были не старики или мальчишки? – улыбнулся Лукулл.

– Все еще считаешь меня дезертиром, о сердобольный Лициний?

– Скорее нет, чем да. Впрочем, кое-что следует уточнить, – Лукулл прошел за спину трибуна, приоткрыл дверь и скомандовал, – вводи его, Постумий.

Квинт, старавшийся стоять навытяжку, скосил глаза набок, как только мог, не поворачивая головы, но через мгновение забылся и кинулся обнимать вошедшего Барбата. Острие копья конвойного, ткнувшееся трибуну в грудь, охладило порыв.

– Красноречивее любых слов, – констатировал Лукулл, – итак, показания сторон сходятся. Постумий, освободи из-под стражи спутников нашего доблестного трибуна. Но оружие им не отдавай.

Постумий кивнул и вышел.

– В чем ты еще нас подозреваешь? – спросил Барбат легата.

– Ну что ты, более ни в чем. Вы честные воины, отменно выполнившие приказ.

– Так почему же ты не вернешь им оружие? – спросил Север, – разве они враги?

– А вот это самый интересный вопрос, в наше непростое время, – Лукулл снова сел за стол, – тессерарий свободен. Ступай к своим товарищам, вас накормят. А мы с трибуном побеседуем.

Барбат, кинув взгляд на Квинта, нехотя повернулся и вышел. Легионеры-охранники последовали за ним.

В руках Лукулла появился кожаный футляр, из которого легат достал свиток папируса.

– Твои люди выполнили вместо тебя твое задание. Вот письмо, которое ты вез. Итак, я слушаю, что хочет мне сообщить Фимбрия.

– В письме все написано.

– Я читать умею. Что он велел тебе передать на словах?

– Мне не давали таких указаний. Я должен был передать письмо.

– То есть, ты не знаешь, зачем тебя послали. Ты просто мальчик на побегушках, такой же, как твой тессерарий. Который, кстати, справился лучше тебя. Интересно, зачем Фимбрия послал такого олуха?

– У меня был приказ передать письмо! – вспыхнул Север, – но исходя из оценки состояния дел в текущий момент, я могу предположить, что в письме.

– Так предположи.

Север пару раз кашлянул, собрался с мыслями.

– Легат Фимбрия предлагает тебе, легат Лукулл, предпринять совместные действия по захвату царя Митридата, врага римского народа.

– Да ну? – хмыкнул Лукулл, – продолжай.

Север скрипнул зубами. Ироничная ухмылка Лукулла раздражала его донельзя, но он изо всех сил старался выглядеть невозмутимо.

– Митридат заперт Фимбрией в Питане. Это порт неподалеку от…

– …я знаю, где это, – бросил легат, – продолжай.

– Крепость Питана хорошо укреплена, а наши силы истощены недавним штурмом Пергама. Легат не решается штурмовать Питану. Не имея флота, он не может организовать полноценную осаду порта. Легат предлагает тебе, Лициний Лукулл, прийти к нему на помощь со своим флотом и не дать царю улизнуть. Если ты поспешишь, война может быть закончена уже через несколько дней.

Лукулл встал, подошел вплотную к трибуну и посмотрел ему в глаза. Потом обошел его кругом и принялся расхаживать по комнате за спиной Севера. Квинт стоял неподвижно. Лукулл молчал, тишину нарушало лишь цоканье по мраморному полу шляпок гвоздей, которыми были подбиты легионерские сандалии легата. Квинт нервничал, мысли его путались и чтобы успокоиться, он начал считать шаги Лукулла.

На счете «сорок» легат остановился.

– При жизни Мария, его сторонники не казались мне такими законченными идиотами. Похоже, подмяв под свои задницы все курульные скамьи, Цинна и его подпевалы от осознания собственного превосходства думают теперь только ими. Я задницы имею в виду.

– Я не понимаю, – оторопело сказал Север.

– Не удивительно. Полагаю, задницей думать непросто, – Лукулл подошел к Северу и встал пред ним, сложив руки на груди, – объясняю. У меня нет никакого желания помогать Фимбрии в ловле Митридата. Пусть справляется сам, если сможет.

– Но как же… – нахмурился Север, – ведь он же улизнет! Флот вывезет его. И война продолжится. У царя еще много сил!

– Если Фимбрия не может закончить войну, ее закончит кто-то другой, – развел руками Лукулл, повернулся и направился к своему столу.

– Ты боишься, что вся слава победителя достанется Фимбрии? – высказал догадку Север, – но это вряд ли случится, ведь всем будет ясно, что без твоего флота он ничего не смог бы сделать.

– Ты говоришь так, словно царь уже сидит в подвале в цепях, а твой командир готовится к триумфу. Кабан еще жив, а ты уже строишь планы относительно его шкуры? Нет, трибун, я Фимбрии помогать не стану. Будь на его месте кто другой, даже покойный Помпей Страбон, которым все восхищались, как полководцем и ненавидели за корыстолюбие, независимо от моего отношения к нему, желания единоличной славы, мои люди уже выбирали бы якоря и ставили паруса, стремясь на помощь.

– Но ведь ты со своим флотом не победишь Митридада в одиночку! Даже если одолеешь его на море! Он соберет новые сухопутные армии, а Сулла в Греции, как он переправится в Азию?.. – Север осекся.

– Переправится, – улыбнулся Лукулл, – уж будь уверен. Всему свое время. Но Фимбрия пусть побеждает Митридата сам. Я посмотрю, как это у него получится.

– Но почему?!

Лукулл вздохнул, и, глядя на трибуна, как учитель на глупого ученика, потряс перед его носом папирусом.

– Читал?

– Я не читаю чужих писем.

– Зря. Так однажды привезешь приказ о собственной казни. Собственно, ты как раз этим и занимался. Почти.

– Вот как? Не думаю, что мой командир желал мне смерти таким диким способом. Или каким-то другим.

– Твой командир, Фимбрия, послал тебя во вражеский стан и ты наивно полагаешь, что тебя там встретят с распростертыми объятьями?

Лицо Севера вытянулось от изумления.

– Во вражеский стан? Мне было приказано разыскать тебя, легат Лициний и передать…

– Ты дурачок или прикидываешься? – спросил Лукулл, пристально глядя в глаза Северу.

Квинт заткнулся. Помолчав с десяток ударов сердца, он сквозь сжатые зубы прошипел:

– Вот оно что… И кто же для вас больший враг? Митридат или марианцы?

– Сам посуди. Митридат всего лишь заморский царек, каких немало. Все эти митридаты, никомеды, птолемеи, тиграны и прочие – всего лишь внешние раздражители, вроде комаров. Кусают, досаждают, мы отмахиваемся, иной раз кого прихлопнем. Обычно дело. А есть опасность пострашнее. От нее гниет и смердит тело. Это болезнь. Она гложет, жрет изнутри, невидима. Она может дремать годами, а потом убить человека за полдня. Комара несложно убить. Даже волка, один на один, повозившись, можно. Гниению плоти противостоять куда сложнее.

– И такой болезнью вы считаете марианцев? – протянул Север, – а кем вас считают те, кто сейчас в Риме? Цинна и прочие?

– Мне как-то все равно. А вот для тебя, трибун, куда важнее беспокоиться о том, кем тебя считают здесь.

– Интересно. Вообще-то я посол. Даже если вы считаете меня послом врага, то священное звание посла не дает вам права…

– Звание посла ничего не значит.

– Даже так? То есть ты, Лициний Лукулл, наплюешь на обычаи, чтимые всеми народами, и казнишь посла?

– Не посла. Мятежника. Никак не вражеского посла, казнить коего не в моей компетенции.

– А в чьей же? Суллы?

– Сулла вполне способен прикончить посла, если будет не в настроении.

Квинт начал осознавать свое положение, и сердце его застучало чаще. Помолчав немного, он прошептал:

– Не хотел бы я служить под началом столь бесчестного человека.

– Да ну? – усмехнулся легат, – а сейчас ты кому служишь? Твой разговорчивый тессерарий рассказал так много интересного про доблестного гонителя Митридата, Гая нашего Флавия и его подвиги. А ваш разлюбезный Марий, спятивший дохлый упырь…

– Будем меряться трупами? – огрызнулся Север, – их с обеих сторон хватает.

– Я твое имя, трибун, раньше не слышал, полагаю, твой род не слишком известен. Твои родные живут в Риме?

– В Самнии.

– Значит, во время резни они не пострадали. А головы кое-кого из моих родных и немалого числа друзей выставлялись на Форуме на потеху плебса. Скажи мне, я должен помогать Фимбрии? Тому, кто так прославился при взятии Рима Марием. Тому, кто убил консула, пусть мы и не признавали тюфяка Флакка таковым. Тому, кто спалил римский город Пергам…

– Пергам был захвачен Митридатом и освобожден нами! – возмутился Север.

– Римский город Пергам сжег мятежник Фимбрия, который еще ответит за свои преступления, когда мы до него доберемся.

– Говоришь, должен ли ты помогать Фимбрии? – процедил Север, – Митридат вырезал восемьдесят тысяч римлян. И не воинов, а стариков, женщин и детей! И вдвое большее число рабов. Вот кто должен понести кару! И ты, Лукулл, можешь стать мечом правосудия, но вместо этого строишь из себя обиженного. Тебе протягивают руку, но ты в гордыне отталкиваешь ее. Ты прав, я совсем не знатен. В восемнадцать лет я каким-то чудом был избран в трибуны, ибо мой отец не имеет лишнего сестерция на подкуп таких, как ты, которые сидят на денежных мешках и вертят государством, как собственной блудливой задницей, теша свое честолюбие. Я присоединился к марианцам, поскольку так было легче всего, иначе быть мне простым легионером. Но я пошел бы под знамя Орла и рядовым, ибо хочу служить на пользу государству. Не Марию и Сулле, а государству! И воевать за Рим, а не за Мария! Против врагов Рима!

Лукулл внимательно выслушал пламенную тираду трибуна и сказал:

– Хорошо говоришь. Конечно, стоит подтянуть риторику, но все это легко осуществимо, ведь даже великий Демосфен был в молодости косноязычен. Учить, развлекать или побуждать – цель любой речи. Определенно, у тебя природный талант к последнему. Ты можешь зажигать людей, побуждать их к действию. Если бы тебя послушали некоторые из моих людей, они уже стучали бы мечами об щиты, а Митридат немедленно нагадил бы под себя. Из таких, как ты, выходят вожди. Ты хочешь служить государству. А какое оно в твоем представлении, правильное государство?

– Власть народа.

Лукулл усмехнулся.

– Мы стоим на шатком мосту над пропастью. Ветер, что раскачивает его, стремясь сбросить нас в бездну – Митридат. Будем стоять, он добьется своей цели. В борьбе с ним нам нужно двигаться. Куда? Назад, откуда пришли? Людей на мосту слишком много. Задним не понять страхи и колебания передних. Задние напирают, как убедишь их повернуть? Возникнет давка, свалка, а мост легок и непрочен, многие полетят вниз. Мы толпой вбежали на этот мост, толкаясь локтями, всякий норовил пролезть первым. Сто человек – сто мнений, вот твоя республика, власть народа. И кого ты послушаешь в толпе, этом слепом неповоротливом звере, что теряя свою плоть, топчется над бездной? Здесь можно идти только вперед, друг за другом. Другого пути нет.

– Идти за кем-то одним, – нагнул голову Квинт.

– Именно.

– Сдается мне, Сулле очень нравится на Востоке, – сказал Север, – полагаю, побеждая Митридата, он уже десять раз позавидовал ему черной завистью. Интересно, он уже катает языком по зубам слово «царь»?

Лукулл хмыкнул.

– А вот это не твоего ума дело. Ну, хватит пустопорожних разговоров. Не время и не место для состязаний в красноречии. Я свое слово сказал, и планы менять не намерен. Флот пробудет на Косе еще два дня, а затем мы двинемся к проливам.

– Ты дашь мне судно, чтобы я мог вернуться к Фимбрии? – спросил помрачневший Север.

– У меня нет лишних кораблей для удовлетворения бессмысленных прихотей мятежников.

– Хорошо, доберемся сами, только верни нам наше оружие и деньги.

– Кто тебе сказал, мой наивный друг, что ты вернешься к Фимбрии? Ты и твои люди задержаны, как мятежники и враги римского народа.

Север скрипнул зубами.

– Твою судьбу решит Сулла. Но ты мне симпатичен, трибун. Ты не слишком искушен в вопросах политики, но умен, изобретателен и смел. Мне нужны такие люди. Я собираюсь сразиться с Неоптолемом. Ты хочешь драться с понтийцами? Я тебе предоставлю такую возможность. Пользуйся полной свободой в пределах расположения флота. Ведь тебе же, по твоим словам, все равно, под чьим Орлом бить понтийцев? Лишь бы это был Орел?

– Да, – медленно проговорил Север, пытаясь осмыслить произошедшее, – лишь бы это был Орел…

-------

87 Латирос – горошек (греч).

88 2080 килограммов золота.

[Тень Дуба]

>Один народ=Один царь=Один бог.

Напрашивается заменить тут "царь" синонимом "фюрер"....

[Nagel]

Один народ=Один царь=Один бог.

Ну царь и бог - более менее опнятно.

А вот с народом...Там дикая смесь всяких разных.

И митридат ей рулит только на антиримских настроениях, харизме, и куче бабла.

Если Рим ослабнет - ему свою вольницу не сдержать. Рим теперь не опасен - так зачем нам митридат?

Не катит Митридат на гегемоны. Не осилит.

МАксимум - ослабит Рим. Временно. Потом Рим придет в себя - и усе.

[Инженер]

А вот с народом...Там дикая смесь всяких разных.

Как и в случае Александра. Тем не менее именно Александру ставят в заслугу победу над национализмом.

Не катит Митридат на гегемоны. Не осилит.

МАксимум - ослабит Рим. Временно. Потом Рим придет в себя - и усе.

Современники этого не знают. Воспринимают всерьез. Попаданцев с послезнанием нет.

--------------

Глава 13

Питана

«Нужно будет, возьму гемиолию…»

Вот так вот просто.

Истину говорят из века в век: «Тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем. Он жнет, не сея, ибо море есть поле надежды».

До последнего Дракил надеялся. Считал, прикидывал, думал. Вслушивался в разговоры. Слова бросал, как ему казалось, нужные. А у причала Питаны все надежды пошли прахом. Не по зубам орешек оказался. В Лаврионе Эвдор казался ему проходимцем из совсем захудалых, даром, что крепок телесно. Оборванец, простак, при знакомстве представившийся, как Эвдор-Ниоткуда. Поначалу Дракил, чувствуя себя стоящим выше в иерархии Псов, по разбойной привычке силился придумать Эвдору кликуху. Ничего не липло. Ну как могло случиться, что этот простак так возвысится? Совсем недавно Аристид проболтался, что в Патаре на сходке вождей Эвдор ничего не возразил Мономаху, когда тот звал его «Крысоловом». Отчего у вожака такое прозванье, Аристид не объяснил, но каким же было удивление Дракила, когда один из царевых людей на пирсе Питаны приветствовал кормчего «Меланиппы», этим прозвищем. И вовсе даже не обидным тоном. Да еще сцепил с ним предплечья и чуть ли не облобызал. Тут критянин окончательно понял, что ставка его не сыграла.

Эвдор сразу куда-то исчез вместе со встречавшими его вельможами. Перекинулся парой слов с Аристидом и удалился. В тот день пираты его больше не видели. Дракил для затравки высказал предположение, что вожак, поди уже, неудобно ерзает на остром колу. Шутке посмеялись, а Аристид весело скалясь, хлопнул Дракила по плечу и сообщил, что он, критянин, дурак, и шутки у него дурацкие. Они вели себя, словно что-то знали такое, чего не знал Дракил. Ну, Пьяница может и был осведомлен больше других, но остальные-то откуда? Критянин, лелея перемену власти, держал ухо востро, но ни с кем, кроме как с Аристидом, Эвдор не шептался. Измучившись предположениями, Дракил напрямую спросил у Койона, куда подевался вожак. «Понятия не имею», – ответствовал Койон и глаза у него при этом были честные-честные. «Вегно, к бадшим дачадникаб побёг» – предположил Гундосый. «…» – пожал плечами Залдас.

Флот Мономаха появился спустя день, после прибытия в Питану «Меланиппы». По такому случаю весь город бурно ликовал, славил Эргина, сам царь появился на пристани и лично приветствовал пиратского наварха. Эвдора на этом фоне забыли моментально.

Команда «Меланиппы» не скучала, отыскивала среди вновь прибывших многочисленных знакомцев и зависала с ними в портовых кабаках, хозяева которых по случаю снятия осады (хотя осаду, на самом деле, никто еще не снял) гостеприимно распахнули двери.

Эвдор появился под вечер. Плечи его покрывала синяя шерстяная хламида, в складках которой при ходьбе поблескивала позолоченной отделкой перевязь с мечом. Оба запястья украшали тяжелые золотые браслеты, а коротко стриженую голову плотно обтягивал черный платок.

– Ты только погляди! – восхитился пьяный Койон так сильно, что не удержал равновесие и, завалившись назад, ткнулся затылком в пирата, сидящего на соседней лавке,

На него недовольно заворчали и бесцеремонно вернули в исходное состояние, отчего Койон ткнулся лбом об столешницу.

– Гудите? – поинтересовался вожак, – насилу вас нашел. Где Аристид? Опять по бабам побежал?

– Здесь собралось слишком много мужей, – раздался голос из-за соседнего стола, – я брезгую.

– Вот ты где, – Эвдор нашарил глазами товарища, – вставай, пошли, у нас дело есть. Надеюсь, ты еще в состоянии держаться на ногах?

– Ты говоришь обидно, Эвдор, ты же знаешь…

– Знаю-знаю. Пошли.

Эвдор вытащил из-под плаща увесистый кожаный мешочек, подбросил его, прикидывая вес и громогласно объявил:

– Братья! Боги благословили сегодняшний день! Выпейте за мое здоровье и мою удачу! Я угощаю! – с этими словами он высыпал содержимое на стол.

Новенькие тетрадрахмы заплясали по засаленным доскам.

Кабак взревел многоголосым хором.

– Да здравствует Эвдор!

– Славься, сильномогучий Эвдор!

– …а это кто такой?

Когда они протолкались на улицу, Аристид поинтересовался:

– Я смотрю, ты внезапно разбогател? Откуда это все? Уж не царь ли одарил? Будто это ты привел шесть десятков кораблей, а не одну единственную утлую скорлупку.

– Царь – не царь. Не важно. Есть подле царя кое-какие уважаемые люди.

– Куда мы идем, да еще в такой спешке.

– В похожее заведение, «Сломанный трезубец». Там нас ждут. А спешка… Времени у нас мало, Аристид. Вот все наши пьют, ты пьешь, Полиад пьет, а Эргин с Угольком не пьют. Их шторм изрядно потрепал, но они своим людям передыху не дали. Царевы войска уже грузятся на корабли. Я думаю, сам царь со свитой в первых рядах. Может, отплыл уже.

– Куда?

– Не куда, а откуда. Город, вообще-то валом обнесен, за которым римляне сидят, если ты забыл.

– Ну и сидят. Вчера сидели, и завтра сидеть будут. Видать про драку у них кишка тонка. Куда спешить-то?

– То-то эти, с тонкой кишкой, Пергам по кирпичику разобрали… Ты помнишь того «финикийца», из-за которого тебе пришлось искупаться? На нем ехал один храбрый римский трибун. Не припоминаешь? А куда он ехал? Ты уверен, что поутру горизонт не будет укрыт лукулловыми парусами? «Финикийца» мы упустили.

– Значит надо и нам рвать когти, зачем же ты меня тащишь в какой-то кабак?

– Затем, мой друг, Эномай, что я не киник и бочкой не удовольствуюсь[89]. Много мы навоюем на «Меланиппе»?

– За царя? Немного.

– Да хоть и за себя. Да, немного.

– Что, есть варианты? – оживился Аристид.

– Есть, пьянчуга, есть.

Этим «вариантом» оказалась гемиолия с именем, милым всякому Псу – «Актеон»[90]. Командовал и владел ею пират Менесфей Златоуст, а правой рукой при нем состоял его двоюродный брат Идай, прозванием Вырви Глаз. Братья были пиратами из бедных и кормились объедками от стола Мономаха. Оба славились невероятной драчливостью и фатальной невезучестью. Рыскали по морю бездумно, кидались без разбору на кого попало. Что ни бой, то треть команды в покойниках. Когда Псы подметили данную закономерность, число желающих наняться к братьям резко поубавилось. В результате их корабль, «Актеон», шестидесятивесельная гемиолия, обеспечивался гребцами, хорошо если наполовину. А для палубной драки народу совсем недоставало. Вот братья и прозябали на подхвате у Эргина.

Многих удивляло то, что при таком раскладе Мономах или кто другой не присвоят себе замечательное, добротное судно, каковым являлся «Актеон» – недешевая собственность, явно не по удаче братьев. Объяснением служила крайняя агрессивность Менесфея с Идаем. Оба брата прекрасно владели оружием, вокруг них сплотилась горстка сторонников, им под стать, связываться с которой, несмотря на ее малочисленность, не рисковал никто. Не жаждали Псы приобрести корабль ценой пирровой победы.

«Актеон» был построен три года назад пиратом Гликоном. Вернее, «построен пиратом» – слишком сильно сказано. Строился-то он на Галикарнасских верфях совсем не для пиратских нужд. Заложили его, как триеру, а Гликон, в море пират, а в городе – уважаемый всеми состоятельный гражданин из известного рода, сразу же положил на него глаз. Со всеми городскими «отцами» он в дружбе. Одному подарок, другому симпосион – и на триере исчезает верхний ряд весел, средний ряд укорачивается наполовину. Вот и нет никакой триеры. А это не гемиолия часом, столь любимая пиратами, на верфи стоит? Где? Эта что-ли? Да нет, окститесь, граждане, это просто триера недостроенная. Так на воду и спустили недостроенную триеру, а потом она вообще куда-то исчезла. Corruptio, как говорят римляне.

Собственно, не первый случай. Вообще немалая часть пиратского флота из века в век строилась подобным образом. Своих верфей у пиратов немного, а корабли новые нужны постоянно. На крутобоком паруснике или моноксиле много не навоюешь. Чтобы гоняться за купцами, часто нужен многовесельный корабль с немалой командой. Причем триера для такого дела избыточна. Триеры себе могут позволить большие вожди. Те же, кто еще не дорос до власти над целым флотом, довольствовались гребными судами помельче.

Несколько веков назад киликийцы осчастливили Братство изобретением. Взяли диеру-афракт[91]. Убрали половину скамей-банок верхнего ряда, освободив носовую часть, настлав там сплошную палубу. Получилась гемиолия. Очень эффективное оружие в умелых руках. В погоне за добычей гребли полтора ряда весел. На открытой носовой палубе собирались застрельщики, которым не мешались банки под ногами. При сцеплении с жертвой верхние гребцы бросали весла и также вступали в бой, а нижние готовились в случае неудачи проворно отработать назад. В государственных флотах гемиолии не применялись, там в ходу была гигантомания.

Уважаемый гражданин-пират Гликон полагал, что с приобретением «Актеона» значительно усилился. Вообще-то, так и было. Да вот, незадача – подвизались в его команде два ушлых негодяя, решивших, что пора бы им расти и развиваться. Вот и развились. Случилась смена власти, Гликон отправился кормить рыб, а братьям, полагавшим, что теперь-то попрут в гору, досталось владение, распорядиться которым с выгодой для себя они не смогли. Ныне дела у них шли так плохо, что старший, Менесфей, уже не рад, что порешил Гликона. При покойнике удачи было несравнимо больше.

Все это случилось не вчера и Эвдор, даром, что немало времени просидел в колодках, был наслышан об «Актеоне» и его хозяевах. Он тоже хотел расти и развиваться.

Даже Полиад Драконтей, один из сильнейших и известнейших пиратских вождей, случись он вместе с Эвдором на пристани Питаны, не смог бы ответить на вопрос – кто таков этот неброско одетый человек, вышедший встречать «Меланиппу» в окружении изрядного количества хорошо вооруженных людей. Эргин и Уголек опознали бы Киаксара безо всякого удивления, к тому же этим двоим о прошлом и настоящем Эвдора явно известно многое, гораздо больше, чем кому бы то ни было. Впрочем, ни тот ни другой не отличались болтливостью, да и знание подноготной некоего человека зачастую выгодно лишь до тех пор, пока оно тайно, и не дает никаких преимуществ, становясь всеобщим достоянием.

Эвдор не мог предполагать, чем закончится аудиенция у неприметного всесильного придворного. С равной вероятностью она обещала, как прибыль в деньгах, так и убыток частей тела. Только он один знал – за что. Нельзя сказать, что пират шел на эту встречу со спокойной душой, однако покинул он царскую резиденцию с изрядно потяжелевшим кошелем и более чем радужными перспективами дальнейшего существования.

План созрел давно, нужные слова продуманы бессчетное число раз, а увесистые тетрадрахмы любой речи добавляют сладость меда. Уж насколько Менесфей не отличался живостью ума, но блестящие кругляки на столе должны были сделать слова Эвдора весьма убедительными и доходчивыми.

– Ну, значит, того-самого… Владеть, значит, «Актеоном» будем в этих, как их там? По-честному, короче? Типа того?

– По-честному, – Эвдор спокойно пережидал потуги Златоуста, пытающегося оформить речью свою мысль, – в равных долях.

– Ну, типа, нам две доли сверху, одна тебе?

– Именно так.

– А людям нашим, тоже две доли? – спросил Идай.

– Не жирно будет? – поинтересовался Аристид.

– Погоди, Аристид, – придержал товарища Эвдор, – сколько у вас людей сейчас?

– Ну, дык… – начал загибать пальцы Менесфей.

– Две дюжины рыл, – подсказал Идай.

– Оно как. Две дюжины.

– А надо?

Менесфей беспомощно посмотрел на брата. Он был старше, сильнее и искуснее с оружием, но от непомерной мозговой активности, к коей относились любые попытки сосчитать до десяти, у него непременно болела голова.

– Шесть десятков, – помог Идай.

– То есть, требуется еще зазвать Братьев. За мой счет.

– И что?

Идай скрипнул зубами.

– А то, братец, что наши люди будут в меньшинстве.

– Именно. И поэтому не могут иметь преимуществ.

– Преи… чего иметь?

– Тебя братец, он поиметь хочет, – прошипел Идай.

– Меня!? Да я!..

– Успокойся, почтенный Менесфей, – примирительно поднял руки Эвдор, – я уже раза три объяснил тебе, что хочу взаимовыгодного сотрудничества. У тебя гемиолия, но мало людей. У меня акат, людей тоже мало, но есть деньги, а значит и люди будут. Мы могли бы объединиться.

– «Меланиппа» сближается с купцом, – с выражением безграничной усталости на лице, заново объяснил Аристид, – тот в нас пиратов не подозревает. Завязываем бой. Из-за какого-нибудь мыска, острова, скалы выскакивает «Актеон». Дело сделано. Добычу поровну. Вам две доли сверху. Все в выгоде. По рукам?

– По рукам, – растянулся в улыбке Менесфей.

– Не нравится мне это, – сказал Идай.

– Что именно, почтенный?

– Какая выгода вам?

– Мы много на акате не навоюем.

– То есть мы вам нужны, – утвердительно кивнул Идай, – а вы нам?

– Цену себе набиваешь? – поинтересовался Аристид.

– Погоди, – осадил Эвдор, – почтенный Идай прав, тут главное не продешевить. Ты, Идай, думаешь, что без нас обойдешься? До сих пор обходился?

Идай только вновь скрипнул зубами.

– Ты эта… за горло берешь, Крысолов, – неожиданно обнаружил умственную активность старший из братьев.

– Нет. Учитывая ваше нынешнее положение, я очень щедр. Без меня от вас скоро одни лохмотья останутся. А со мной разбогатеете. Месяц назад я имел дырявый хитон, а посмотри на меня сейчас. Корабль будет ваш, я лишь поведу его туда, где можно хорошо поживиться.

– Соглашайся Менесфей, – встрял один из бойцов, составлявших свиту братьев, – Эвдора боги любят. Все знают, как он удачлив.

– То-то он в рудники загремел, – бросил Идай.

– Быстро сплетни расходятся, – усмехнулся Аристид.

– Другой бы там и загнулся, – спокойно ответил Эвдор, – а я здесь стою.

– В навархи метишь, Крысолов? – поинтересовался Идай.

– Именно так.

– Три доли сверху.

– Предлагаю поступить так: десятая часть добычи – доля вождей. Делим ее на пять частей. Одна часть мне. Одна Аристиду, кормчему «Меланиппы». Три вам. Командую я на «Актеоне», вы подчиняетесь мне, моих людей больше. Но корабль ваш, поэтому ваша доля больше.

Переварив такой расклад, бойцы братьев зароптали.

– А ну-ка утихли! – рявкнул Менесфей и нахмурившись, хлопнул широкой мозолистой ладонью по столу, – что-то мне не нравится, что ты того… Командуешь.

– До тебя только дошло? – прошипел Идай, – он все под себя подомнет!

– Ваших людей немногим меньше будет, сами вы не дети, чего боитесь?

– Я ничего не боюсь! – вскинулся Менесфей.

– А ведь твоих людей пока что не больше, чем у нас, – заметил Вырви Глаз.

– Пока, – кивнул Эвдор, крутнув на ребре по столу тетрадрахму.

Братья уставились на вращающуюся монету.

– Десятая часть вождям, – задумчиво протянул Идай, – кто так делит?

– Например, Леохар. А еще Эргин, Змеиный, Уголек, все.

– Вот ты и врешь! Никогда такого не было! Всегда делились поровну, а вождям по лишней доле.

– Если тебя, почтенный Идай, не посвящают в некоторые хитрые особенности дележа, то это не значит, что их нет, – спокойно ответил Эвдор.

– Это что ж такое? – возопил Златоуст, – нас обманывают, что ли?

Свита поддержала его ворчанием.

– Иди, обвини Эргина, – усмехнулся Аристид.

– Я тебе предлагаю делиться, как Эргин со своими ближниками, – протянул руку Менесфею Эвдор, – ну, ты согласен? Со мной ты возвысишься, без меня скоро совсем без людей останешься, и тебя сожрут.

Менесфей кинул взгляд на своих людей, взглянул на брата. Тот поджал губы, но нехотя кивнул.

– По рукам.

– Есть у нас Гундосый, а теперь еще и Златоуст будет, – хохотнул Аристид, когда они с Эвдором вышли из кабака.

– Ага, – согласился Эвдор, – на состязаниях ораторов всех побьем.

– А ты не боишься, что у нас оппозиции изрядно прибыло? Мало нам Дракила, теперь еще эти двое по любому поводу гадить будут.

– Гадить будет Идай. Менесфею ума не хватит.

– Это да, он сразу за железку и в морду…

– Нам теперь самое главное, кинуть клич по-умному, чтобы ни с кем не разодраться. А то нам еще Патару припомнят.

– Полиад не обидится. Он и не заметил, что кое-кто из его людей к нам перебежал. А заметит, так я ему скажу, что он сам, по дружбе, да от щедрот своих…

– А вот Терей не столь добродушен.

– Кого ты из наших, рудничных, возьмешь на «Актеона»?

– Пока только Залдаса, а там посмотрим. Залдас с мечом проворен, а язык за зубами держит. Койон горяч, Гундосый туповат, а остальным я не доверяю. Дракил мигом сведет дружбу с Идаем. Я их не боюсь, но не хочу искушать судьбу.

– Я бы и фракийцу не доверял.

– Ему опереться не на кого будет.

– Все же возьми еще Саргабаза.

– Он же лидиец, с ионийцами сговорится, у Златоуста, как я понял, одни ионийцы.

– Нет, как раз он и не сговорится. Лидийцы с ионийцами сговориться могут, только когда их примерно поровну.

Квартал они прошли в молчании, затем Аристид не выдержал:

– Я давно уже понял, Эвдор, что ты на службе у Митридата. И исполнил службу неплохо, раз так щедро обласкан. Не хочешь рассказывать, не надо, но что ты собираешься делать дальше? Рвем отсюда когти, пока не нагрянул Лукулл и действуем своим умом, как соблазняли братьев?

Эвдор не ответил. Аристид подождал немного и сказал:

– По-прежнему тянешь нас на царскую войнушку. До наварха или стратега хочешь дослужиться?

– А ты бы не хотел?

– Хлопотно. Опять же, настроение у царя переменчивое. Оплошаешь, чик, а головы-то и нет.

– Царю разные слуги нужны. Кто-то рати водит, кто-то во вражий стан пролезает. Кто из них для победы полезнее, еще вопрос. Из катапульты по воробьям не стреляют, вот и мы царю в грядущей драке с Лукуллом не нужны. Вернее, нужны не в таком качестве, как ты думаешь.

– Ох, темнишь ты опять, Эвдор.

– Эргин вывезет царя с войском в Митилену.

– Мы тоже с ним?

– Нет. Мы пойдем в Троаду. Нам надо шустро команду вербовать.

– Это и ежу понятно. Зачем нам в Троаду?

– Там, возле проливов, стоит флот Неоптолема. Но мы к нему присоединяться не будем. Нам приказано наблюдать.

– «Нам приказано», – фыркнул Аристид, – эх, Эвдор, когда мы сами себе приказывать будем? Менесфея завербовать тоже тебе царь приказал?

– Нет. Царя я вообще не видел. Мне никто не указывает, как мне действовать, чтобы должным образом исполнить задание.

– Смотри, Эвдор, по острию ножа ходишь. Мы все за тобой следуем, пока удача на твоей стороне. А ну как изменит?

– Удача? Мне? Никогда этого не будет.

– Ну-ну, – покачал головой Аристид.

«А в рудниках ты уже побывал».

Команду собрали за три дня, переманив людей и обидев немало мелких сошек, кто и так еле сводил концы с концами. К тому времени Мономах и Терей уже отплыли на Лесбос, в Митилену, с царем, его свитой и доброй половиной войска. Менее поворотливый Драконтей немного задержался, но вскоре последовал за ними. Питану защищать Митридат не собирался.

Когда на «Актеоне» отдавали причальные концы, римляне уже ровными колоннами входили в город, открывший ворота Фимбрии. Лукулл так и не появился, что невероятно взбесило Гая Флавия, а «Актеону» с «Меланиппой» позволило беспрепятственно улизнуть. Впоследствии, ученые мужи запишут, что Митридат отплыл, смеясь над неудачливым Фимбрией, но это будет лишь красное словцо. Царь сохранял ледяное спокойствие. Война продолжалась.

-------

89 В бочке жил знаменитый философ-киник, Диоген, учивший, что наилучшая жизнь заключается в аскезе, избавлении от условностей и власти вещей.

90 Актеон – мифический персонаж, знаменитый охотник. Подглядывал за купающейся богиней Артемидой, за что был превращен в оленя и растерзан пятьюдесятью своими собаками.

91 Судно с двумя рядами весел и открытой верхней гребной палубой.

[Инженер]

Глава 14

Мыс Лект Троадский. Начало осени

Сухощавый старик, когда-то черноволосый красавец, а ныне совершенно седой, покрытый шрамами и морщинами, но по-молодому подтянутый, стоял на верхней площадке боевой башни «Птолемаиды», флагманской пентеры египетской эскадры.

Сто двадцать зигитов, гребцов нижней палубы92 хором тянули монотонную песню-келевсму, ворочая веслами в неспешном походном темпе, под перестук деревянных молотков келевста и его помощников, передающих ритм гребли по всем палубам. Гребцы верхнего ряда – траниты, коих было в полтора раза больше, чем зигитов, отдыхали и «Птолемаида», покачиваясь на низкой волне, неспешно двигалась на острие гигантского клина кораблей вдоль берега Троады93 на север, к проливам в Пропонтиду и Эвксинский Понт.

Здесь, на высоте восьми локтей над верхней палубой, слова песни, доносившиеся из чрева пентеры, плохо различимы, но старик в пурпурном, расшитом золотом хитоне и не пытался разобрать их. Этот мотив, знаком Тимофею с ранней юности, когда он поступил рядовым матросом в царский флот. Для мальчишки, сына рыбака, такой поворот судьбы был неслыханной удачей, ибо подобные ему, свободные, но малоимущие граждане державы Птолемеев могли рассчитывать на службу лишь в качестве гребцов. Тимофей, несмотря на молодость уже считался многоопытным в морском деле, лихо управлялся с парусами и был взят на посыльную эпактиду, снабженную для быстроты передвижения мачтой и парусом. Прошло полвека и вот, под его ногами уже не вечно текущее днище легкого беспалубного суденышка, а доски башенного помоста пентеры, не самой большой в царском флоте, но и не последней. Когда-то одетый в одну лишь выбеленную солнцем набедренную повязку, теперь он носил пурпурный плащ наварха, хорошо известен и уважаем многими, как единственный из флотоводцев Птолемея Латира (а так же кое-кого из предшественников нынешнего царя), кто выбился в люди с самых низов. Пятьдесят лет верной службы, походов, схваток с критянами и киликийцами, с сирийцами, подданными хиреющей династии Селевкидов. Наварх был из тех, кто неизменно первый в бою, но всегда последний в очереди за наградами, хотя по заслугам, по справедливости, должен бы держаться во главе списка наиславнейших египетских военачальников. Но разве есть на свете справедливость? Немного прожило властителей, кто возвышал и приближал простолюдинов. Птолемеи уж точно не из таких. Кроме, пожалуй, самого первого в династии, соратника Великого Александра. Поэтому Тимофей являлся скорее удивительным исключением из правила, за что, кстати, его и любили те, кто не числил в предках богатых и знатных. Любовь черни нередко вызывала злобную зависть владык, но Тимофей был редким гостем во дворце и на глаза придворным почти не попадался. Кто-то же должен охранять морские торговые пути державы Птолемеев. Вот наварх и не вылезал из походов.

Его это устраивало. Он любил море во всех его проявлениях. Его пьянил жестокий зимний шторм, не страшил изнуряющий знойный штиль. Он властвовал над морем, и поболе других флотоводцев сохранял людей и кораблей в боях и нападках стихии. Раскрашенные дураки в царском дворце могли отзываться о незнатном навархе с пренебрежением, но стоило сверх меры расшалиться пиратам, как вспоминали про Ската. Этим прозвищем Тимофея наградил Леохар два десятка лет назад. В ту пору Волк, еще только подбираясь к ступеням своего нынешнего тронного помоста, активно обчищал побережья Египта и Кирены, но, получив несколько оглушающих ударов от эскадры Тимофея, был вынужден искать добычу в других местах. Позже, подмяв под себя Крит, Леохар, подначивая местных царьков, дважды пытался распространить свое влияние на некоторых высокопоставленных евнухов в Александрии, чтобы они помогли ему убрать с дороги умного врага, но в царском дворце помимо недоброжелателей у Тимофея отыскались и защитники, так что затея Волка в обоих случаях провалилась. Кое-кто объяснил царю, что не стоит бить палкой бдительную сторожевую собаку, если она громким лаем отпугнула воров, разбудив при этом хозяев. Тогда некоторые при дворе принялись было звать Тимофея Псом, но наварху эта кличка не понравилась – в Эгеиде Псами звали как раз тех, кого он истреблял.

Ныне же времена настали удивительные. Большая триера, шедшая в трех полетах стрелы позади «Птолемаиды», по левую руку, несла на акростоле белое знамя Волка с черным критским лабрисом. И вместо того, чтобы немедленно уничтожить пирата всеми доступными средствами, Тимофей теперь вынужден согласовывать с ним все свои действия. Союзник…

Хотя родоссцы горой стояли за своего Дамагора, но главнокомандующим Лукулл назначил именно Тимофея, как старшего по возрасту и наиболее опытного. Всей власти он ему, правда, не дал, ибо доверял в этом окружении только самому себе.

Корабли держались все вместе, но не вперемешку, а «свои со своими». На правом крыле клина – Дамагор. На левом – Леохар. В центре – египетская эскадра. Сам Лукулл разместил свой штаб на «Птолемаиде». Сей факт беспокоил Тимофея, опасавшегося, что римлянин, ничего не смыслящий в морской войне (и вообще в морском деле), начнет тянуть одеяло на себя, однако до сих пор Лукулл не предпринимал попыток вмешательства в управление флотом.

Когда приметы береговой линии сообщили кормчим о приближении к земле, где более тысячи лет назад, согласно сказкам слепого старца, две рати, подначиваемые богами, упоенно истребляли друг друга из-за женщины, Тимофей условными сигналами дал команду всем кораблям, сближаться. Он не имел точных сведений о силе Неоптолема и его местоположении, поэтому рассчитывал на внезапность. В ту пору корабли для морского сражения выстаивались в линию, подобную фаланге и так же, как на суше, навархи старались максимально усилить свой правый фланг. Тимофей не был склонен слишком костно придерживаться этого правила, но решил, что в данной ситуации наиболее эффективным будет традиционный план боя. Он рассчитывал встретить Неоптолема стоящим на якоре. Слухи о том, что понтийский наварх базируется у Геллеспонта доходили до ушей Тимофея с начала лета. Никто их не опроверг, не сообщил о каких-либо перемещениях понтийского флота. Это могло означать, что Неоптолем караулит проливы, собираясь воспрепятствовать подвозу подкреплений и припасов войску Фимбрии. Конечно, весь штаб Лукулла уже знал, что никакого снабжения марианцев и в помине нет, но понтийцы об этом не догадывались. Сторожат они уже давно, а значит, скорее всего, стоят в каком-то порту, корабли частью вытащены на берег (те, что помельче), частью сцеплены друг с другом, неповоротливы и небоеспособны. На военном совете был выработан план, согласно которому родосский отряд Дамагора на легких триерах врывается в гавань Дардана (именно этот город Лукулл считал наиболее вероятным кандидатом на роль базы понтийского флота), отсекая от берега связанные корабли, по которым наносят удар Тимофей и Леохар. Замысел предполагал быстроту, точность, выучку команд. Недисциплинированные пираты для этой цели не годились, о чем Тимофей со свойственной ему прямотой сообщил Волку, вызвав ухмылку последнего.

План приняли, однако Скат вряд ли дожил бы до своих седин, если бы не предвидел некоторые возможные неприятные неожиданности, поэтому стал готовиться к бою задолго до Дардана, у самого входа в Геллеспонт. И не прогадал. Неоптолем из Дардана ушел. Тимофей сразу понял это, едва увидел, как прямо по курсу из-за мыса Лект появилась гемиолия критян. Она была послана в разведку и, судя по скорости ее возвращения (весла гемиолии пенили воду в темпе, явно не походном), наткнулась на что-то важное.

Выскочив на идущую широким фронтом эскадру, кормчий гемиолии быстро сориентировался и направил судно к флагманской пентере. Когда корабли сблизились на расстояние стадии, на обоих келевсты отдали команду сушить весла. Выждав еще немного, Тимофей сложил ладони рупором и прокричал:

– Что случилось?

– Множество кораблей! – ответили с гемиолии, – идут на юг!

– Понтийцы? – спросил трибун Постумий, стоявший на башне рядом с египетским навархом.

Вопрос был явно риторический и Тимофей не стал отвечать.

– Идут в боевом порядке?

– Вроде нет! Многие под парусами!

– В проливе под парусами? – спросил Постумий.

Триерарх Мелеагр, командир «Птолемаиды», присутствовавший здесь же, на башне, облизнул указательный палец, оценил ветер и кивнул.

– Вполне возможно, – подтвердил Тимофей, который безо всякого облизывания пальцев всей кожей чувствовал малейшие изменения в силе и направлении ветра, – десять стадий в самом узком месте, а тут, у входа, вдвое шире. Если они идут походной колонной… – наварх снова повернулся к разведчикам, – вас заметили?

Гемиолия подошла совсем близко к «Птолемаиде» и можно было не драть глотки.

– Не знаем, мы видели их издалека, и сразу же повернули назад.

– Возвращайтесь к своим.

На гемиолии опустили весла на воду и она, лихо развернувшись, понеслась на левый фланг, к пиратам Леохара. Тимофей повернулся к Постумию и Мелеагру.

– Готовиться к бою. Передать приказ на все корабли, только без шума. Твои римляне, Постумий, своими трубами способны мертвого разбудить и уж точно предупредят врага, даже если он в двадцати стадиях. Спускаемся.

На палубе к Тимофею подошел Лукулл.

– Неоптолем?

Наварх кивнул.

– Что ты намерен предпринять?

– Разбить его, – наварх вытянул руки в стороны и один из матросов принялся обворачивать его плотной тканью льняного панциря.

Доспех наварха даже не был усилен металлическими пластинками, тогда как легат задолго до появления противника облачился в кованный нагрудник, воспроизводящий гераклову мускулатуру.

На башне пентеры подняли гоплитский щит, выкрашенный в красный цвет.

– Эоситей, – позвал наварх безусого худощавого юношу в доспехах, гораздо более дорогих, чем его собственные, – спеши к Дамагору, передай ему, пусть уходит ближе к берегу, там его будет хуже видно. В бой вступит только по звуку трубы.

Юноша метнулся на корму, перелез через борт и исчез. Посыльная весельная эпактида, которую «Птолемаида» тянула на буксире, отцепившись от флагмана, заскользила к отряду Дамагора.

– Он узнает звук? – спросил Лукулл.

– Да, все оговорено заранее.

– Ты ставишь его в засаду?

Тимофей кивнул.

– На фоне берега его триеры увидят не сразу, они не имеют башен и низко сидят. Мы не будем огибать мыс. Пусть это сделает Неоптолем.

Повинуясь условным знакам, поднимаемым на шестах (мачты на всех кораблях давно убраны), триеры и пентеры союзников сближались, сбиваясь в довольно плотное построение.

– Ложимся в дрейф, Мелеагр, – сказал триерарху Тимофей, – течение нам благоприятствует.

– Каким образом? – поинтересовался Лукулл.

– В Геллеспонте поверхностное течение направлено из Пропонтиды в Эгейское море. Нас будет сносить назад.

– А если было бы иначе?

– Потащило бы вперед и к берегу. Укрываться за мысом стало бы сложнее. Враг увидел бы нас загодя и подготовился, убрал мачты, перестроился.

Лукулл только покачал головой, дивясь познаниям наварха.

Примерно через час, согласно показаниям клепсидры94, над мысом заметили тонкую струйку дыма.

– Что это? – спросил Гай Постумий.

– Я думаю, мы обнаружены, – ответил Мелеагр.

– Как?

– Неоптолем может себе позволить разведку конным разъездом по берегу. Даже странно, что нас заметили только сейчас.

– Значит, внезапный удар теперь невозможен?

– Выходит так. Дальнейшее ожидание бессмысленно.

– Так же, как и засада Дамагора, – сказал Лукулл.

– Ну уж нет, – возразил Тимофей, – легат, сейчас все зависит от твоего авторитета. Нужно, чтобы твой человек немедленно отправился к Леохару и передал приказ идти в атаку. Я хочу, чтобы Псы ввязались в бой, быстро его проиграли и обратились в бегство.

– Притворное отступление?

– Да. Это рискованное предприятие и боюсь, Волк может приказ из моих уст проигнорировать.

– Понятно. Публий Ацилий, ты слышал слова наварха?

– Да, мой легат, – откликнулся один из трибунов в свите Лукулла.

– Поручаю исполнение тебе. И пойдешь в бой на корабле Леохара, как гарантия, что его не бросят на произвол судьбы.

– Так точно.

– Заставь Неоптолема обогнуть мыс… – сказал Тимофей.

– …и проси за это любую награду, – закончил за него Лукулл.

* * *

– Распределить их по разным кораблям, легат?

– Зачем? Думаешь, они могут представлять угрозу?

– Я бы не исключал этого. Два десятка человек, настроенных враждебно, в пылу битвы могут ударить нам в спину.

– Допустим, они смогут захватить корабль. И куда потом денутся?

– Я предлагаю не рисковать.

– Хорошо. Раздели их.

Узнав о решении Лукулла, Север усмехнулся:

– Осторожность никогда не повредит, Луций Лициний?

Вопрос не достиг ушей адресата, ибо легат не удосужился посетить марианцев лично. Приняв решение и отдав команду подчиненным, он сразу же выкинул из головы пленного трибуна и его людей. Север поинтересовался у Постумия, что тот думает о решении легата, но наткнулся на непроницаемую маску вместо живого лица. Трибун Гай решения командующего обсуждать не собирался. Истинный солдат. Итак, план Фимбрии полностью провалился. Что же теперь делать? Смириться и отдаться на волю судьбы? Что-то в последнее время все, к чему он прикасается, рассыпается в труху. Север не смог совладать с потоком эмоций, хлеставших через край.

– Вы – стадо упрямых баранов!

– Ты слишком много говоришь, марианец, – холодно ответил Постумий.

– Я римлянин! Такой же, как и ты. Мы должны сражаться против общего врага, а не друг, против друга!

– Вы, марианцы, все такие восторженные идиоты? Залили улицы Города кровью и при этом имеете наглость утверждать, что вы такие же римляне? Вы убили моего брата. Будь моя воля, я изрубил бы тебя на мелкие куски.

– Что тебя останавливает? – мрачно спросил Север, не став заниматься очередным сравнением, кто больше зарезал римских граждан.

– Легат излишне великодушен.

– Что тебя останавливает? – повторил вопрос Квинт, – ты можешь убить меня и доложить, что я пытался бежать.

– Не провоцируй меня, марианец. Юпитер свидетель, у меня руки чешутся.

– Я не убивал твоего брата.

– Ты марианец.

Понятно. Дальнейшая дискуссия бессмысленна.

– Зачем разделять нас? Если мы безоружные узники, окруженные врагами, которые жаждут нашей крови сильнее, чем крови Митридата, разве мы в силах повредить вам?

– Потому что, как я уже сказал, легат излишне великодушен. Вам вернут оружие. Ты хотел сражаться с Митридатом? Лукулл дарует тебе такую возможность.

Квинт был вынужден признать, что происходящее с трудом поддается осмыслению. Похоже, единственно возможный выход – прекратить бороться с судьбой. Будь, что будет.

Его определили на египетскую пентеру «Три Хариты», которой командовал триерарх Неферет, судя по имени – чистокровный египтянин. Однако он прекрасно говорил на общегреческом языке, и всем своим внешним видом, манерами, одеждой, не отличался от эллина. Вот он – отголосок великого передела мира, смешения народов, задуманного Александром. Один народ, один царь, один бог.

Несбыточная мечта? Тогда, в жаркий день месяца таргелиона95, когда в Вавилоне умер Великий Царь, говорили, что звезда Александра закатилась. Но он не был звездой, стремительно промчавшейся по ночному небосклону и сгоревшей без следа. Он был яркой молнией, сверкающей лишь краткий миг, но порождающей лесной пожар, длящийся многие дни и недели. Он был камнем, брошенным в воду. Камень давно уже на дне, а волны все еще бегут прочь, ровными кругами…

Еще Александр стал назначать на ключевые посты в своем царстве варваров, вызвав тихую ненависть македонян. Его наследники, диадохи, оказались вынуждены продолжить эту традицию. Десятилетия кровопролитных войн сильно проредили число ушедших в поход с Александром, но все же македоняне и эллины не растворились без следа посреди моря варваров. Наоборот, смешение двух стареющих культур породило нечто новое, весьма жизнеспособное. Один царь, один бог… Не суждено. Не возможно. Так ли? Вот он – египтянин, не отличимый от эллина. Кому придет в голову назвать его варваром? Значит, мечта осуществима? И все люди могут быть братьями, отбросив сковывающие путы ксенофобии? Красивые слова… Даже, когда волею богов стираются границы государств, люди все равно стремятся поделиться на «наших» и «не наших». Послушай, малыш, сказку про то, как поссорился дядя Гай с дядей Луцием, а несколько сот тысяч римлян зачем-то решили в этой ссоре принять деятельное участие.

Подобные мысли были в новинку для Севера. Он – отпрыск не слишком богатого семейства, к нему не приставляли в учителя образованных рабов, а большую часть времени Квинт проводил в компании Стакира. Скиф, при всех его талантах, высокими материями не увлекался. Впервые список жизнеописания Александра на каком-то выцветшем папирусе, в оригинале составленный, кажется, самим Птолемеем, попался Квинту во время службы под началом Дидия. В первую очередь юный трибун заинтересовался, конечно, описанием походов и битв, но было там еще кое-что. Что-то, заставившее задуматься.

Здесь, на Востоке, самым большим удивлением, даже потрясением, стало то, что он, римлянин, с детства обучившийся греческому языку, понимал всех. В городах Вифинии, в порту Фокеи, любой чужестранец, одетый необычно, говорил по-гречески. Это поистине всемирный язык. Квинт путешествовал на борту финикийского гаула, подвергся нападению киликийских пиратов, а теперь ступает на борт египетской пентеры с командой, состоящей из египтян. И все эти люди, как он мог убедиться, были весьма условными финикийцами, киликийцами и египтянами. При всей этой удивительной общности, деление на «наших» и «не наших» представало чем-то донельзя искусственным. А вот кто органично смотрелся по ту сторону границы «наших», так это римляне, отряды которых Лукулл разместил на всех египетских кораблях. Собственных людей у легата не больше трех сотен, а то бы он отрядил их и в команды родоссцев с критянами. Не доверяет союзникам Луций наш Лициний.

Приятной неожиданностью стала встреча на борту «Трех Харит» с Барбатом и еще одним легионером, Титом Милоном, по прозвищу Лапа. Подбирая сопровождение для посла, Сергий Назика выделял ребят крепких, под стать этому Лапе с его геракловыми ручищами, но если на «Любимце Астарты» Милон особенно не выделялся, то здесь был, как титан посреди карликов.

Тессерарий весело подмигнул Квинту:

– Что, командир, провалились мы?

– Выходит так.

– Ничего, еще поживем.

– Поживем, Луций.

Впервые оказавшись на военном корабле таких размеров, Квинт был поистине впечатлен. Немаленький гаул казался теперь скорлупкой. А ведь пентера – не самый большой корабль из ныне существующих, и уж ни в какое сравнение не идет с гигантами Деметрия Полиоркета и Птолемея IV. Еще больший восторг вызвало зрелище выхода союзного флота в море. Север уже видел большие скопления кораблей при переправах в Грецию и Азию, но то были транспортники, а здесь, куда ни кинь взгляд, воды не видно от триер и пентер. Восемьдесят кораблей.

У входа в Геллеспонт флот изготовился к бою. Египетская эскадра шла правильным клином «Три Хариты» располагались довольно близко к его острию. На правом траверсе – пентеры «Ганимед», «Прекрасная». Далее флагман – «Птолемаида». По левому борту шла пентера «Рог Аписа», а чуть сзади держались триеры «Атропа» и «Чайка». Моряки сосредоточены, даже напряжены. Всезнающий Барбат, который не стеснялся расспрашивать всех обо всем, подсказал Квинту, что египтяне последние десятилетия сражались на море лишь с пиратами, часть из которых сейчас, союзники, довольно беспорядочно расположились на левом фланге. Флот Митридата же на море господствует. Не мудрено, что все его боятся. «Вернее, опасаются», – поправился Луций.

Когда на башне соседнего «Ганимеда» появился красный щит, пошло движение.

– Совсем близко понтийцы, видать, – прокомментировал Барбат, – за мысом. Скоро начнется.

Забегали моряки, расставляя возле рессорных стрелометов-эвтитонов здоровенные стрелы – каждая чуть короче римского пилума. Север заметил, что они снабжены медными трубками с торчащими наружу промасленными жгутами.

– Там внутри что? – спросил префект одного из матросов.

– Нефть, – коротко ответил тот, не вдаваясь в подробности.

– Это горючее земляное масло, – пояснил тессерарий, – я узнавал. Вот этот фитиль поджигают, а целятся так, чтобы стрела по дуге в палубу попала. Тогда урону больше. Масло из трубки разливается и вспыхивает.

Закурились жаровни. Египтяне-эпибаты и римляне облачились в доспехи. Северу выдали кривой меч-копис, простой конический шлем и льняной панцирь, в который трибун, не имеющий навыка, завернулся не без труда.

Север почувствовал, что темп гребли понизился, а потом и вовсе прозвучала команда сушить весла. Критяне на левом фланге, напротив, резко ускорились и, оторвавшись от египтян, начали огибать мыс. Довольно продолжительное время ничего не происходило. Моряки всматривались вдаль, молчали. Наконец, оттуда, из-за мыса, донесся едва различимый треск. За ним последовали крики. Все эти звуки столь слабы, что в иной ситуации не смогли бы перекрыть сухое потрескивание углей в жаровнях и скрип корабельных снастей, но сейчас, а атмосфере напряженного ожидания, они грянули, подобно грозовому раскату.

– Ну, понеслось, – объявил Барбат.

Опыт морского сражения, которым обладал Север, не мог раскрыть ему всю картину того, что творилось за мысом. Треск и крики усиливались. К сигнальному дымку на мысе добавились еще дымы, густые, черные.

– Хорошо смолистое дерево горит, – заметил Милон.

Сражение шло, а на египетских кораблях время словно остановилось. Север заметил, что лежащие в дрейфе пентеры, как будто, немного сносит назад.

«Чего мы ждем?»

Из-за мыса показались корабли. Одна гемиолия, другая, келеты, моноксилы. Кто-то из египтян с досады крякнул:

– Уже бегут, ублюдки.

– Разбойные, что с них взять. Жареным запахло, вот и драпанули.

– А мы-то чего медлим? Надо всем навалиться!

«Он заманивает их в ловушку», – подумал Север, имея в виду Лукулла, – «это притворное бегство».

Корабли пиратов слепо шли прямо на египтян.

– Столкнемся же! – воскликнул Милон, крепко схватившись за борт, аж пальцы побелели.

«Отвернут. Это ловушка. Они скрывают нас от понтийцев», – Север чувствовал, как кровь побежала по жилам быстрее.

Лопасти весел пентеры с громким всплеском опустились в воду. Квинт ощутил легкий толчок, сопровождаемый слитным выдохом трехсот глоток: «Ха-ай!» Деревянные колотушки принялись отбивать неспешный ритм. Слева по борту, с «Рога Аписа» почти точно в такт доносился свист флейты.

«Р-раз!»

Сто двадцать весел поднялись вперед и вверх, как копья фаланги. Ни одно не пошло криво, выученные гребцы могли поспорить с лучшими геометрами в изображении параллельных линий.

«Два!»

Весла опустились.

«Ха-ай!»

Новый толчок. По обоим бортам в воде возникают цепочки стремительных вертунов, сопровождающих бросок пентеры. А келевст не унимается и бьет все быстрее:

«Р-раз!» – подхватывают пентеконтархи.

«Два!» – копья эпибатов стучат по палубе. Нет сил стоять неподвижно, так и хочется поддержать, отбить нарастающий ритм, принять участие в пробуждении мощи хищного морского чудовища, в которое стремительно превращается пентера.

«Р-раз!» – струи воды дождем льются с поднятых весел.

«Два!» – вода бурлит, мириады брызг на мгновения рождают в воздухе соленый туман.

«Р-раз!»

«Два!»

«Ганимед» чуть вырывается вперед, «Рог Аписа», напротив, отстает. На встречной гемиолии весла бьют вразнобой, оно и понятно, откуда бы у разбойных взялась такая выучка.

«Р-раз!»

«Два!»

Пиратские корабли начали отворачивать в стороны. Довольно хаотично. Кормчие поумнее уводят свои корабли мористее, но кое-кто норовит прижаться к берегу в разрыв между египтянами и почти незаметными на фоне скал родосцами.

«Куда прешь, лопата!?»

Одна из пиратских гемиолий, плетущаяся в конце, чуть мешкает и неожиданно резко кренится на правый борт, почти останавливаясь. Крики моряков глохнут в треске ломаемого дерева. Рядом с протараненным судном стремительно проходят две триеры, на их передних наклонных мачтах, которые не успели убрать, красуются полотнища с эмблемой Ахеменидов96: звезда и полумесяц в венке. Спустя какие-то мгновения, на носу «Трех Харит», со щелчком и гудением бьет эвтитон, и дымящаяся стрела уносится в сторону врага.

Мимо! Поторопились.

Замешкавшаяся гемиолия погружается в воду. Прочие пиратские корабли почти все уже раздались в стороны, открывая путь ударной силе союзного флота.

Увлекшись преследованием критян, понтийцы, как и ожидал Тимофей, вытянулись в узкую ленту, а завидев сильного противника, начали беспорядочно сбиваться в кучу, как стадо испуганных овец. Если бы Север был опытнее в морском деле, он мог бы отметить, что в первых рядах понтийцев оказались только триеры. Пентеры и гексеры Неоптолем придерживал в хвосте походной колонны и теперь они, замедлившись, выстраивали фронт для сражения.

Меньшие корабли первыми приняли на себя удар египтян. Впрочем, триерархи египетских пентер в первой линии были достаточно опытными, чтобы бездумно кидаться на такую легкую добычу, какой представлялись пытающиеся развернуться и уйти из под удара легкие корабли противника. Никого из египтян на «Трех Харитах» не удивило, что кормчий, избегая таранного удара, ловко провел корабль между парой понтийских триер. Север, поначалу недоуменно нахмурившийся, быстро сообразил, что «Три Хариты» намереваются бить рыбку покрупнее. Прельстившись понтийской триерой, кормчий «Харит» рисковал заклинить таран в борту жертвы. Подобное имело смысл лишь в схватке с кем-то более важным и опасным. Огрызнулись глиняными, заполненными нефтью горшками, понтийские палинтоны, метатели ядер, ударили стрелами египтяне, на том и разошлись.

«Рогу Аписа» повезло меньше, он не смог отвернуть и врубился в чужой, неосторожно подставленный борт, сразу отстав от «Харит». Бросив взгляд назад, Север увидел, как группа легионеров пытается без «ворона» перебраться на вражеский корабль. Непривычных к такому делу римлян понтийцы ловко приняли на копья и поперечный гребень центуриона, мелькавший над бортом, исчез первым.

– Правый борт, весла убрать! – рявкнули над ухом.

Гребцы спешно выполнили команду, спасаясь от вражеского тарана. С прошедшей мимо триеры полетели стрелы и дротики. Одним из них, зазевавшийся Север едва не был пришпилен к башне.

«Внимательнее, Квинт, хватит хлопать глазами по сторонам, сейчас будет еще жарче».

На расстоянии вытянутой руки прогудело каменное ядро, снеся голову одному из моряков. Квинт втянул голову в плечи, а благоразумный Барбат и вовсе растянулся на палубе.

– Не ранен?

– Вроде, живой!

Другое ядро превратило в щепки борт, уронив жаровню возле стреломета. Раскаленные угли покатились по палубе. Милон кинулся тушить пожар, сорвав с плеч свой легионерский плащ. Один из помогавших ему матросов перевалился через борт со стрелой в шее. Еще одно ядро рикошетировало от палубы двух шагах от Севера, а в следующее мгновение кусок доски прилетел в ему затылок. Трибун упал на палубу. В глазах потемнело, но шлем с войлочным подшлемником смягчили удар.

Поднявшись на четвереньки, Квинт беспомощно взглянул на свой щит. Он чувствовал себя голым. Рядом лежала чья-то оторванная нога.

– Весла на воду!

Потянуло едким вонючим дымом. На палубе одной из пиратских гемиолий, не успевшей убраться и теперь сцепленной мертвой хваткой с понтийской триерой, заплясали языки яркого пламени. Квинт выглянул из-за борта, прикрываясь щитом и увидел, как пара снарядов, рисуя в небе красивые дымные арки, рухнули в море неподалеку от «Трех Харит».

«Еще этого для полного счастья не хватало. Дым-то откуда?»

Словно отвечая на его невысказанный вопрос, один из эпибатов «Харит» поднес уголь с жаровни к заряженной в эвтитон стреле и она, оставляя за собой густой черный след, с гудением улетела прочь.

Понтийцы в своих машинах использовали силу скрученных волосяных канатов, а египтяне – рессор. В море канаты быстро отсыревали, как не смазывай их маслом, натяжение их постоянно менялось, сбивая прицел. Поэтому египетские машины, не обладавшие подобным недостатком, били, хотя и на меньшие дистанции, но гораздо точнее. Моряки Неоптолема применяли зажигательные горшки и каменные ядра, их машины размерами превосходили египетские и стояли только на самых больших кораблях. Эвтитоны Тимофея, легкие и компактные, разместились в числе не менее трех на каждой триере.

– Левый борт, табань!

Весла уперлись в воду и пентера начала разворачиваться влево. Впереди замаячил высокий, на локоть выше, чем у «Трех Харит» борт вражеского корабля.

– Секстирема! – проорал Барбат.

– Откуда знаешь?

– Я все знаю! Там бойцов одних с полсотни будет! Сейчас пойдет потеха!

Север не знал, что Неферет, лично вставший к рулевым веслам, действительно подловил одну из гексер (или секстирем, на римский манер) Неоптолема. В суматохе сражения понтийцы подставили борт, куда не замедлил въехать, сокрушая весла, таран «Трех Харит».

Удар!

Квинт, не успевший найти опору, полетел вперед, но сразу же, как кошка, вскочил на ноги.

«Харитам», в отличие от «Рога Аписа» повезло в том плане, что его римская часть команды заранее озаботилась сооружением на носу пентеры «ворона» и теперь с его помощью легионеры реализовывали свою пехотную сноровку, тесня понтийцев. Римляне дрались на узком мостике, бронзовым клювом впившемся в палубу гексеры, фронтом по двое. Лучшая выучка давала о себе знать и более высокий борт, вынуждавший легионеров лезть снизу вверх по наклонной плоскости, понтийцев не спасал.

Север тоже кинулся в бой и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу у входа на мост. Задние, напирая на передних, своей массой, в создании которой деятельное участие принял здоровяк Лапа, просто смели понтийцев.

Когда трибун протолкался на палубу гексеры, она была уже на треть занята римлянами и египтянами. Здесь гораздо просторнее, чем в столпотворении у мостика, но какого-либо подобия строя не прослеживалось, удары сыпались со всех сторон и Квинт сразу же погрузился в пляску стали.

--------

[92] На кораблях с тремя рядами весел под зигитами располагался еще ряд гребцов-таламитов.

[93] Троада – область в Малой Азии с главным городом – легендарной Троей, которую в описываемое время чаще называли Илионом.

[94] Клепсидра – водяные часы.

[95] Таргелион – месяц с середины мая до середины июня. Александр Македонский умер 10 июня 323 г. до Р.Х.

[96] Понтийские цари вели свой род от персидской династии Ахеменидов, последним царем которой был разбитый Александром Македонским Дарий III Кодоман.

[97] Бромий – «шумный» (греч). Эпитет бога Диониса, с которым отождествлялся Митридат.

[Тень Дуба]

>Тимофей не был склонен слишком костно придерживаться

"Косно". "Т" тут лишняя.

[etselop]

Инженер вынесите обсуждение в отдельный топик.

И эта... где прода к Кругам?

[Инженер]

"Косно". "Т" тут лишняя.

Ага, благодарю.

Инженер вынесите обсуждение в отдельный топик.

А смысл? Если бы, как у Арчера, 1050 ответов в теме, тогда конечно, тяжело ориентироваться. Что модераторы скажут?

И эта... где прода к Кругам?

А эта не нравится?

Я не могу писать обе одновременно. Где идет мысль, ту и пишу. Переделывал 16-ю главу, она ключевая в 1-й части. Объясняет сюжет, его мистическую составляющую.

Кроме того, в "Кругах" есть проблема. Я не знаю, как взять Милет. Чего-то он, зараза, неприступный. И флот персидский там торчит гораздо удачнее, чем в РИ. Если я его возьму, боюсь, будет похоже на рояль. Чего-то другое надо придумать. Вот Сарды еще надо хапнуть, как хочет Птолемей. Но у меня навязчивая идея взять их без боя, как в РИ. Хотя бы потому, что Александр подошел к ним в сопоставимых с Антигоном силах, а Мифрен ему город сдал.

Если у кого есть мысли, отвечайте в теме "Кругов". Мне надо разрулить эту зимнюю азиатскую главу, потом будет перескок в весну, флоты оттают и закрутится пошустрее. Кстати, склоняюсь к мнению коллег, что нефиг Птолемею делать в Египте. Был у него в РИ еще интерес. Поближе. Несравнимый, конечно, но в данной ситуации - самое то.

Ну а пока, заканчиваем с Лектом:

* * *

– Триера идет в правый борт!

– Мелеагр?

– Вижу, наварх!

– Чего ждем? – голос Лукулла утратил привычные металлические нотки, а лицо легата побелело. От возбуждения, очевидно.

– Рано.

– Не успеем уклониться!

– Рано поворачивать.

Легат со свистом втянул воздух и судорожно вцепился в борт, ожидая неминуемый удар.

– Рано!

– Ну же, Тимофей!

– Пора.

– Правый борт табань!

Весла уперлись в воду, а кормчие всем весом навалились на рулевые весла.

– Не успеем!

– Успеем!

Даже сухопутным римлянам стало очевидно, что «Птолемаида» действительно успевала вывернуться из-под удара приближающейся понтийской триеры. Но начни пентера разворот чуть раньше и оба корабля оказались бы в лобовой атаке друг против друга, отвернуть из которой было бы куда труднее. Драться с триерой Тимофей не желал. Стоя на боевой башне, он отчаянно высматривал «Бромий»[97] – флагман Неоптолема по сведениям египетских лазутчиков.

– Проходим!

– Эх! – азартно выдохнул легат.

– А вот теперь они попытаются переломать нам весла, – невозмутимо заявил Тимофей.

И немедленно прогремела команда Мелеагра, подхваченная келевстом и пентеконтархами:

– Правый борт, весла убрать.

Кормчий переложил руль на правый борт, корректируя курс пентеры, по инерции продолжающей разворот, когда это уже не требовалось. Корабль выровнялся, затем качнулся влево, восхитив легата изяществом и точностью своего хода.

Понтийцы тоже втянули весла. Корабли разминулись на расстоянии десяти локтей, обрушив друг на друга град стрел. Моряки Неоптолема видели, кого они атакуют и особенно усердно били по верхушкам обоих башен и педалиону, надеясь достать там командующего египетским флотом. Телохранители Тимофея не дремали и немедленно прикрыли командующего щитами, тут же превратившимися в подобие ежей.

– Триера по левому борту в «проплыве»[98]!

– Левый борт, убрать весла! – гаркнул Мелеагр.

Повторилась история с проходом на малом расстоянии и обменом метательными снарядами. Уклоняясь от ударов, «Птолемаида» быстро теряла ход.

– Атака слева!

Лукулл, укрывавшийся за бортом, не стал высовываться, полагая, что речь все еще идет о стрелах с прошедшего мимо вражеского корабля. Однако на сей раз нарисовалась новая угроза.

– А вот и кабанчик! – воскликнул Тимофей.

Он стоял в полный рост, не думая прятаться, чем изрядно огорчал телохранителей.

Слева на «Птолемаиду» надвигалась понтийская пентера, украшенная кабаньей головой с двумя бронзовыми клыками-проемболлонами[99].

– Слаженно работают, – похвалил наварх, – сразу видно, что не пиратская шваль. Выучка! Почти подловили.

– Почти? Успеем развернуться? – спросил Лукулл.

– Теперь нет, потеряли ход. Бежим!

– Весла на воду! – возопил келевст, – темп атаки!

Вражеский таран надвигался медленно, но неотвратимо. Келевст, в одно мгновение оценив опытным глазом скорость противника и собственные шансы убраться из-под удара, похолодел от осознания, что времени на разгон нет и инстинктивно принялся бить колотушкой с каким-то звериным остервенением. Гребцы, с которых сошло уже десять потов, ревели раненым гекатонхейром[100], но заданный темп выдержать никак не могли. Тем не менее, весла не пошли вразнобой, спасла отличная выучка – гребцы, даже не поспевая за своим начальником, все равно работали слаженно..

Однако разгоняться некуда. Прямо по курсу горели два сцепленных бортами корабля. То тут, то там в воду падали дымящиеся горшки и каменные ядра, трещало дерево, кричали люди. Обстановка вокруг все больше напоминала Титаномахию[101], как ее себе представляют поэты – разверзлись воды, с небес летит огонь и мир заволокло густым вонючим дымом.

Кормчий «Птолемаиды» свой хлеб ел не зря – здоровенный корабль проскочил между огнем и бивнем, как нитка опытной швеи в игольное ушко.

– Как вы различаете их? – спросил Лукулл, – все эти триеры, пентеры и прочие. У них, у всех, три ряда весел.

– У пентер бывает три ряда, бывает – два. Как у нас, если ты заметил, – ответил Тимофей, – пентеры шире, к тому же у Неоптолема много триер-афрактов, построенных специально для морских сражений. У них плохая мореходность и их не держат в патрулях, выставляя лишь на войну. Наш государь давно ни с кем не воевал на море по крупному, и по его приказу строят мореходные корабли для ловли пиратов. Афракт легко отличить.

– Я заметил. Гребцы все на виду. Они же очень уязвимы.

– Да, но в такой каше афракт может действовать весьма успешно. Почти четыреста лет назад эллины при Саламине разбили персов на триерах-афрактах, шестикратно уступая числом.

Лукулл хотел задать еще вопрос, но Тимофей внезапно воскликнул:

– Вот он! Мелеагр, ты видишь?

– Где-где?

– Взгляни правее, – наварх вытянул руку, указывая на укутанное дымом скопление кораблей на правом траверзе «Птолемаиды», – видишь?

– «Бромий» справа по борту! – заорал триерарх, – руль на левый борт[102]!

Из густого облака дыма показался золоченый нос флагманской гептеры Неоптолема. На голом, лишенном паруса акатионе, развевался стяг Митридата. Лукулл пригляделся и отметил, что гептеру от триеры отличить действительно нетрудно. Оба корабля имели три ряда весел, но гептера была выше и гораздо шире. В каждой секции из трех весел, расположенных лесенкой, работали семь человек – трое на верхнем ярусе и по двое на нижних. Плоскодонный гигант, обладавший скверной мореходностью, казался неповоротливой плавучей крепостью, но передвигался довольно шустро.

– Рассчитываешь, что флот, лишенный командующего обратиться в бегство? – спросил легат.

– Нет. На суше – возможно. Так побеждал персов Александр. Здесь – вряд ли. Посмотри кругом. Какое уж тут управление, каждый сам за себя.

Насчет потери управления наварх лукавил. Возле правого борта «Птолемаиды» появилась легкая эпактида. Ее командиру Тимофей, указывая рукой в сторону берега, прокричал какой-то приказ на плохо понятом Лукуллом египетском диалекте общегреческого языка. Командир посыльного суденышка кивнул и эпактида, как птица, унеслась прочь.

Флагманы сближались по сжимающейся спирали, обмениваясь градом камней из палинтонов. Подставлять борта таранному удару никто не собирался, однако, кормчий «Бромия» оказался расторопнее. Бронзовый бивень гептеры, украшенный бараньей головой, лишь скользнул под водой по обшивке «Птолемаиды», но один из чуть торчащих в стороны проемболлонов впился в тело пентеры. Затрещало дерево. От удара гептеру повело в сторону, и проемболлон выскочил наружу. Пробоина была выше ватерлинии, но при столкновении пентера накренилась, зачерпнув воды.

«Ворон», навязанный Лукуллом Тимофею (тот не сильно сопротивлялся), как подкошенный рухнул на высокий борт «Бромия», ломая ограждение. Длинный бронзовый клюв прошил палубные доски насквозь и размозжил голову одному из гребцов ярусом ниже. Легионеры, выстроив щитами некоторое подобие черепахи, двинулись на мост. Египтяне и понтийцы заваливали друг друга дротиками. На мосту атакующих встретили халкаспиды – отборные бойцы Неоптолема.

– А-а! Сдохни, сука, весло тебе в жопу!

– Навались, навались на римских говноедов, ребята!

– Futue te ipsum, fellator!

Квинт дрался молча, однако никто вокруг него себя подобной сдержанностью не утруждал.

Верхняя палуба гексеры уже была очищена от понтийцев и римляне схватились с вооруженными чем попало гребцами. Те серьезной опасности для легионеров не представляли, и бой превратился в бойню. Кое-кому из транитов удалось прыгнуть за борт, но большинство гребцов оказались запертыми в тесном внутреннем пространстве гексеры. Не имеющие доспехов, хотя бы даже щитов, вооруженные кинжалами и короткими мечами, они умирали один за другим, страшно крича, не в силах сдержать напор римлян. Вскоре все кончилось, и Квинт едва не оглох от восторженного рева победителей.

Префект устало привалился к мачте и попытался оттереть кровь с лица. Он был залит ею с головы до ног, но вся она – чужая, Квинт не получил ни царапины. Сказать по правде, этот бой не оказался для него слишком тяжелым.

– Трибун! Живой!

– Вроде того. Рад, что и ты жив, Луций.

– Что дальше?

– Понятия не имею. Я вообще-то второй раз в морском бою. На суше бы сейчас сгруппировались и пошли бить врага дальше. А тут…

А тут все иначе. Неферет с помощниками держали совет, что делать с захваченной гексерой. Бросить ее или попытаться заделать пробоину. Пока совещались, в противоположный борт гексеры воткнулась понтийская триера, спасающаяся от гигантского факела в который превратилась связка кораблей неподалеку. Понтийцы удирали, не разбирая дороги, места для разворота совсем не было, а где свой, где чужой, поди разбери в такой мясорубке. Вопрос решился сам собой.

«Три Хариты» осторожно сдали назад, освобождая застрявший таран, и мертвая гексера начала тонуть. Что дальше случилось с въехавшей в нее триерой, Квинт уже не увидел. Он совершенно утратил чувство времени. Схватка на борту понтийского корабля одновременно казалась ему и скоротечной и бесконечно долгой. Возвращаясь в реальность, он крутил головой по сторонам, пытаясь оценить текущую обстановку.

Изменения были впечатляющими. Нигде вокруг не просматривались движущиеся корабли, все они либо тонули, либо горели, либо, сцепившись бортами, служили плавучими помостами для упоенно режущих друг друга людей. А часто все это наблюдалось вместе. Десятки, сотни моряков оказались в воде, но даже там некоторые продолжали воевать за или против Митридата, не задумываясь, зачем им это, когда собственная жизнь висит на волоске.

Опытный триерарх Неферет не бросился сломя голову в очередную атаку и осторожно вел корабль среди островков смерти подальше от берега, выбираясь из жуткого месива. Римляне вновь подняли «ворон» и изготовились к следующей схватке.

Квинт тер слезящиеся от дыма глаза, высматривая очередного противника. В мозгу пульсировала единственная мысль:

«Кто побеждает?»

Трибун не мог этого понять, как ни пытался. Зато мог Тимофей.

Палубы обоих флагманов побурели от крови, но на «Птолемаиде» ее было пролито куда меньше, чем на «Бромии». Бойцы понтийского наварха дрались, как львы, но неумолимо пятились назад, на корму, где организовывался последний очаг сопротивления. Римляне одолевали. Золоченое знамя Ахеменидов уже располосовали на куски и растоптали калигами. Еще одно знамя все еще развевалось на корме, и к нему рвался трибун Постумий, сражавшийся в первых рядах.

– Неоптолем!

Выкрикивая имя наварха, трибун лично отправил к Перевозчику уже с десяток храбрых понтийских воинов. Он, Гай Постумий, никогда не отсиживался за спинами своих солдат, как многие из, формально равных ему, сопливых мальчишек-трибунов. Сулла особенно охотно привечал таких командиров, умных и смелых, не уступающих опытом центурионам, не страшащихся кровавой схватки. А Гай к тому же происходил из знатного патрицианского рода – несомненное достоинство в глазах главы партии оптиматов.

– Неоптолем! Выйди вперед и сражайся, как мужчина!

Ответа не последовало. Наварх не горел желанием умереть с мечом в руке. Прижатый к корме собственного флагмана, он был поглощен мыслями о спасении и не видел, что проигрывает не только один этот бой, на палубе «Бромия», но и все сражение.

Зато видел Тимофей. Египетский наварх в силу возраста не бросился с мечом на врага, предоставив сие молодым, но оставаясь на вершине боевой башни, продолжал руководить битвой. Все шло по его плану. Понтийцы выйдя из-за мыса, стараниями Леохара ввязались в сражение нестройно, без должного согласования, слишком хаотично. Действия иных командиров, коими восхищался Скат, были тем исключением, что заставило чаши весов колебаться какое-то время в нерешительности. Но вскоре жребий Лукулла, а может Тимофея, потянул вниз. Пираты понесли изрядные потери, но именно они явились родителями победы союзников. Не кровавая схватка главных сил и не внезапный удар родоссцев, не замеченных Неоптолемом, чье внимание было целиком занято дракой с пентерами – именно пираты решили исход битвы при Лекте Троадском. Отряд Дамагора лишь довершал разгром митридатова флота, отрезав от берега пытающихся спастись понтийцев.

Впрочем, кое-какая мелкая рыбешка проскользнула сквозь ячейки ловчей сети. Среди убитых и захваченных в плен на «Бромии» понтийцев не оказалось их предводителя. Неоптолем бежал на посыльной эпактиде задолго до финальной развязки, бросив на произвол судьбы верных ему людей, до конца выполнявших свой долг.

Узнав об этом, Лукулл с досады крякнул, но, пожалуй, лишь для порядка. Причин для огорчения не так уж много. Да, потери союзников весьма велики, да, злые языки скажут потом, что у Лукулла кораблей было больше. Дураки всегда найдутся. Умные же, прикидывая, сравнивая силы сторон, в восхищении пели хвалебные дифирамбы Луцию Лицинию, навечно оставив в тени истории имя истинного победителя.

Север, Барбат и Лапа уцелели в этой битве, приобретя заслуженное уважение со стороны сулланцев. Погибли многие из их товарищей, но кое-кто выжил. Нашелся Бурос, дравшийся на «Атропе», которую понтийцы смогли отправить на дно. Фракиец отделался небольшими ожогами, нахлебался соленой воды, но в целом был вполне себе жив-здоров и бурно радовался встрече с товарищами. Квинт ликовал вместе со всеми, загнав подальше темные мысли о своей неопределенной дальнейшей судьбе. Сейчас герои-победители, они все еще балансировали на лезвии бритвы в ожидании встречи с Суллой, и никто из них не знал, что готовит завтрашний день.

Торжествовал Лукулл, как и Север, отбросив в сторону заботы, не думая о том, что есть еще на море сила, помимо его собственной. До сих пор величина ее оставалась неведомой.

Увлеченно добивая понтийцев, мало кто из союзников заметил на горизонте пару парусов. Несокрушимый флот Эвпатора прекратил свое существование, кому сейчас есть дело до какой-то там гемиолии с акатом…

– …здесь, похоже, все, – мрачно бросил Эвдор, из-под ладони рассматривая затянутый черным дымом северный горизонт, – бьюсь об заклад, сват нашего Уголька откинул копыта.

– Не понятно, – буркнул Идай, – не видно ничего.

– Ну почему же. К югу никто не бежит, значит бегут в другие стороны. Победил Лукулл. Уходим. Прокричите Аристиду, у меня чего-то в горле пересохло.

– Куда уходим? – спросил Менесфей.

– К Тенедосу. Там условлена встреча с Эргином. Теперь Единоборец воистину остался один на один с Лукуллом. Погладим, примет ли внезапно-осторожный наш Мономах, сражение.

– Собираешься поучаствовать? – поинтересовался Идай.

– Вот это вряд ли. Думаю, и вы не слишком жаждете подвигов.

– Чего тогда предупреждать Эргина?

– Так будет полезнее для нашего с вами благополучного дальнейшего существования. Ну, хватит языком чесать. По местам!

---------

98 Проплыв – тактический маневр боевого корабля, имевший целью разрушение весел противника при проходе вдоль его борта.

99 Проемболлон – «бьющий первым» (греч). Вспомогательные тараны над ватерлинией, предназначенные для разрушения вражеских весел.

100 Гекатонхейры – сторукие великаны, сторожащие титанов, заключенных в Тартаре (глубочайшая бездна в греческой мифологии).

101 Титаномахия – в греческой мифологии битва богов и титанов.

102 Сейчас на судне со штурвалом, чтобы повернуть направо отдают команду: «руль на правый борт». На судах с рулевым веслом или румпелем, его, в аналогичной ситуации, нужно положить на левый борт.

Изменено 16 Mar 2012 пользователем Инженер

[Крысолов]

Последняя команда явно была адресована самому себе, поскольку он начал бить колотушкой с каким-то звериным остервенением. Гребцы, с которых сошло уже десять потов, взревели раненым гекатонхейром[100] и, едва поспевая за келевстом, рванули корабль вперед.

!!!!!!! http://www.youtube.com/watch?v=WXh1tW16V-8