Снег Киева и жар Царьграда: Алая Валькирия Князя

[Каминский]

Все началось в руинах забытого храма на окраине Гиркании. Рыжая Соня искала золото, а нашла лишь гнев мертвых богов. Когда ее меч разрубил аметистовую сферу на алтаре, пространство вокруг истончилось, превратившись в вязкое марево. Реальность лопнула с сухим треском, как перемерзшая кость, и тьма поглотила воительницу.
Она не упала — она буквально вывалилась из воздуха,  прямиком на утоптанный снег широкого детинца. Вместо безмолвных колонн храма Соня увидела перед собой частокол суровых лиц и лес копий. Воздух здесь был иным: он пах дымом костров, жареным мясом и близкой большой войной.
В центре круга, на резном дубовом кресле, накрытом медвежьей шкурой, сидел человек, чей вид заставил Соню непроизвольно крепче сжать рукоять меча. У него была выбритая голова с длинным клоком волос — признаком знатного рода — и одна золотая серьга, сверкавшая в свете факелов. Его взгляд, холодный и пронзительный, как сталь чекана, впился в рыжеволосую дикарку, возникшую из ниоткуда в облаке багрового тумана.
— Кого принесли нам боги в канун великого похода? — голос князя Святослава прозвучал низко и угрожающе. — Лесную ведьму или заморскую гостью, что ищет смерти от моей руки?
Соня медленно поднялась, отряхивая иней с её знаменитой «кольчуги-бикини» — тонкое плетение из тусклых стальных колец, которое скорее подчеркивало атлетическое сложение воительницы, чем защищало её. Каждая мышца на длинных ногах и животе была очерчена, как на античной статуе, а кожа, тронутая южным загаром, была испещрена тонкими белыми нитями шрамов — автографами забытых королей и чудовищ Хайбории. За спиной в простых кожаных ножнах покоился массивный палаш, рукоять которого была обернута потертой кожей.Ее рыжие волосы полыхали на фоне серых киевских сумерек. 
Она не понимала их языка, но прекрасно знала язык силы. Хайбория осталась за гранью, а перед ней — новый мир, который пахнет сталью и кровью.  Вокруг нее смыкалось кольцо гридней — рослых воинов в кольчугах, чьи щиты были окрашены в алый цвет. Святослав медленно поднялся, и в гриднице стало так тихо, что было слышно, как трещит полено в очаге.
— Я вижу, ты пришла из далеких земель,  дева, — голос князя звучал как скрежет меча о щит, — хочешь сказать, что твоя сталь быстрее молнии Перуна?
Соня остановилась в трех шагах от помоста. Она не склонила головы, лишь дерзко усмехнулась, обнажив ровные белые зубы.
— Мой клинок не знает молитв твоим богам, князь, — ответила она, и её низкий, хрипловатый голос заставил дружинников схватиться за рукояти топоров. — Но если тебе нужен меч, который не знает страха — ты его видишь.
Святослав медленно поднял руку, останавливая лучников. В его глазах, привыкших к блеску мечей, вспыхнул азарт. Он не верил в случайных ведьм, он верил в сталь в руке воина.
— Свенельд! — бросил князь, не оборачиваясь. — Посмотри, не из воска ли сделана эта дева. Но не убивай — слишком уж дивный цвет у её волос, жаль будет замарать их в грязи раньше времени.
Из круга воинов вышел гигант. Его кольчуга звенела при каждом шаге, а на плечах покоилась тяжелая бродатая секира. Свенельд был воеводой, ветераном десятка сеч, и на женщину он смотрел с ленивой усмешкой, как на забавную диковинку.
Соня почувствовала, как по телу разливается привычный жар. Она не понимала слов, но видела, как викинг (или тот, кто был на него похож) перехватил топорище. Она едва заметно сместила центр тяжести, переходя в стойку, которой её научили мастера Пайтана.
Свенельд ударил без предупреждения — быстро для своего роста. Секира свистнула в дюйме от плеча Сони, рассекая воздух. Она не блокировала удар, зная, что инерция такого оружия раздробит ей кости даже через блок. Она скользнула в сторону, как капля ртути. Одновременно  Соня крутанулась на пятках, и её меч — тяжелый, закаленный в боях с монстрами Хайбории — со звоном встретился с древком секиры. Искры брызнули на снег.
Свенельд, рыча от удивления, попытался навалиться массой, используя щит как таран. Соня, вместо того чтобы отпрянуть, прыгнула навстречу. Она использовала его же колено как опору, взмыла вверх и, перемахнув через щит, нанесла удар эфесом меча прямо в переносицу гиганта.По детинцу пронесся глухой выдох сотен глоток. Никто и никогда не видел, чтобы воеводу так унизили в первые секунды боя.
Разъяренный Свенельд отбросил щит, схватив секиру обеими руками для широкого замаха, способного перерубить коня. Это была его ошибка. Соня была быстрее. Она пригнулась, пропуская лезвие над головой — ветер от удара растрепал её рыжую гриву — и в следующее мгновение кончик её меча уже замер у незащищенного горла воеводы, прямо над краем кольчужного воротника.
Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как трещит пламя в факелах и тяжело дышит уязвленный великан.
Святослав поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков читалось одобрение. Он подошел к Соне, игнорируя направленный в сторону своего воеводы клинок.
— У тебя волчья хватка, дева, — произнес он, и на этот раз в его голосе не было насмешки. — Нам предстоит поход на Царьград. Греки прячутся за высокими стенами и полагаются на хитрость, а мне нужны те, кто умеет проливать кровь красиво.
Князь снял с руки массивный серебряный браслет и бросил его к ногам Сони.
— Пей мой мед и ешь моё мясо. Завтра ладьи спускают на воду. Если твоя сталь так же остра, как твой нрав, ты найдешь там столько золота, сколько сможешь унести.
Соня опустила меч. Она посмотрела на браслет, затем на сурового князя. Она всё еще не знала, куда её забросило проклятие, но эта земля была ей понятна. Здесь правили сила, честь и сталь — всё то, что она ценила превыше всего.
Все вокруг дышало скорой войной. У стен стояли ряды каплевидных щитов, выкрашенных в алый цвет, — цвет крови и заката империи. Снаружи, на киевском Подоле, уже ржали кони и стучали молоты кузнецов, готовящих ладьи к долгому переходу. Соня чувствовала этот ритм — ритм грядущей резни, знакомый ей по выжженным пескам Гиркании и лесам Киммерии.
Святослав сделал шаг вперед, рассматривая странное оружие гостьи. 
— Византия — это не набег за зипунами, рыжая. Это пасть зверя. Ты готова войти в неё со мной?
Соня медленно положила ладонь на эфес меча, и её глаза вспыхнули первобытным азартом. 
— Я сама — зверь, князь. Посмотрим, кто из нас первым попробует византийское вино из черепа врага.

 

[Каминский]

Засада на переправе
Дунай катил свои мутные, тяжелые воды мимо прибрежных камышей. Утренний туман еще не успел рассеяться, когда тишину прорезал резкий свист соловья — сигнал дозора.
Из тумана, словно призраки в золоченой чешуе, вынырнули всадники — передовой отряд византийской фемы. Это была элитарная стража: в чешуйчатых лориках, с круглыми щитами, украшенными ликом Христа, и длинными копьями-контосами. Они не ожидали встретить здесь никого, кроме диких славян в холщовых рубахах.
Они ошиблись.
Первой в атаку бросилась не дружина, а рыжее пламя. Соня вылетела из прибрежных зарослей, как стрела, выпущенная из тугого лука. На ней не было тяжелого доспеха, сковывающего движения, что давало ей пугающее преимущество в скорости.
Византийский декурион едва успел опустить забрало, когда палаш Сони с хрустом перерубил древко его копья. В следующее мгновение рыжая воительница совершила невероятный пируэт: её клинок описал кровавую дугу, вскрывая сочленение доспеха на шее всадника.
Соня двигалась в манере, совершенно чуждой местным воинам. Это не был строгий строй или грубая сила — это был акробатический танец смерти. Она использовала щиты врагов как трамплины, взлетая в воздух и обрушивая удары сверху. Брызги крови эффектно контрастировали с её огненными волосами. Когда один из ромеев попытался схватить её за плечо, Соня, не оборачиваясь, вогнала кинжал ему под подбородок, даже не сбив дыхания.
Следом за ней, с диким ревом «В сечу!», ударил клин дружины. Святослав шел в первых рядах. Если Соня была молнией, то князь был сокрушительным оползнем.
Он орудовал тяжелым топором и щитом, окованным сталью. Святослав не фехтовал — он ломал. Одним ударом он раздробил щит византийца, вторым — вмял шлем внутрь вместе с головой владельца. Его рубаха уже потемнела от пота и чужой крови, а единственный локон волос хлестал по лицу, как плеть.
«Гляди, дева!» — прорычал Святослав, разрубая всадника от плеча до пояса. — «Твоя сталь поет красиво, но мой топор ставит точку в песне!»
Через десять минут всё было кончено. На берегу, среди примятого тростника, остались лежать лишь мертвецы в дорогих доспехах. Оставшиеся в живых византийцы в ужасе бежали к лодкам, завидев полуобнаженную женщину, которая смеялась в лицо смерти, и князя, похожего на разгневанного бога войны.
Соня остановилась, тяжело дыша. Она вытерла окровавленный клинок о плащ павшего врага и посмотрела на Святослава. Тот стоял над телом византийского командира, опираясь на топор.
— Они называют себя наследниками Рима, — сплюнул князь, глядя на золото лорик. — Но умирают так же громко, как степняки.
Соня убрала меч в ножны и поправила сбившийся ремень кольчужного бикини. 
— Это были лишь псы, охраняющие ворота, Святослав. Впереди — волки.

 

Две правды у одного огня
Ночь опустилась на берег Дуная, укутывая лагерь русов тяжелым бархатом. Дружина спала, завернувшись в плащи прямо на сырой земле — Святослав не признавал шатров, разделяя тяготы со своими воями.
Лишь один костер горел в стороне от основных биваков. У огня двое: князь, точащий оселком зазубренный топор, и Соня, чья кожа в колеблющемся свете казалась отлитой из меди.
Святослав поднял взгляд от оружия. Искры костра отражались в его серых глазах, делая их почти прозрачными. 
— Ты бьешься как одержимая, Соня. Мои волхвы шепчут, что ты — дева битвы, посланная Перуном. Но я вижу в твоих глазах не божественный свет, а пыль дорог, которых нет на этой земле. Откуда ты, истинно?
Соня подбросила ветку в пламя. Сухое дерево треснуло, выстрелив снопом искр. 
— Мой мир, князь, назывался Хайборией. Там города были древнее, чем горы, а магия была такой же осязаемой, как вонь этого речного ила. Там короли дрожали в своих башнях, когда через их земли проходил один киммериец с мечом наперевес.
Она замолчала, глядя в темноту за кругом света, словно надеясь увидеть там очертания башен Пайтана или пески Стигии.
 — Там боги не просили жертв — они забирали их сами. Моя вера была куплена кровью и закалена в кузнях, где ковали клинки для войн, что длились столетиями. Мы не ждали милости от неба. Мы брали то, что могли удержать рукой. Там я была королевой воров, наемницей, бичом королей. Но небо там было другим — звезды складывались в созвездия Змеи и Дракона. Здесь же... — она кивнула на ночное небо Руси, — звезды чужие. Холодные. Словно они еще не знают моего имени.
Святослав перестал точить топор. Он долго молчал, впитывая её слова. Для человека, чья жизнь была сплошным походом от Карпат до Каспия, рассказы о иных мирах не казались безумием — мир и так был огромен и полон чудес.
— Магия, чужие звезды... — медленно произнес он, усмехнувшись. — Какая разница, под каким небом лить кровь, если земля везде одинаково жадно её пьет? Ты говоришь, твои короли дрожали? Мои враги в Царьграде тоже дрожат. Они прячутся за высокими стенами и молятся распятому богу, пока я иду за их золотом.
Он протянул ей флягу с крепким медом. 
— Ты — как я, Соня. У тебя нет дома, кроме седла, и нет семьи, кроме стали. Хайбория это или Русь — меч везде говорит на одном языке.
Соня приняла флягу, сделала глоток, и тепло меда обожгло горло. Она посмотрела на князя — на его простую рубаху, на его воинов, спящих на щитах. В этом диком, суровом крае было что-то, что напоминало ей родные варварские земли. Здесь не было византийского коварства или стигийского яда. Только сила и воля.
— Возможно, ты прав, Святослав, — тихо сказала она, возвращая флягу. — Сталь — единственный язык, который не требует переводчика. Но помни: там, откуда я пришла, империи рушились не от мечей, а от гордыни их правителей.
Князь коротко хохотнул, всадив топор в бревно рядом с собой. 
— Моя гордыня — это мой щит. Завтра мы будем у стен Доростола. Там и проверим, чьи боги крепче.

 

[Каминский]

Искушение
Ночь перед решающим броском на Доростол была душной. Соня ушла от костров, предпочтя ночевать на окраине лагеря, под сенью старой раскидистой ивы. Она никогда не доверяла чуткому сну в толпе — инстинкты Хайбории приучили её держать спину в тени.
Она не услышала шагов — шпион был мастером своего дела. Но она почувствовала изменение в движении воздуха и едва уловимый аромат дорогих благовоний, который не мог принадлежать немытому славянскому воину.
— Не обнажай сталь, прекрасная воительница, — прошелестел голос из темноты. — Я пришел не за твоей жизнью, а чтобы предложить тебе целый мир.
Из тени выступил человек, чей облик был воплощением византийского коварства. Тонкий шелк темного кафтана скрывал его фигуру, а лицо, холеное и бледное, казалось маской. В руках он держал небольшой кожаный мешочек, который издавал тяжелый, глухой звон — звук истинного золота.
— Мое имя не имеет значения, — продолжал он, видя, как пальцы Сони замерли на рукояти палаша. — Я лишь голос императора Иоанна. Он восхищен твоей доблестью. Глупо тратить такую красоту и ярость на этого северного зверя, который спит на голой земле и ест сырое мясо.
Шпион сделал шаг вперед, его глаза алчно блеснули. 
— Святослав — безумец. Он ведет этих людей на убой. Ночью, когда он уснет, одно движение твоего клинка — и ты станешь богаче любого царя. В Константинополе тебя ждут шелка, мраморные виллы и рабы, которые будут ловить каждый твой вздох.
Он развязал мешочек. На ладонь выкатилась горсть византийских солидов и крупный, как голубиное яйцо, изумруд, в глубине которого, казалось, застыло море.
— Убей его. Просто перережь горло этому варвару, и утром ты уплывешь на золотой галере.
Соня медленно поднялась. В лунном свете её рыжие волосы казались черными, а глаза — холодными изумрудами, которые затмевали драгоценный камень шпиона. Она подошла вплотную, так что византиец невольно отшатнулся, сраженный её дикой, пугающей энергией.
— Ты предлагаешь мне золото за жизнь человека, который делит со мной хлеб и битву? — её голос был тихим, как шипение змеи.
— Я предлагаю тебе свободу от этой грязи! — поспешно прошептал шпион.
Соня внезапно усмехнулась. Она протянула руку, взяла изумруд с его ладони и поднесла к глазам, рассматривая его на свету. Шпион уже расплылся в торжествующей улыбке, но она тут же погасла.
— Красивый камень, — бросила Соня. — В моем мире за такой можно было купить город в Офире. Но есть одна проблема.
Она резко разжала кулак, и изумруд  выпал из её пальцев в речную грязь. 
— Я дала клятву своему мечу: никогда не убивать того, кто честен со мной, ради того, кто прячет нож за спиной. Вы, ромеи, думаете, что мир стоит на золоте. Но мой мир стоял на крови и чести, какими бы дикими они вам ни казались.
Прежде чем шпион успел вскрикнуть, сталь Сони покинула ножны. Короткий взмах — и голова византийца, всё еще сохранившая выражение крайнего изумления, покатилась по прибрежной траве.
Соня вытерла клинок о шелк его кафтана и посмотрела в сторону княжеского костра. 
— Эй, Святослав! — крикнула она, нарушая тишину лагеря. — Просыпайся, северный медведь! Твои греческие друзья прислали тебе подарок, но он оказался слишком болтливым.
Из темноты послышался низкий смех князя и лязг кольчуги. Он не спал. Он всё это время наблюдал из тени, проверяя свою новую союзницу.