Архонт Варанги


116 posts in this topic

Posted

По мотивам вот этой темы коллеги Незнайки

f5333edd47cc4d1ca56455414cbc9c28.jpg

Пролог

 

Ночь распахнула свои черные крылья над Доростолом и полная Луна, взойдя на усыпанный звездами небосклон,  отразилась на глади Дуная. Сразу в двух своих обличьях, - Ночи и Смерти, - собирала  кровавую жатву Морана-Смерть, чей бледный лик навис над превратившимся в поле брани речным берегом: залитым кровью, заваленным мертвыми телами.  Мертвецы, - и голубоглазые гиганты-русы и чернявые худощавые ромеи, -  жестокие враги при жизни, сейчас лежали, объединенные смертью, с оружием в окоченевших руках, в доспехах, пробитых мечами и копьями,  уставившись в звездное небо остекленевшими глазами. Вдали разносился вой волков и крики ночных птиц, слетавшихся на обильную поживу. 

 

Но вот скрипнули ворота и ночные твари порскнули в  стороны, прячась по темным углам и уступая дорогу вышедшему из крепости отряду. Рослые воины в  белых рубахах и длинных шароварах, с длинными чубами на бритых головах,  с мечами и чеканами на поясе, бродили меж трупов, выбирая своих и стаскивая их в  большие груды возле реки. Другие воины  меж тем сносили на берег разное сухое дерево и вообще все, что могло гореть, тщательно обкладывая им тела павших товарищей.
 

Вот раздался мерный цокот копыт - и воины расступились, уступая дорогу белому жеребцу, с крашенной в черное роскошной гривой. На коне восседала красивая  женщина, с бледным  лицом и темно-русыми волосами, украшенными  красной кикой с длинными бусами из черного янтаря и красного жемчуга. На женской шее чуть слышно позвякивали серебряные подвески-лунницы, стройное ладное тело облегало длинное белое платье с  причудливой черной вышивкой. Самого коня вел в подводу невысокий крепко сложенный мужчина, чуть старше тридцати на вид: курносый, с длинными светлыми усами и таким же светлым чубом на бритой голове. Он носил черную рубаху, покрытую красной вышивкой, такого же цвета штаны и высокие сапоги. С пояса воина свисал длинный меч в ножнах, покрытых замысловатым рисунком; в ухе его болталась золотая серьга с алым рубином и двумя жемчужинами. Синие глаза сверкали дико и мрачно, как у попавшего в капкан зверя, переводившего угрюмый взгляд с залитого кровью поля, на недалекую возвышенность, где стоял вражеский лагерь. Там горели костры, мелькали черные силуэты, ветер доносил негромкое ржание лошадей и приглушенные разговоры: в ромейском стане этой ночью тоже никто не мог сомкнуть глаз.

 

Святослав, Великий Князь Киевский, подвел коня к огромному костру и помог спешиться женщине в кике. Один из стоявших рядом волхвов протянул ему горящий факел и князь, взяв его, шагнул к костру.

 

-И да пусть видят враги наши, - звучный голос раскатился над рекой, подобно приглушенному раскату грома, - что русы не ремесленники, что в поте лица добывают хлеб свой, но мужи крови и стали, что живут мечом, с меча кормятся и от меча же погибают. Таким был и Икмор, лучший из воев моих, мой побратим и верный товарищ. Десять по десять греков пало от его руки, прежде чем настиг его последний удар. Да примет его Мара-Смерть в свои объятья и да препроводит его в дружину Перуна, первого из Богов, что дарует нам волю к сражениям, а мы взамен даруем ему кровь врагов наших, проливая ее на поле брани.

 

Святослав поднес факел к погребальному костру и дерево, вместе со всякой рухлядью,  обложившей тела мертвых русов, заполыхало ярким пламенем. Один за другим подходили к мертвым волхвы-факелоносцы, швыряя  все новые факелы,  и все новые костры вспыхивали над берегом, освещая дорогу умершим в чертоги богов. 

 

 

Во вражеском лагере у входа в роскошный шатер, украшенный кесарским штандартом, стоял невысокий, ладно сложенный человек со светлыми волосами. Он носил золотой шлем и пурпурный плащ, накинутый поверх золоченного клибаниона. Холодные, будто два кусочка синего льда, глаза неотрывно следили за языческим действом.

 

- Может лучше бы тебе поспать, басилевс, - послышался рядом негромкий голос, по которому император ромеев, узнал Анемаса, командира императорской гвардии "Бессмертных" - завтра  будет славный день, который негоже встречать спросонья.

 

-Славный день или славная гибель, - мрачно отозвался Иоанн Цимисхий, - на все воля божья. Главное одно - завтрашняя битва должна, наконец, покончить с этой осадой.

 

-Так и будет,  о божественный, - Анемас склонил голову, - языческие боги не помогут катархонту русов против тех, кто верен Богу Истинному.

 

Император молча кивнул, не отрывая взгляда от костров, возле которых по-прежнему творился непонятный обряд, становившийся все более жутким. Жрецы, запалив все костры, принялись резать глотки сведенным на берег реки пленным, чтобы удовлетворить жажду крови  духов смерти и тьмы, что слетались этой ночью на свой жуткий пир. Не остались без жертв  и речные духи, в честь которых топили черных петухов. А за спинами князя и жрецов, княгиня Предслава, вещая дева, первая из жен Святослава, шептала древние заклятия, обращенные к Той, Кто владычествует в Смерти. Древней, замогильной жутью веяло от этого обряда и кровавая жертва, приносимая на берегах Дуная, наполняла сердца ромеев одновременно справедливым гневом и суеверным страхом.

 

-Можно ударить по ним сейчас? - неуверенно предложил Анемас.

 

- Нет, - покачал головой император, -  ночью они будут особенно настороже. Пусть все наши воины видят зверства россов - тем яростнее будут сражаться завтра.

 

-Говорят, ты вызывал катархонта россов на поединок, - продолжал командир императорской гвардии, - но он отказался, презренный трус!

 

-Он не трус, - качнул головой Цимисхий, - и не дурак. Он ответил, что в сражении у нас будет не раз случай сойтись в бою - что же, там и проверим, кому благоволит Бог.

 

 

Погребальный костер все еще горел, бросая багряные отблески на черную воду, когда на плечо князя русов легла прохладная узкая рука.

 

-Что ты видела сегодня, жена? - не оборачиваясь, бросил Святослав, - боги даруют мне победу или все еще гневаются на меня?

 

-Боги сказали, что завтра ты не победишь в сражении, - Предслава почувствовала как напряглось плечо под ее пальцами и торопливо добавила, - но ты же сможешь его не проиграть...если  принесешь Перуну особую жертву.

 

-Особую?  - Святослав наконец обернулся, испытующе вглядываясь в лицо Предславы, - о чем ты говоришь?

 

-Боги гневаются, - тихо сказала Предслава, - ты пролил родную кровь.

 

- Потому что не мог иначе, - Святослав помрачнел лицом, - Глеб предал меня.

 

-Я знаю, любый, знаю, - сказала Предслава, - и боги знают это...но и простить не могут. Есть только одна жертва, что очистит тебя от братоубийства...жертва, которую примет  Перун  в самом грозном из своих обличий.

 

-Что за жертва? - отрывисто бросил князь. Предслава отвела взор, будто замешкавшись, потом, решившись, вскинула голову, заглянув мужу прямо в глаза.

-Мне открылось, - тихо сказала она, - что если ты не проиграешь в завтрашней битве, то Доростол и Переяславец останутся за тобой и править Болгарией, да и всей Русью будет твой сын. Вот только...только это  будет не наш с тобой сын.

 

Святослав отшатнулся, словно ужаленный плетью, неверяще уставившись в лицо жены. Из огромных темно-зеленых глаз капнуло влагой - и  в тот же миг позади Предславы раздался негромкий плач. Глянув через плечо жены, Святослав заметил стоявшую за ее спиной пожилую повитуху, державшую на руках новорожденного младенца. Он снова перевел взгляд на жену, но та лишь горестно вздохнула.

 

-Черный Змей суров, - сказала она, - кровь за кровь, смерть за смерть. 

 

Святослав, будто окаменев лицом, привлек  на миг к себе жену, прижимая ее к груди, потом мягко отстранил женщину от себя и шагнул вперед. Приняв из рук повитухи плачущее дитя, князь, медленно, словно разом отяжелев в ногах,  начал спускаться к Дунаю. Предслава молча смотрела ему вслед, глотая катящиеся по лицу крупные слезы.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Дракон над Доростолом

 

- Или погибла слава Руси, что мы позорно отступим перед презренными греками? Или же мы проникнемся мужеством, что завещали нам  предки, чтобы или победить или умереть со славой! Не посрамим же земли Русской, но ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут, но с оружием в руках войдут в чертоги Громовержца. Слава Перуну! Слава Руси!

 

Громкий одобрительный гул, стук  мечей о щиты, сопроводил яростную речь князя Святослава, стоявшего перед своим войском. Сам же князь, закончив говорить, повернулся спиной к  воям и в тот же миг с треском распахнулись ворота Доростола. Лязг стали и мерный топот тысяч ног наполнил воздух, когда русы, сомкнув стену щитов и выставив вперед копья, двинулись на врагов. Их уже ждали - впереди стояли застывшие в плотной фаланге тяжелые пехотницы-скутаты, прикрывшись щитами-скутонами  и выставив перед собой копья. Из-за их спин, выстроившись  на возвышенности, где стоял ромейский лагерь, уже стреляли лучники-токсоты, наполняя воздух зловещим, непрестанно усиливавшимся свистом. Целая туча стрел и дротиков, на миг застившая и без того пасмурное небо, обрушилась на войско язычников, но так и не смогла остановить их  мерную поступь. На место каждого павшего руса вставал его товарищ, закрывая щитом образовавшуюся брешь и продолжая неуклонное движение вперед.

 

-Ррруусь!!! - прогремело над полем  и темно-красное знамя с черным трезубцем взвилось над войском, когда сам князь, во главе конного отряда, вылетел из за спин своих воинов. С криком, напоминавшим рык свирепого барса, Святослав обрушил первый удар  - и шлем ромея, слишком поздно вскинувшего щит, разлетелся на куски, вместе с головой врага, растекшегося мозгами по булатному клинку. В тот же миг послышался конский топот и на отряд князя налетел отряд "Бессмертных", во главе с Анемасом. В мгновение ока под стенами Доростола завертелась кровавая круговерть свирепой битвы.

 

- Рррусь!!! Рррусь! Слава Велесу! Слава Перуну! - разносилось над Дунаем.

 

- С нами Бог! Господи помилуй! - раздавалось в ответ и все новые  человеческие волны, закованные в сталь, ударяли друг о друга. Две стены щитов с лязгом сходились, откатываясь и сшибаясь вновь, мечи и копья скользили по щитам и доспехам, ища любую брешь для смертельного удара. Один за другим падали сраженные русы и ромейская кровь потоком струилась по земле, но на место павших становились  новые воины, чтобы продолжить величайшую сечу в здешних краях со времен Первого Рима.

 

- Биссмилляхи Аллаху Акбааарр!!! - забывшись в горячке битвы, запамятовав даже о своем крещении, командующий гвардией "Бессмертных" Анемас, бывший Аль-Нуман ибн Абд аль-Азиз, сын последнего эмира Крита, исхитрившись, сразил ударом в шею одного из гридней Святослава,  оказавшись с князем лицом к лицу. Полыхающие фанатичным блеском черные глаза араба встретились с  синими очами руса и на лице князя волчьим оскалом прорезалась мрачная улыбка, когда он узнал воина, сразившего его лучшего дружинника. Анемас, привстав в седле, ударил саблей, пытаясь дотянуться до головы Святослава, уже потерявшего шлем в жестокой сече. Дамасский клинок срезал длинный чуб, но князь, резко отшатнувшись, избежал смертоносного удара. Ответный же выпад оказался столь силен, что сарацинский клинок разлетелся на куски и меч Святослава со страшной силой вошел в распахнутый в яростном крике рот араба. Поросшая черным волосом макушка отлетела  в лицо шарахнувшимся "бессмертным", брызжа кровью и мозгами, в то время, как изуродованное тело рухнуло под копыта отчаянно ржавших лошадей. Оставшиеся же "бессмертные", не выдержав этого свирепого натиска,  кинулись бежать, присоединяясь к своим собратьям сгрудившихся вокруг императора. Сам же Цимисхий не удержался от гневного крика при виде смерти лучшего из своих воинов. 

 

- Икмор!!! - проревел Святослав, вскидывая окровавленный меч, -  ты видишь это!? Я отомстил за тебя!!! Ударим же крепче, братья!!! За Перуна, за Киев, за Русь!!!

 

Словно волчий вой разнесся ответный клич русов и с удвоенной силой они обрушились на оробевших греков. Сам же Святослав, пришпорив коня, устремился на оробевших ромейских скутатов, в неистовом бешенстве берсерка раздавая удары направо и налево, раскалывая вражеские шлемы вместе с черепами, пробивая доспехи и выпуская чьи-то внутренности, полностью забывшись в кровавом безумии битвы.

 

Иоанн, мрачно наблюдая за развернувшейся  бойней, сделал нетерпеливый жест рукой и тут же, тронув поводья, к нему подъехал Варда Склир, зять императора и один из самых умелых его полководцев. Следом за ним ехали еще два военачальника - патрикий Роман и стратопедарх Петр.

 

-Катархонт россов не хочет отходить далеко от города, - сказал Иоанн, - нужно выманить его на открытое пространство. Сделаем так...

 

Он быстро изложил  военачальникам свой план и те, коротко кивнув, кинулись выполнять поручение басилевса. В следующий миг, Петр и Роман, во главе отряда всадников, уже мчались на войско русов, в то время как Варда Склир, возглавив другую часть  армии, сообразно императорскому замыслу начал сложный обходной маневр.

 

Новых  всадников, прибывших на помощь теснимым ромеям, встретил сам князь: развернув коня, он направил  отряд прямо на катафрактов - и те, после первого же столкновения, обратились в бегство. Нещадно настегивая коней, русы ринулись за ними и в пылу погони, оторвались слишком далеко от города. В следующий миг  послышались крики "С нами бог" - это отряд Склира, наконец, вышел в тыл русам.

 

- Вот и настало время нам встретиться, катархонт, - пробормотал Иоанн Цимисхес, одевая золоченный шлем, - во славу Господа нашего!

 

И, словно в ответ на этот призыв, император ощутил на спине мощное дуновение ветра, словно подталкивавшего его вперед. Воодушевленный этим Цимисхес ринулся вниз по склону холма, как будто подстегиваемый  порывами ветра. Меж тем и без того пасмурное весь день небо окончательно заволокли черные тучи, послышался глухой раскат грома и первые капли дождя упали на землю. Поднявшийся ветер нес пыль в глаза русам, все еще наседавшим на ромеев, несмотря даже на то, что теперь им приходилось отбиваться еще и от всадников Варды Склира. 

 

-Хайре басилевс! Хайре Цимисхий! - воинственные крики с которыми "бессмертные" ворвались в битву, придали новых сил дрогнувшим грекам и те, возглавляемые самим императором с новыми силами устремились на русов. Еще до появления Цимисхеса на поле брани, по всему войску разнесся слух о воине на белом коне, что появился впереди ромеев вместе с пыльной бурей. Необычайно рослый и красивый, с мечом светящимся так, что становилось больно глазам, он воодушевлял ромеев не только самим своим присутствием: сражая русов и в тот же миг словно растворяясь среди войска, чтобы вновь появиться уже на другом крыле, вновь  побуждая имперские войска идти в бой.

 

-Сам Святой Феодор Стратилат явился на битву, чтобы даровать победу христианам, - радостная весть разносилась по полю - и император Иоанн радовался вместе со всеми, тому, что Бог являет чудо, свидетельствуя о своей милости к Христову воинству. Словно молодой тигр ворвался Цимисхий в самую гущу боя,  с каждым ударом поражая кого-то из врагов, готовый сражаться и в самом сердце все более расходящейся бури.

 

Оглушительный раскат грома на миг заглушил воинственные крики, лязг стали и хрипы умирающих. Яркая змеящаяся молния осветила небо и тут же стих ветер, сменившись проливным дождем. Над войском клубились тучи - и Иоанн, невольно вскинув голову, вдруг замер, пораженный новым,  пугающим и жутким видением.

 

-Вишап! - пораженный в самое сердце, Иоанн перешел на язык предков, - вай, вишап!

 

То же самое, что и ему, привиделось тогда  многим воинам, русам и ромеям: исполинский трехглавый змей, с черной чешуей и огромными крыльями, казалось, закрывавшими все небо над Доростолом. Золотистым пламенем дышали все три пасти, молнии били из красных глаз, огромный хвост хлестал словно гигантский бич и вместе с этим хвостом порывы ветра и дождя били прямо в лицо ромеям. Видение продержалось всего миг и тут же растаяло среди туч - и басилевс, словно опомнившись от дьявольского наваждения, развернул коня на раздавшийся справа стук копыт. В следующий миг перед ним вырос всадник с ярко-синими глазами, будто светящимися в сгустившимся мраке. Иоанн,  узнав катархонта русов, тоже вскинул меч и пришпорил коня. Оба владыки, впервые увидевшие друг друга, сошлись лицом к лицу, скрещивая  клинки в жестокой сече и высекая искры из звенящей, словно колокол, стали. Удар, еще удар!  Смертоносной змеей мелькнуло лезвие Иоанновой спаты, но Святослав, молниеносно отбив ее, нанес ответный выпад, и император, откинувшись на спину, едва удержался в седле, выронив клинок. Из страшной раны в плече хлынула кровь и Святослав, кровожадно оскалившись, рванулся вперед, чтобы добить врага. Однако со всех сторон уже слышался топот копыт - это уцелевшие "бессмертные", вопреки своему названию убывшие числом едва ли не втрое, мчались на выручку басилевсу. Прикрыв его со всех сторон, они увели едва державшегося в седле Цимисхия прочь с поля боя. Вслед за ним, видя ранение императора, покатилось вспять и все ромейское войско: едва сдерживая натиск русов, они отступали к своему лагерю. Впрочем,  и сам Святослав вскоре с неохотой приказал остановить преследование: вновь разыгрались дождь и буря, не давая продолжить бой, кроме того,  русы тоже потеряли  сегодня слишком много воинов. 

 

Сам же Святослав,   не прикрываясь от порывов ветра, стоял под проливным дождем, посреди заваленного трупами берега, пристально вглядываясь в затянутое тучами небо, словно ожидая очередного явления черного змея или иного чудовища. Остальные воины стояли чуть поодаль, с почтением глядя на князя, что снова совершил, казалось, невозможное. Вот очередной раскат грома пронесся над землей и владыка Руси,  невесело усмехнувшись в усы, развернулся к Доростолу. В его распахнутых воротах уже стояла княгиня Преслава, прижимая руку к груди и взволнованно смотря на супруга.

 

5b164dd03f334b8c967f9dc1402fee8c.jpg

b7aaa88cfc924bf8b4218f16028ce0f6.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Интересно!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Буду болеть за... 

 

Нет, еще не решил. 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Буду болеть за... 

Догадайтесь...

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Догадайтесь...

Подождем, пока 7-8 фракций наберется, будет из чего выбирать. 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Буду болеть за...    Нет, еще не решил. 

Как решите сообщите обязательно!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Император и князь

 

Опираясь на левую руку Иоанн попытался приподняться на устланном шелками ложе и чуть не взвыл от боли в плече, разлившейся по всему телу. На лбу его выступила испарина, на чистой повязке заалели пятна крови.

 

— Не вставай, государь! — сидевший рядом пожилой лекарь, в черном с золотым наряде, суматошно всплеснув руками, попытался уложить Иоанна обратно. Оттолкнув его, император уселся на ложе, облокотившись на одну из опор шатра.

 

— Сколько я спал? — спросил он у эскулапа. Тот беспомощно развел руками.

 

— Тебя принесли вчера под вечер, — сказал он, — а сейчас уже солнце клонится к закату.

 

— Значит и времени больше терять нельзя, — император поморщился от боли в плече и лекарь вовремя уловив эту гримасу, поднес Иоанну чашу с подогретым вином. Затем он сменил ему повязку, смазав рану целебными мазями и наложив чистую тряпицу. Завершая свое врачевание лекарь дал басилевсу некий дурно пахнущий отвар, после чего Иоанн почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы, наконец, кликнуть своих полководцев на военный совет.

 

— Россы отошли в Доростол, — хмуро говорил Варда Склир, — они также потеряли много своих и, наверное, опять будут жечь погребальные костры. Наш флот и дальше сторожит выход из Дуная, не пуская лодьи россов. Но вот наши воины...

 

— А что с ними? — бросил быстрый взгляд Иоанн. Варда Склир замялся, словно не решаясь с ответом.

 

— Многие боятся, — ответил стратопедарх Петр, — эта ночь вселила в них страх, которого они не видели даже под стенами Города. Будет непросто заставить их снова идти в бой. Особенно болгар — среди них, сдается мне, найдется немало тех, кто готов перебежать обратно к россам.

 

— Впрочем, и россы сейчас вряд ли смогут наступать, — заметил Склир, — они слишком истощены ночной схваткой. Похоже, мы вернулись туда, откуда и начали.

 

Обсудив также возможность подвоза подкреплений и проблемы со сбором фуража, Иоанн, наконец, отпустил военачальников и вызвал главу дознавателей. Тот принес вести из Города — и были они невеселые. Лев Фока, брат убитого Цимисхием басилевса Никифора, ослепленный по приказу нового императора, на самом деле подкупил палача и тот лишь обжег пленнику веки раскаленным железом. Лев сбежал из темницы при помощи друзей, и готовился покинуть город, что могло стать началом еще одного мятежа. Только чудом удалось отвратить очередную смуту, вроде той, что поднял не так давно племянник Льва, Варда Фока: один из «верных» друзей беглеца, польстившись на богатую награду, выдал планы заговорщиков. Льва Фоку вновь схватили и ослепили, уже со всем старанием. Но сколько еще могло тлеть заговоров за спиной Цимисхия, пока он кладет сотнями и тысячами лучших воинов под стенами этой трижды проклятой Дристры?! Как бы ему, в безуспешных попытках разбить россов, не потерять еше и всю империю.

 

Отпустив дознавателя, Иоанн, бессильно откинулся на ложе, думая обо всем услышанном. Сейчас при свете дня, видение, явившееся ему средь туч и молний, казалось горяченным бредом, наваждением, хотя вчера император почти поверил, что узрел одного из вишапов — чудовищ, в которые верили его собственные языческие предки, полурыб-полузмеев, повелевающих всеми водами, земными и небесными. Самый большой из вишапов, как говорилось в старинных преданиях, мог вырасти столь огромным, что пожрал бы солнце — и вчера басилевс чуть не решил, что видит именно это чудовище. Но солнце взошло, рассеяв ночные страхи, — и осветив новые проблемы, которые уже не спишешь на горячку расстроенного воображения и не развеешь отварами из трав. С уже созревшим решением, император, набравшись сил, снова кликнул Варду Склира.

 

— Нужны переговоры, — твердо сказал Цимисхий, — пошлите гонцов к россам.

 

Известие о посланцах кесаря быстро облетело весь Доростол — мало не весь город собрался на площади перед воротами, чтобы посмотреть на греков. Явился сюда и князь, в окружении верных дружинников, одетый лишь в белую рубаху и шаровары, словно насмехаясь над закованными в железо византийцами.

 

— Кесарь просит о нас о мире? — Святослав недоверчиво усмехнулся, глядя на ромейского воеводу, окруженного десятком скутатов, — и сам готов встретиться?

 

— Именно так, — кивнул стратопедарх Петр, — император не желает больше губить людские души и хочет заключить с тобой мир — и союз.

 

— У него есть враг страшнее меня? — непритворно удивился Святослав, — и против кого же?

 

-Об этом он скажет тебе сам, — сказал Петр. Святослав задумчиво посмотрел на него и, потом поднял скучающий взгляд к небу, щурясь на солнце.

 

-Мы подумаем, — бросил он и, развернувшись, ушел с площади. Вслед за ним потянулись и остальные русы, оставив ромеев окруженными толпой зевак.

 

 

— Грекам верить нельзя!

 

Коренастый плечистый муж, ровесник князя, лобастый как волк, и Волком же звавшийся — отчасти из-за одеяния: наброшенного поверх кольчуги плаща с подкладкой из волчьего меха, волчьей же шапки и гайтана с волчьими клыками на шее, отчасти из-за желтых, совершенно волчьих глаз, — грохнул кулаком по столу, за которым князь держал совет с дружиной, так, что с него едва не посыпалась посуда.

 

— Царь греческий и так натерпелся от нас сраму, — продолжал воевода, — не пойдет он сейчасна мир. Уловка это, очередная хитрость ромейская, чтобы время выгадать. Ударить бы сейчас по их лагерю, пока они там замаранные портки стирают с прошлой ночи, а с Цимисхием поступить как с его жирным родичем, что за камнеметами не усмотрел. Славная была жертва Перуну, не иначе за нее он и даровал нам победу.

 

Он хищно оскалился, больше чем когда-либо, напоминая зверя давшего ему имя — и таким же волчьим оскалом отразились и усмешки на лицах остальных дружинников, вспоминавших о бесславной кончине дяди Цимисхия Иоанна Куркуаса. Тучный армянин был захвачен в плен, свалившись с коня, тут же пойман и буквально разорван русами на части, принявшими византийского военачальника за его венценосного племянника. Отрубленную голову Куркуаса, насаженную на кол, потом русы водрузили над стенами города, как бы в насмешку над греками.

 

— В этот раз ни с кем не перепутаем, — вновь оскалился Волк и такие же смешки разнеслись и от остальных. Лишь Святослав досадливо поморщившись, при воспоминании о том, чего — и кого! — на самом деле ему стоила эта победа, обратился к дружиннику, что сидел ближе остальных.

 

— Согласен с Волком, воевода Свенельд?

 

Белокурый великан-свей, в кольчуге, с молотом Тора на груди и золотыми браслетами, украшенными драгоценными камнями, на запястьях, пожал широкими плечами.

 

— Если греки всерьез просят о мире, значит дела у них и впрямь плохи, — сказал он, — да вот только у нас не так чтобы лучше. Воины наши скоро как последний хрен конский без соли доедят, хотя и едоков куда меньше, чем вначале было. Да и на местных надежда плохая — вчера трех болгар зарубил, что хотели к Цимисхию перебежать. Воля твоя, княже, как ты скажешь, так и будет, но я бы послушал, что нам грек предложит.

 

— А ты что скажешь, Калокир? — Святослав повернулся к худощавому темноволосому мужчине, носившим расшитое золотом облачение греческого стратига, — с чего бы Цимисхий вдруг пошел с нами на мировую?

 

— До меня нечасто доносятся вести из столицы, с тех пор как я принял твою сторону, князь — развел руками Калокир, уроженец крымского Херсонеса, — но вряд ли там все сильно поменялось. Худший враг кесаря, не рус, не болгарин и не сарацин, а такой же стратиг или патрикий, что только и жаждет оплошки басилевса, чтобы самому ворваться во дворец. После вчерашнего поражения, Иоанну придется постараться, чтобы удержаться на троне — не затем ли он ищет союза с тобой?

 

— Что же, вот скоро и узнаем, — Святослав повысил голос, — эй, кто там есть?

 

На шум сунулся один из воев, что несли стражу у покоев князя.

 

— Передай грекам, что стоят во дворе, — сказал князь, — что я согласен говорить с их царем — если только он сам явится ко мне в Доростол. А коль побоится, значит мне он не верит, а раз так то и мне верить ему незачем. Скажи, что это мое последнее слово, а коли Цимисхий на мои условия не пойдет — значит, будем биться снова.

 

Сам Святослав с любопытством ждал, как ответит император на это дерзкое предложение — и был немало удивлен, когда на исходе дня ему донесли, что Иоанн Цимисхий, наряженный во все свои лучшие одежды, уже стоит у ворот, всего с десятком скутатов, да теми же греками, что приходили раньше. Немало удивленный таким ходом греческого царя, Святослав велел его впустить в свои покои.

 

— Немного я видывал гречинов, что были бы храбрее тебя, — заметил Святослав, жестом указывая императору на скамью у стены и сам усаживаясь напротив с любопытством разглядывая своего недавнего противника, впервые увидев его не на поле боя. Великий князь Киевский оделся просто — в чистую белую рубаху и шаровары, из украшений нацепив лишь неизменную серьгу с рубином в левом ухе. Как и его люди раньше, Цимисхий невольно почувствовал, что своей простотой одежд князь будто насмехается над басилевсом, одевшим шлем-стефанос и золоченный доспех, с накинутым поверх него пурпурным плащом, словно идя во главе победоносного войска.

 

— Ты смелый воин, катархонт, и, должно быть уважаешь смелость в других, как и я, — в тон ему ответил Цимисхий, — с чего бы мне не верить твоему слову? Жаль, что ты не внял моему предложению о поединке — и вчерашней бойни можно было бы избежать.

 

— Поединок и состоялся, — пожал широкими плечами Святослав, кивнув на плечо, что император невольно сжал, слегка побледнев от боли.

 

— Выпей, царь, — словно тень возникла за спиной Цимисхия зеленоглазая княгиня Предслава, в красном с черным одеянии и такой же кике. Бряцая подвесками-лунницами, она поднесла гостю ковш с медом, настоянным на терпких травах. Император искоса глянул на женщину, но ковш все же осушил.

 

— Мне говорили, что мы будем говорить наедине, — сказал Иоанн, отдавая ковш княгине.

 

— А мы и есть одни, — сказал князь, привлекая к себе супругу и обнимая ее за талию, — мы с Предславой одна плоть и кровь: я перед Богами ответ на поле брани держу, а она до меня слово от Них доносит. Говори при ней или уходи.

 

— Как скажешь, — пожал плечами император, — значит, поговорим втроем. На каких условиях ты готов заключить мир?

 

— Заплати мне дань, что задолжала ваша земля за два года, — сказал Святослав, — то, что обещали греки еще моему отцу, когда он ходил на Царьград. Выдай нам всем зерна на дорогу, отдай пленных, что захватили твои люди, открой нам путь домой, чтобы мы могли отвезти добычу и... признай меня царем Болгарии.

 

— Зерна и золота получишь сколько надо, — кивнул Цимисхий, — и пленных верну — если ты вернешь наших. Но вот кесарем я тебя признать не могу: есть лишь один Город Кесарей во всей Вселенной и один басилевс в нем. Но зато я могу тебя признать наместником восточной Мисии: это те земли, что вы зовете Болгарией, к северу от Гемимонта. Править ты будешь от моего имени, но в остальном...делай с ней, что хочешь.

 

— То есть подручным князьком от тебя быть? — медленно произнес Святослав, как бы невзначай кладя руку на рукоять меча.

 

— Я не смогу вернуться в Город с известием, что отдал земли мисян язычникам с севера, — сказал Иоанн, — да и половина этой страны по сей день в моих руках. Думаешь, у тебя хватит войска вернуть хотя бы Преславу?

 

Святослав нахмурился — хитрый грек знал и его слабое место. Он с трудом удерживал и этот город, вернуть всю Болгарию ему явно не под силу. А если будет договор...да пес с ним, с Цимисхием, пусть хвалится тем, что получил нового наместника — северная Болгария все равно будет в руках у него, Святослава. А потом уже поглядим, кто тут настоящий царь.

 

— Ты не настолько щедр, чтобы делать мне такие подарки, ничего не ожидая взамен, — недоверчиво Святослав, — у всего на свете есть своя цена и ты-то уже, наверное, знаешь ее и для Болгарии.

 

— Что с той Болгарии? — поморщился Цимисхий, — русы — не самый страшный враг, с которым ведет войну империя и этот город — не самая большая наша потеря. Вот уже несколько веков, как мы ведем брань с агарянами, что отняли у нас многие земли в Сирии и Палестине и сам священный город Иерусалим, сердце нашей веры. Басилевсу, что вернет этот город христианам, простят любые потери на Дунае, да и где угодно, слава его прогремит на весь крещеный мир, ну, а архонту, что поможет ему в этом будет рукоплескать весь Город.

 

— Плевать я хотел на восторги твоих холопов, — презрительно поморщился князь, — так ты хочешь мечи русов для войны с сорочинами? Чтобы вернуть город, где родился ваш Распятый Бог? А мне-то что с того будет?

 

— Будет золото, много золота, — сказал Цимисхий, — на Востоке столько богатств, что ты не видел и во всей Руси. Будет слава, достойная вождя, ну, а наши державы, наконец, станут воевать против общего врага. Я даже не буду просить тебя креститься — кто вспомнит о варварском севере, сколь угодно погрязшем в язычестве, когда сами ясли Господни вернутся в руки христиан. Ты будешь владеть Мисией, к северу от гор Гемимонта, а я — Антиохией и Иерусалимом и всей Палестиной. Вместе, рука об руку мы пройдем от Киликии до Красного моря и все агаряне, от земель Кордобы до самого Инда содрогнутся перед совместной мощью россов и ромеев.

 

Святослав испытующе посмотрел на басилевса, потом на жену и та чуть заметно склонила голову. Князь перевел взгляд на Иоанна и тоже кивнул.

 

— Значит, быть по тому, — просто сказал он.

Edited by Каминский

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

 сейчасна мир

В кои-то веки не пропустил опечатку! 

А ты что скажешь, Калокир?

однако, не ожидал его там увидеть. 

— Немного я видывал гречинов, что были бы храбрее тебя, — заметил Святослав, жестом указывая императору 

На каком языке общаются? Или это так, условность фэнтезийного романа, все друг друга и так понимают? 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

На каком языке общаются?

Думаю, Святослав худо-бедно греческий понимает

Edited by Каминский

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

В Городе Царей

 

Мирный договор подписали спустя два дня — щуплый писарь-сириец, что сопровождал войско басилевса, по приказу Иоанна, писал хартию на все речи Святослава, облекая их в стилистически безупречную форму для соглашения между князем и кесарем.

 

«Я, Святослав, великий князь киевский, как клялся, так и утверждаю настоящим договором присягу свою, что хочу вместе с русами, которые подо мной, боярами и другими людьми, иметь мир и крепкую дружбу с большим цесарем греческим и со всеми людьми вашими до во веки веков. Никогда я не буду посягать на землю вашу, не собирать людей против неё, ни приводить другой народ на землю вашу, ни на другие края, которые находятся под властью греческой, ни на волость Корсунскую и на города её. Землю же Болгарскую, буду держать как союзник и совладелец кесаря греческого, и от имени его возьму в десницу свою. А если другой кто-нибудь посягнет на Болгарию или на какую иную землю вашу, то я буду противником ему и буду биться с ним. Как и клялся я цесарям греческим, а со мной бояре и русы, будем мы соблюдать предыдущие договора. Если же мы не соблюдем чего из того, что было сказано раньше, то я и все, кто со мной и подо мной, пусть будем проклятые богом, кто в какого верует — у Перуна и Волоса, бога скота, своим оружием пусть мы посеченные будем и пусть мы умрем.»

 

Свою клятву, именем Христа, принес и Иоанн Цимисхий, причем схожесть обоих договоров сверил присутствовавший при русском войске корсунянин Калокир. Цимисхий не настаивал на выдаче княжеского побратима, обязав только патрикия никогда не претендовать на ромейский престол. Впрочем, Калокир все равно не собирался возвращаться в родную Корсунь — и недобрый взгляд, мимолетно брошенный Цимисхием, лишь утвердил грека в этой мысли. Ничего, в Тмутаракани, под рукой молодого княжича Звенко, Калокир рассчитывал найти себе новое применение, наставляя молодого руса в хитросплетениях имперской политики на северном берегу Русского моря. Взамен же за жизнь побратима Святослав, скрепя сердце, не стал требовать выдачи болгарского царя Бориса — тому, уже лишенному отцовского царства, оставалась тоскливая, но все же жизнь очередного почетного заложника в Городе Царей.

 

— Вы оба схватили друг друга за глотки, — сказал на это Калокир, — Цимисхий держит у твоего горла нож Бориса, а ты у него — мою спату. Что же, такой обмен может стать залогом мира, что будет крепче любой клятвы.

 

Договор был скреплен и клятвами, во время которых, император в присутствии священника торжественно поцеловал крест и поклялся на Евангелии, что сдержит свое слово. Русы же отметили заключение договора по-своему: чтобы не пугать христианских союзников сверх меры, на этот раз обошлись без требы человеческой кровью, принеся в жертву богам лишь быка да коня. Затем состоялся обмен пленными — болгары, пожелавшие остаться во владычестве цесаря, уходили к югу от Старой Планины, тогда как те из болгар, что держались старой веры, могли поселиться во владениях Святослава. Сам же он обязался больше не чинить разрушений храмов и убийств священников, взяв только с них слово, что и они не станут посягать на языческие кумирни. После этого, Святослав, взяв малую часть дружины, отправился на север, навестить стольный Киев и другие города своей огромной державы. Вместе с ним отправились Свенельд и жена Предслава, сопровождаемая свитой из поляниц: воинственных женщин, что отправились в поход русов и которые, облачившись в доспехи, наряду с мужами сражались с греческим войском. В Доростоле же остался воевода Волк, как наместник великого князя, а также те из болгарских бояр, что оставались верны Старым Богам. Дромоны же императора повернули на юг, возвращаясь в Константинополь.

 

— До сих пор не верится, что мы дали ему уйти, — ворчал Варда Склир, — может, еще не поздно, басилевс? Найдутся люди, что шепнут слово-другое пацинакам, чтобы подстерегли барса на пути домой, так чтобы он не увидел Киева. Да и в самом Киеве не все будут рады его возвращению.

 

Он говорил это, уже сидя в каюте на корме самого большого дромона, что шел во главе императорского флота. Здесь же, кроме него, восседал лишь сам Цимисхий, уже сменивший позолоченные доспехи на расшитые золотом шелковые одеяния. Стараниями лекарей он уже полностью оправился от раны и сейчас, вместе с самым верным своим полководцем, распивал из золотых кубков македонское сладкое вино, заедая его засахаренными фруктами и орехами.

 

— Нет, Варда, — задумчиво покачал головой Иоанн, — нет, ты не прав. Хотя бы потому, что если мы это сделаем, тот Волк, что он оставил на страже в Доростоле перережет всех христианских агнцев, сколько их не осталось в подвластной россам Мисии.

 

— Так убьем и его, — белые зубы хищно блеснули в черной бороде, — сейчас россов там всяко меньше. А мисян — да кто их считает. Те, кто уцелеет всяко будет послушнее нам.

 

— Тебе никогда не стать басилевсом, — усмехнулся Иоанн, подставляя золотой кубок, который раб тут же наполнил вином, — император должен знать, кого и где ему лучше использовать в своих целях. Я ведь не лгал, когда говорил, что россы — не самый страшный наш враг. Если этого врага сделать другом — сам подумай, сколь грозными мы будем остальным нашим противникам?

 

— Как бы этот барс потом не оскалил свои клыки уже и на нас, — хмуро покачал головой Фока, — разве можно верить варварам, особенно этим.

 

— А вот это уже наша забота, — улыбнулся Цимисхий, — если мы оказались неудачными охотниками, так может из нас получатся умелые укротители. Выпьем же, чтобы все задуманное удалось и чтобы взятый на службу зверь ярился лишь на наших врагов.

 

Он одним махом опрокинул кубок и вновь подставил его под кувшин виночерпия. Помимо многих достоинств, которыми льстивые придворные летописцы наделяли императора Цимисхия, они осторожно признавали за ним и определенные недостатки, первым из которых было невоздержанность во хмельном. В походе, во время чудовищного напряжения, вызванного тяжелой войной, император еще сдерживал себя, но сейчас, когда война осталась позади, он позволил себе расслабиться, в предвкушении по-настоящему пышного празднества в термах Константинополя.

 

— Я видел его в бою, — говорил басилевс, мрачно уставившись в угол каюты, — видел, как льется кровь тех, кого он приносит в жертву своим богам-демонам. И я видел чудовище, распахнувшее крылья над Доростолом в тот проклятый день. Я видел все это — и словно врата Аида разверзлись перед моим взором, выпуская тень Ахилла. Говорят же древние, что Ахилл был скифом из Херсонеса — вот и Калокир, по слухам, втайне поклонялся Ахиллу Понтарху, которого почитали в его семье с Бог весть каких времен. Именно поэтому он пошел на сговор со Сфендославом — потому что уверовал, что сам Ахиллес возродился в катархонте россов.И, признаться, я его понимаю. Говорили же, что Ахилл не только герой, но и дракон, водная тварь от природы его матери Фетиды. Когда мне померещилось то чудовище над войском я чуть сам не решил, что тот вишап и катархонт россов есть единое целое.

 

— Ты же сам не веришь в это, басилевс? — осторожно спросил Варда, — Ахилл мертв — и как человек и как бог. Один лишь Христос есть Начало всему.

 

— Кто знает, во что можно верить сегодня, — пожал плечами Цимисхий, — и насколько глубоко укрылись тени эллинства — и на берегах Днепра и в нас с тобой. Знаю одно — Сфендослаф жесток и свиреп в бою, каким был и Ахилл, а значит, лучше его иметь другом империи, страшным для всех наших врагов. А когда они будут мертвы...даст Бог найдем способ избавиться и от чудовища, что мы взяли на службу.

 

Варда Склир лишь покачал головой и, подозвав раба, вновь наполнил свой кубок.

 

Спустя некоторое время огненосный флот императора Цимисхия уже вступал в Боспор. И, обгоняя его, по всему городу царей летела весть, что басилевс возвращается с великой победой: что он как лев гнался за россами по всей земле мисян и загнал катархонта россов Сфендослава в крепость на Дунае и что именно там был подписан мир, обеспечивший империи прочные границы на севере — ведь те самые россы покорились Иоанну, а их катархонт стал отныне верным союзником Империи. Говорили и о том, что Иоанн Цимисхий закончил то, что начал еще Никифор Фока: покарал Болгарию за попустительство угров и поставил на Дунае надежный заслон от жестоких кочевников. Усмирил он и дерзкую гордыню самих россов, возомнивших, что могут взять хоть что-то свыше того, что им позволит Восточный Рим. И так был наведен порядок к югу от Дуная и имперский мир вновь воцарился над многострадальной страной мисян.

 

Если кто и не верил этой похвальбе, то свои сомнения он держал при себе — также как и беззаконные речи, что басилевс просто отдал болгарских братьев во Христе на растерзание диким язычникам. Даже в Константинополь доносились смутные слухи, как сурово правит Болгарией наместник, оставленный катархонтом россов. Однако тех, кто осмеливался говорить это громче чем следовало, ждала быстрая и свирепая расправа, на которую всегда были умелы ромейские палачи и истошные крики казненных заглушали все новые славословия «святому государю» Иоанну. Тот же не скупился на то, чтобы заручиться поддержкой народа: в честь своей «победы» он провел грандиозные скачки и представления на ипподроме, устроил щедрые раздачи милостыни от своего имени и заказал большой молебен в Святой Софии о победе ромейского оружия.

 

Город веселился, забыв обо всех слухах, тогда как сам Иоанн, против своих привычек отринув вино и блудниц, уже собирал военачальников со всех концов империи на военный совет в императорском дворце.

 

— С войнами на севере покончено, — говорил басилевс, — настало время собраться со всей нашей мощью и ударить по агарянам.

 

Собравшиеся согласно кивали — как раз по возвращении императора с востока донеслась радостная весть о победе патрикия Николая, отбившего попытки Фатимидов, новых владык Египта, вернуть Антиохию. Однако сам Цимисхий желал большего.

 

— Не только Антиохия, но и Дамаск и Тир и сам Иерусалим полны святынь нашей веры, которым негоже оставаться в руках агарян, — говорил император, — и пусть мечи наши не упокоятся в ножнах, пока мы не вернем их в лоно империи. Очень скоро даже те из вас, кто сомневается, увидит, что я не зря заключил мир с россами — и кровожадные язычники, дикие, словно хищные звери, встанут рядом с нами за дело истинной веры.

Edited by Каминский

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

интересно!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Думаю, Святослав худо-бедно греческий понимает

Это можно было как-то обыграть в повествовании; одно дело - нахватался от ромейских купцов на киевском базаре; другое дело - и в самом деле побывал в детстве в Царьграде... 

 

Но я так понимаю, 

роман уже написан. 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Это можно было как-то обыграть

идея хорошая и автор как раз может править.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Остров Громового Змея

 

— Ууууллаааа!!!! Ууллллаааа!!! Ухахахаааа!

 

Разрывая глотку истошным воем, рослый рыжебородый печенег погружал окровавленные шпоры в бока вороного жеребца, хрипевшего от боли и ярости. Голое, по пояс, тело степняка покрывали причудливая роспись, где терзали друг друга орлы, волки, барсы. И сам кочевник сейчас напоминал дикого зверя — с белыми зубами, обнаженными в злобном оскале, тонкими, «кошачьими» усами и зелеными, как у рыси, глазами. Взвизгнув, он швырнул волосяной аркан, пытаясь захлестнуть им Святослава, но тот, перерубив петлю, ударил в ответ с такой силой, что сабля кочевника разлетелась на куски. Следующий удар княжеского клинка расколол напополам вражескую голову. Конь печенега, испуганно заржав, ускакал прочь, волоча за собой изуродованное тело, брызжущее по жухлой траве кровью и мозгами.

 

— Перун с нами, братья! — рыкнул князь, — руби проклятых, мертвые сраму не имут!

 

Ответный вой стал ему ответом, когда печенеги, обескураженные гибелью одного из лучших своих воинов, на миг отхлынули, но потом с удвоенной яростью ринулись на дружинников Святослава. Сам князь бился в первых рядах, проклиная себя за самоуверенность: понадеялся на обещания греков, решил, что до самого Днепра будет путь чист. Он даже отпустил часть лодей с войском, посланным вместе с Калокиром в Тмутаракань, на помощь княжичу Звенко. Вот и поплатился за свою доверчивость — едва, перед Неясытцем, самым страшным из порогов, русы начали вытаскивать лодьи на берег, как воздух вдруг наполнился громкими воплями и из-за стоявших вдоль Днепра курганов выплеснулись кочевые орды, обрушившись на воинов Святослава. В мгновение ока те оказались зажаты между накатывающимися на них степняками и бурлящим позади водоворотом у порога. Уже с десяток мертвых тел унесло бурными водами и кровь обильно текла в реку, насыщая жадного до человеческой плоти речного бога. На берегу меж тем на русов вновь и вновь налетала вопящая, размахивающая саблями человеческая лава — и каждый раз откатывалась, оставляя десятки убитых. Но падали сраженными и русы, что стояли плечом к плечу на берегу Отца-Славутича и не собирались уступать. Особенно яро бились поляницы, сплотившись вокруг Предславы, облачившейся в легкую кольчугу, подогнанную по ее стройному стану: неистовые воительницы слишком хорошо знали, какова участь женщин, попавших в плен степнякам.

 

Внезапно все стихло — и печенеги, откатившись в очередной раз, вдруг расступились, склоняя головы перед въехавшим в образовавшийся проход щуплым стариком верхом на черном коне. Голову всадника прикрывала верхняя часть волчьего черепа с обрывком шкуры, из-под которой выбивались иссиня-черные космы, сквозь краску которых проглядывала естественная седина. Также и тощее тело прикрывал плащ из волчьей шкуры, а узкое костистое лицо с крючковатым, словно вороний клюв, носом покрывали изображения волков и драконов, пожирающих солнце и луну. В роли небесных светил выступали желтые, как у волка, глаза старика, заключенные, соответственно, в круги из желтой и серебристой краски, зажатые в пастях наколотых на лице чудовищ. С тощей шеи свисали бесчисленные обереги из металла, камня и человеческой кости. Без особого страха он подъехал к рядам русов, словно не заметив, как напряглись мускулистые руки, держащие луки и дротики, в любой момент готовые пронзить жутковатого старика. Тот же смотрел только на князя, не обращая внимания даже на подошедшую к Святославу Предславу, настороженно уставившуюся на старого печенега.

 

— Здравствуй, князь Святослав, — не то сказал, не прокаркал старик.

 

— Здравствуй и ты, Куркут, отец печенегов, — в тон ему ответил князь, — хоть и не похоже, чтобы твои дети и впрямь желали мне здравствовать. Или ты снова забыл о клятвах, данных моему отцу и мне самому?

 

— Клялся Ингару темник Куря, — теперь голос старика напоминал рычащего волка, — а я бхакши, тот кто говорит с богами. И боги же избавят меня от любой клятвы — если тот, с кем я мешал кровь побратимства, первым отказался от данного им обета. Ты обещал сынам Бече славу и богатую добычу с главного города румов — а сам отступил, не взяв город, заключив с румами позорный мир. Можем ли мы и дальше следовать путем того, кто оказался слишком слаб для того, чтобы быть с нами в союзе?

 

— Насколько я слаб можешь спросить у них, — князь кивнул на усеявшие поле тела печенегов, — и даже не утруждать себя вызовом их духов в своем шатре — я смогу устроить тебе встречу с ними прямо сейчас.

 

— Грозишь слабому старику, князь, — укоризненно произнес Куркуте, — если бы так ты говорил с вождем румов, может, сегодня и не было нужды в этой битве.

 

— Я говорил с ним своим мечом!- повысил голос Святослав, хлопнув по рукояти клинка, — пустил ему кровь, чуть не сшибив с коня и заставив укрываться за спинами своих стражей. Лишь после этого кесарь и начал со мной говорить по-другому.

 

— Так, что ты согласился стать его подручником? — ехидно спросил печенег.

 

— Так что он уступил мне Болгарию, — ответил князь, — пусть и не всю. Мой воевода Волк держит Доростол и весь путь по Дунаю, болгары по-прежнему считают меня своим царем, а сын Петра Сурсувула — всего лишь пленник в ромейской золотой клетке.

 

— Или духи мне сказали неправду, — сощурился Куркуте, — или взамен за все это ты не стал подручником царя румов? Или он не нанял тебя за золото?

 

— Или твои дети не любят золота? — в тон ему ответил Святослав, — зачем мне продолжать вражду с греческим царем, когда я и так получил от него все, что хотел? А получу еще больше — много славы и добычи в сорочинских землях. И твои дети смогут получить там свою долю — если снова пойдут со мной в великий поход.

 

Последние слова он уже произнес глядя поверх головы Куркуте — и заметил как хищно вспыхнули глаза темников помоложе. Заметил это и сам старик-бхакши, но виду не подал.

 

— К чему нам и дальше губить своих воинов здесь у порогов, — продолжал князь, — пусть боги рассудят нас на острове Перуна. Там, у заповедной пещеры, мы станем вместе и принесем жертву Черному Змею.И пусть он сам даст знак, кто из нас прав — если ты, то русы отдадут твоим сынам всю греческую добычу и весь полон, что взял мой сын в землях касогов, тоже будет твой. Но если прав окажусь я — печенеги снова пойдут под моим началом, как тогда, у стен Царьграда и будут верны мне и моим людям.

 

Куркуте оглянулся — так быстро, что молодые печенеги не успели скрыть жадный огонек в своих очах, — потом вновь перевел взгляд на Святослава и медленно кивнул.

 

 

Два войска, русское и печенежское, ехали на юг левым берегом Днепра. Вот и Змеиный Остров, раскинувшийся ниже всех порогов — словно огромный ящер, всплывший из глубин и окаменевший под лучами солнца. Высокий и лесистый, остров напоминал дракона, где самым высоким место стала «макушка» чудовища, а самым низким — поросший густым кустарником «загривок». Переправившись по спущенным по течению лодьям, лучшие воины обоих народов сопроводили своих предводителей на западный берег у «головы» острова-дракона. Здесь же, у самой воды, виднелся черный зев огромной пещеры. Над входом виднелись почти стертые барельефы причудливого вида, с едва угадывающимися сюжетом: змеевидные создания, сплетающиеся в объятьях; могучий мужчина, с луком в руках, встречавший статную женщину со змеиными хвостами вместо ног. Никто уже не помнил, кто и когда оставил здесь эти изображения — греки? скифы? киммерийцы? — но с давних пор это место считалось одним из самых святых для всех обитающих здесь народов от готов Германариха до русов Олега и Игоря.

 

Уже смеркалось, когда русы и печенеги разожгли огромный костер перед входом в пещеру. Печенеги подвели к костру белоснежного красавца-коня и Куркуте, — откуда только сила взялась в этом тщедушном теле? — ударом клинка отхватил ему голову. Алая кровь хлынула в костер, шипя и пузырясь на раскаленных углях, пока младшие шаманы, подручные бхакши, сноровисто разделывали конскую тушу для обрядовой трапезы. Князю же подвели челядина, купленного на Белобережье, и Святослав, оглушив невольника обухом топора, столкнул тело в бурлящую черную воду. В следующий миг князь сбросил с себя и всю одежду, оставшись в чем мать родила, и позволяя стоявшей рядом Предславе умастить его тело тайными зельями. А потом и сам князь, отстранив жену, встал между костром и пещерой, отважно глядя в пахнущий змеиной сыростью холодный черный зев.

 

— Боже Перуне, Бог над Богами, единый в небе, на земле и в подземном царстве. Летаешь ты в небесах трехглавым Черным Змеем, повелевая грозами и тучами, на землю дождем проливаешься, из недр земных восстаешь Змеем Древним, Богом Глубинным — зов мой услышь, разреши наш спор: кто Правды держался, кто по Кривде сбился. Слово мое крепко, слово мое твердо — коль неправда за мной, так и карай меня здесь же.

 

Рядом с ним что-то зашевелилось — это возле князя встал Куркуте, также совершенно голый, хотя это было понятно и не сразу — столь густо покрывала тщедушное высохшее тело черно-красная роспись из волков, орлов и неведомых чудовищ.

 

— Аджаак, Змей Глубин, — выкрикнул он, — именем Высокого Неба, низвергнувшего тебя, но оставившего власть над всей ширью подземной, взываю к тебе и прошу рассудить нас с этим русом — кто из нас верен Правде Огненной, а кто пошел путями Врага.

 

В речи Отца Печенегов, потомков народа кангаров, звучали отголоски древней веры, привнесенной пророком Света и Огня, учение которого, в свое время, приняли далекие предки наставников бхакши Куркуте. От них он воспринял и предание о великой брани между Богом Света и Богом Тьмы, одним из обличий которого был трехглавый змей. Но за словами Святослава таилась мудрость, тянущаяся от первых жрецов Грома и Железа, учившихся у еще более древних болотных волхвов Змеи. Громовержец может сразить Змея, но омывшись его кровью, перерождаясь, сам становится подобен поверженному Врагу. В змеином же обличье он проникает в дома своих избранниц, чтобы породить на свет новое племя полубогов-змееборцев. И так замыкается круг, словно Змей, кусающий собственный хвост, величайший из всех образов миропорядка.

 

Держась за руки, князь и бхакши шагнули вперед и черная тьма словно поглотила их — русам и печенегам одновременно показалось, будто они услышали, как чавкнули жадные губы. Почудилось ли всем — или в шуме вод Славутича, бурлящих перед пещерой, и впрямь слышались отголоски змеиного шипения? Или же оно донеслось из пещеры, куда шагнули двое храбрых? Никто не ведал ответа, но молясь всем богам, все взволнованно ждали утра, когда солнечные лучи развеют сгустившийся мрак. Русы и печенеги, забыв о недавней вражде, собрались у огромных костров, вполголоса переговариваясь и поедая конину и дичину, жареную на углях, запивая мясо печенежским кумысом и трофейным греческим вином. Одна лишь Предслава так и осталась сидеть возле пещеры, прижавшись щекой к холодному камню, чутко ловя каждый звук, доносящийся из земных недр. Губы княгини чуть слышно шептали обережные заклятия.

 

Ночное небо уже серело, когда громоподобный рык вдруг раздался изнутри пещеры, заставив испуганно заржать коней, а спящих чаек, оседлавших «макушку» острова-дракона — с испуганными криками взвиться в воздух. Что-то ослепительно ярко блеснуло в холодном мраке, на миг ослепив княгиню. Одновременно и первый солнечный луч упал на остров — и тут из пещеры вышел Святослав. Князь был один — залитый с ног до головы чьей-то кровью, с обгоревшими усами и чубом. В расширенных голубых глазах плескались одновременно священный ужас и усталое торжество.

 

— Долгая память бхакши Куркуте, — сказал князь, — он прошел на земле славный путь, а ныне пребывает в обители богов и сегодня будет удостоен великих жертв. Вы все, Сыны Бече, слышали наш уговор — видите ли вы теперь, как рассудили нас Боги?! Пойдете ли вы со мной на полудень, в поисках великой славы и добычи?

 

Он обвел тяжелым взглядом печенегов и хмуро усмехнулся, когда зазвенели бросаемые наземь клинки и оробевшие степняки опустились на колени перед Великим Князем.

 

21f78047fccd4d35b984e2a06e6957eb.jpg

Но я так понимаю

Все правильно понимаете

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

роман уже написан.   

лично я считсчитаю, что это повесть - и ее налдо переделыывать в полноценный роман

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

— Боже Перуне, Бог над Богами, единый в небе, на земле и в подземном царстве. Летаешь ты в небесах трехглавым Черным Змеем, повелевая грозами и тучами, на землю дождем проливаешься, из недр земных восстаешь Змеем Древним, Богом Глубинным

6d7c6090c0474d77a546d543402a2af6.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Боже Перуне, Бог над Богами, единый в небе, на земле и в подземном царстве. Летаешь ты в небесах трехглавым Черным Змеем, повелевая грозами и тучами, на землю дождем проливаешься, из недр земных восстаешь Змеем Древним, Богом Глубинным

един в трех лицах, так сказать)))

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

един в трех лицах, так сказать

поэтому христианство и укоренилось прекрасно. Пало на готовую почву.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

един в трех лицах, так сказать)))

Вроде того.

Пало на готовую почву.

Ну, если для вас христианская Троица и условный "Змей Горыныч" равнозначные понятия, тогда может быть.

Боюсь, только что сами христиане того времени бы сочли иначе.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Ну, если для вас христианская Троица

просто я хочу сказать, что безусловно у славян было представление про ипостаси Творца..Рода.

А вот Перун - проиграл греческому Богу и уплыл вниз по Днепру, побитый камнями и палками.

И естественно - в сознании новообращенных старые представления смешивались с услышанным на проповедях.

Так что понимание - Бог-Отец, Бог-сын и Бог-святой дух - вполне соответствовало старым, языческим представлениям. Не противоречило..

Плюс - про князя тьмы - само христианство четко утверждает: Люцифер был самым лучшим и красивым из творений Бога. И при этом - назван он - драконом. Но его погубила гордыня...

Так что - да, почва была.

 

Edited by Урус-хай

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

В стольном граде

9d0d18aed8fe4cd7a632b1f42d400eb8.jpg

 

— А поворотись-ка, хлопче! Экий ты нарядный стал!

 

Стоявший посреди княжеской гридни, коренастый парень с жидкими светлыми усами, смутившись, послушно повернулся. Княжич Ярополк носил красную свиту, перетянутую поясом из золотых монет, а поверх нее синее корзно с золотыми петлицами и обшивкой; расшитые золотом черные шаровары и красные сапожки. С пояса юноши свисал варяжский меч в отделанных серебром ножнах. В левом ухе, на отцовский манер, он носил золотую серьгу с синим сапфиром, шею украшала золотая гривна, а на пальце красовался золотой перстень с рубином. Рядом с отцом, одетым также просто, как и всегда, Ярополк явно выигрывал в богатстве одежд, что только веселило великого князя.

 

— Бабке бы твоей понравилось, — усмехнулся Святослав, откинувшись на украшенный драгоценными камнями резной престол, с изображениями соколов на спинке и змеев с волчьими головами на подлокотьях, — это тебя жена выучила так наряжаться?

 

— Никто меня не учил, батьку, — насупившись, сказал Ярополк, — или я не княжий сын, чтобы одеваться во всякое тряпье?

 

— Не только сын княжий, но и сам князь, — прищурился Святослав, — что, понравилось править в Киеве?

 

— А кому бы не понравилось? — пожал плечами Ярополк.

 

— И то верно, — усмехнулся Святослав, — а это что у тебя такое?

 

Он поманил к себе сына и когда тот осторожно подошел к отцу, князь поддел пальцем свисавший с его шеи золотой крестик.

 

— Откуда это у тебя? Жена подарила?

 

— Нет...бабушка, пока еще жива была.

 

— А мне сказать вы с бабкой, значит, забыли? — Святослав недобро посмотрел в глаза сыну и , когда тот отвел взгляд, резко дернул на себя распятие. Ярополк с трудом сдержал вскрик, когда его шею царапнула разрываемая цепочка. Святослав, с шумом выдохнув, откинулся на спинку престола, голубые глаза его гневно сверкали. Сидевшая рядом Предслава осторожно накрыла его руку своей ладонью, однако князь стряхнул ее с себя.

 

— Не для того я несколько лет лил вражью кровь на Дунае, — зло сказал он, — чтобы мой сын носил на себе клеймо Распятого. И не для того, я вытащил твою жену из того каменного склепа, куда ее по малолетству заточили, лишив всех радостей девичества, чтобы она тебя сбивала с пути, которым от веку идет наш род.

 

— Юлия тут не причем, — вскинулся Ярополк, — это я сам....

 

— Не перечь отцу!!! — Святослав с такой силой хлопнул по подлокотью, что стоявшие у стен дружинники, доселе старательно прятавшие глаза от спора отца с сыном, схватились за рукояти мечей, — и не смей ее звать этой греческой кличкой! Предслава она, по имени матери своей нареченной, — он кивнул на свою жену, — и твоей матери тоже.

 

— Она мне не мать!- буркнул Ярополк, бросив неприязненный взгляд на сидевшую рядом со Святославом княгиню-вещунью.

 

— Поговори мне еще!- погрозился Святослав, — так что, ты уже крестился?

 

— Ничего я не крестился, — выпалил Ярополк, — и не собирался даже. Это просто...память о бабушке осталась.

 

— Память это хорошо, — кивнул, остывая Святослав, — но Ольга, тебе бабка, а мне мать, оставила память и получше, чем эта безделица. И наследство это — вся держава предков наших, от моря Варяжского до моря Русского. Я ту державу огнем и мечом расширял от Волги до Дуная, покорял хазар и болгар, ясов и касогов, а тебе, когда мне срок придет той державой править и расширять ее дальше. И негоже, когда мой наследник, вместо того, чтобы чтить Богов, с именем которых поднялся Соколиный Род, носит знак ромейского Христа. Я уже потерял брата из-за него, но не позволю ему отнять еще одного сына.

 

70df925415f9416e89f679d4be41bb87.jpg

— Я чту Богов не меньше тебя! — запальчиво воскликнул Ярополк.

 

— Вот и проверим, — сухо сказал Святослав, — перед новым походом я устрою великий праздник и великую требу Перуну — и ты принесешь ее вместе со мной. А твоя жена, вместе с моей, будет петь славу Богине Прядущей Судьбы.

 

— Юлия...Предслава не станет.

 

— Станет, никуда не денется, — нахмурил брови Святослав, — или думаешь, только грекам да немцам можно наших людей в свою веру переманивать? Твоя бабка, а мне мать, Ольга, прежде чем крест на себя наложить и Еленой наречься, служила Фрейе, богине варяжских пращуров наших: иные говорят, что с Ее помощью она и древлянам за смерть отца отомстила и много чего еще ворожила. Ольга от наших Богов отреклась, а мы Им новую дщерь приведем — так за матушкино отступничество с Ними и рассчитаемся. А теперь ступай, поучи жену, какой должна быть княжна Киевская. И вы ступайте тоже, — добавил он, обратившись к дружинникам.

 

Ярополк ярко вспыхнул от стыда, но промолчал: коротко поклонился отцу и вышел из гридни. Следом за ним потянулись и воины Святослава. Как только за последним дружинником закрылась дверь, князь устало откинулся на спинку престола, по его лбу пролегли глубокие морщины. Предслава вновь коснулась его руки и на этот раз Святослав не стал отстраняться от жены.

e51c551b2e6b46c692f316e4342406ec.jpg

 

— Ты слишком строг к нему, — тихо сказала княгиня, — Ярополк еще молод.

 

— Он взрослый муж, — раздраженно бросил Святослав, — я в его годы уже вел воев на битву, а он в свои уже княжил в Киеве. И негоже, если бывшая греческая монахиня, будет ему указывать как себя вести и каким Богам молиться.

 

— Сама ли она ему указывает? — вкрадчиво сказала Предслава, — или тоже говорит с чужого голоса? Мало ли в Киеве христиан?

 

— А ведь ты права, жена, — встрепенулся князь, — я и сам об этом немало думал. Эй, кто там есть? Вызвать сюда Ворона, княжьего доглядчика.

 

— Незачем звать кого, князь, — послышался негромкий голос, — я всегда рядом.

 

Словно черная тень пролегла через гридню, когда рядом с Престолом, словно из неоткуда, возник человек, облаченный в черное же корзно, расписанное серебряной вышивкой. Серебряный ворон был вышит у него на спине, ожерелье из вороньих клювов, также окованных серебром, охватывало крепкую шею. Блеклые серые глаза на узком лице и светлые волосы, выбивавшиеся из-под короткой черной шапки выдавали варяжское происхождение Ворона, или Краке, как его звали на далекой, давно покинутой, родине.

5680d12588fd49c3a65d8ce96d6c0361.jpg

 

— Разведаешь, кто из христиан вхож к жене моего сына, — отрывисто бросил Святослав, — о чем говорят, кому что передают, вхожи ли они и к Ярополку? И особенно прогляди — не якшается ли кто из них с печенегами? Среди них тоже хватает крещенных — один такой у греков был, всех своих соплеменников в засаду завел. Не верю я, что просто так запоздала помощь из Киева, когда я поднимался по Днепру. При Ярополке не стал говорить, а тебе скажу я думу свою: тот кто сумел к жене княжича так близко подобраться, сумеет и весточку от князя задержать так, чтобы помощь вовремя не поспела. Узнай, что почем, а если что неладное прознаешь — сразу ко мне. И за греческими купцами хорошенько проследи: хоть мы с ними нынче вроде как и друзья, да только я бы таких друзей...

 

— Я понял, княже, — произнес Ворон, — разрешишь идти?

 

— Ступай, — кивнул князь и, обернувшись к жене, недовольно добавил, — сдается мне, слишком уж много власти забрали христиане, пока меня не было в Киеве, слишком много жадных рук тянутся к Соколиному Престолу. Пора эти руки поотрубать.

 

— Все верно, муж мой, — склонила голову Предслава.

 

— И это ведь лучший из моих сыновей, — с горечью продолжал Святослав, — Олег слишком мал, Владимир и Звенко не равны ему родом, да Владимир к тому же тоже юн. Эх, все бы отдал, чтобы Боги поменяли местами Ярополка с нашим с тобой сыном...

 

— Тссс, — пальцы Предславы легли на его губы, — не говори так, не гневи Богов. Будет у тебя еще сын, открыли мне боги, с ним же и свяжется судьба всей твоей державы. Но открылось мне и то, что связано это рождение с походом, что ты поведешь на полудень.

 

— Раз так, — решительно сказал Святослав, вставая, — значит и медлить больше не стоит.

 

Слова у великого князя Киевского никогда не расходились с делом: почти сразу после возвращения из болгарского похода, Святослав стал готовиться к новому — Сарацинскому. Воеводу Свенельда князь направил на север, в Новгород и дальше — за Варяжское море, набирать воинов средь данов и свеев, ляхов и пруссов, куршей и эстов — из всех жадных до чужого добра морских находников, верующих в острый меч и сильную руку, способную взять столько, сколько хватит сил от всех богатств земных. Других своих воевод он посылал в земли вятичей и кривичей, волынян и северян, мери и муромы — и везде находились храбрые вои, всегда готовые по зову князя отправиться в дальний поход чужих краях. Слал Святослав также людей к вождям угров и печенегов, собирая под своей рукой в Киеве могучее, небывалое доселе войско.

 

Уже и весна сменилось летом, когда вся русская рать, в Перунов день, собралась у стен Киева, готовая к дальнему походу. Сам же князь, с семьей и ближней дружиной, стоял на вершине Старокиевской горы, где по приказу Святослава внутри княжеского детинца недавно возвели новое капище, посвященное Трем Богам. Словно нависая над укутанным туманом Днепром и всем городом старого Кия высился идол Перуна: черный, с золотыми усами и серебряной головой, с шипастой палицей в могучих руках и трехглавым змеем раскрывавшим перепончатые крылья за плечами бога. Напротив Громовержца стоял темно-зеленый идол в виде могучего вида старика с посохом в одной руке и медвежьей лапой вместо другой, бородой из хлебных колосьев и гривой густых волос, из которой выглядывали острые рога. Между ними возвышался третий идол — высокая женщина, держащая в руках серп и кудель с пряжей. Искусные резчики, приглашенные Святославом от самой Арконы, сделали так, что оба верховных Бога Руси смотрели на богиню и одновременно ревниво взирали друг на друга. Именно так, из борьбы и единства могучих сил, правящих миром, складывалась исконная вера Руси.

 

Этой ночью перед каждым идолом горели костры, возле которых монотонно тянули обрядовые песнопения волхвы Трех Богов. У изваяния Богини стояли только женщины: в одинаковых белых рубахах, с черной вышивкой и венках из сухих веток, с вплетенными в них косточками птиц и мелких животных. Среди них стояла и совсем юная девушка, с распущенными черными волосами и тонкими чертами лица. Серые глаза испуганно смотрели на обнявшую невестку за плечи Предславу, по указанию князя взявшую опеку над своей тезкой. Сама же княгиня сильным, вдохновленным голосом запевала главный обрядовый напев — и княжна Предслава, в не столь уж далеком прошлом болгарская монахиня Юлия, неумело подпевала своей названной матери.

 

Князь Святослав, в черной рубахе с красной вышивкой, стоял посреди капища, между трех костров и трех Богов, с острым мечом в руках. Рядом с ним был и княжич Ярополк, одетый в похожий наряд. Отец и сын стояли на краю большой ямы, обложенной грубо обтесанными камнями. В яме горел еще один, самый большой костер, разожженный вылитого в яму кувшина с жирным черным салом, которое добывали греки в Тмутаракани, а ныне отошедшей под руку великого князя.

 

— Перед лицом Перуна, бога предков моих, Мечущего Молнии, — перекрывая песни жрецов, выкрикнул Святослав, — и Велеса, Владыки Зверей и Мары-Мокоши, Владычицы Нитей Судьбы и Той, кто обрезает их своим Серпом и всеми Богами Русскими, перед лицом предков моих, да будет принесена эта треба. И да не оставят Боги ни меня, ни воев моих в новом великом походе на полудне мира. Покуда мир стоит, покуда Солнце светит, да будет стоять и Русь Великая и да охранят ее Боги от всех бед.

 

Пока он говорил, волхвы уже заводили на Троебожное капище будущие жертвы: быков, коней...и людей, пленников и челядь, набранную из разных мест. Одного из таких пленников — рослого горбоносого хазарина, с кудрявыми черными волосами, — подвели к яме и заставили опуститься на колени. Святослав вручил клинок сыну и сам подтолкнул своего наследника к первой в его жизни кровавой жертве.

 

— На Киевском Престоле я оставляю, как и впредь, своего сына, — сказал князь, — и пусть Боги охраняют его княжение до моего возвращения.

 

Ярополк затравленно посмотрел на отца, потом перевел взгляд на жену, — но Предслава-младшая, которую крепко держала за плечи княгиня, самозабвенно пела вместе со всеми. Ярополк вновь посмотрел на Святослава, после чего, ухватив клинок поудобнее, шагнул вперед, хватая хазарина за волосы и задирая ему голову. Острое лезвие черкнуло по горлу и алая кровь хлынула в огонь, шипя и испаряясь прямо в воздухе. Подоспевшие волхвы помогли Ярополку спихнуть в яму корчащееся в предсмертных судорогах тело. Святослав, одобрительно хлопнув по плечу сына, принял из его рук нож и, шагнув вперед, приступил к новому пленнику, громко подпевая слаженному голосу волхвов. Обрядовые песнопения возносились к ночному небу, предсмертные хрипы челяди, ржание лошадей и мычание быков слились в один жуткий предсмертный вой, пока, вслед за князем, его воеводы, — и варяги и славяне, — один за другим подходили к жертвенной яме, чтобы попросить о милости богов в великом южном походе.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Ромейские интриги

 

С раннего утра все причалы гавани Константинополя полнились народом: как визгливая базарная чернь, чумазая от грязи и навоза, так и надменные патриции, облаченные в шелка, золото и перламутр с одинаковым выражением, — одновременно страхом и жгучим любопытством, — глазели на устрашающие лодьи варваров. На красных парусах чернел символ, при виде которого благочестивые горожане невольно крестились: так сильно он походил не то на бесовские вилы, не то на трезубец языческого Посейдона, тоже ведь беса, по сути. Свирепо скалились резные головы драконов на носу лодей, не более ласково смотрели из-за увешанных щитами бортов светловолосые и голубоглазые варвары, увешанные оружием с ног до головы. Едва ли десятая часть варварского флота зашла в столичную гавань, — Цимисхий, несмотря на все клятвы и договоренности со Святославом, еще не сошел с ума настолько, чтобы пускать в Город всех русов, — однако и столь малое войско потрясло жителей Константинополя до глубины души.

 

Из окна императорского дворца на входящие в гавань корабли угрюмо смотрел рослый чернобородый мужчина в черном клибанионе и с мечом на поясе. Рядом с ним стоял невысокий человек в роскошных шелковых одеяниях, усыпанных золотом и драгоценными камнями. Пухлое, как у младенца лицо, могло бы выглядеть даже добродушно — если бы не колючие серые глаза, холодно созерцавшие гостей с Севера.

 

— Это позор империи, — проворчал Варда Склир, отворачиваясь от окна — сколько сил, сколько жизней было отдано для того, чтобы отбросить язычников от столицы. А теперь мы сами пускаем их к себе!

 

— Осторожнее, почтеннейший Варда, — тонкий голос мужчины выдавал отсутствие у него мужского достоинства, — подобные речи иной может принять и за измену.

 

— Измену! — Варда сплюнул, — а эти варвары здесь — что они такое?! Я говорил с императором, когда мы возвращались обратно, пытался предупредить, образумить, но...он слышит только себя. Словно его околдовал этот чертов Сфендослаф! А может, — он изменился в лице, пораженный только что пришедшей ему в голову мыслью, — может, так оно и случилось? Недаром ведь говорят, что жена росского катархонта — ведьма.

 

— Языческие чары бессильны перед теми, кто истинно предан Господу нашему, — вздохнул паракимомен Василий Лакапин , - если только сын святой Церкви сам не впускает беса в свою душу. Пойдем, почтенный Варда, здесь может быть слишком много недобрых ушей для столь смелых разговоров. В моих покоях я познакомлю тебя с теми, кто разделяет наши опасения. За чашей доброго вина, все мы, кому не безразлична гордость и слава Римской Империи, вместе обсудим, что делать с этой напастью, — он снова указал на входящие в гавань корабли, — а также тем, кто позволил свершиться этому поруганию.

 

Варда Склир с трудом удержался от неприязненного взгляда — хитрый евнух, служивший уже третьему басилевсу, вызывал естественное неприятие у прирожденного вояки. Однако появление россов в стенах Константинополя ему нравилось еще меньше — и поэтому полководец дал себя увести на встречу с неизвестными «единомышленниками».

 

 

— Давай! Быстрей!! Скорей!!!

 

Басилевс, в избытке чувств, замолотил кулаком о подлокотник трона, когда смуглый возница, ведший колесницу, запряженную четверкой коней, вырвался вперед, обогнав соперников и, наконец, пересек красную ленточку. Оглушительный рев, разнесшийся со всех трибун, точно также приветствовал победу императорского фаворита. Сам же Цимисхий, небрежно помахав рукой ревущей от восторга толпе, сияя от восторга, повернулся к сидевшему рядом в императорской ложе катархонту россов.

 

— Что скажешь, мой угрюмый друг? Сдается мне, в Скифии нечасто увидишь такое?

 

В столице империи князь носил чуть более роскошный наряд, чем обычно: его плечи прикрывал темно-синий плащ, отороченный куньим мехом, на голове красовалась полукруглая шапка из черного бархата с красными узорами. Из украшений же, кроме, привычной серьги князь надел на шею золотую гривну. Впрочем, в богатстве наряда Святослав все равно проигрывал Цимисхию, разодетому в пурпурный плащ, расшитые золотом туфли из красного сафьяна и украшенную жемчугом стемму в светлых волосах.

 

— Всяких красот в Царьграде я и вправду увидел достаточно, — равнодушно пожал князь могучими плечами, — что и говорить, у вас умеют пустить пыль в глаза. Но я приехал сюда воевать, а не глазеть на ваши игрища — и пока не увидел обещанной великой рати, с которой мне предстоит идти на полудень.

 

— Сейчас увидишь, — пообещал император, вставая с трона и вскидывая руку, — народ Рима, прошу тишины и внимания! Сегодня мы приветствуем в Городе нашего нового друга и верного союзника, наместника северной Мисии, могучего катархонта россов Сфендослава Храброго.

 

Нестройный гул стал ему ответом, когда толпа на ипподроме со смесью страха и любопытства, уставилась на недовольно хмурившегося князя. Впервые оказавшийся в Городе Царей, — в который он еще год назад рассчитывал войти не иначе как во главе победоносного войска, устроив лукавым грекам кровавую баню, — и по сей день князь Руси не вполне отошел от открывшегося ему многолюдства. И сейчас, когда взоры тысяч глаз устремились на него, Святослав почувствовал себя неловко — словно один из тех дрессированных медведей, которых водили скоморохи по улицам Киева. И точно также недовольно поглядывали по сторонам и дружинники князя, их тех, кто был допущен в императорскую ложу, рядом с императорскими «бессмертными». Однако сам Иоанн как будто и не замечал смущения варваров.

 

— Пусть наши гости поймут, — продолжал Цимисхий, — сколь велика ромейская сила, частью которой они стали отныне. Пусть россы увидят, с кем они будут сражаться плечом к плечу, вместе против нечестивых агарян.

 

Святослав недоуменно вскинул брови — уж кого-кого, а ромейских вояк, самых разных он навидался достаточно, — однако император уже дал знак и тут же оглушительно взревели трубы, загудели рожки, ударили барабаны и ворота, из которых на ипподром выносились кони, вновь приоткрылись. На сей раз появились уже не колесницы: лязгая железом и оглашая воздух воинственными кличами, на поле ипподрома выезжали закованные в сталь всадники — непобедимые императорские катафракты. Следом за ними шли легковооруженные всадники — трапезиты, потрясавшие копьями, а потом, мерно чеканя шаг, шла пехота: сначала скутаты, вооруженные до зубов, закованные в сталь воины, а за ними шли легковооруженные псилы и токсоты — лучники и пращники. Затем, — и тут уже Святослав недоуменно обернулся на Цимисхия, — вновь пошли катафракты.

 

— От каждой тагмы и от каждой фемы мы выставляем отдельную армию, — перекрывая вой труб, крикнул в ухо Святославу Цимисхий, — и каждый стратиг хочет показать, что у него есть все рода войск. Это нам тоже пригодится, когда мы пойдем на юг!

 

Святослав кивнул, удовлетворенный ответом и вновь перевел взгляд на ипподром на котором появлялись все новые и новые полки: конные и пешие, осененные знаменами с ликами Христа и святых, — могучая, неудержимая, грозная сила. Даже крикливые болельщики ипподрома, невольно притихли, только сейчас в полной мере проникнувшись осознанием всей мощи имперской армии. Впечатлялся и Святослав, — ровно до тех пор как прозорливый взгляд воина не отметил повторяющиеся лица, мелькавшие то средь лучников-токсотов, то среди чеканящих шаг скутатов. Подмечал он повторяющиеся черты и средь закованных в сталь катафрактов и даже средь их коней — долгое общение с кочевниками уграми и печенегами приучило и самого князя неплохо разбираться в лошадях.

 

Пренебрежительная усмешка искривила губы Святослава, когда он понял, что перед ними прогоняются одни и те же части, только что меняющие оружие и доспехи. Греки, пусть даже и союзники, остаются греками и невероятная мощь, сплошным потоком текшая по ипподрому, была, конечно, грозной, но уж точно не неодолимой силой. Святослав покосился на Цимисхия, — дурачили ли самого императора или же он сам разыграл этот спектакль, рассчитанный на недалекую чернь и «простодушных» варваров? Скорей всего, второе — кем-кем, а легковерным простаком Цимисхий уж точно не выглядел. Да и на лицах ромейских полководцев, сидевших в императорской ложе, тоже читалось скучающая усмешка — они тоже все понимали. Что же, князь не собирался никого разубеждать — оно, и к лучшему, если ромеи будут считать его простачком, «лесным медведем», неспособным раскусить столь незамысловатый обман.

 

Святослав посмотрел на Цимисхия и тот, перехватив взгляд князя, блеснул белыми зубами, широким жестом обводя идущее по кругу войско.

 

— Что скажешь, катархонт?! — сказал он, — со всеми ними — дойдем до Иерусалима?!

 

— Да хоть и до земли Индейской, — усмехнулся Святослав в густые усы, хоть и очень смутно представлял себе, где находится это самое «Индейское царство». Он вновь перевел взгляд на ромейских воинов и внезапно задержался взглядом на командире очередной банды* трапезитов, что как раз приближалась к ложе. Саму банду Святоослав видел уже в третий раз, но вот командир, как ему показалось, был другим — или просто раньше ему не бросался в глаза их предводитель? Сейчас в его лице читалось нечто надрывное, чуть ли не безумное, мелькавшее в лихорадочно поблескивающих глазах. Святослава же этот комит вовсе не замечал — его горящий ненавистью взгляд был прикован к снисходительно усмехающемуся Цимисхию. Тот же, купаясь в лучах собственной славы, вскинул руку, небрежно помахав своим воинам.

 

— Хайре Басилевс!!! — послышался в ответ многоголосый рев, когда все воины, — конные и пешие, — в едином порыве вскинули вверх копья и мечи, приветствуя своего императора. Также поступил и командир банды трапезитов — и в руке его блеснул на солнце наконечник дротика.

 

— Умри, предатель!!! — заорал он, что есть силы метнув дротик в императора. Все произошло так быстро, что никто не успел бы отреагировать — никто, кроме Святослава, не сводившего глаз с подозрительного комита. Сорвав с пояса меч, — вопреки всем ромейским законам, русский князь настоял на то, чтобы пройти в Город с оружием, — Святослав метнулся вперед, отбивая смертоносный снаряд перед самым носом ошарашенного Цимисхия. Бросил взгляд на ипподром — неудачливого убийцу уже буквально рубили на куски собственные подчиненные. Князь досадливо поморщился — теперь уже его ни о чем не спросишь, а следовало бы.

 

— Кажется, ты спас мне жизнь, росс, — Иоанн повернул к Святославу побледневшее лицо.

 

— Кажется, твои враги куда ближе, чем ты думаешь, грек, — отрезал Святослав отворачиваясь от заходящихся криком трибун. Что тут скажешь — греки есть греки.

 

* Одна из военных, а также административно-территориальных единиц в Византийской империи.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Узел затягивается

 

Душераздирающий крик ударил в уши с такой силой, что даже император, навидавшийся всякого на поле боя , брезгливо отодвинулся. Раскаленное железо с шипением погрузилось в человеческую плоть, омерзительно запахло горелым мясом, когда растянутое на дыбе изуродованное, окровавленное тело, с вывернутыми суставами, порванной кожей и отрезанными гениталиями, наконец, забилось в предсмертной агонии. Что-то с хрустом порвалось внутри истязаемого и поток крови хлынул из распахнутого рта, чуть не залив отскочившего в сторону одетого в кожаный передник коренастого мужика с рябой рожей и бритым наголо шишковатым черепом.

 

— Этот тоже готов, ваше Величество, — палач повернулся к басилевсу.

 

— И тоже ничего не знает, — брезгливо поморщился Цимисхий, — может, тот комит и вправду действовал в одиночку?

 

Паракимомен Василий Лакапин, стоявший рядом сокрушенно развел руками.

 

— Хотелось бы верить в это, — елейным голосом сказал он, — всем было бы куда спокойнее, если бы это был всего лишь отщепенец, безумец, поднявший руку на богоизбранного басилевса. Сердцем я хотел бы верить в это, но умом...

 

— Умом и я все понимаю, — скривился Цимисхий, — ты уже говорил с турмархом, что заменил комита на третьем круге?

 

— Он мертв, император, — качнул головой евнух, — сразу после парада он почувствовал себя плохо и скоро скончался. Лекари говорят, сердце. Вроде как он расчувствовался от того, что из-за его решения подверглась опасности твоя жизнь, басилевс.

 

— Какая потрясающая верноподданность, — криво усмехнулся император, — и как не вовремя. Комит, которого заменили этим убийцей, как я слышал, тоже мертв?

 

— Да, — скорбно кивнул Василий Лакапин, — он тоже почувствовал себя плохо, из-за чего его и заменили на того негодяя. Комит умер как раз во время покушения.

 

— Мор, значит, какой-то напал на наших солдат, — зло ответил Цимисхий, — и именно на тех, кто замешан в этом всем. Ну, а ты, что ты думаешь об этом деле? Тот комит кричал «Предатель» — значит он из тех, кому не нравится, что мы нынче в союзе с россами? Таких, правда, сейчас стало слишком много.

 

— Самое очевидное объяснение не значит правильное, — заметил евнух, — я бы поискал врагов подальше. Тот турмарх, что заменил комитов — он родом с Крита, из тех агарян, что крестились и перешли на нашу сторону, когда Никифор освободил остров. Возможно, его крещение было... не вполне искренним.

 

— Думаешь, за этим стоят Фатимиды? — Цимисхий задумался.

 

— Скорее Хамданиды, — пожал плечами евнух, — они все еще не могут смириться с потерей Киликии. А может и Буиды.

 

— Хм, все может быть, — с сомнением протянул император, — что же, еще один повод раздавить это гадючье гнездо раз и навсегда. Ладно, продолжай работу — и я надеюсь, что ты разберешься с этим делом еще до того, как мы отправимся в поход.

 

— Все, что скажет мой император, — евнух согнулся в низком поклоне, пряча злобную ухмылку, но Иоанн уже развернулся, выходя из подземелья. За его спиной меж тем вновь слышались вопли нового несчастного узника, которого византийские палачи деловито вздергивали на очередное жуткое орудие пытки.

 

— Думаешь, он поверил? — уже позже спрашивал Варда Склир. Евнух пожал плечами.

 

— У басилевса много недостатков, — сказал он, — но излишняя доверчивость в их число точно не входит. Но, как мне кажется, я был весьма убедителен — возможно, потому, что я и в самом деле непричастен к этому заговору.

 

— Да и я тоже, — сказал Варда Склир, — кто-то, оказывается, и помимо меня имеет своих людей в армии. Кто-то кто пытается за нас сделать нашу работу?

 

— Сомневаюсь, что это покушение делалось из расположения к нам, — покачал головой Василий, — и сказать по правде, покушение весьма неумелое — я бы действовал гораздо тоньше. Всю эту кутерьму с подменой комитов можно было раскрыть в любой миг. Да и следы заметались уж слишком торопливо, кто-то опередил меня буквально на шаг. Впрочем, так порой и добиваются успеха иные новички — если бы не проклятый росс, Цимисхий был бы уже мертв.

 

— Как бы то ни было, теперь Иоанн уж точно не подпустит к себе убийц, — с сожалением произнес Склир, — он и раньше был осторожен, а теперь так удвоит бдительность. Ему ли не помнить, как погиб Фока.

 

— Не стоит падать духом, почтенный, — сказал Василий, — главное, что мы остались вне подозрений...во всяком случае пока. А впереди у нас война, на которую Цимисхий наверняка возьмет лучшего из своих полководцев. А на войне, как известно, может случиться всякое...и с самим императором и с катархонтом россов. Главное — не упустить подходящего момента.

 

— И раскрыть того, кто устроил это дурацкое покушение, — буркнул Варда Склир, — не нравится мне оно. Когда два охотника идут за одним зверем, не зная друг о друге, случайное копье или стрела может достаться не зверю, а одному из охотников.

 

— Само собой, почтенный, — заверил его евнух, — вот прямо сейчас и займусь.

 

 

Тонкий серп молодого месяца посеребрил морскую гладь, но бледный свет ночного светила не мог застить багряные отблески костров, что полыхали на берегу Мраморного моря. Целые свиные и бычьи туши вращались над огнем, капая расплавленным салом на раскаленные угли, рекой лилось белое и красное вино, что неутомимо поглощали варварские глотки. Смех, ругань, пьяные гимны кровожадным богам разносились над водой, заставляя испуганно креститься и закрывать ставни тех немногочисленных обитателей островов, что из-за игры слов и дрянного перевода, с легкой руки разных книжников получили наименование Демонских. Сейчас же они как никогда заслуживали своего названия — и испуганные монахи островных монастырей читали молитвы об избавлении от Дьявола всякий раз, когда до них доносились жалобное ржание, визг, мычание приносимой в жертву скотины, — хорошо еще, что всего лишь скотины, — и языческие песнопения, сопровождающие все эти кровавые обряды.

 

Но не все насельники монастырей смотрели на диких россов с суеверным страхом, про себя поминая дурным словом призвавшего варваров императора. Были и иные глаза, — темные, томные, влажные, — что из монастырской кельи с надеждой всматривались в проходившие мимо острова лодьи, пытаясь найти знакомое лицо и разом пересохшие губы чуть слышно шептали так и не забытое за шестнадцать лет имя.

 

Войско россов, не задержалось возле Царьграда — пройдя через Босфор, языческие лодьи бросили якорь у островов к юго-востоку от ромейской столицы. Цимисхий позаботился о том, чтобы его гости ни в чем не нуждались и вот уже несколько дней, как союзное войско отдыхало и набиралось сил, в ожидании, когда подойдут конные орды угров и печенегов. Святослава этой ночью не было со своими людьми — в честь своего спасителя император устроил великий пир во дворце, — однако князь настоял, чтобы и его люди могли достойно отпраздновать триумф своего предводителя. За старшего с ними остался воевода Свенельд. Сейчас великан-свей сидел возле костров, рядом со своими соплеменниками, варягами-верингами — именно по ним, составившим лучшую часть росской армии, греки и прозвали союзное войско «варангой». Больше всего в ней было, конечно, соплеменников Свенельда, — белокурых, голубоглазых свеев, а также схожих с ними обликом и облачением северных собратьев, также подавшихся из родных краев за сарочинской добычей — урмане, гауты, даны, даже фризы, англы и саксы, невесть как занесенные на берега Варяжского моря. Померанские венды, обычно грабившие чужие берега в хирдах викингов, на этот раз предпочитали держаться рядом со своими родичами-ляхами, что ушли из родных земель, не пожелав принять новую веру, навязанную польским князем Мешко. Свои костры горели и у древлян и у вятичей с кривичами и у словен, пруссов, эстов, веси и мери — множество народов собралось по зову Киевского князя на Островах Демонов, веселясь, пьянствуя и тиская визжащих испуганных рабынь — еще одной щедрости басилевса для союзников.

 

Сам Свенельлд сидел перед костром возле своего шатра, сдирая крепкими зубами куски баранины со стального вертела. В руках он держал большой кувшин с вином, но выпил свей мало — от силы пару скупых глотков. У ног его, вздрагивая от страха и ночного холода, сидела рабыня из Лаконии, красивая стройная девушка, с золотисто-каштановыми волосами и зелеными глазами. Киевский воевода почти не смотрел на нее: его серые глаза внимательно наблюдали за собственным воинством, что продолжало пировать и веселиться. Когда Свенельд решил, что варанга уже достаточно перепилась, чтобы не заметить его отсутствия, он наклонился к гречанке и коротко бросил.

 

— Веди к своей госпоже!

 

Незаметно покинув лагерь, Свенельд и его спутница, пробравшись сквозь густой кустарник, оказались на другой стороне острова. Здесь к берегу уже причаливала небольшая лодка, которую вел угрюмый лодочник в одеянии простолюдина. На корме же сидел некто замотанный в черное монашеское одеяние, так что на виду оставались лишь темные глаза, радостно блеснувшие при виде сурового великана-свея.

 

— Ты пришел!!!

 

Монашеский капюшон разом слетел, обнажая роскошную гриву каштановых волос, рассыпавшихся по стройным плечам. Открылось и лицо, принадлежавшее зрелой, на редкость красивой женщине с темно-синими, как морская гладь, глазами, аккуратным носом с горбинкой и чувственными алыми губами. Под стать лицу было и тело, чьи пышные формы не могло скрыть даже бесформенное монашеское одеяние.

 

— Конечно пришел, — проворчал Свенельд, подходя ближе и усаживаясь на песок, — с чего бы, по твоему, я не отправился на прием к императору?

 

— Потому что ты ждал встречи с императрицей, — рассмеялась женщина, гибко усаживаясь рядом с варягом. Тонкие руки оплели его шею и сочные губы встретились с губами свея, пока его руки грубо задирали монашеское одеяние, жадно ощупывая соблазнительное женское тело. Вот мужские пальцы проникли в истекавшую влагой плоть и женщина, уже не сдерживая себя, громко простонала, выгибаясь дугой и раздвигая ноги, впуская мужчину в себя. Служанка и лодочник старательно притворялись, что их нет рядом, но на них никто и не обращал внимания: кто вспоминает о рабах, когда речь идет о старой любви? Как будто и не было этих шестнадцати лет, что минули с тех пор, когда русский дружинник, боярин из ближайшего круга княгини Ольги, во время ее визита в Царьград не смог устоять перед женскими чарами молодой, но уже весьма опытной Феофано, жены наследника престола, будущего императора Романа. Они провели вместе лишь несколько бурных ночей, скрываясь от нескромных глаз во многочисленных помещениях дворца, но память о тех ночах пронеслась сквозь годы — и сейчас Свенельд, разом скинув с плеч, не меньше двадцати лет, с молодым пылом терзал податливое лоно извивавшейся под ним женщины. Много их было у киевского воеводы, но такую, одновременно нежную и напористую, ведающую множество уловок, о которых знать не знали старательные, но скучные жены Свенельда, киевский воевода помнил лишь одну. Также как и Феофано, жена двух императоров и любовница третьего, в свое время безошибочным женским чутьем выделила самого достойного из мужей росов, приложив все силы, чтобы заполучить Свенельда в свою постель.

 

Уже позже, когда все закончилось, любовники расслабленные, лежали на песке, молча смотря в усыпанное звездами небо.

 

— Мне нельзя тут долго оставаться, — сказал Свенельд, — рано или поздно меня хватятся мои люди. Также как и тебя — а как ты вообще смогла сбежать из монастыря?

 

— О моих стражах позаботился Теодос, — Феофано кивнула в сторону лодочника, — я его знаю давно, еще с тех пор когда он работал вышибалой в кабаке у моего отца. Вот и пригодились знакомства юности, когда все дворцовые связи оказались пшиком.

 

— Таким ли уж пшиком? — усмехнулся в густые усы Свенельд, — думаешь, я поверю, что ты не имеешь отношения к тому безумцу, что бросил копье в вашего царя?

 

— Может и имею, а может и нет, — загадочно усмехнулась женщина, — с тех пор как Иоанн замирился со Святославом, у него появилось много новых недругов в армии и найти недовольных среди военных стало намного проще. Если бы еще твой князь не лез куда его не просят, со своим мечом.

 

— Разве он мог поступить иначе, — пожал плечами Свенельд, — что бы было со всеми нами, если бы умер император, пригласивший нас в Царьград?

 

— С тобой бы точно ничего, — прищурилась Феофано, — ты же оставался за городом, со всем войском россов. А даже если бы вашего князя растерзали мятежники прямо в Городе — ну так и что с того? Ты бы ушел, получив большой выкуп, никто бы не стал чинить вам преград. И кто бы стал главным на Руси, по твоему возвращению?

 

— Все еще считаешь себя умнее других, — покачал головой Свенельд, — я слышал, как ты обожглась с Цимисхием. Ты помогла ему свергнуть Фоку, а он загнал тебя в монастырь.

 

— И я с ним за это еще посчитаюсь, — ощетинилась Феофано, — не удалось в этот раз, так получится в следующий. клянусь спартанской кровью в моих жилах! В этот монастырь я не вернусь — я скроюсь за стенами Святой Софии и призову народ к восстанию против узурпатора. Я все еще регент и мой сын...наш с тобой сын, Свенельд, — законный император ромеев.

 

Свей потянулся, собирая разбросанные по берегу одежду.

 

— Я никогда не видел его, — сказал он, — откуда мне знать, что ты говоришь правду?

 

— Если бы ты увидел его, то понял сразу, — пылко выпалила Феофано, — у него твои глаза— и твой нрав, пусть он еще не проявился в полную силу. Но когда Василий взойдет на трон, это почувствуют все...

 

— Удачи ему, — равнодушно произнес Свенельд, — жаль, что я никак не смогу помочь.

 

— Я просто хочу, чтобы ты знал, — сказала Феофано, вставая и вновь закутываясь в свое одеяние, — просто, чтобы помнил, что пока жив Цимисхий наш сын остается в опасности. Что тебе делать с этим знанием — решай сам.

 

Нарочито покачивая бедрами, уже совсем не с императорским достоинством она прошла в лодку, где уже сидела ее служанка. Молчаливый Теодос налег на весло и лодка отвалила от берега. Свенельд провожал взглядом утлое суденышко, пока оно не развернулось в ночном мраке, после чего развернулся и зашагал вверх по склону холма.

 

 

— Чтобы черти в аду вырвали тебе ядра и запихали в твою глотку, ты гнойный прыщ на теле империи, низкорослый выродок, ублюдок свиньи и армянского шакала! Пусть Харос вырвет тебе глаза, пусть Гелло выпьет жизни всех твоих детей, пусть...

 

Грязная брань разносилась по площади перед Святой Софией, пока «бессмертные» Цимисхия, наплевав на все традиции, вытаскивали из храма ругающуюся и упирающуюся Феофано, запихивая ее в стоявший рядом с храмом паланкин, на потеху собравшимся вокруг зевакам, со смехом подбадривавшими разъяренную императрицу.

 

— Поистине неодолимы бесы похоти и злобы, что владеют этой женщиной, — сокрушенно покачал головой Цимисхий, обращаясь к стоявшему рядом с ним патриарху Антонию Студиту, — в силах ли человеческих обуздать их?

 

— Не человеческим, но только божеским промыслом смиряются непримиримые сердца, — сказал патриарх, — в сердце Феофано, видать, оставалось слишком много гордыни, что не смирялась, пока она видела свой дворец из монастырской кельи. Подлинному смирению можно научиться лишь вдалеке от соблазнов земной жизни.

 

— Так и будет, отче, — кивнул Цимисхий, — я отправлю ее в отдаленный монастырь в Армении. Что же до ее сына — если норовом он пошел в мать, то его тоже будет опасно оставлять в столице после этого покушения. Поэтому я, пожалуй, возьму его в поход на сарацин и да поможет мне Бог наставить мальчишку на путь истины.

 

— Брань земная, но против врагов веры подобна брани небесной, — кивнул патриарх, — пусть созерцание гроба и священного града Господнего усмирит в цесаревиче кровь буйных лакедемонян и научит его подлинно христианскому благочестию.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

наш с тобой сын, Свенельд, — законный император ромеев.

Это очень хорошо и альтисторичноугодно. 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now