Архонт Варанги


116 posts in this topic

Posted

Это очень хорошо и альтисторичноугодно

В данном случае это крипта)

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

В данном случае это крипта)

Но последствия-то будут (если) альт-исторические. 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Но последствия-то будут (если) альт-исторические.

Само собой

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

у него твои глаза

а остальные при дворе на это не обратят внимания?

 

Интересно, были ли слухи о незаконнорожденности других басилевсов?

 

И базовый аи вопрос - что же влияет на человека, среда или генетика

Будет ли сын Свенельда отличаться от сына Романа при одинаковом воспитании?

Edited by Neznaika1975

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

а остальные при дворе на это не обратят внимания?

Ну, я так понял, что в принципе голубые глаза не такая уж и небывальщина в ромейском обществе.

Интересно, были ли слухи о незаконнорожденности других басилевсов?

У меня такое впечатление, что этом там особенного значения не придавали. Все равно ведь там нормального династического принципа не сложилось, на трон мог усесться любой проходимец.

И базовый аи вопрос - что же влияет на человека, среда или генетика

Все понемногу, думаю

Будет ли сын Свенельда отличаться от сына Романа при одинаковом воспитании?

Ну, вроде и в РИ Василий и Константин весьма отличались.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Мать городов русских

 

С самого утра киевский Подол гудел как рассерженный улей. Огромная толпа: не только ремесленники, торговцы и прочие посадские люди, что каждый день собирались здесь на свои обычные занятия, но и иные из высокородных бояр, что обычно сторонились простолюдинов, также явились сегодня. Сейчас, невзирая на всю разницу между собравшимися, общий настрой их выглядел единым: отовсюду слышались божба, возмущенные крики, ругань и оскорбления. Весь этот народный гнев был направлен на притулившуюся меж торговых рядов и ремесленных мастерских небольшую церквушку. Возле нее тоже сгрудилась толпа, — куда меньше первой, — также из людей разного занятия и достатка, держащих в руках распятия и иконы. Впрочем, многие из защитников церкви держали в руках и оружие, выставив перед собой рогатины, пики, мечи.

 

С привратной башни киевского детинца на бурлящий возмущением люд, внимательно смотрела княгиня Предслава. Чуть позади в почтительном поклоне замер княжеский доглядчик Ворон, окруженный несколькими дружинниками супруги Святослава.

 

— Что они все не поделили? — негромко спросила Предслава.

 

— Этой ночью кто-то пытался поджечь капище Велеса на Подоле, — эхом откликнулся Ворон, — поджигателя поймать так и не удалось. До идола огонь не достал, но говорят, что частокол горел знатно — двое холопов, что там рядом оказались, сильно обгорели, один к утру и вовсе помер от ожогов. К утру по городу пошли слухи: мол капище не то крещенные греческим огнем подпалили, не то колдуны иноземные огненного змея навели. Ну и понятное дело народ осерчал — стали ловить христиан и бить, а кой-где уже насмерть зашибли. Потом собрались возле церкви, чтобы разнести ее по бревнышку, ну, а крещенные, само собой...

 

Громкий цокот копыт оборвал княжеского доглядчика на полуслове и княгиня, посмотрев вниз, увидела конный отряд, под алым стягом с золотым Соколом-Тризубцем, выезжавшим из детинца. Во главе всадников, на белом коне печенежских кровей, ехал княжич Ярополк, в похожей на рыбью чешую блестящей кольчуге, с мечом у пояса и притороченным к седлу чеканом. Похоже облачились и его дружинники. Мальчишеское лицо князя было бледным и решительным, пальцы непрестанно оглаживали шишковидный наконечник на рукояти клинка. Звеня сталью, княжеская дружина устремилась на Подол. Предслава краем глаза ощутила сбоку некое движение и, повернув голову, увидела, как на стенах детинца неспешно занимают место чужеземные воины — светловолосые, плечистые, в нездешних доспехах и шлемах, держащие в руках самострелы немецкой работы. Подобных же воинов зоркий глаз киевской княгини отметил и ниже: засевших в засаде на крышах домов и мастерских, окружавших Подол.

 

— Дорогу Ярополку, князю Киевскому! — ломая и коверкая славянскую речь, попытался переорать ехавший рядом с княжичем высокий рыжебородый варяг, в греческом клибанионе с ликом Горгоны и с урманской секирой в руках. В ответ из толпы вразнобой послышались недовольные вопли.

 

— Он нам не князь!

 

— Пусть к немцам своим идет! К грекам, хазарам, да хоть к черту на рога!

 

— Святослав наш князь!

 

— Святослав ушел за греческое золото воевать, а нам своего щенка оставил, крещенного.

 

— Хватит с нас варягов, пора в Киеве нашего князя ставить!

 

— Разойтись!!! — рявкнул варяг, направляя коня прямо на толпу. Крикуны шарахнулись в разные стороны, но тут же в дружину полетели гнилые овощи и комья земли. Один ком попал в лицо Ярополку и тот, залившись краской гнева, обернулся к своим людям, делая понятный всем жест. В следующий же миг послышался свист стрел — стреляли не только ехавшие рядом с князем дружинники, но и белобрысые чужаки, засевшие на крышах. Толпа подалась назад, в ней появились зазоры и прорехи, когда княжеские дружинники, отложив луки, устремились в самую кучу, работая плетьми. Отчаянные вопли, крики и проклятия разнеслись по всему Подолу. Сам княжич, с белыми от злости глазами, что есть силы хлестал направо и налево, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться вместо плети за меч. И лишь когда посадский люд, со стонами и мольбами начал валиться перед Ярополком в ноги, прося его о пощаде, сын Святослава, заткнув за голенище сапога свернутую плетку, повернул коня, напоследок зло зыркнув на киевлян.

 

— Скверное дело, — как бы ни к кому не обращаясь, сказала Предслава, — пора бы поговорить с пасынком. А ты, — сказала она Ворону, — узнай, откуда все эти слухи ползут. Сдается мне, не только греки хотели бы видеть раздор в Киеве.

 

Ворон согласно склонил голову, но Предлава уже спускалась с башни, навстречу возвращавшимся в детинец дружинникам князя.

 

 

— Я князь Киевский!

 

Сидевший на Соколином Престоле Ярополк вновь оделся в лучшие свои одежды из расшитого золотом и серебром бархата. Вокруг трона стояла княжеская дружина — не только здешние славяне и варяги, но и появившиеся в Киеве недавно немцы. С явной неприязнью они смотрели на стоявшую перед престолом княгиню в причудливом черно-красном одеянии увешанном языческими амулетами из кости, дерева и бронзы.

 

— Пока отца нет, я суд и закон в Киеве, — с нажимом говорил Ярополк, — и мне должно разбираться с каждым, кто посягнул на любую святыню — будь то русскую или христианскую. А когда холопы, вместо того, чтобы мне челом бить, не только начинают самосуд, так еще и на князя руку поднимают — как иначе мне поступать?

 

— Может, не заливать костер греческим огнем? — сказала княгиня, — весь Киев теперь будет судачить, что княжич покрывает осквернителей святынь и потакает христианам, а то и сам христианин. Забыл уже тот разговор со Святославом?

 

— Перед отцом объяснюсь сам, — дернул щекой княжич, — а ты мне не отец и даже не мать. И указывать мне не смей.

 

— Святослав не просто так оставил меня в Киеве, — сказала Предслава.

 

— Конечно не просто, — зло ответил Ярополк, — он все еще думает, что мне нужна нянька. Да только я уже давно не отрок — и видит Перун, что для того, чтобы править. мне не нужны советы мачехи-ведьмы. Хватит и того, что ты сбиваешь с толку мою жену.

 

— Предслава учится почтению к нашим богам, — сказала княгиня, — и тебе не помешало бы поучиться вместе с ней. Тогда, может быть, ты не стал бы слать послов к немцам.

 

— Я должен спрашивать у тебя, с кем мне иметь дела? — княжич надменно вскинул голову, — или плохо то, что немцы, наконец, научились считать нас за равных?

 

— Они никогда не посчитают себе равными тех, кто не принял Распятого, — возразила Предслава, — или ты не слышал, как они при еще при твоей бабке присылали епископа Адальберта, чтобы он крестил Киев. Его прислал Оттон, кесарь германцев, а сейчас его сын принимает твоих послов на своем сборе князей, шлет в Киев воинов — она покосилась на стоявших у престола чужаков, — зачем? Что он захочет взамен?

 

— Иному воинскому искусству с Запада нашим воинам не грех будет и поучиться, — сказал Ярополк, — за этим я и пригласил людей Оттона ко княжескому двору. А насчет того, что они не считают нас равными — так это дело наживное. Ромеи вон тоже не считали, а теперь мой отец, лучший друг ромейского кесаря, хоть и от Богов не отрекался.

 

— Греки нам не друзья, — покачала головой Предслава, — с немцами, может и побольше общего будет. Вот только грекам пока что нужны войска твоего отца, а Оттону — нет, он и сам неплохо умеет воевать. И если он шлет тебе не только воев, но и своих монахов, вроде того Адальберта, которого прогнал твой отец...

 

— Хватит меня попрекать отцом! — Ярополк рывком поднялся с престола, — сейчас не те времена, что при бабке Ольге и немцы давно выучили полученный тогда урок. Вернется великий князь в Киев — перед ним и буду ответ держать, а ты — не смей меня поучать.

 

Грохоча сапогами, он почти выбежал из гридни, и вслед за ним, кидая на княгиню неприязненные взгляды, последовали и дружинники. Когда за последним из них закрылась дверь, Предслава пожала плечами и, гордо вскинув голову, поднялась на Соколиный Престол. Не успела она усесться на троне, как почти сразу скрипнула дверь и перед женщиной склонился в поклоне худощавый варяг в черном одеянии.

 

— Говори, — бросила княгиня, — что тебе удалось узнать?

 

— Вместе с немецкими воинами в Киев прибыл и священник от Оттона, — сказал доглядчик, — княжич Ярополк часто приглашает его в свою горницу, хотя мне и неведомо о чем они говорят между собой. А в Киеве продолжают ходить слухи о христианстве княжича — и, как я прознал, особо рьяно распространяют их люди Добрыни, дядьки княжича Владимира. Многие из тех трепачей собираются в Вышгороде у Малки, бывшей...

 

— Достаточно! — щека Предславы дернулась при звуке ненавистного имени, — так вот, значит, кто мутит воду в Киеве? Хорошо, ты знаешь, что делать.

 

— Как будет угодно княгине, — Ворон склонил голову и, шагнув на шаг назад, исчез за дверью, оставив Предславу на Соколином Престоле в тяжелых раздумьях. Его нарушили только негромкий скрип двери и осторожные легкие шаги. Княгиня подняла голову и ее губы озарила слабая улыбка.

 

— Соскучилась по тезке, Предслава?

 

Молодая княжна, Предслава-Юлия счастливо улыбнулась в ответ . Сейчас бы никто не узнал в этой красивой молодой женщине недавнюю монашку из болгарского монастыря. Утянутый к талии летник из красного бархата, украшенный по воротнику жемчужными нитями, подчеркивал стройную фигурку, также как и пояс из серебряных пластин с подвесками-лунницами. Серые глаза были подведены черным, красивое лицо покрывали нежные румяна, с ушей свисали золотые серьги с изумрудами. На высокой груди красовалось роскошное монисто из жемчуга, золотых монет, коралловых и янтарных бус.

 

— Садись сюда, — княгиня подвинулась, похлопав по престолу рядом с собой и девушка, подойдя, неуверенно присела возле жены князя. Та ласково обняла тезку за плечи.

 

— Я все слышала, — смущенно сказала девушка, — не хотела, просто так получилось. Почему мой муж так не любит тебя?

 

— Пасынки редко любят мачех, — рассмеялась Предслава, игриво боднув девушку лбом в плечо, — я не сержусь на Ярополка. Главное, чтобы он тебя любил — он ведь любит, верно?

 

— Вроде бы да, — неуверенно кивнула княжна, — хотя, мне кажется, что мы отдалились с тех пор как я переняла веру предков. Христианкой я нравилась ему больше — ему и впрямь интересна наша...то есть греческая вера.

 

— Значит, настало время укрепить его в вере отцов, — решительно сказала Предслава, — муж не простит, если я не смогу отвратить княжича от Распятого. Но ты должна мне помочь.

 

— Я?!

 

— Именно ты!- кивнула Предслава, — сделаем, значит так.

 

Обе женские головы сблизились и глаза княжны все более удивленно расширялись, а лицо заливалось алой краской, пока Предслава что-то нашептывала в девичье ушко.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Интересно, были ли слухи о незаконнорожденности других басилевсов?

https://ru.wikipedia.org/wiki/Лев_VI

Мать Льва VI, Евдокия Ингерина, была любовницей императора Михаила III и женой кесаря Василия Македонянина. Кто был отцом Льва, неизвестно: Василий признал его своим сыном, но относился к нему сдержанно и недоброжелательно, подозревая в нём незаконнорождённого сына Михаила III. В ночь с 23 на 24 сентября 867 года Василий Македонянин сверг Михаила III и захватил престол. 

____

Что интересно, я про это вычитал в другом АИ-романе: 

— А ты? — в свою очередь поинтересовался Бруно. — Ты… э-э… лишил трона своего предшественника — Михаила Пьяницу, как его прозвали. Я знаю, у него не осталось детей, чтобы начать смуту. 

 

— Ни одного, — отрывисто подтвердил Василий, и его бледное, с черной бородой лицо залила краска.

 

Лев считается вторым сыном Василия, но на самом деле он был прижит от Михаила Пьяницы — об этом сообщили Бруно его шпионы. Василий убил своего повелителя за то, что тот наставил ему рога. Но грекам в любом случае необходим император, который способен блюсти трезвость, ведя войска на битвы. Греки подвергаются нападениям славян и болгар, а с востока по рекам подбираются викинги. Не прошло и двадцати лет, как флот викингов угрожал Константинополю, который норманны называют Миклагардом. Почему Василий оставил Льва в живых — неизвестно.

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Что интересно, я про это вычитал в другом АИ-романе:    Цитата

в каком?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

— Садись сюда, — княгиня подвинулась, похлопав по престолу рядом с собой и девушка, подойдя, неуверенно присела возле жены князя. Та ласково обняла тезку за плечи.

9b2b606222934b6696ffeb14dbe8af61.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Опубликовано

У них что-то с глазами. К тому же, они не сильно похожи на баб того времени. Эти слишком чахоточные, к тому же пианистки.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

У них что-то с глазами. К тому же, они не сильно похожи на баб того времени

Робот художник, он так видит.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

он так видит.

Видел мем сгенерированный нейросетью для нейросетей на эту тему

Как думаете, Святослав станет христианином или нет?

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted (edited)

Как думаете, Святослав станет христианином или нет?

Интересный вопрос. Давайте будем узнавать ответ на него по мере  прочтения.

Edited by Каминский

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Первые победы

 

Песчаная буря — словно душное покрывало, веющее жаром и песком, хлещущим словно плеть. И, подобно порывам ветра, налетают бородатые всадники в белых одеждах пустынников, размахивающие кривыми саблями, оглашающие все вокруг дикими воплями, похожими на вой целой стаи волков.

 

— Олллааа!!! Олллаааа!!! Олллаааа акбар!

 

Град стрел и дротиков обрушивается на закованное в железо пешее воинство, застывшее в узком ущелье, не пуская рвущуюся со всех сторон конную орду. Словно волны прибоя накатываются людские лавы — чтобы бессильно откатиться, оставляя на земле десятки убитых и раненных. И сквозь вопли на множестве языков слышится твердое:

 

— Не отступать! Щиты плотнее!!! Боги с нами!!!

 

— Олллаа!!! Олллааа!!!

 

Свенельд стоит в первых рядах, вместе со всеми держа стену щитов, не пускающую сорочинов в ущелье меж двух холмов. Он не чувствует рук: ни той, что держит щит, отражающий вражеские стрелы и копья; ни той, что вновь и вновь обрушивает тяжелый меч, раскалывая остроконечные шеломы, вместе с головами, разбрызгивая по земле кровь и мозги. И точно также рядом с киевским воеводой сражаются его сородичи, явившиеся из далеких северных фьордов и густых лесов на берегах Варяжского моря: непоколебимые, точно стальная стена и смертоносные, словно исполинский дракон, с блестящей чешуей из стальных кольчуг и пастью с множеством зубов-мечей. Временами то один, то другой воин падает, сраженный стрелой или кривым клинком кого-то из сорочинов, однако на его место тут же встает другой, закрывая собой образовавшуюся прореху. Но врагов много и больше и натиск их не ослабевает — и войско храбрецов медленно тает под натиском вопящей орды. Свенельд знает, что если не придет помощь, то северные воители падут все до единого, но осознание этого будит в нем не страх, не замешательство, но одно лишь кровавое бешенство берсерка, свирепую жажду уйти в Вальхаллу забрав с собой побольше врагов. Срывая голос, киевский воевода вновь кричит, подбадривая своих людей.

 

— Один и Тор с нами, братья! Ррруссь!!! Рруссь!!!

 

— Ррруссь!!! — эхом откликается голос из песчаной бури и в ответ разносится дикий вой из множеством глоток, когда на опешивших сарацинов, ударом молота Громовержца обрушивается другая конная лава. Скуластые, черноглазые воины, с тремя косицами на бритых черепах, с истошным визгом врубаются в сарацинское войско. Рядом мчатся кочевники, с лицами, расписанными причудливыми татуировками, тоже с саблями наголо. На острие же конного клина скачут закованные в сталь всадники в русских кольчугах, а во главе их — могучий воин, с выбивающимся из-под шлема чубом светлых волос. И громом Перуна разносится у входа в ущелье зычный глас!

 

— За Киев! За Русь! Смерть сорочинам!!!

 

Привстав в седле, князь Святослав, забывшись в жестоком безумии битвы, наносит удары направо и налево. Его меч — выкованный под заговорами жестокой кузнечной волшбы, закаленный в крови вражеского воина, как жертва Водителю Воинств, — мелькает, словно серая молния, снося головы, разрубая врагов от плеч до поясницы, выпуская внутренности и орошая сирийские пески алой кровью.

 

— Перун с нами, братья! Рруссь!!! — рычит князь и в тот же миг слышатся новые крики.

 

— С нами Бог! За басилевса! За Цимисхия!

 

Гремя сталью с другой стороны в сорочинское войско вломились ромейские катафракты, смявшие и затоптавшие передние ряды. Под ударами с двух сторон арабы и курды, наконец, дрогнули, из огромного монолитного войска, превратившихся просто в скопище людей, одержимых одной только мыслью — спастись из ловушки, в которую угодили. Однако капкан уже захлопнулся, а ромеи и россы, — а также угры и печенеги, которых вел Святослав, — с трех сторон обрушились на врагов, нещадно истребляя всех: язычники прямо на поле боя приносили обильную и кровавую жертву богам войны, в то время как христиане мстили за поругание христианских святынь ненавистными агарянами. Даже песчаная буря, поначалу заставшая врасплох союзное войско, почти унялась, словно вся ярость стихии спасовала перед человеческою лютью. Лишь немногим сорочинам удалось вырваться и, нещадно нахлестывая коней, умчаться прочь, петляя в горных ущельях.

 

— Славная победа, катархонт, — Иоанн Цимисхий, тронув поводья коня, подъехал к Святославу. Блеск золоченых доспехов сильно поблек от залившей его с ног до головы крови, золотой шлем покрывали вмятины от скользящих ударов клинков. Князь же стоял на вершине пологого холма, глядя на простиравшуюся перед ним обширную равнину.

 

— Славная победа, что могла обернуться славной гибелью, — не оборачиваясь, бросил Святослав, — эта песчаная буря чуть не стоила нам всего похода. Не продержись Свенельд так долго — мы могли бы и не поспеть ему на помощь.

 

— Его люди славные воины и получат заслуженную награду, — благосклонно кивнул басилевс, — благодаря им с Хамданидами в этих краях покончено. Осталось только взять Мардин — и путь на Мосул открыт. А там уже рукой подать и до Багдада.

 

Святослав задумчиво перевел взгляд на массивную цитадель, оседлавшую вершину скалистого склона, нависавшего над окрестностями. Несколько седьмиц назад союзное войско, выйдя из Царьграда, прошло через все ромейские земли, выйдя к юго-восточным границам империи. Именно здесь, под покровом песчаной бури, вынужденно разделившей войско на несколько частей, они и столкнулись с Хамданидами, что, буквально наперегонки с ромеями, пытались прорваться к крепости Мардину. И арабам это почти удалось — если бы не северяне Свенельда, что стеной встали на пути сорочин, задержав их до подхода основных сил.

 

— Мы вовремя их перехватили, — сказал Святослав, — в этой крепости они могли бы продержаться не один месяц. Теперь же Мардин можно брать голыми руками.

 

— Значит, пора это сделать! — сказал Цимисхий, — и как можно скорей.

 

Он хотел сказать что-то еще, когда к нему подъехал отрок в столь же богато украшенных доспехах, что и у Цимисхия, и точно также залитых кровью. На вид он был не старше пятнадцати лет, однако ростом он уже превосходил Иоанна. Голубые глаза настороженно глядели на военачальников.

 

— А, Василий, — усмехнулся Цимисхий, — как тебе твой первый бой?

 

— У меня до сих голова гудит, — пожаловался юноша, — какой-то подлец двинул саблей по шлему. А потом еще и проклятая лошадь понесла, чуть не сбросив меня из седла.

 

— Зато теперь ты понял, что быть кесарем это не только открывать скачки на ипподроме и красоваться в пурпуре перед толпой, — усмехнулся Цимисхий, — а война это не только красиво гарцевать на параде победителей. Война это грязь, пот и кровь — тебе пригодится это знание, племянник, когда ты взойдешь на трон.

 

— Я запомню, дядя, — кивнул Василий, исподлобья бросил неприязненный взгляд.

 

— Молодой княжич храбро бился, — послышался вдруг звучный бас позади них, — я сам видел, как он вогнал клинок в сорочинское брюхо.

 

Мальчишка невольно зарделся от этой неожиданной похвалы, когда за его плечом вдруг вырос светловолосый великан, в панцире и высоком полукруглом шлеме с полумаской, прикрывавшей голубые глаза. У бедра его свисал так и не убранный в ножны меч.

 

— Я был моложе тебя, когда впервые убил человека, — продолжал Свенельд, усаживаясь на ближайший камень и опираясь руками о рукоять меча, — и знаю, как оно бывает в первый раз. Если тебе не снесут голову сейчас, из тебя выйдет славный воин...

 

— Из меня выйдет император самого Рима, — мальчишка гордо вскинул голову, — для того, чтобы видеть ясно свой путь, мне не нужны подсказки наемника, не видящего дальше своего меча.

 

Свенельд усмехнулся и поглядел на Святослава, что тоже усмехался в густые усы. Цимисхий же наоборот недобро глянул на племянника.

 

— Этот меч может когда-нибудь спасти тебе жизнь, — сказал он, — и именно меч рождает трон. Твой отец не понял этого — и сам знаешь, чем это для него кончилось.

 

— Мой отец был дураком, — буркнул Василий, — недаром мать так быстро нашла ему замену.

 

— Насчет твоей матери, — начал еще более нахмурившийся Цимисхий, когда вдруг послышался громкий стук копыт и к императору подъехал ромейский всадник на взмыленной лошади. В руках он держал сверток, скрепленный восковой печатью. Цимисхий сломал печать и развернув его, вчитался в буквы греческого письма.

 

— Боюсь, с походом на Мосул придется обождать, — угрюмо сказал он, — пишут, что Фатимиды отбились от карматов и теперь идут на Сирию. Сорочины уже взяли Триполи и Берит, а теперь, похоже, нацелились и на Антиохию.

 

— Уговор был не такой!- возразил Святослав и Свенельд подтвердил его гневным рыком, — моим воинам была обещана добыча с Мосула и Багдада, а что теперь — вся кровь русская пролилась напрасно? Если ты не хочешь идти дальше — мы сделаем это сами!

 

Цимисхий бросил раздраженный взгляд на Святослава, будто желая что-то сказать, когда внезапно, будто осененный некоей новой мыслью, вдруг просветлел лицом.

 

— Я не могу бросить на произвол судьбы Антиохию и Киликию, — с сожалением развел руками он, — но и не могу препятствовать храбрым россам, если они захотят и дальше воевать здесь. Я же вернусь вам на помощь, как только минует угроза империи.

 

— Еще вопрос, кому больше понадобиться помощь, — усмехнулся Святослав, — значит договорились? И все, что с бою здесь возьмем — все наше будет?

 

— Да, — поколебавшись, сказал Цимисхий, — если россы войдут в Багдад, весь христианский мир благословит ваши мечи и плевать, что вы при этом возьмете с побежденных.

 

— Плевал я на это благословение, — сплюнул Свенельд, — молитвами к Распятому не расплатишься с моими воинами.

 

— Можно я с вами? — вдруг воскликнул Василий и, когда взоры всех трех военачальников устремились на него, смущенно пояснил, — разве не будет в том славы империи, если наследник трона войдет в разрушенный Багдад?

 

Цимисхий было хотел ответить какой-то резкостью, но не успел, — его опередил Свенельд.

 

— Если император позволит, — пробасил свей, — я лично присмотрю за мальчишкой. За отдельную плату, разумеется, — добавил он.

 

Цимисхий дернул щекой, будто собираясь отказать, когда его глаза внезапно блеснули хитрой искоркой, а губы раздвинулись в улыбке. Императору вдруг пришло в голову, что если под стенами разоренного, а то и разрушенного Багдада сложат голову одновременно и ставшие слишком своевольными россы и наследник престола, в котором явно начинает просыпаться властолюбие его матери, то Цимисхий убьет сразу нескольких птиц одной стрелой. А регентом можно оставаться и при младшем брате Василия, совсем уже малолетнем Константине.

 

— Хорошо, — кивнул Цимисхий, — за охрану цесаревича получишь особо — когда закончится война. А пока давайте, наконец, возьмем эту проклятую крепость.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Владыки подлинные и мнимые

6483474ab88e41749af6f67ba40fd041.jpg

— Во имя Аллаха, Всемогущего, Всевидящего, Милосердного...

 

Грузный мужчина, средних лет, в роскошных зеленых одеждах, усыпанных золотом и драгоценными камнями, молитвенно сложил руки перед широким ложем, стоящим посреди большой комнаты, отделанной розовым мрамором. На покрывале из расшитого золотом зеленого шелка лежал пожилой мужчина в коричневом биште с золотой тесьмой, и белом тюрбане, наполовину сползшем с бессильно откинутой головы. В задранной кверху неухоженной седой бороде неторопливо ползали большие зеленые мухи. Левый глаз уставился в потолок, правый же и вовсе представлял собой слепое бельмо. Здоровым глазом старик покосился на стоявшего у ложа мужчину и левая половина его лица исказилась в гримасе, одинаково похожей как на приветствие, так и на страдание. С потрескавшихся губ сорвалось негромкое мычание, с уголка рта потекла струйка слюны. Правая часть лица осталась неподвижной, как и вся правая половина тела. Стоявший у ложа невольно передернулся и, завершив молитву, повернулся к стоявшим у входа высоким широкоплечим тюркам, в белоснежных бурнусах под которыми угадывались кольчуги, и держащим в руках длинные копья.

 

— Я закончил, — сказал мужчина, — идемте.

 

Стражи без слов расступились, один из них приоткрыл дверь и Абу Бакр Абд аль-Карим ат-Таи, на миг задержался, бросив печальный взгляд на заляпанное дурно пахнущими пятнами ложе. Он чуть не прослезился, глядя на столь беспомощного отца — предыдущего халифа Абассидов, Абуль-Касима аль-Мути. Впрочем, даже разбитый параличом, он был настолько же волен в своих движениях, насколько и его сын — такой же пленник в собственном дворце. Подлинный же хозяин дворца ждал свою марионетку и халиф не смел опаздывать. Со склоненной головой Абу Бакр прошел через роскошный сад, где росли яркие цветы и журчали фонтаны, и вошел в очередное помещение дворца, куда большего, чем то, что он только что покинул. На мраморных ступенях застыли черноусые узкоглазые тюрки, вооруженные до зубов, едва удостоившие поклоном «повелителя правоверных». Тот же затравленно посмотрев на своих стражей, толкнул дверь из черного дерева, расписанную изречениями из Корана и вошел внутрь.

 

— Итак, волею Аллаха Всемилостивого, у Багдада теперь новый халиф. И только воля Аллаха — и моя армия, — уберегут его от грозы, что идет на нас с севера!

 

На устланном синим бархатом троне, со спинкой и подлокотниками, украшенными золотом и драгоценными камнями, восседал высокий, великолепно сложенный мужчина, в одеянии из расшитой золотом синей парчи, алых туфлях с загнутыми кверху носками и белоснежном тюрбане, увенчанным алым рубином. И без того узкие глаза сейчас довольно щурились — сидевшего на троне прямо-таки распирало от важности и осознания своей власти. Что и говорить: рядом с невзрачным халифом, с его большим носом и изрытым оспинами лицом, куда более величественно смотрелся именно командующий тюркской гвардией гулямов Себук-Тегин, эмир эмиров, подлинный владыка Багдада.

 

Впрочем, и его власти нашлось немало охотников бросить вызов.

d3f356583ef64e9ab282fd657f4d793f.jpg

— Сегодня утром в Багдад прибыли послы эмира Мосула и Джазиры Фадл Аллах Абу-Таглиба, — продолжал Себук-Тегин, — я, понимая, что повелитель правоверных хотел бы остаться возле одра умирающего отца, решил принять их сам.

 

Абу Бакр лишь молча кивнул, словно одобряя решение тюркского эмира, что лишь парой небрежных фраз в очередной раз указал халифу его подлинное место.

 

— Чего же хочет от нас Абу-Таглиб? — спросил он.

 

— Что может хотеть шакал с лапой в капкане? — усмехнулся Себук-Тагин, — а его капкан зовется Мосулом. Ромеи, нечестивые предатели Бога Единого, вступили в союз с каффирами аль-русами и вместе с ними под стенами Мардина уничтожили большую часть войска Абу-Таглиба. Теперь они пойдут на Мосул и Абу-Таглиб в том самом капкане, потому что отстоять город сам он не может, а бросить его для него значит потерять все. Вот он и шлет послов всем и каждому, прося о помощи.

 

— Всем и каждому, значит? — нарочито медленно повторил Абу Бакр.

 

Себук-Тегин бросил на него подозрительный взгляд из-под густых бровей.

 

— Когда в наши земли рвутся столь жестокие каффиры, — сказал он, — не время правоверным вспоминать старые распри. Послы мне так и сказали, что точно также Абу-Таглиб просит о помощи Бахтиар Изз ад-Даула и его кузена Азуд ад-Даулу и его отца Рукна ад-Даулу, что незаконно зовет себя эмиром эмиров и царем царей.

 

Каждое имя он произносил, слегка морщась, словно от кислого лимона — и Абу Бакр прекрасно понимал причины недовольства узурпатора: все названные им люди принадлежали к могущественному клану Буидов, безраздельно владычествующих в западном Иране. До недавних пор владели они и Багдадом — пока Себук-Тегин не восстал против эмира Ирака Бахтиара, Изз ад-Даулы и не выгнал его из города. Знал новый халиф и то, что поводом для восстания Себук-Тегина было поражение Бахтиара от того же Абу-Таглиба, что ныне слезно просил о помощи всех исламских правителей Ирана и Междуречья. Тогда Себук-Тегин поддержал Абу-Таглиба, использовав поражение в своих целях, однако сейчас, из-за нашествия северных язычников, клубок змей, вот уже долгие годы шипевший в этих краях, вдруг заметался, чувствуя, что отравленные зубы кусают его же собственный хвост. Никто из тех, кого сейчас просил о помощи Абу-Таглиб не мог доверять никому из своих возможных союзников. Для Абу-Бакра, впрочем, особой разницы не было: победи Себук-Тегин или кто-то Буидов — он все равно останется лишь церемониальной куклой на руке кого-то из узурпаторов. Однако это все же лучше, чем смерть от меча язычника — и хорошо если от меча: даже до Багдада долетали слухи о жестоких расправах правителя русов в землях Булгара, а также — о еще более жестоком разгроме Хазарии, где язычники не щадили и правоверных. Поэтому халиф мог лишь молиться о том, чтобы все эти узурпаторы, бывшие, нынешние и будущие, хоть как-то договорились между собой об отпоре новой напасти.

 

К счастью, именно так рассуждал и багдадский «эмир эмиров».

 

— Я собираюсь примириться с Бахтияром, — делился он своими планами с послушно внимавшим ему халифом, — что там, я и от Фатимидов сейчас готов принять помощь. Но я помогу на своих условиях: пусть Абу-Таглиб признает мое главенство, а Бахтияр — откажется от притязаний на Багдад. Вместе мы отстоим Мосул и утопим неверных в их собственной крови. Что же до тебя, — я надеюсь, что как только я выступлю на север, ты посвятишь свое время в молитвах прося у Аллаха победы для мусульман.

 

— Все будет по твоему слову, — кивнул Абу Бакр, — день и ночь, обращаясь с мольбой к Всевышнему, я буду просить его о...

 

— Чтобы никто не мешал тебе молиться, — перебил халифа Себук-Тегин, — я оставлю в городе моего побратима Алп-Тегина.

 

Он кивнул и из рядов стражи, обступившей трон, вышел еще один тюрок: такой же высокий и широкоплечий, как и Себук-Тегин, в белоснежном бедуинском бурнусе, скрывавшим железный доспех. Из-за черного пояса торчала оплетенная кожей рукоять палаша. Молча он поклонился халифу, но в зеленых глазах мелькнула тень насмешки — рядом с рослым мускулистым воином, рябой носатый халиф выглядел также же невзрачно, как и перед его начальником. Абу Бакр подавил тяжелый вздох: еще один надсмотрщик в золотой клетке.

 

— Он присмотрит за порядком в городе, — пояснил Себук-Тегин, — до тех пор пока я не вернусь в Багдад с победой. Благослови же меня, о властелин правоверных.

 

— Пророк, мир ему, сказал: сражайтесь за дело божье с теми, кто воюет против вас, — размеренно произнес халиф, — не вы пришли с войной в земли ал-русов, но они явились к вам, дабы взять богатства правоверных. Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы, а когда же вы ослабите их, то крепите оковы. И пусть Аллах дарует победу, верующим в него. Бисмилляхи Акбар!!

 

— Аллах Акбар, — повторил Себук-Тегин и прочие тюрки эхом откликнулись вслед за ним.

98e0bd60d4c342adbbc64bec9bf803f9.jpg

За много фарсангов от Багдада, средь дворцов и садов Шираза, в обширном зале, отделанным зеленым мрамором, на украшенном золотом троне из черного мрамора, восседал иной правитель — сухопарый чернобородый делеймит в роскошном персидском халате и усыпанной драгоценностями чалме. Пальцы его украшали золотые перстни с изумрудом, сапфиром и рубином. Перед троном же, согнувшись в почтительном поклоне, стоял статный перс с окладистой черной бородой и умными темными глазами. Белая рубаха с короткими рукавами и веревка-кешти из овечьей шерсти, трижды обернутая вокруг талии, выдавала в нем приверженца древней веры огнепоклонников, что при Буидах, возводящих свои корни к царям Сасанидского Ирана, наслаждались относительным благополучием.

 

— Знаешь, зачем я тебя позвал, Бахрам ибн Ардашир? — спросил сидящий на троне.

 

— Нет, шаханшах, — перс снова поклонился, — разве, что мой повелитель хочет поговорить со мной о том, что нынче случилось близ Мосула.

 

— Ты догадлив, — криво усмехнулся Фанна Хосров, более известный миру под звучным титулом Азуд ад-Даула, «Длань державы», — впрочем, не сложно догадаться, о чем можно говорить сейчас, когда по всему Ирану и не-Ирану разносятся тревожные слухи о прибытии диких язычников с севера. Абу-Таглиб уже направлял посланников к моему отцу, прося, чтобы тот поддержал моего двоюродного брата. Мой же отец...

 

— Досточтимый Хасан ибн Бувейх желает, чтобы мой повелитель вступился за Бахтияра и Абу-Таглиба? — с сочувственным любопытством спросил перс.

 

— Он и вправду хотел бы этого, — пожал плечами Хосров, — но я сумел отговориться тем, что мои люди все еще воюют в Омане и тем, что Бахтиар, наконец, примирился с Себук-Тегином, а значит в моих войсках нет нужды. Сказать по правде, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — не в моих интересах желать успеха моему кузену.

 

— Понимаю, мой повелитель, — перс позволил себе тонкую усмешку.

 

— Багдад мой, по завещанию моего дяди, назначившего меня своим приемником, — продолжал Хосров, — но отец, — да продлит годы его Аллах — слишком верен семейным традициям и не позволяет мне заявить о своих правах. Но, если вдруг с моим кузеном что-то случится, — он сделал многозначительную паузу, — я, безусловно, не желаю ему зла.

 

— И в мыслях такого не было, мой повелитель, — заверил его Бахрам, — но и помогать ему у вас нет причины?

 

— Все так, мой добрый советник, — величаво кивнул «Длань державы», — пусть сам Аллах дарует победу достойным. Но если он не станет помогать лукавым, недалеким людям, -мятежникам и тем, кто готовы отобрать у родича то, что его по праву — что же, нам стоит подумать о том, что делать, если русы возьмут Мосул или даже, — да не допустит того Аллах! — сам Багдад. Для этого я и позвал тебя — ты ведь не только мой советник и военачальник, но и почитатель закона Заратуштры. Я защитил огнепоклонников здесь в Ширазе, позволил вам открыто исповедовать свою веру, возвести здесь два храма огня...

 

— Все так, шаханшах, — перс покорно склонил голову, — и мы благодарны тебе за это.

 

— Настала пора подтвердить эту благодарность, — сказал дейлемит, — вот чего я бы хотел от тебя и твоих единоверцев.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

приверженца древней веры огнепоклонников

Как-то слишком очевидно, поэтому здесь должно быть что-то другое... хотя... 

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

поэтому здесь должно быть что-то другое..

Не, все правильно. Это вроде бы реальный персонаж.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Не, все правильно. Это вроде бы реальный персонаж.

Я не о том;

я о том, чего этот персонаж собирается натворить... 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Пардус на Тигре

 

Солнце, взошедшее из-за Загроских гор, осветило два войска выстроившихся на западном берегу Тигра. Со стен Мосула испуганные жители наблюдали, как перед городскими воротами занимают свои места их защитники, откликнувшиеся на панический призыв о помощи владыки Мосула, эмира Хамданидов Абу-Таглиба. Сам эмир, — невысокий худощавый мужчина, с хищным ястребиным лицом и беспокойными черными глазами, — нарядился в белоснежный бурнус, скрывавший добротную персидскую кольчугу и остроконечный шлем. Как владетель этих мест он осуществлял общее командование, хотя сам предпочитал находиться возле резерва: тяжелой арабской конницы, в которую вошли лучшие из лучших воинов эмира. Арабы и курды составили ядро вооруженной луками и пиками легкой конницы, что составила первую линию построения, «Утро псового лая». По центру же стояла пехота из арабов, персов и соплеменников Буидов дейлемитов, явившихся сюда из гор Гиляна: упорных стойких воинов, вооруженных мечами, боевыми топорами и двузубыми копьями, выставленными из-за стены больших серых щитов. Этим свирепым горцам уже доводилось воевать с русами, когда те бесчинствовали на Горганском море и теперь дейлемиты жаждали вновь скрестить мечи с проклятыми язычниками. Однако главная ударная мощь объединенного войска расположилась по флангам, которыми командовали союзники Абу Таглиба. Так слева встала тяжелая кавалерия тюркских гулямов, составивших гвардию Себук-Тегина. Узурпатор сейчас находился во главе войска: восседая на белом коне, облаченный в железный доспех, закрывавший ноги ниже колен, и полукруглый клепанный шлем, с кольчужной сеткой-бармицей. Из тюркской и персидской тяжелой конницы состоял и правый фланг, под командованием Бахтиар Изз ад-Даулы: коренастого и довольно плотного для худощавых дейлемитов мужчины с зелеными глазами и лихо подкрученными усами. Он носил остроконечный шлем и черный панцирь, украшенный золотым изображением Сенмурва, — легендарной птицесобаки бывшей символом еще Сасанидов. Временами Буид бросал угрюмые взгляды на левый фланг: необходимость выступать в союзе с вероломным тюрком, выгнавшим его из Багдада, ранила его в самое сердце. И хотя, сейчас Бахтияр и Себук-Тегин, скрепя сердце, объединились против язычников, каждый из них надеялся, что сегодня его соперник падет от руки русов.

 

Войско же язычников выстроилось в своем обычном порядке: по центру держали стену щитов наемники Свенельда — норманны и славяне, эсты и пруссы. Те, кто имел в добротные русские кольчуги стояли в первых рядах, тогда как защищенные куда хуже воины из лесов и болот, заняли место позади. Справа по флангу разместились печенеги, слева — угры. На небольшом возвышении позади войска, с резервом из лучших собственных дружинников, — славянских и варяжских всадников, еще в Болгарии навострившихся сражаться верхом и в тяжелой броне, — разместился сам князь Святослав. Под его командование, по приказу Цимисхия, встал армянский князь Млех, со своей тяжелой конницей, — наследников легендарных айрудзи, воевавших во времена Тиграна Великого. С ним же стояли и всадники из местных, что примкнули к русскому войску уже в окрестностях Мосула: одних из них, черноволосых и смуглых с завитыми в косы окладистыми бородами, Млех и его соплеменники именовали «айсорами». Как понял Святослав они были единоверцами армян и греков или, по крайней мере, христианами — князь и по сей день плохо разбирался во всех разновидностях чужой веры. Другие чужаки, — более светлокожие, худощавые, с резкими чертами лица, — исповедовали еще более причудливую веру из-за чего армяне и те же самые «айсоры» держались с ними настороже. Из сбивчивого пояснения Млеха Святослав только понял, что эти чужаки, именовавшие себя «язди», поклонялись Богу в виде огромной птицы с множеством глаз на хвосте, вроде тех, что обитают где-то в Индейском царстве. Но вообще князю было плевать на то, кого почитают его неожиданные союзники, если они умели обращаться с оружием — а загадочные «айсоры» и еще более загадочные поклонники многоглазой птицы явно неплохо владели и мечом и копьем и луком. Здесь же, рядом с «катархонтом россов», на пылком черном коне, восседал и цесаревич Василий, в золоченном шлеме и пластинчатом доспехе с накинутым поверх него пурпурном сагуме, развивавшемся на дувшем со стороны пустыни ветру. С пояса юноши свисали длинный меч и увесистая булава. Над головами владык развевалось два знамени: ромейское с ликом Христа и русское — красное с черным трезубцем.

 

Святослав вскинул руку и стоявший рядом дружинник поднес к губам большой рог. Трубный звук разнесся над сирийской равниной, подхваченный ревом рогов со всех флангов русского войска. В ответ прозвучали трубы и со стороны мусульман, после чего обе армии двинулись навстречу друг другу. Гарцевавшая впереди основного войска арабская и курдская легкая конница, почти сразу резко устремилась вперед, оторвавшись от остальных. Всадники вскинули на ходу луки — и тучи стрел на миг застили небо, обрушившись на русское войско. Одновременно с обеих флангов ударили угорские и печенежские луки. Торжествующие вопли арабов сменились криками боли и предсмертными хрипами, десятки лошадей в панике неслись по полю, волоча за собой бездыханные тела. Их противники тоже несли потери — не только кочевники, но и русы падали, пронзенные стрелами, однако на место каждого убитого кольчужника заступал новый. Арабы, по которым ударили сразу с двух сторон, смешались, пытаясь уйти из-под смертельного обстрела. И вот тогда конные фланги кочевников, с диким визгом устремились вперед.

 

— Уллаааа!!! Улулала!!! — завывали печенеги, крутя саблями над головами.

 

— Хааадур! Хадааак Уууррр!!! — вторили им угры, призывая своего бога войны. Страшный удар разметал, обратил в бегство арабов и курдов, но уже слышались воинственные крики, мешавшие «Аллах акбар» с призывами к Тенгри-хану, гремели, взметая песчаные облака, подкованные копыта и тюркские всадники обеих эмиров уже врезались в орды северных кочевников. Скаля зубы в кровожадных усмешках, всадники обеих армий что есть силы нахлестывали своих коней, так что те, приведенные в неистовство отчаянной болью лягали и грызли своих противников, пока их наездники скрещивали мечи и сабли. Воинственные крики перемежались предсмертными хрипами, лязгом стали, оглушительным ржанием обезумевших лошадей.

 

Свенельд обернулся к своим воинам, тяжелым взглядом окидывая застывшие в нетерпеливом предвкушении лица, и резко вскинул меч над головой.

 

— Боги с нами, братья! За Русь! За конунга Свентислейфа!

 

Оглушительный рев прозвучал в ответ и стена из щитов, ощетинившаяся остриями копий и мечей, неумолимо устремилась вперед. Одновременно и предводитель делеймитов, — один из дальних родичей Буидов, — что-то провизжал на своем языке и серые щиты также дрогнули, пытаясь, сомкнувшись, сдержать неизбежное. Свенельд, рыча от ярости, схлестнулся с каким-то воином из дейлемитов, что пытался ткнуть его своим двузубым копьем. Ударом меча Свенельд перерубил древко копья, после чего обрушил секиру на серый щит, расколов его пополам. Гилянец попытался отразить мечом следующий удар, но вскинутый клинок разлетелся на куски и тут же варяжская секира разрубила врага от плеча до пояса. Свенельд, оскалившись в кровожадной ухмылке, вырвал секиру из превратившегося в груду костей и мяса дейлемита, и с утробным рычанием ворвался в ряды противника, сея смерть направо и налево. Вслед за ним устремились и остальные воины Варанги, мечами и топорами закрепляя и расширяя прорыв образованный Свенельдом. Хриплый рев мешался с визгливыми криками, длинные копья со скрежетом скользили по железу, пытаясь найти любую брешь во вражеских доспехах, взметались и опускались топоры, разрубая черепа, отсекая конечности, выпуская вражьи кишки. Арабы, не выдерживая жестокой рукопашной схватки, устремились в бегство и лишь дейлемиты еще пытались держать строй, хотя и им это становилось все труднее. Казалось еще немного — и весь центр союзного войска рухнет.

284a1004901b4b1b9bdd5bc4d10e2a96.jpg

Ожесточенная рубка кипела и на флангах, где угры и печенеги схлестнулись в жестокой битве с тюрками. Себук-Тегин, рубясь палашом как бешеный, повел своих элитных воинов на угров, пытаясь прорваться туда, где метались штандарты с изображением раскинувшей крылья хищной птицы — Турул, покровитель всех семи родов угров. Под ним сражался мадьярский предводитель — облаченный в русскую кольчугу и высокий остроконечный шлем, он во главе всех своих воинов, пытался сдержать атаку тюркской гвардии. Ударом сабли он снес голову очередному врагу и, направив своего коня вперед, оказался лицом к лицу с Себук-тегином. Кровожадная усмешка одновременно отразилась на скуластых лицах военачальников, когда они, издав почти одинаковый вопль, устремились навстречу друг друга. Изношенным плащом слетел с плеч Себук-тегина тонкий налет арабской цивилизации и исламской учености: сейчас между собой бились два неистовых уроженца Великой Степи, выяснявших кто из них по праву может считаться поистине великим ханом.

 

Хищно оскалившись, мадьярский кенде ударил саблей Себук-тегина, но тот, вовремя прикрывшись щитом, обрушил на врага удар шипастой булавы. Крепкий шлем защитил голову врага, но, оглушенный кенде на миг зашатался, пытаясь удержаться в седле и в следующий же миг тюрок нанес свой решающий удар.

 

— Умри неверный!!! — меч Себук-тегина, направленный в самое сердце, пробил кольчугу и сердце угра и тот, издав злобный крик, вывалился из седла. Себук-тегин вскинул голову, завыв по-волчьи и, пришпорив коня, устремился на угров, дрогнувших после гибели своего вождя. Воины же Аллаха, воодушевившись победой своего предводителя, напротив, с удвоенной силой кинулись на врага, и угры, не в силах больше сдерживать этот натиск, наконец, побежали, преследуемые торжествующими победителями.

 

На правом же фланге дела у союзной армии дела шли не так хорошо: тюрки и персы Бахтиара завязли в жестокой рубке с печенегами, погибая десятками и сотнями, но так и не в силах прорвать вражеский строй. Видя это, Абу-Таглиб, уже приметив бегство угров, пришпорил коня, обернувшись на своих людей.

 

— Во имя Пречистого, Всемогущего, Исправляющего Силой, пусть сегодня неверные отправятся в ад!!! Аллаху Акбар!!!

 

— Бисмилляху акбар!!! — послышался вопль из сотен глоток и конный резерв, которым командовал Абу Таглиб, устремился на помощь Бахтиару. Этот прилив воодушевил буидских воинов и те начали с удвоенной силой теснить печенегов, которые видя бегство угров, были готовы и сами кинуться наутек. Меж тем Бахтиар Изз ад-Даула, рубившийся в первых рядах дейлемитским топором, пытался прорваться к предводителю печенегов, во что бы то не стало стремясь повторить успех своего союзника-соперника. Упоенный близостью казавшегося неизбежным триумфа, прикованный взглядом только к печенежскому джабгу, что сражался под стягом с бычьими хвостами, Бахтияр не замечал ничего вокруг себя, уверенный, что надежно прикрыт с тылу. Поэтому он и пропустил миг, когда откуда-то из гущи сражавшихся вдруг вылетело длинное копье, с силой ударив в бок Буида. С диким воплем Бахтияр вылетел из седла, ломая копье и падая под копыта обезумевших от ярости лошадей. Печенеги, увидев гибель вражеского полководца, торжествующе взвыли и попытались перейти вновь в наступление. За новой жестокой схваткой, закипевшей на правом крыле, уже некому было заметить довольной улыбки искривившей губы Абу-Таглиба, когда он, перехватив поводья коня, направил его прямо в гущу сражения.

 

— Бахтиар Изз ад-Даула пирует в небесных садах с гуриями!!! — заорал Хамданид, перекрывая шум битвы, — он погиб во имя Аллаха, дабы верные Ему шахиды одержали сегодня победу! Аллаху Акбар!!!

 

Воодушевленные этим призывом дрогнувшие было тюрки и персы, снова устремились в бой, где все еще не могла взять верх какая-либо сторона.

 

Святослав, все еще не вступавший в сражение холодно смотрел на разворачивающуюся бойню. Но, заметив ввод последнего сорочинского резерва, принял, наконец, решение.

 

— Твоим летописцам будет, что написать об этом бое, — мрачно усмехнулся он цесаревичу Василию, который уже изнемогал от нетерпения. Князь же подал знак Млеху и армянский князь, пришпорив коня, издал воинственный клич, тут же подхваченный его воинами — кричали даже айсоры и язди. Святослав же, повернулся к своей дружине.

 

— Ну что, браты, покажем сорочинам, что значит русская слава?! Где кровь русская прольется, там и будет Земля Русская! Слава Перуну!

980c04c335fc4f60acbbea439e6e0f38.jpg

— Перуну Слава! Ррруссь!!! — послышался воинственный отклик в ответ. Оглашая всю пустыню воинственным криком, громыхая железом, тяжелая конница устремилась на врага. Первыми ее удар ощутили тюрки Себук-тегина: увлекшись преследованием удирающих угров, они пропустили появление нового противника. Себук-тегин, пытаясь развернуть своих всадников навстречу русам, внезапно выехал прямо на князя. Голубые глаза блеснули кровожадным блеском и Святослав, хлестнув плетью коня, ринулся на вражеского военачальника. Сабля из лучшей дамасской стали не выдержала удара княжеского меча, разлетевшись на куски, и Себук-тегин, ошеломленно уставившийся на обломок клинка в его руке, уже не успел ничего сделать, чтобы отразить опускающийся на него русский меч. Святослав же, не останавливая коня, рубанул тюрка наотмашь и устремился дальше, даже не обернувшись на падающий с коня окровавленный обрубок, в который превратился багдадский узурпатор. Меж тем остальные русы, вместе с армянами, уже врубались в тюркское войско — и цесаревич Василий, вместе со всеми надрывая глотку в истошном вопле, ожесточенно рубил удирающего противника. Вскоре и угры, перестроившись, вернулись, чтобы, сплотившись под началом Святослава, искупить позор недавнего бегства. Теперь уже дрогнули, а затем побежали и сами тюрки, обрушив весь левый фланг союзного войска. Святослав же, выхватив взглядом искаженное злобой лицо какого-то знатного угрина, коротко рыкнул.

 

— Ты! За ними! — он ткнул рукой в удиравших тюрков, — остальные — за мной! Рррусь!

 

Развернув коня, князь ринулся на помощь Свенельду, ударив во фланг дейлемитам и те, и без того державшиеся из последних сил, наконец побежали. Следом устремились в бегство и арабы, преследуемые по пятам улюлюкающими печенегами. Многие из них уже не убивали своих врагов, но бросали волосяные арканы, вырывая всадников из седла. Русское же войско, не отвлекаясь на пленных, истребляло всех без разбора — арабов, тюрков, дейлемитов. Иные из сорочин, с испугу устремились к реке — и Тигр тек кровью, которой насыщал реку русский Пардус. Копыта коней вязли в густой каше из крови и плоти, в которую превратилось союзное войско, пока мечи и топоры опускались вновь и вновь. Немногие же уцелевшие, объятые суеверным ужасом, мчались к воротам Мосула и лучше всякой плети подгонял их боевой клич русов, что для правоверных мусульман звучал страшнее труб Исрафила, рев которых в Судный день уничтожит все живое.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Десять по десять

Интересно, не в первый раз встречаю такую формулировку. Но вроде как старое доброе "сто" существовало ещё в праславянском, а род ведёт вообще из индоевропейского языкового единства ("сатэм"). "Десять по десять" - это что-то историческое? 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

"Десять по десять" - это что-то историческое? 

Просто мне кажется, что так оно звучит как-то внушительнее. И архаичнее.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Тени забытой империи

 

— Клянусь Тором-Перуном, а здешние края не так уж унылы, как о них говорят!!!

 

На лице Свенельда алело несколько свежих шрамов, да и правой рукой, ужаленной сорочинской пикой, он двигал уже не так сноровисто. Однако эти мелочи, давно привычные для столь опытного воина, не могли испортить ему настроения. Разодетый в расшитый золотом халат из синего шелка, широкие желтые шаровары и алые сапоги, украшенные узором из мелких бриллиантов, княжеские воевода восседал на широкой скамье, обитой зеленым бархатом. В руке он держал золотой кубок, украшенный алыми рубинами, в котором плескалось темно-красное вино с синеватым оттенком. Перед ним на столике из сандалового дерева, стояло золотое блюдо с лежавшим на нем наполовину обглоданным жареным барашком, приправленным индийскими специями. Возле столика, дрожа от страха, стояла темноглазая девушка, в полупрозрачных шароварах и украшенном золотом нагруднике, готовая выполнить любое желание своего нового хозяина.

 

— Все говорят, что сорочины вина не пьют, — продолжал свей, — не знаю, что там их вера говорит, а такого отменного напитка я и у греков не пробовал.

 

Подтверждая это, он шумно отхлебнул из кубка. Святослав, сидевший рядом, усмехнулся, протягивая собственный кубок полногрудой рабыне из Персии. Владыка русов восседал в наряде из алой парчи, расшитой золотом, и высоких сапогах из крокодиловой кожи. Пальцы его украшали золотые перстни с сапфирами и изумрудами. Князь, также как и его воевода, разместились на широкой веранде в бывшем дворце эмира Абу Таглиба, откуда открывался великолепный вид на Тигр. Уже смеркалось и свежий ветерок, налетавший со стороны реки, приносил вечернюю прохладу — а также запах разлагающихся трупов, насаженных на острые колья вдоль берега. Почетное место там занимал бывший эмир — захваченный в плен он был принесен в жертву, как в свое время магистр Куркуас: разрублен на куски, а его голова насажена на кол, чуть отдельно от остальных. Русы, ворвавшиеся в Мосул на плечах отступавших арабов, спустили, наконец, с цепи бешеного зверя своей ярости — и то, что ранее испытали на себе Болгария и Хазария, также сполна получили и здешние земли. Тысячи сорочинов вырезали озверевшие от жестокой схватки варвары, а потом еще сотни пленников приносились в жертву множеством разных способов: князь чтил и Перуна и Велеса и Мару-Смерть и множество иных Богов и духов, включая духов реки Тигр. После этого благочестивого действа, воины, наконец-то, решили развлечься, заняв бывший дворец эмира, в окружении услужливых рабынь — бывших жен гарема Абу Таглиба, — и трепещущих от страха юношей, разливавших вино.

 

— Сорочины и вправду не пьют вина, — усмехнулся в усы Святослав, — так что мне пришлось упоить их кровью. Но это вино готовили не они, верно? — он бросил взгляд на сидевших у края веранды за одним столом армянских и айсорских вождей. Один из них, — высокий плотный айсор с курчавой бородой, одетый в разноцветный длиннополый наряд, — увидев, что князь смотрит на него, почтительно кивнул в ответ.

 

— Все так, доблестный князь, — на ломаном греческом произнес он, — мой народ, даже пребывая под гнетом агарян, все еще не разучился делать вино — и мы рады хотя бы в такой малости угодить могучим воинам с севера.

 

О том, что неожиданные союзники и вправду обрадовались русам стало ясно, когда айсоры и армяне вошли в Мосул: кичившиеся своим христианским милосердием перед «дикими язычниками», они так рвались рассчитаться с арабами за века войн и унижения, что поразили своими кровавыми расправами даже печенегов с уграми. И хотя христиане показушно крестились и бормотали молитвы при виде языческих обрядов, но волновало их исключительно поклонение языческим богам, а не жесткость жертвоприношений сама по себе. Загадочные же йазди, почитавшие своего бога-птицу не менее рьяно, чем русы, вели себя так, будто и вовсе не заметили язычества северных чужеземцев.

 

Впрочем, и среди айсоров, похоже, оно взволновало далеко не всех.

 

— Давно на этих берегах не лилось столько крови, — продолжал айсор, — с тех самых пор, как наши предки владели всеми этими землями и славили своих Богов.

 

— Ваши предки? — Святослав с интересом посмотрел на айсора, — как говоришь, тебя зовут?

 

— Ханания, мой князь, Ханания Мар-Камбар. Я старейшина нашего народа.

 

— Что ты говорил про своих предков, Ханания?

 

— У них была великая держава, — с гордостью сказал Ханания Мар-Камбар, — от Загроса до Средиземного моря и от нагорий Тавра до самого Нила. Ассирия, первая империя, что царила здесь до арабов и римлян, еще до самого Александра Македонского.

 

— Это не ваш город стоял вон там? — Святослав кивнул на угадывавшиеся на другом берегу реки руины. Уже совсем стемнело, но взошедшая Луна озарила руины древнего города, придавая им загадочный и немного зловещий вид.

 

— Да, все так, — кивнул Мар-Камбар, — Ниневия, столица великих царей Ассирии.

 

Святослав молча уставился на залитые лунным светом руины. Было в них что-то завораживающее и странное чувство охватило Святослава: перед его взором вставали древние города с причудливыми строениями, окруженными роскошными садами; величественные обряды перед каменными статуями незнакомых богов, убранными в золото и серебро. И войны — многочисленные армии в бронзовых и железных доспехах, верхом на боевых колесницах, проносящихся по пустыне. И трупы, множество трупов — сваленных у реки, корчащиеся на кольях, возвышавшиеся у дороги пирамиды из человеческих голов, над которыми реют отяжелевшие от мертвечины стервятники.

c92ea3b982584f089194c9d30e782840.jpg

Святослав помотал головой, возвращаясь в реальность.

 

— Я бы хотел посмотреть на эту вашу столицу, — сказал он, обращаясь к Ханании, — причем прямо сейчас. Ты проводишь меня туда?

 

— Как пожелает великий князь, — с удивлением посмотрел на него айсор, — правда, сейчас может быть нелегко найти лодочника, что перевез бы тебя через Тигр.

 

— Я найду, — усмехнулся князь, — эй Гарольд, Ратьмер, Славута! Соберите человек десять, кто пойдет со мной на тот берег. Князь желает осмотреть старый город.

 

Названные им дружинники послушно кивнули и разбрелись по дворцу в поисках воинов. Свенельд, удивленно смотревший на Святослава, хотел было что-то съязвить, когда к нему вдруг подошел цесаревич. Василий, также облачившийся в трофейные арабские одежды, — с пурпурным плащом поверх них, — держал в руке серебряную чашу с вином.

 

— Я видел, как ты держал стену щитов, — сказал он, — во всем нашем войске не нашлось бы воина, кто дрался бы так как ты или Святослав. Ни Варда Склир, ни даже Цимисхий не сравнились бы с вами на поле боя.

 

— Пустое, — деланно усмехнулся Свенельд, вновь пригубив из кубка, пряча совсем не свойственное ему стеснение, — это разве бой? Видел бы ты меня лет двадцать назад.

 

— Ты воюешь так давно? — с невольным восхищением воскликнул Василий.

 

— Я дерусь уже лет сорок, — рассмеялся Свенельд, — я был совсем мальчишкой, еще моложе тебя, когда покинул родную землю и с тех пор только и делаю, что сражаюсь. С данами, вендами, эстами, словенами, хазарами, печенегами, болгарами, греками...

 

— То есть с нами? — уточнил Василий, — а как тебе сейчас воюется в союзе с Цимисхием?

 

Свенельд пожал литыми плечами.

 

— Я едва спасся от греческого огня, когда князь Игорь вел лодьи на Царьград, — сказал он, — а потом сопровождал его жену, Ольгу, когда она навещала твоего деда, что звал себя Рожденным в Пурпуре. Потом я воевал против Фоки и Цимисхия в Болгарии — а теперь сражаюсь бок о бок с греками в этой сожженной Суртом земле. Война изменчива.

 

— Ты был при дворце моего деда? — жадно спросил юноша, — и видел его? И отца?

 

— И твоего деда, — кивнул Свенельд, — и отца. И твою мать тоже, — не удержался он, напоследок. От этих слов Василий зарделся, глаза его вспыхнули, словно осенившись внезапной догадкой. Казалось, с его губ вот-вот сорвется еще один вопрос, но тут же цесаревич вновь напустил на себя маску надменной отстраненности, выглядевшей в его возрасте несколько комично.

 

-Я тоже буду великим воином, — сказал он, — когда взойду на трон. Куда более великим, чем ты, — он громко щелкнул пальцами, подзывая пробегавшего мимо смазливого юношу с длинными черными волосами, — эй, агарянин! Еще вина!

 

 

Князь Святослав шел меж развалин мертвого города, в сопровождении десятка дружинников и едва поспевавшего за русами Ханании Мар-Камбара. Вокруг них вздымались холмы, в которых только очень внимательный взгляд мог различить руины некогда роскошных дворцов и храмы забытых богов, статуи свирепых драконов и львов, грифонов и быков с человеческими головами. Под ногами хрустели осколки черепков и кости, множество человеческих костей, обильно усеявших улицы забытого города.

 

-Кем были эти люди? — спросил Святослав, ненадолго останавливаясь, чтобы дождаться запыхавшегося айсора.

 

— Веками сюда гнали пленников со всего Востока, — пояснил Мар-Камбар, — и множество из них мои предки казнили в назидание остальным. Во всех захваченных городах цари Ассирии сдирали с мятежников кожу, выстраивали пирамиды из голов, разрезали на куски и бросали в рвы, отдав на съедение псам, диким зверям, хищным птицам. И потому не знали устали мечи мидян и скифов, когда они ворвались, наконец, в Ниневию, истребляя всех ее жителей. Кости, что ты видишь — немые свидетели той бойни.

 

— Похоже и вправду славное было время, — почти равнодушно обронил Святослав: его, видевшего как враги казнили его воинов и самому устраивавшего немыслимо кровавые расправы, рассказы о жестокостях древних волновали куда меньше, чем мог себе представить старейшина малого народа, давно утратившего былую славу.

 

— Может вы и были великим народом, что построил этот город, — продолжал князь, обводя рукой руины, — но где сейчас вся ваша сила и слава? Она ушла вместе с вашими Богами — как ушла и слава ромеев, что некогда владели землями, о которых и помыслить не может Иоанн Цимисхий. Как ушла слава болгар, что некогда подступали к самому Царьграду, а ныне стали дрессированными собачками под рукой басилевса. Боги не прощают отступников — и этот город один из множества свидетельств тому.

 

— В Ниневии почитали своих Богов, когда она пала, — возразил айсор.

 

— Если бы вы чтили Их и сейчас, Они бы дали вам сил, чтобы возродиться вновь, — убежденно сказал Святослав, — кесарь Никифор взял Преславу, истребив ее защитников, вырезая всю землю болгарскую, вплоть до грудных детей — и все же хан Крум разбил его и пил вино из ромейского черепа. И я, сколько бы поражений не было на моем пути, никогда не отступлюсь от Богов, потому что знаю, что Они еще дадут мне победу.

 

Айсор не успел ему ответить: обогнув очередную гору мусора, русы вдруг оказались перед высоким холмом, поросшим сорняками. В очертаниях его угадывались следы огромного ступенчатого храма, вроде тех, что Святослав уже видел в Ниневии — разве что этот зиккурат был много больше их всех. У самой земли зияло чернотой сырое отверстие входа, скорее напоминавшее звериную нору. И в этот самый миг....

 

Хрип яростных коней, грохот мчащихся колесниц, огромные армии, сходящиеся на широкой равнине. Пирамиды из черепов, кровь, переполняющая две великие реки, крики слетающихся стервятников. И могучий муж, с окладистой черной бородой, в незнакомом, но очень богатом наряде, преклоняющий колени перед исполинской статуей...

 

— Ждите меня здесь, — сказал Святослав, едва внезапное видение растаяло перед его глазами. Приняв факел, спешно разожженный одним из дружинников, князь шагнул в зиявший чернотой вход. Стая летучих мышей вылетела из заброшенного храма, кружась над головами русов, пока Святослав спускался по выщербленным временем ступеням, хрустя обломками костей и распугивая разбегавшихся пауков и скорпионов. Вскоре князь оказался в большом зале: поднятый факел осветил знаки незнакомого письма, рисунки, повторявшие уже знакомые ему очертания крылатых быков и драконов, смутно угадывающуюся высокую статую у дальней стены.

 

— Что-то потерял воин?

 

Святослав резко обернулся на раздавшийся из-за спины негромкий голос — и замер пораженный. Перед ним стояла женщина — но таких женщин он не видел не только на Руси, но и в здешних краях и даже в Царьграде — а уж там каких только не сошлось народов. Женщина выглядела очень красивой, но красота эта была странной, трудноуловимой для глаз: будто взгляд скользил по этому совершенному лику не в силах зацепиться ни за один изъян. Иссиня- черные, слегка вьющиеся волосы ниспадали почти до тонкой талии, незнакомого покроя бахромчатое платье подчеркивало безупречно сложенное тело. Голову ее венчала странного вида тиара, на стройной шее красовалась цепь с золотым изображением восьмиконечной звезды, за спиной висел лук со стрелами.

 

— Кто ты такая? — сказал Святослав, с трудом удержавшись от того, чтобы положить руку на меч: постыдно для воина обнажить клинок против женщины, но эта обитательница храмовых подземелий явно не была простой крестьянкой. Та же, впрочем, никак не показала своей тревоги — только слегка улыбнулась полными губами.

 

— Я у себя дома, — сказала она, — я живу здесь давно, очень давно.

 

— Ты не совсем выглядишь старой, — сказал Святослав, — и мне говорили, что в этом городе уже давно никто не живет.

 

— Здесь живет память, — возразила странная женщина, — память о временах, когда этот город стоял во всей своей силе и славе.

 

— Я уже слышал об этом, — осторожно сказал Святослав, — говорят, что немногие огорчились, когда этот город, наконец, умер.

 

— Призраки прошлого не умирают, — покачала головой незнакомка, — и Боги, покинувшие эти места, могут вернуться в свои старые обиталища, когда их позовут вновь — пусть и под иными именами и под другим обличьем. Ты принес им жертвы, каких Боги не получали даже в те времена, когда этот храм полнился прихожанами и множество жрецов курили благовония, распевая древние гимны.

 

— Что же, — усмехнулся Святослав, — если я угодил здешним Богам — пусть они даруют победу мне и моему войску.

 

— Ты получишь много больше, воин, — загадочно улыбнулась женщина, — я еще встречусь с тобой, когда придет срок — пусть и в другом месте и под иным именем.

 

— Я и нынешнего-то твоего имени не знаю, — сказал Святослав.

 

— Зови меня Агушайя, воин, — сказала она, сделав странный жест рукой. Внезапно вылетевшая откуда-то большая ушастая совка, закружила вокруг князя, громко хлопая крыльями, будто пытаясь потушить его факел. Когда же Святослав отогнал прочь ночную тварь и снова раздул пламя, странная женщина уже исчезла.

 

— Все в порядке князь? — Ратьмер, старший из дружинников, шагнул навстречу Святославу, когда он вышел из подземелья. Воин, прошедший с князем множество битв, не мог ослушаться приказа оставаться на месте, но не мог он скрыть и своего облегчения, когда Святослав вернулся живым и невредимым.

 

— Все в порядке, — эхом откликнулся князь, задумчиво смотря поверх головы дружинника на сиявшую над окоемом Денницу, — светает уже. Пора готовиться к новому походу.

 

b095c337f98d4988a11df80024414afc.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Евнух и блудница

 

И вновь Иоанн Цимисхий праздновал триумф — верхом на белом коне, в алом плаще и золоченном клибанионе, он возглавлял торжественное шествие по Месе Константинополя. С обеих сторон главной улицы имперской столицы собрались восторженные горожане, что приветствовали басилевса восторженными криками, забрасывая его цветами, в то время как, Иоанн держа в руке увесистый мешок, щедрыми горстями бросал в толпу золотые монеты. Рядом с императором, чутко ловя любое подозрительное движение, двигались и его «Бессмертные» в любой момент готовые прикрыть Иоанна щитом или даже собственным телом — всем еще было памятно покушение на ипподроме. Следом за ними грохотали копытами по мостовой тяжелые катафракты и чуть более легкие трапезиты, за ними чеканила шаг пехота — скутаты и псилы. Замыкали же это шествие понурые пленники-сарацины, которых толпа осыпала насмешками и разными отбросами. С быстротой вести по столице разносилась весть об очередной победе императора на востоке, о посрамлении арабского войска, в панике бежавшего от Антиохии, едва узнав о приближении непобедимого императора и о том, как он нагонял и громил проклятых агарян. В честь этой победы по всей столице устраивались народные гуляния, сам басилевс приказал устроить щедрые пожертвования от своего имени, а в скором времени обещались и обширные скачки на ипподроме — и городская чернь, в предвкушении любимого зрелища, все громче выкрикивала славу любимому правителю.

 

— За Иоанна, Божьей милостью, лучшего из басилевсов! Да не ослабеет его рука, разя врагов христианства и да вернется ромейская держава к процветанию именем его!

 

Одобрительный гул сопроводил эти слова Варды Склира, когда тот, подняв золотой кубок с мускатным вином из Киликии, отсалютовал императору, восседавшему во главе стола. Здесь, в триклинии императорского дворца, Иоанн Цимисхий давал обед для своих полководцев — на золотых блюдах лежали фазаны, начиненные рыбой и жаренные на углях; особым способом приготовленные зайцы; нежнейшая морская и речная рыба, фаршированная оливками и множество иных яств. Не меньшее разнообразие было и среди вин — и каждому из напитков собравшиеся за столом отдавали должное.

 

— С Божьей помощью пусть следующий такой прием состоится уже в Иерусалиме, — поднял свой кубок паракимомен Василий Лакапин.

 

— С Божьей помощью, — эхом откликнулся Цимисхий, — ждать осталось недолго.

 

— Я слышал, катархонт россов взял Мосул, — бросил Варда Склир, обгладывавший спинку исполинского осетра, доставленного во дворец из Дуная, — и уже наметился на Багдад?

 

— Все так, — кивнул император, — одного лишь боюсь, как бы он не переоценил своих сил, замахиваясь на такой кусок. Я предлагал ему вернуться со мной, но его воины слишком жадны до добычи и славы, чтобы отступиться от нее, когда она сама идет им в руки.

 

— Будем надеяться, он знает, что делает, — заметил один из полководцев, — не чтобы мне сильно жаль язычника, но ведь вместе с ним воюет и цесаревич.

 

— Да, — кивнул император, — деннно и нощно, я молю Бога, чтобы с Василием ничего не случилось. Чего я только не делал, чтобы заставить его вернуться, но он так упрям...ума не приложу, откуда в нем это. Его отец уж точно таким не был.

 

Он обменялся понимающими усмешками с полководцами — все хорошо помнили КАКИМ был пьяница и гуляка Роман, а также как часто его жена искала утешения на стороне.

 

— С Божьей помощью, — сказал евнух, — пусть все свершится по воле Его.

 

После этого всем очевидного предложения всем собравшимся оставалось лишь в очередной раз поднять свои кубки, во славу Бога и басилевса.

 

Уже под вечер, отяжелевший от всего съеденного и выпитого, император продолжил празднование в своих покоях. Голый по пояс он лежал на широком ложе, устланном шелковыми покрывалами, в то время как обнаженная крутобедрая девушка с толстыми золотистыми косами и голубыми глазами, нежно гладила поросшую черным волосом широкую грудь императора. В ушах наложницы болтались золотые серьги с небольшими рубинами, еще один рубин, куда крупнее, покоился в золотом кулоне меж пышных грудей Другая девушка, — стройная смуглая сирийка с дерзкими темными глазами и жемчужным ожерельем на тонкой шее, — наполнила большой кубок вином и поднесла его ухмыльнувшемуся Цимисхию.

 

— Выпей, мой господин, — томно произнесла она, — это амнийское вино, с соком алоэ. Оно укрепит твою мужскую силу этой ночью.

 

— Ты думаешь, что мне нужно какое-то пойло, чтобы чувствовать себя мужчиной? — блеснул белыми зубами Иоанн, — впрочем, давай, я выпью.

 

Он взялся за вино, но в этот миг вторая девушка вдруг резким движением выбила вино из рук сириянки. Та зашипела, словно рассерженная кошка, и как кошка же, бросилась на свою товарку, выставив острые когти. Остановил ее лишь император: ухватив обеих девушек за волосы, он резко отшвырнул их по разным углам комнаты.

 

— Обезумели обе? — зло сказал он, — да что с вами такое?

 

— Это вино отравлено, мой господин, — сказала светловолосая наложница, — мне велели отвлечь тебя, пока она подмешает яд в твой кубок.

 

— Велели? — резко спросил Цимисхий — Кто?

 

— Этот...евнух, что вечно ходит за тобой.

 

— Василий Лакапин, — Цимисхий с вмиг окаменевшим лицом повернулся к сжавшейся в углу сириянке, — она говорит правду?

 

Однако та лишь шипела и мотала головой, злобно уставившись на вторую наложницу. Поняв, что от нее не добьешься ничего, Цимисхий обернулся к спасшей его девушке.

 

— Ты! — резко сказал он, — как тебя зовут?

 

— Белава, мой господин, — ответила наложница.

 

— Ты славянка?

 

— Да, — кивнула девушка, — из Северы. Меня хазары поймали, еще девчонкой, когда я...

 

— Меня не интересует, как ты попала сюда, — отмахнулся басилевс, — ты поклянешься, что она хотела меня отравить?

 

— Чем угодно, — истово сказала Белава, — хоть на кресте, хоть Даждьбогом и Живой.

 

— Не поминай своих идолов, — поморщился Цимисхий, — а ты почему призналась?

 

— Потому что знаю, что таких мы как всегда делают крайними, — убежденно сказала девушка, — я может и рабыня, но не дура, как она, — она с презрением посмотрела на злобно смотревшую сирийку, — после твоей смерти нас казнили бы первыми.

 

— А ты и впрямь не глупа, — кивнул Цимисхий, — если это правда — награжу. Если же ты пытаешься оклеветать моего человека...ты умная, сама понимаешь. А пока, — он покосился на сжавшуюся в углу сириянку, — посмотрим, что она запоет в другом месте.

 

 

Василий Лакапин хорошо понимал, чем ему грозит провал сегодняшнего замысла — именно поэтому он и не ложился спать, в ожидании вестей из дворца. Когда же он услышал громкий стук в дверь, а потом треск ломающейся двери и отборную солдатскую брань, где через слово поминались мужские достоинства паракимомена, — точнее их отсутствие, — он ни разу не медлил с решением. Когда разгоряченные стражники все же ворвались в покои Лакапина, тот уже лежал на спине, корчась в предсмертных судорогах и пуская обильную пену изо рта. Все попытки придворных лекарей спасти евнуха оказались тщетными, — для верности он принял дозу яда, которая отправила бы на тот свет целый полк. Так что уже утру разъяренный Цимисхий узнал, что организатор покушения скончался, тем самым полностью подтвердив слова славянской наложницы.

 

— Уже сейчас допрошено более тридцати человек, — говорил басилевс, восседая на троне, — все, кто мог хоть что-то знать об этом подлом заговоре. Я уже знаю имена многих его участников — и очень скоро узнаю и остальные.

 

— Милостью Господа никто из них не уйдет от возмездия, — ответил Варда Склир. Он выглядел спокойно, хотя совсем не чувствовал себя таковым, с двух сторон окруженный десятком рослых гвардейцев, и чувствуя на себе испытующий взгляд императора. Однако он понимал, что его имени так пока никто и не назвал — иначе этот разговор бы происходил совсем в другом месте.

 

— Под медным быком на площади уже горит огонь, — кивнул Цимисхий, — и скоро ему будет чем насытить свое чрево. Однако я позвал тебя говорить не об этом.

 

— Все что будет угодно моему императору, — кивнул несколько ободрившийся Варда.

 

— Сфентослав взял Мосул, — сказал Цимисхий, — взял сам, без нашей помощи. Не знаю, сможет ли он следом взять Багдад, но так или иначе — мы уже не можем оставаться в стороне. Как-никак он все еще наместник Верхней Мисии, а значит все еще воюет от имени Империи. Не говоря уже о том, что вместе с ними сейчас воюет и наследник Василий.

 

— Его поражение будет означать и поражение империи, верно? — сказал Варда.

 

— Не обязательно, — пожал плечами Цимисхий, — если он и потерпит поражение где-нибудь под Багдадом, мы еще сможем перебить это какой-нибудь крупной победой над агарянами. И может ли быть более славная победа для христианского войска, чем возвращение Иерусалима в лоно империи. В скором времени я выступаю в новый поход — и надеюсь, что ты, вместе со своими воинами, поможешь мне свершить это великое деяние. Во времена, когда вокруг лишь измена, трусость и обман, простые вояки, такие как мы, должны держаться друг друга.

 

— Все по слову моего императора, — с облегчением вымолвил Варда, — во имя Господа нашего, Иерусалим будет освобожден от агарян.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Posted

Тени забытой империи

АХЕРОН ВОССТАНЕТ ИЗ ПРАХА!!! 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now