Знамение

[moscow_guest]

Знамение

- Гляньте-ка, господин капитан, чтой-то там такое на дороге чернеется? – сказал Сибириец.

Внизу по хорошо видной с горы извилистой дороге медленно двигалась линия чёрных точек.

- Осмелюсь предположить, это опять "волки", господин капитан – высказался поручик Дружинко.

- Какие, к чёрту, "волки"? – возмутился улан Чапский, – приглядитесь, господа, какие интервалы – как на параде, черти, идут. Ставлю своё неполученное жалование за два последних месяца против старой метлы, что это регулярная кавалерия. Гусары, в крайнем случае, драгуны – наверняка.

Капитан Павел Ницеевский ничего не ответил, продолжая присматриваться к двигавшимся внизу войскам. То, что это именно войска, было ясно – ни один мирный житель не рискнул бы в эти дни выйти на дорогу без вооружённой охраны – разве что страстно желал свести свои счёты с жизнью. Во что были одеты всадники – в императорские мундиры или в обычные лохмотья, не было отсюда видно. Но регулярность интервалов между точками на дороге убеждало капитана, что прав здесь был всё-таки кракус, а не новгородец. Капитан смахнул со лба струйку пота.

Дни здесь были ужасны – спасения от испепеляющей жары не было даже в тени редких деревьев. Даже ветер не приносил облегчения – наоборот, чем сильнее он дул, тем становилось горячее. Одиночные облака не спасали от солнца – лишь на пару секунд они прикрывали палящее светило и уплывали дальше, оставляя их один на один со своей судьбой. Казалось, местные небеса дышат жаром и хотят всех высушить – сначала выжать до последней капли пот, а потом превратить тела в лежащие на земле обтянутые кожей скелеты – такие же, как те, не один раз и не два попавшиеся на их пути. Им всё-таки повезло больше, чем тем несчастным – силы идти дальше их пока что не оставили.

Пройдут мимо или заметят? Капитан Ницеевский был уверен в том, что с дороги заметить обоз беженцев высоко на горном склоне более чем невозможно. Башибузуки на их след точно не вышли – уж эта-то публика уж ни за что не стала бы терять времени и напала бы первой. О любой регулярный батальон, даже и без артиллерийской поддержки, они разбили бы свои "дурные головы" (именно так переводилось это название с турецкого) достаточно быстро, но где здесь и сейчас можно найти регулярный батальон войск Цесарства? Все силы в его распоряжении – двадцать с небольшим солдат из остатков разных цесарских полков и семеро "недобитков" армии Княжества.

Так что, если местные "муджахеддины" найдут их след, судьба, которая их ждёт, будет плачевна. Капитан знал своих людей и не сомневался, что в бою противник потеряет, как минимум, вдвое больше. Как не сомневался и в том, что он и его люди этого боя не переживут. А что будет со всеми остальными, он старался просто не думать. Во всяком случае, то, что он видел в сожжённых сёлах, выглядело достаточно убедительным свидетельством их общей будущей судьбы в случае неудачи.

Пока что им оставалось только одно – уходить. Как можно скорее покинуть ставшую вдруг враждебной землю Великого Княжества и как можно же скорее укрыться в пределах Цесарства. Но только ночью – дневной переход по выжженным безлесным горам убил бы неподготовленных таким усилиям беженцев ничуть не менее эффективно, чем пики, сабли и ножи "волков" или иных местных башибузуков. Поэтому, что бы ни происходило там, внизу, им следует дождаться вечера, когда солнце уже не будет так палить.

Хотя нет, если те, снизу, кем бы они ни были, вздумают подняться на гору, уходить придётся немедленно, невзирая ни на какое солнце и ни на какую усталость. Но только в этом случае. Поэтому сейчас они должны лежать на обрыве и смотреть вниз, стараясь не упустить ни одного движения неприятеля. И как только новгородца угораздило потерять свою подзорную трубу?

Вопрос, понятно, был чисто риторическим – по дороге сюда недобиткам некогда победоносного войска Цесарства Многих Народов пришлось потерять многое – и Павел мог бы считать себя счастливым, если бы эти потери ограничились бы только подзорной трубой поручика Арсения Дружинко, часами "Бреге" поручика Тадеуша Чапского или пачкой газет вахмистра Игнатия Куницына, то есть, тьфу, конечно – Куника по прозвищу "Сибириец". К сожалению, войско Его Величества Цесаря Многих Народов потеряло в этом походе гораздо больше, притом настолько, что проще было считать не то, что потеряли, а то, что осталось.

Начать следовало с потерь его собственного Пятьдесят Пятого Московского Пехотного полка. Из всех его шести батальонов на сегодняшний день остался один-единственный офицер – он сам, капитан Павел Ницеевский. Оставалась, разумеется, надежда, что где-то в горах Анатолии пробираются на восток такие же, как он, чины "Московского", но и после всего того, что он видел, даже она была близка к тому, чтобы умереть. Во всяком случае, как боевая единица ЕГО полк больше не существовал – от него не осталось ни командиров, ни солдат, ни знамени. А как хорошо всё начиналось!

Уже в Бранденбурге среди офицеров "Московского" начали ходить упорные слухи о том, что полк будет вскорости отправлен из тихого Потсдама на большую войну. Насчёт того, с кем именно будет война, согласия не было. Некоторые утверждали, что австрийский император снова готовится отбить у Цесарства Силезию, другие говорили, что им предстоит отражать шведский десант в Померании, ибо тамошний король жаждет мести за недавнюю потерю Финляндии и Южной Ингрии. Находились и такие, кто считал, что воевать придётся как раз с герцогом Финляндским, который, почувствовав вкус независимости, решил расширить свои границы на юг то ли на Кольский полуостров, чтобы получить выход сразу к двум морям, то ли в ту же Южную Ингрию, чтобы отодвинуть границу от своей столицы в устье Невы.

При всех этих расчётах возможность войны с Турцией даже не принималась во внимание. В самом деле, кому могло прийти в голову, что для сражения с дикарями-башибузуками Цесарю может понадобиться снимать войска с самого аж Бранденбурга? Поэтому, когда генерал Владимир Госевский зачитал офицерам приказ о выступлении на Киев, победителями почувствовали себя сторонники "силезского варианта" – что ж, австрияки атакуют нас через Судеты, а мы, господа, в ответ ударим через Карпаты!

В Киеве пару недель занял приём пополнений – в связи с ожидающимися военными действиями полк был преобразован к шестибатальонному составу. Новые батальоны сформировали из местных уроженцев, так что "московский" состав "Московского" оказался изрядно разбавленным местными "киянами".

Война с Австрией считалась делом решённым. Европа дрожала в своих основах. В Париже повстанцы заставили бежать из страны императора Наполеона II, перепуганные германские князья один за другим вводили в своих микроскопических государствах конституции, беспорядки захлестнули даже "их" Бранденбург (там, впрочем, и раньше власть герцога держалась только на силе цесарских полков, таких как его "Московский", так что это было даже в порядке вещей). Столичные газеты подробно рассказывали о мартовских революциях в Венгрии и Италии. Даже в самой Вене начались беспорядки. Мнение офицеров было единодушным – сейчас, летом 1848 года для Цесарства пришло, наконец-то, время свести счёты с шатающейся Австрийской Империей. Генерал Госевский, однако, в этих разговорах не участвовал, ограничиваясь распоряжениями исключительно по службе.

В конце концов, в начале августа полк получил приказ о выступлении. Но не на запад, а на юг – на армяно-турецкой границе снова началась война, и князь Армянский запросил помощи у своего старшего союзника. Поручик Ницеевский соглашался с теми, кто обвинял владетеля Великого Княжества в бездарности, но держал своё мнение при себе – как-никак, речь шла о дяде правящего цесаря.

Так или иначе, Пятьдесят Пятый Московский выступил из Киева против "врага веры христианской императора турецкого". Точнее, не "выступил", а "отплыл". Путешествие вниз по Днепру больше напоминало прогулку, чем поход. Из всех живописных видов на берегах великой реки (все, как офицеры, так и нижние чины, не сходили с палубы) Павлу, правда, больше всего понравилось творение не природы, а человека – Обводной канал в обход порогов с массивными воротами шлюзов, чем-то припоминавшими врата то ли рая, то ли ада.

Берега здесь были видны только сквозь изрядный слой дыма из труб бесчисленных местных заводов. Где-то там на берегу в недрах растущей прямо на глазах индустриальной "столицы" Новопольши и всего Цесарства рождались карабины и пушки, которым было предназначено поступить на вооружение несокрушимого войска Цесаря Многих Народов. На большей части оружия "московского" тоже стояли клейма "запорожских" заводов.

Впрочем, в разговорах между собой большинство офицеров соглашались, что город Хортица – самое ужасное место для жизни, какое можно только себе вообразить. Даже с реки бросалось в глаза обилие красного и серого цветов. Красный означал кирпичные фабричные корпуса и многочисленные жилые дома для их рабочих. Хозяева Хортицы экономили на краске. Это было вполне логично – красота фасадов никоим образом не способствовала росту прибылей, а ведь именно Прибыль – именно так, с большой буквы, и была главной движущей силой бурного развития "запорожской Земли Обетованной". Серый же был цветом дыма из фабричных труб – если даже здесь, на достаточном расстоянии от скопления фабрик, он иногда затенял солнце, то что же творилось там внутри?

Павел, выросший в поместье отца под Коломной, был, разумеется, далёк от "индустриальной" жизни. Всё, что он знал о порядках на больших фабриках, было ему известно или из коротких случайных разговоров с крестьянами, пересказывавшими "молодому барину" рассказы своих родственников, подавшихся на заработки в Москву (столица Москворуссии, хоть и не достигла ещё уровня Хортицы, быстро обзаводилась собственной промышленностью), или же из статей в газетах "Московские ведомости" и "Dziennik Sejmowy".

Его отец, до мозга костей "человек старой даты", не терпел в своём доме ни газеты народников "G?os ludowy", ни даже умеренно-оппозиционных "Z?otych stron", исключение же он делал только для пары литературных журналов из Костромы. Все эти источники сходились в одном – рабочий на фабрике был не более, чем ещё одним "винтиком" в огромном механизме. Так что поручик Павел Ницеевский, очень уважавший нарезные карабины системы Дрейзе и паровые машины (на Днепре он имел возможность неоднократно посмотреть на паровые катера с весело молотившими воду колёсами) стремился держаться от мест их производства как можно дальше. Это было легко – через час от Хортицы осталась только облачко дыма на горизонте. А за Квириновом (где тоже хватало своих дымящихся труб) их транспорт вышел, наконец-то, в море.

Морское путешествие прошло без приключений. Через несколько дней Пятьдесят Пятый Московский выгрузился в порту Трапезунда (местные армяне называли его Трапизон). Генерал Госевский со своей вечной обстоятельностью следил за выгрузкой. Сам он, казалось, воплощал в себе силу своего великого рода, давшего сперва Королевству, потом Царству, а в конце концов – Цесарству столько знаменитых военачальников. Когда-то давно, в 1612 году, предок генерала пришёл в Москву, столицу старого Царства Российского, вместе с царём Владиславом. Иные его предки дрались со шведами при Якубе I Собесском, прозванным Великим, и при его сыне Александре I, прозванным Благословенным. Его дед вместе с Юзефом Понятовским бился под Пулавами с Наполеоном, а отец – брал Константинополь вместе с Ермоловым. Теперь их потомок, "последний из Госевских" (у генерала не было сыновей) собирался ещё раз прославить свой род в битве с императором Мухаммедом Али.

Морская прогулка закончилась. Теперь "московскому" предстояло маршировать к столице Армении городу Ерзнка или, как называли его по-турецки старые карты – Эрзинджану.

Изменено 1 May 2012 пользователем moscow_guest

[Владислав]

moscow_guest, Браво!

PS Хотелось бы проды таймлайна

[moscow_guest]

PS Хотелось бы проды таймлайна

Будет.

А пока что мне пришла в голову неплохая (надеюсь) задумка к иллюстрации темы "СИГ в Мире Королевы Барбары или Нет в мире совершенства".

[asdetr]

А пока что мне пришла в голову неплохая (надеюсь) задумка к иллюстрации темы "СИГ в Мире Королевы Барбары или Нет в мире совершенства".

Хех, вот еслиб СИГа не было - можно было б говорить о несовершенстве мира... ;)

[Владислав]

Хех, вот еслиб СИГа не было - можно было б говорить о несовершенстве мира...

+1

[moscow_guest]

Это, увы, оказалось не так легко, как представлялось изначально. Уже сам Трапезунд был переполнен повозками всех видов, от арбы до кареты, на которых всё прибывали и прибывали в город беженцы, стремясь укрыться за мощными стенами. А большинство из них готовы были выложить любые деньги, чтобы только попасть на корабль, отплывающий в Квиринов, Александров или вообще любой порт Цесарства. Тот транспорт, на котором они приплыли сюда, ушёл обратно переполненным выше всякой меры.

Цены на местном рынке поражали всякое воображение. Посланный туда пополнить запасы еды, поручик Ницеевский обошёл всю площадь, пытаясь найти засоленную говядину по ценам, хотя бы отдалённо напоминающим те, с другой стороны моря. Успеха в этом он, однако, не имел никакого.

- То полема, кирие иполохагос, – резюмировал грек-торговец, когда поручик громко возмутился трапезундскими ценами, – Война, пан поручик, – перешёл он, спохватившись, на польский язык, – вы бы попробовали поездить за товаром по сёлам. Окрестности полны башибузуков, будь они неладны! Вы пробовали когда-нибудь попасться в плен к башибузукам, друг мой?

Поручик Ницеевский не ответил на этот вопрос ничего, и грек продолжил:

- Искренне советую Вам, друг мой, если Вы желаете сэкономить Ваши деньги, купите всё сегодня – завтра цены будут ещё выше. И ещё хорошо, если Вы вообще найдёте свой товар. Такие времена настали, такие времена…

Павел не стал слушать причитаний торговца и просто, поморщившись, выложил на прилавок требуемую сумму. Выслушав его отчёт о расходах, генерал нахмурился, но обвинять поручика в разбазаривании полковой кассы не стал.

Дорога, по которой шёл их "московский", была узкой и извилистой. И что хуже всего – переполненной всё теми же повозками, арбами и каретами, тянущимися к Трапезунду, как к последней надежде. Хватало и пеших – армянские крестьяне шагали в пыли под тяжестью огромных узлов. И всё это шло, ехало, ползло и двигалось навстречу "московскому", так что им приходилось прямо таки проталкиваться сквозь толпу, прокладывая себе дорогу локтями, плечами, а зачастую и прикладами карабинов. Несколько загораживавших дорогу повозок пришлось столкнуть в пропасть под аккомпанемент возмущённых криков и жалоб их хозяев.

В общем, скорость движения колонны оказалась намного меньшей, чем рассчитывал генерал Госевский. Несколько раз к генералу прибывали курьеры из штаба – Павел не слышал их разговоров с генералом, но они явно были не из приятных. Госевский недовольно хмурился и крутил свои усы, что было у него признаком нарастающего недовольства. Замечая это, поручик Ницеевский тоже начинал волноваться и приказывал своим людям, идти быстрее. В такие моменты беженцам было лучше держаться от своих защитников как можно дальше хотя бы из опасения получить удар прикладом в грудь.

Наконец, встречный поток людей закончился. Но, тем не менее, на дороге то там, то здесь попадались раскиданные тюки, сундуки и целые тяжёлые фуры. Одну такую, гружёную мебелью и со сломанными колёсами, прежде чем сбросить в пропасть, чтобы очистить проезд для полкового обоза, пришлось сначала разгрузить. Ещё через день на дороге стали попадаться не только брошенные повозки, но и их неудачливые хозяева.

От лежащих в пыли разбухших трупов исходило зловоние, такое, что приходилось затыкать нос. Павел раньше никогда не видел ничего подобного. Его солдаты – тем более. Вообще, раньше "московскому" никогда не приходилось участвовать в настоящих боевых действиях (прошлогоднее усмирение "Дрезденской республики", где саксонские повстанцы разбежались при первых выстрелах, в расчёт, разумеется, не бралось). При виде трупов (особенно детей) солдаты крестились и отворачивались в сторону.

- Ничего, ребята, отольётся ещё их кровь этим нехристям, – подбадривал своих людей поручик Ницеевский, – с ними-то, – указал он на обнажённое тело женщины с распоротым животом, – башибузукам пошло легко, а вот пусть попробуют эти разбойники встретиться с нами!

На солдат эти увещевания действовали – они сжимали зубы и шли дальше. Наконец, предсказания поручика начали сбываться – им встретились башибузуки. Селение называлось "Баберд", "Баборт", "Бабурт" – Павел запомнил только, что начиналось оно на "Б". Там, в том самом месте, где находился перекрёсток дорог на Карин-Эрзерум и Ерзнка-Эрзинджан, их атаковали турки. Неожиданностью это для "московского" не стало – разведчики вовремя донесли о скоплении неприятеля под холмом с развалинами старой крепости. Поэтому нападение стало неприятной неожиданностью не столько для солдат "пятьдесят пятого", сколько для самих башибузуков.

Изменено 19 Feb 2012 пользователем moscow_guest

[Сибиряк Комнатный]

:good: :good:

[moscow_guest]

Ожидая нападения турок, генерал решил предпринять предупредительные меры. Не доходя до селения, он пустил на фланг за холм с крепостью следовавших вместе с "московским" ясских драгун, которые были должны перекрыть дорогу на восток. С разведкой у "дурных голов" (так переводилось их название с турецкого, цесарские солдаты чаще называли их просто "безголовыми") было из рук вон плохо. По предположительному замыслу их предводителя (если, разумеется, в голове у предводителя "безголовых" вообще водились какие бы то ни было замыслы) башибузуки должны были укрыться за холмом, в том самом селении на букву "Б" и атаковать полковую колонну, когда она минует холм и начнёт поворачивать на дорогу в Ерзнка. Удар во фланг (по крайней мере, в теории) имел шансы уничтожить голову колонны и заставить полк отступить с потерями.

Но чтобы привести в исполнение такой план, "безголовые" должны были бы перестать быть безголовыми, что, как оказалось, никоим образом не было угодно их Аллаху. Вместо того, чтобы прятаться за холмом (на что, впрочем, и так было поздно после того, как их заметили драгуны), они выезжали из-за него небольшими группами и показывали выразительные, хотя и совершенно неприличные жесты в направлении солдат "Пятьдесят пятого", строившихся в боевой порядок на гребне невысокого холмика примерно в тысяче шагов от перекрёстка. Два десятка драгун (те, что не укрылись в засаде вместе с остальными) спустились с холма и открыли по скоплению неприятеля прицельный огонь. Пехота (в том числе плутонг поручика Ницеевского) также понемногу постреливала в направлении турецких разбойников. Разумеется, вреда неприятелю их выстрелы не могли нанести никакого – расстояние было слишком велико для их карабинов.

Но точные попадания драгун и вид крови (пока ещё только своей) разозлили турок. Те сорвались с места и всей толпой (назвать это скопление людей и лошадей "строем" поручик Ницеевский никак бы не решился) бросились на ряды "московского". Драгуны вскочили на своих коней и быстро поднялись обратно на холм. Вот тут уже пригодилась вся скорострельность "Ударного карабина образца 41 года"! В Бранденбурге солдаты жаловались, что порох в бумажных патронах в сырую погоду становится непригодным к употреблению, но здесь-то, в летней залитой солнцем Армении условия применения их карабинов были просто идеальными, как не на всякой стрельнице¹! Павел видел, как по мере приближения к нему всё больше и больше всадников в грязной и рваной одежде падает со своих коней. Солдаты стреляли уверенно – сказались усилия генерала Госевского, не позволявшего своим людям "разлёживаться".

Заиграл горнист. Поручик и сам видел, что пора – неприятельские всадники добрались до подножия "их" холма. "Аллаху акбар!", – доносилось до него сквозь пальбу.

- Rozst?p si?! Szybciej, do kogo m?wi?!² – последних слов он мог бы и не говорить, солдаты услышали звук горна едва ли не раньше своего командира.

Передние ряды разошлись в сторону, за спины своих товарищей. В центре осталась батарея полковых орудий.

- Pal!³ – по взбиравшимся на гребень туркам ударил залп картечи.

У подножия холма началась кутерьма. Передние ряды башибузуков разворачивали коней, задние продолжали напирать. Суматоху усилил второй залп картечи. И третий! И ещё один! А потом, когда "безголовые" обратились-таки в бегство – кто верхом, а кто уже и пешком, "московский" двинулся в штыковую атаку.

- Naprz?d, ch?opcy!⁴ – кричал своим Павел Ницеевский, – Kula g?upia, bagnet – zuch! – генерал Госевский цитировал Суворова по любому случаю, и эта привычка передалась и его офицерам.

Тем из "безголовых", кто потерял коня, в тот день было суждено остаться здесь, у перекрёстка при селении Баберд (вот так точно называлась эта местность по-армянски), из них примерно десятерым пришлось пасть от сабли поручика Ницеевского. Судьба большинства тех, кто коня сохранил, тоже была плачевна – пытаясь ускакать с поля боя, они налетели на ясских драгун – и не получили пощады, хотя, говорят, некоторые падали на колени и умоляли сохранить им жизнь. После того, что солдаты "Пятьдесят пятого" видели на дороге, прощения башибузукам быть не могло. Тем более, сказал Павлу подпоручик Северский, что поскольку башибузуки не носят императорской униформы, они не могут считаться регулярными солдатами, а, следовательно, на них не распространяются законы войны.

Остаток дня ушёл на поиск и добивание турок, пробовавших спрятаться в развалинах крепости. Стемнело, и "московский" был вынужден (к новому неудовольствию генерала, смирившегося, тем не менее, с обстоятельствами), остаться в Баберде до утра.

-----------------------

¹ Стрельбище (москворусск.)

² Расступиться! Быстрей, кому говорю! (польск.)

³ Пали! (польск.)

⁴ Вперёд, ребята! Пуля – дура, штык – молодец! (польск.)

Изменено 20 Feb 2012 пользователем moscow_guest

[Владислав]

Браво!

[moscow_guest]

А главный-то СИГ ещё грядёт... :this:

Изменено 20 Feb 2012 пользователем moscow_guest

[Владислав]

А главный-то СИГ ещё грядёт.

Ждем-с

[moscow_guest]

Ночь прошла спокойно. Турки, если из них и остался кто живой, не подавали признаков жизни, а никого другого в селении не было – там, где проходят "безголовые", остаются только трупы. Полковой капеллан отец Макарий потребовал было у генерала задержаться, чтобы похоронить здешних по христианскому обычаю, но Госевский запретил ночью отлучаться из лагеря кому бы то ни было. Ночью, при свете факелов, они выкопали братскую могилу для погибших солдат "московского" (их, к счастью, оказалось человек десять, не больше), а утром генерал приказал немедленно двигаться дальше, невзирая ни на что. Отцу Макарию удалось выторговать у него только короткую, на пять минут, заупокойную молитву всё на том же перекрёстке, повернувшись лицом к несчастному Баберду. Павлу чувствовалось в этом что-то неправильное, но изъяна в рассуждениях их генерала не было – марш полка и так задержался из-за стычки с проклятыми разбойниками.

На дороге, хоть и попадались разбитые повозки, мёртвых тел больше не было – похоже, вчерашние башибузуки пришли со стороны Карина и сюда просто не успели свернуть. Да, слава Богу, и не успеют никогда. Но спокойный марш полка длился недолго. Уже часа через два-три снова пришлось задержаться. Когда голова колонны проходила мимо небольшого озерца, из-за холма (ох уж эти армянские холмы) вылетели несколько всадников и обстреляли колонну из карабинов. За ними бросились в погоню драгуны – и тут же сами попали под выстрелы, на этот раз с холма. Стрельба турок принесла успех – двое драгун упали с коней. Третьему батальону, шедшему впереди, пришлось разворачиваться в боевой порядок.

Другой эскадрон драгун направился в обход второго холма с другой стороны от дороги. Предосторожность оказалась вполне уместной – со второго холма тоже донеслись выстрелы. На этот раз успех был на стороне драгун – после того, как яссцы соскочили с коней и открыли огонь по холму, Павел заметил фигуру, которая, упала и покатилась вниз по склону. Выстрелы прекратились, драгуны поднялись на оба холма, но неприятеля уже и след простыл. Молдаване наскоро присыпали тела своих неудачливых коллег камнями, и полк двинулся дальше. На этот раз они ехали впереди, высматривая неприятеля.

Турки были близко – неоднократно до поручика Ницеевского доносился треск выстрелов. Однажды, около очередного проклятого холма или даже горы полку снова пришлось разворачиваться в боевой порядок, когда из-за неё появился ряд всадников. За этим холмом турки могли свободно спрятать целый полк, так что правота генерала, принявшего такое решение, была несомненна. Но всё равно было обидно, что "московский" так бездарно теряет время даже не на бой с неприятелем, а просто на какие-то "менуэты в поле", как сказал командир их компании капитан Сузин. Сам капитан был этим недоволен ещё больше, чем его поручик.

Всадники не приняли боя и минут через десять (поручик проверил по карманным часам) скрылись в дорожной пыли. Это были уже далеко не башибузуки – такой слаженности действий перед лицом неприятеля не постыдилась бы и цесарская Конная Гвардия. Во время перехода Павел разговорился с драгунским поручиком, носившим молдавскую фамилию Мирой. Он, к слову сказать, утверждал, что по прямой линии является потомком последнего князя Молдавии, того самого, что в конце прошлого века убежал в Австрию, оставив своё княжество на попечение Цесарства. Впрочем, у молдаван все через одного потомки если не князей, то господарей, а не господарей, так гайдуков. Фантазией жители Дунайской комиссарии всегда славились самой отменной.

Итак, поручик Мирой рассказал поручику Ницеевскому, что распознал мундир убитого его людьми турка. Это был его "коллега" – драгун из Анкарского полка. Мнение молдаванина о турках совпадало с мнением поручика – турки оказались лучше, чем казалось из Бранденбурга (или, если иметь в виду поручика Мироя – из Ясс).

Подтверждения слов драгуна не пришлось долго ждать – когда солнце уже скрывалось за горами, "московский" снова попал под огонь и, вероятно, тех же самых анкарцев. На этот раз предпринятое ими нападение удалось блестяще – одной из неприятельских пуль был наповал убит капитан Сузин. Полку снова пришлось остановиться, а двум компаниям – прочесать окрестные склоны в поисках турецких стрелков, которых к тому времени уже и след простыл.

- Капитан Ницеевский! – окликнул его генерал с седла своего серого в яблоках коня.

- Осмелюсь доложить, господин генерал, мой чин – поручик! – вытянулся перед ним Павел Ницеевский.

- С настоящего момента Вы производитесь в капитаны! – коротко объявил ему генерал, – Примете компанию капитана… покойного капитана Сузина, бумаги оформите у полкового писаря, там же получите новые эполеты.

Тела капитана и полутора десятка солдат закопали здесь же, на откосе дороги, благо у них было время до утра. Новоиспечённый капитан принял поздравления коллег с повышением, но только что засыпанная могила не настраивала на "шампанский" лад. Дела в "своей" компании Павел себе представлял, так что вхождение в новую должность не потребовало долгого времени. Денщик пришил к мундиру новые, полученные у писаря, эполеты и, проверив караулы, капитан Ницеевский лёг спать.

Утром, когда полк ещё не успел построиться, караульные задержали на дороге какого-то гусарского ротмистра в разорванном мундире. Глаза его были красные, он вырывался и во весь голос кричал:

- Ерзнка взят! Гетман убит! Турок победил!

Изменено 22 Feb 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

…

Капитан чуть отполз от края и поднялся на ноги – теперь можно было не беспокоиться, что кто-либо из всадников снизу (кем бы они ни были) его заметит. Его люди расположились в тени (правильнее сказать – в её жалком подобии) чахлых деревьев. Глаза большинства из них были закрыты – они спали мёртвым сном. Некоторые – в обнимку с женщинами. Исключение составляли часовые, не лежавшие, а сидевшие, прислонившись к деревьям. И ещё Арпине, при приближении капитана Ницеевского вскочившая на ноги.

- Что там? Что Вы увидели? – спросила шёпотом. Умная девочка, понимает, что шуметь здесь нельзя, что бы ни случилось.

Павел рассказал о всадниках, как и о том, что, возможно, им придётся вскорости сниматься с места и уходить. Сейчас же, днём, под палящим солнцем. Арпине не возразила ни единым словом – он мужчина, он капитан, он знает, что и как надо.

Группа женщин зашевелилась – они заметили, что княжна встала, и настороженно следили за ней и за капитаном. Замечая его взгляд, они отводили глаза. Это волнение среди её «подопечных» не осталось незамеченным княжной Галстян.

- Вы позволите мне их успокоить, господин капитан? – почтительно попросила разрешения.

- Конечно, княжна – предупредите их, пусть на всякий случай соберутся.

Павел испытывал постоянное неудобство от такой «куртуазности» в общении с девушкой. Но правила хорошего тона въелись в него уж если не с молоком матери, то, без сомнения, с уроками отца. «Настоящий дворянин», – отец старательно избегал употребления слова «шляхтич», – «никогда не позволит себе отойти при разговоре с дамой от правил приличия. Запомните, сын мой, НИКОГДА».

Арпине что-то негромко зашептала женщинам по-армянски. Те так же негромко начали перешёптываться между собой. Одна из них (кажется, в своё время Арпине называла её Лиануш) начала сперва осторожно, а затем всё более решительно возражать, размахивая руками. Шёпот становился всё громче, угрожая перейти в крик, который могут услышать турки с дороги.

Упрямая баба больше всего напомнила Павлу кухарку по имени Маланья, что была у них в поместье. Готовила она так, что просто пальчики оближешь, и притом всё, что угодно, хоть бы и из французской кухни, но вот заставить её сварить именно то, что хочешь ты, было непросто, ох, как непросто. Она была замужем за камердинером отца, но посылать к ней с приказом барина её мужа было просто бесполезно. Обычно он возвращался к отцу не солоно хлебавши и, разводя руками, смущённо спрашивал: «А может быть барин желает омлет с грибами вместо жульена?». Отец при этом обыкновенно отодвигал дрожащего как осиновый лист Савелия в сторону и отправлялся на кухню сам. Противостоять окрику своего барина Маланья всё-таки не решалась.

А вот интересно, эта Лиануш тоже постоянно распекает своего благоверного во весь голос, уперев руки в боки? Хотя где ТЕПЕРЬ её благоверный…

- …, …! – хоть сказано это было по-прежнему шёпотом, Лиануш словно бы поперхнулась, кивнула головой и замолчала. Что бы ни означали эти армянские слова, они заставили недовольных подчиниться. А вернее, их заставила подчиниться себе княжна Арпине Галстян. У девочки есть характер!

Разговор прекратился. Арпине сказала ещё что-то (судя по всему, отдала какие-то распоряжения) и встала. Беженки начали складывать расстеленные на земле платки и перевязывать свои узлы. Начали двигаться даже те девки, что лежали в обнимку с солдатами. Те же, обратив наконец-то внимание на своего капитана, тоже начали приподниматься с земли. Чёрт бы побрал эти армянские холмы с их выжженной травой!

К капитану подошёл Сибириец. Вид у него был смущённый. Похоже, вести были нерадостные.

- Это точно драгуны, господин капитан. Господин поручик говорит – императорские драгуны Анкарского полка.

Итак, к ним пожаловали старые знакомые. Проедут по дороге или будут делать поиск по окрестностям?

- Они спешиваются, господин капитан. Похоже, будут делать реконессанс.

Вот не было печали! Почуяли всё-таки! А ещё это проклятое армянское солнце…

[Antabus]

Читаю с интересом, затянуло! Жду продолжения.

Тем паче, шо места, можно сказать - знакомые. Как-то проезжал там, сидючи в кунге.

[moscow_guest]

…

Безумный ротмистр оказался не один. Вслед за ним в расположении «московского» стали один за другим появляться всадники на взмыленных конях. Некоторые кричали, некоторые рыдали, некоторые были подчёркнуто спокойны. Но все говорили в один голос то же самое, что и первый беглец: Ерзнка взят неприятелем, войско Цесарства разбито наголову, гетман Юзеф Бем попал в плен или убит. Весь полк уже был готов к выступлению – теперь он встал в ружьё здесь же на дороге. Последнее слово теперь оставалось за генералом – остальным оставалось ожидать его решения. Ждать, впрочем, долго не пришлось. Госевский приказал разворачиваться и следовать назад, к Трапезунду.

Оставалось надеяться, что вчерашние анкарские драгуны остались сзади, соединившись с главными силами своей армии. Впрочем, надежды на это было мало, да и если всё рассказанное «недобитками» – правда (а сомневаться, увы, не приходилось), то у турок достаточно сил, чтобы все оставшиеся польские полки (если о «полках» ещё можно было теперь говорить во множественном числе) не то чтобы уничтожить, а просто стереть в пыль и развеять по армянским пыльным дорогам. Единственное, что могло теперь спасти «московский» – это крепкие ноги его солдат.

У злосчастного Баберда их снова ждали – опасения оправдались, командир анкарцев не собирался тратить времени даром. На этот раз противник уже не прятался, как раньше. Спешившись и заняв позиции у подножия холма, они спокойно ждали, пока Пятьдесят Пятый приблизится к ним на расстояние выстрела из карабина. К счастью, здесь не было ни скал, ни обрывов, поэтому Госевский приказал полку свернуть с дороги и «срезать угол», дабы избежать опасного сближения с холмом. Впрочем, на дороге, в том самом месте, где несколько дней тому назад «московский» столь успешно отразил атаку башибузуков (их трупы до сих пор лежали, неубранные, на обочинах) их тоже ждали. Часть неприятельских драгун, стоявшая на «счастливом» холмике, обстреливала цесарских солдат из своих карабинов.

К счастью, у польской пехоты тоже было, чем ответить. Не останавливаясь, солдаты стреляли, перезаряжали карабины и стреляли вновь. Павел мысленно поблагодарил Бога за то, что тот надоумил Яна Миколая Дрейзе переехать из своего медвежьего угла в Саксен-Веймарском герцогстве в столичный Киев и прийти со своим изобретением именно в цесарское, а ни в какое другое военное министерство. Заряжайся их нынешние карабины с дула, как те, старые, потерь среди солдат «московского» было бы в несколько раз больше. Когда среди вражеских стрелков тоже начали падать убитые, они вскочили на своих коней и очистили холм. Дорога была свободна. Главная группа анкарских драгун, та, что стояла у бабердского перекрёстка, попробовала верхом приблизиться к колонне, но им самим пришлось разворачиваться, чтобы отбиться от обошедших их с фланга молдаван, которые вступили с ними в перестрелку.

Во время всех этих манёвров полк продолжал движение по дороге, не отвлекаясь на стычки с анкарцами, отвечая огнём только, когда те сами случайно оказывались вблизи. Турки же не приближались, пытаясь управиться с яссцами. Те же, в свою очередь, когда магометане пробовали их окружить, отходили к колонне, поддерживавшей их огнём, под который старались не попадать уже их противники. В общем, ни одна из сторон не могла одержать перевеса в этом странном бою, но задание турок было проще – им требовалось всего лишь выиграть время и задержать «московский» до… Действительно, до чего?

Этого капитан не знал – то ли они ждали, как кто-то перережет Пятьдесят Пятому дорогу к отступлению, то ли, как его догонит кто-то сильнейший от анкарских драгун. В любом случае, задерживаться было нельзя. Вперёд и только вперёд, к спасительному Трапезунду. Если ты ранен… что ж, прости, товарищ, такова уж твоя злая судьба.

- Ruszaj si?! Ruszaj si?, bo to wam nie spacer Chreszczacikiem!⁵ – это единственное, чем мог капитан Ницеевский подбодрить своих людей.

Неприятельские драгуны отстали, хотя не было сомнений, что они продолжают следовать за полком. Молдаван генерал Госевский пустил в авангарде. После «бабердского вальса» (как сразу же прозвали «танцы» турок вокруг полка) их число сократилось чуть ли не вполовину. Знакомый Павла поручик Мирой также погиб где-то там, сзади. Молдаване были злы, но злы именно на турок. Теперь делом чести для них стало не пропустить засаду на дороге.

Когда стемнело, волей-неволей пришлось остановиться. Дорога и при свете дня не особенно отличалась от окружающей серой пыльной местности, в темноте же полк бы, без сомнения, с неё сбился и заплутал в этой негостеприимной области Армении. Или теперь даже уже и не Армении. Гибель войска Цесарства под Ерзнка перечеркивала само бытие Великого Княжества Армянского, так что об этой земле следовало теперь говорить, как о владениях Турецкой Империи.

-----------------------

⁵ Двигаться! Двигаться, это вам не прогулка по Крещатику! (польск.)

Изменено 2 Mar 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Утро, в полном противоречии со старой москворусской поговоркой, вовсе не оказалось мудренее вечера. Вчерашняя история повторилась почти в точности. Когда рассвело и полк приготовился к маршу, на дороге снова начали появляться беглецы. Армяне в мундирах княжеской армии верхом, армяне-ополченцы верхом, армяне-цивильные⁶ – тоже верхом, лёгкие повозки с целыми армянскими семьями – и всё это снова шло навстречу «московскому». И остановилось, заметив неизвестных им солдат. Капитан Ницеевский в это время как раз проверял караулы и видел всё прекрасно.

От толпы людей (было видно, что сзади на относительно прямой дороге всё прибывают и прибывают всадники и экипажи) отделился один, только один человек. Вероятно, самый смелый из убегающих решился-таки лично проверить, турки это или союзники. Выглядел он так, как обыкновенно выглядят местные армяне: синие шаровары, широкий пояс, жилет, куртка, рубашка, старый карабин за плечами – вот только на голове ничего не было. «Дело плохо», – подумал капитан. Каждый армянин всегда носит шапку: баранью, войлочную – любую. Если он без шапки, то, следовательно, он её потерял, а если он её потерял, то он от кого-то очень быстро убегал, а быстро убегать он мог только в одном случае. В одном очень нехорошем случае.

- Panie kapitanie, – увидев на офицерском кивере орла в золотой короне, армянин перевёл дух, – Panie kapitanie…⁷, – он всё не мог подобрать слова или же просто больше ничего не знал по-польски.

- Из ополчения? Имя, фамилия, чин, номер полка, имя командира? – как бы плохо местные жители не знали язык Цесарства, на эти простые вопросы обязан был ответить любой местный «фидаин» – в конце концов, вся армия Великого Княжества жила по польским уставам и использовала польские команды.

- Рядовой Тигран Ованесян, восемнадцатый полк ополчения, командир полковник Туманян, господин капитан! – надо отдать должное никогда не виденному полковнику Туманяну – он научил своих людей связно отвечать на вопросы. И вроде бы, этот солдат умеет говорить не только по-армянски.

- А теперь, Ованесян, доложи-ка мне, – перед нижними чинами, особенно такими «союзниками», цесарский офицер не может ни при каких обстоятельствах показывать волнения, – почему ты без шапки, и что здесь делают все эти люди?

Капитан Ницеевский уже догадывался, что ему ответит рядовой Ованесян. И, несомненно, догадывались все те, кто видел, что происходило на дороге. Но только спокойный тон капитана мог предотвратить панику среди беженцев.

- Господин капитан, – теперь Ованесян тоже успокоился и докладывал нормально, – в Трапизоне случился бунт, мы… полковник… восемнадцатый полк, значит, поступили на его пафи-фи-кацию. Но нам не вышло пробиться. Полковник говорил, их слишком много. Полковник приказывал – садись на коня, Ованесян и, – Ованесян замялся, подыскивая нужное слово, – «трчэл», как это по-вашему… скачи к гетману с донесением, что восемнадцатый погибает, но не сдаётся.

Этого капитан и боялся. Этого боялись все. Того, что обратная дорога перерезана неприятелем. Но этот их армянский полковник хорош гусь! Бросить ополченцев на… черти их знает на кого, но они разбили этого Туманяна наголову, раз он послал гонца с таким патетическим сообщением к гетману. А почему, кстати, к гетману, а не к губернатору в Аргирополис⁸, он ведь ближе? И гадать нечего – армянский полковник не станет просить помощи у грека, каковым как раз и является тамошний губернатор. Или просто он знал, что Аргирополис тоже пал?

- Ты, Ованесян, пойдёшь со мной к генералу, – сказал капитан Ницеевский.

Затем, повернувшись к притихшим цивильным, объявил:

- Люди, ждите здесь! Генерал обдумывает своё решение!

Громкий уверенный голос польского капитана, казалось, успокоил толпу. Но на душе у самого Павла Ницеевского скребли кошки.

Выслушав сбивчивый рассказ Ованесяна и ещё двоих армянских солдат (дрожавших перед цесарским военачальником, как осиновые листья), генерал созвал военный совет. Вопрос звучал просто: какой именно дорогой «московский» должен отступить на территорию Цесарства – короткой через Трапезунд или длинной через всю Армению в Закавказье.

Мнения офицеров разделились. Сам капитан Ницеевский высказался за то, чтобы пробиваться к Трапезунду. Во-первых, это гораздо ближе. Во-вторых, из рассказов беженцев (впрочем, достаточно сбивчивых) следовало, что город был захвачен изнутри, то есть силы противника там невелики. Если у турок хватило сил разбить полк местных ополченцев, командир которого явно потерял голову, то это не значит, что у них хватит сил справиться с полком регулярной цесарской пехоты. В-третьих, даже если «московскому» и не удастся отбить порта, то в море вдоль побережья наверняка курсируют цесарские фрегаты, которые, несомненно, заметят скопление войск на берегу.

Среди старших офицеров, взявших голос после капитана Ницеевского, тоже не было единства. Некоторые были согласны с его мнением, некоторые же настаивали, что весь «трапезундский план» основан на одних только «если»: если силы неприятеля малы, если удастся пробиться к городу, если фрегат их заметит, если поблизости найдётся достаточно транспортов для эвакуации. А если нет? Поэтому они предлагали двигаться на восток. Ведь главные (если не все) силы турецкого императора были стянуты под Ерзнка, ведь иначе бы ему никак не удалось бы побить гетмана. То есть, на восток они встретят только драгун, спаги или вообще одних башибузуков или курдов из полков «мухаммадие», сквозь которые «московский» пройдёт, как нож сквозь масло.

Генерал Госевский был в раздумье – капитан Ницеевский явственно видел, как в нём колеблются некие внутренние весы. От того, куда они склонятся, зависела судьба «московского» – или же этот выбор был только иллюзией?

- Mo?ci panowie!⁹ – неуставное старопольское обращение означало у Госевского крайнюю серьёзность того, что он сейчас… не «скажет», не «произнесёт», а именно «огласит».

Все присутствующие встали с походных стульев.

- Mo?ci panowie, – повторил генерал, – через час мы выступаем…, – наступила пауза, капитан снова почувствовал, как их командир последний раз взвешивает своё решение, – на Баберд, а затем, – он бросил взгляд на лежащую на столике карту, – на Спер¹⁰. Цивильные пойдут с нами.

-----------------------

⁶ Штатские (москворусск.)

⁷ Господин капитан, господин капитан… (польск.)

⁸ Турецкое название - Гюмюшхане

⁹ Ваши милости! (польск.)

¹⁰ Турецкое название - Испир

Изменено 11 Mar 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Увидев перед собой ставшую уже знакомой бабердскую крепость, капитан Ницеевский тяжело вздохнул. Он не ждал ничего хорошего от этого Богом проклятого перекрёстка. И оказался совершенно прав – поперёк дороги, на которую должен был свернуть его полк, стояли синие фигурки. Обойти их не было никакой возможности. С запада, со стороны тракта на Ерзнка, затрещали выстрелы, впрочем, скоро отдалившиеся. Остатки ясских драгун умело делали своё дело, отпугивая своих анкарских «оппонентов».

- Капитана Ницеевского, – крикнул вестовой, – немедленно вызывают к генералу!

- Mo?ci kapitanie¹¹, – генерал, по всему, был настроен серьёзно, – Вы нужны мне для важной миссии. Посмотрите на их человека с флагом.

Госевский показал рукой в направлении неприятеля, где из его рядов выехал всадник на тёмно-карем коне. В руке у него был белый флаг, которым тот размахивал над головой.

- Поговорите с ним и выясните, чего хотят от нас эти курды, а главное – сколько их и кого ещё они ждут. Вы всегда казались мне достаточно смышлёным, постарайтесь же не испортить моего впечатления.

- Tak jest, Panie generale!¹² – строго по уставу ответил Павел Ницеевский, – Договорюсь с ними обо всём!

С курдом (в турецком войске только курдские полки носили такую «гранатовую» униформу с газырями) они встретились на полдороги. Лицо вражеского капитана было самоуверенным вплоть до надменности, густые усы угрожающе топорщились.

- Witaj, pan!¹³ – процедил сквозь зубы курд, махнув рукой возле головы, что, вероятно, должно было означать салют, – Я капитан Масуд-бек Дахуки, восьмой полк «мухаммадие» из Амед, ты – пятьдесятый пятый полк из Москва. Ты, пан, хочешь пройти через Байбурт, ты не пройдёшь через Байбурт!

-----------------------

¹¹ Ваша милость капитан (польск.)

¹² Так точно, господин генерал! (польск.)

¹³ Привет, пан! (польск.)

Представившись, таким образом, сразу за двоих и изложив, хоть и весьма грубо, суть дела, курдский капитан стал исподлобья рассматривать капитана Ницеевского. Тот решил, что, несмотря ни на что, приличия должны быть соблюдены (что бы сказал отец, если бы он сделал иначе).

- Капитан Павел Ницеевский, Пятьдесят Пятый Московский пехотный полк, – произнёс Павел, чуть наклонив голову и, не отводя взгляда от лица своего собеседника, добавил, – Мы намерены пройти через Баберд и, если вы нас пропустите, с вами ничего не случится.

- Ха! – рассмеялся ему в лицо капитан Масуд-бей Дахуки, – вы, поляки, много о себе думай. Даже и не думай, пан, – он обнажил два ряда своих зубов, впрочем, в основном, пожелтевших, – Лучше послушай, пан (курд явно смаковал это польское обращение), что я тебе скажу.

Взгляд капитана «мухаммадие» сразу стал тяжёлым.

- Наш император, да продлит Аллах его годы, добрый император. Даже для вас, панов, хоть вы этого и не заслуживай. Он соблюдает законы войны и готовый сохранить вам жизнь, если вы сдадитесь нам в неволю.

Курд закончил свою официальную часть и перешёл на «свойский» тон, казалось, ещё чуть-чуть – и он начнёт хлопать капитана Ницеевского по плечу, а то и споёт с ним какую-нибудь курдско-польскую песню. Вероятнее всего – о любви. Павел Ницеевский тем временем переводил взгляд с карабина за плечами Масуд-бека на ряд спешившихся курдов, державших свои карабины перед собой.

- Да куда вы, паны, денетесь? Вам же идти-то некуда. Ваше войско разбитый, ваш гетман уже в пекло парится, а здесь, в Байбурт, вы попали на наш восьмой полк «мухаммадие» из Амед. Сдавайся, пан, и всё у тебя будет хорошо. А будешь крутить, – капитан Дахуки для демонстрации подкрутил свои усы, – останешься здесь, в Байбурт, навсегда!

Теперь он глядел исключительно грозно, как будто уже видел где-то здесь могильный камень с именем непонятливого польского капитана.

- А теперь ты меня послушай… пан! – у капитана Ницеевского тоже были усы, которые он мог подкрутить, – Пятьдесят Пятый пройдёт по этой дороге, хотите вы этого или нет. Если вы уйдёте – останетесь в живых. Если нет – это именно ВЫ, – капитан выделил это слово, – останетесь здесь навсегда. Или ваш командир такой дурак, что думает остановить полк пехоты Его Цесарского Величества силами ваших недоделанных драгун?

Теперь курд просто взвился на дыбы – вместе со своим конём, которому в бешенстве натянул поводья.

- Запомни, капитан Ницееско, – из пространства между верхним и нижним рядом жёлтых зубов вырывались брызги слюны, правая рука сжала рукоять сабли в ножнах, затем её пустила, – ты покойник! Ты покойник, понимай? Я вырывай твоё сердце и втаптывай его в пыль!

Капитан Масуд-бек Дахуки развернулся и поскакал к своим. Карабин за его спиной покачивался в такт движения коня: вверх-вниз, вверх-вниз. Голова в огромной папахе тоже покачивалась: вправо-влево, вправо-влево. Павел тоже развернул коня и вернулся к генералу. С фланга по-прежнему доносились звуки вялой перестрелки – анкарские драгуны, похоже, обстреливали «московский» больше «из принципа». Госевский сидел на коне в окружении старших офицеров.

- Господин генерал, – начал докладывать Павел, – это восьмой амед… (он замялся, припоминая себе название на карте) …диарбекирский полк «мухаммадие». Кроме них и тех, – он указал рукой в сторону перестрелки яссцев с анкарцами, – здесь никого нет и в ближайшее время никого быть не должно. Во всяком случае, их капитан просто взбесился, когда я указал ему, что они здесь одни без всяких подкреплений.

- Учитесь, господа, – генерал довольно улыбнулся, – как следует использовать слабости неприятеля, чтобы заставить его рассказать о себе всё. Капитан Ницеевский, выражаю Вам благодарность за успешное выполнение задания.

Павел постарался согнать с лица довольную улыбку – он, чего греха таить, любил, когда его хвалят. Генерал, между тем, продолжал:

- У Вас есть ещё какие-то соображения, господин капитан? – подтверждение собственной правоты настроило Госевского на миролюбивый (разумеется, в отношении своих подчинённых, а никак не неприятеля) лад.

- Так точно, господин генерал! Я там присмотрелся к их карабинам…

Границы созданного в 1821 г. Великого Княжества Армянского были проведены в киевском Министерстве Иностранных Дел на глазок, по принципу «что их, супостатов, жалеть-то». От потерпевшей самое сокрушительное в своей истории поражение Османской империи были отторгнуты огромные территории. Не считая столицы – блистательного Константинополя, и Балкан, поделенных между Цесарством Многих Народов и Австрийской Империей, в руки христиан попала вся Восточная Анатолия, где было создано государство армян.

Великое Княжество Армянское должно было, по замыслу гетмана Ермолова, служить «буфером» между Цесарством и остатками Турции, где продолжалась гражданская война всех против всех, поэтому «для своих» не жалели – чем больше получит сотворённый «союзник», тем ревностнее будет он в будущем защищать приобретённое и, соответственно, тем крепче будет держаться за союз с освободившим его «старшим братом».

Поэтому Княжество получило всё: великого князя из цесарского рода Собесских, войско и все земли, где проживали на тот момент армяне. Последние отнеслись к своему новому государству очень серьёзно: турки, которые проживали на землях Великого Княжества, были вынуждены принять христианство (на этом, впрочем, новые власти не особенно настаивали), признать себя «подданными второго сорта» или бежать на незанятые христианами остатки турецких земель. Или же умереть – несколько возникших восстаний магометан армия Княжества подавила быстро и решительно.

Проблема заключалась в том, что на отошедших Армении землях проживали не одни только армяне и турки. С христианами-греками властям Княжества с горем пополам удалось найти общий язык (хотя посредничество между ними всегда сбивало сон с век чиновникам цесарского МИДа), поделившись властью там, где большинство принадлежало грекам (таких областей было немного – в основном греки предпочитали селиться в прибрежных торговых городах, которые победители предусмотрительно забрали, дав им статус «вольных городов под покровительством цесаря»). Но с мусульманами-курдами пошло не так.

Будучи убеждёнными последователями Магомета, курды наотрез отказались признавать над собой власть христиан и сопротивлялись армянам отчаянно. Курдистан лежит далеко от центра Армении, поэтому курдское сопротивление было достаточно успешным. Положение усугублялось тем, что армянская армия ничуть не превосходила курдские силы по боевым качествам: и те и другие возникли из разрозненных и плохо вооружённых отрядов местных повстанцев. Тем не менее, армянское войско постепенно «подтягивали» до приемлемого уровня многочисленные цесарские офицеры. Офицеров же местных в Армении поначалу не было вообще – предводители «фидаинов» выделялись из толпы вооружённых кто кем мужиков только решительностью и амбициями, но никак не специальной военной подготовкой, ведь во времена султанов христианам запрещалось брать в руки оружие вообще.

Именно поэтому курды регулярно били армян, хотя позже, когда цесарским капитанам удалось-таки научить своих подопечных как следует пользоваться оружием, а главное – привить им основы организации и дисциплины, положение выровнялось. Великий Князь Армянский для укрепления положения решился даже перенести столицу своего княжества в «курдский» Диарбекир. Впрочем, и у курдов нашлись к тому времени покровители.

В шедшей несколько лет кровавой войне между эмирами, пашами, беками, племенами, сектами, городами – и вообще всеми, выявился победитель. Албанец Мухаммед Али, назначенный незадолго до падения столицы правителем Египта, не полез, очертя голову, в общую неразбериху, а нашёл влиятельных союзников. Австрия и Великобритания были крайне напуганы успехами Цесарства в «Константинопольской войне». Пока они напрягали силы, чтобы вырвать трон из-под малолетнего сына покойного Наполеона Бонапарта и власть из рук «забывшей дочерний долг» императрицы Марии-Луизы и её фаворита и (по общему мнению) любовника маршала Нея, Цесарство Многих Народов готовилось уже стать гегемоном на Ближнем Востоке.

Поэтому мир с Францией был заключён, буквально, со дня на день – союзники согласились признать Франции её границы, до начала «наполеоновских войн». Таким образом, французы сохранили себе границу по Рейну и даже Бельгию (которая, впрочем, и так находилась в руках Нея после его победы при Ватерлоо). Взамен, французы отказывались от контроля над западными землями бывшего Королевства Германия.

Сразу же после заключения мира австрийские войска и британский флот начали как можно быстрее перебрасываться на юг. Австрия захватила на Балканах всё, что не успело захватить Цесарство: Сербию, Западную Болгарию, Македонию, Албанию. Британцы подняли «Юнион Джек» над Критом и Кипром, а также поддержали создание Греческого Королевства. Мнения турок же никто не спрашивал.

Итак, Мухаммеду Али оставалось или идти на поклон к одним врагам искать помощи против других или же воевать против всех на собственный страх и риск. Владетель Египта выбрал первое – и англо-австрийцы помогли ему, чтобы только не дать Цесарству Многих Народов получить всё. В Египет прибывали сотни инструкторов для возрождаемой турецкой армии, английские корабли выгружали в Александрии и Порт-Саиде обмундирование, ружья и пушки. С такой помощью Албанец победил своих конкурентов и стал султаном (позже принял титул императора) в старой столице Османов – Бурсе.

После того, как император Мухаммед Али I уничтожил своих ближайших врагов, он обратил внимание на новые (то есть старые) области его Империи. В первую очередь на сотрясаемый войной с Арменией Курдистан. Курды просили столицу о помощи против «гяуров», и её получили. С помощью всё тех же англо-австрийских субсидий император перевооружил курдскую армию. Кроме того, он её реорганизовал. Разумеется, он никак не мог сделать из курдских племён полностью регулярное войско, но он, по крайней мере, привёл его к единой организации. На базе курдских ополчений были созданы полки «мухаммадие» (дословно «принадлежащие Мухаммеду») – нерегулярные формирования, образцом для которых император выбрал полки украинских казаков, что верой и правдой служили его врагу – цесарю, на Дону и Кубани.

«Мухаммадие» получили свои знамёна, свою униформу и своё единообразное оружие. Это были уже не просто банды, не сильно отличающиеся от башибузуков, а организованная военная сила. Павел Ницеевский читал большую статью об организации полков «мухаммадие» ещё в Бранденбурге, в журнале «Wiadomo?ci wojskowe» в местной библиотеке. О том, что новые курдские полки оправдали вложенные в них турецким императором средства, знали все – известия о падении Диарбекира и подписании Арменией мира с курдами, явно выглядевшего, как поражение христиан, писали все бранденбургские газеты. Не без злорадных интонаций – «Польшу» в Бранденбурге не любили, как и её союзников.

Но при всех своих успехах «принадлежащих Муххамеду» полков дисциплина в них всегда оставляла желать лучшего. Так и сейчас, оскорблённый Павлом капитан Дахуки наверняка уже подбивает своих товарищей отомстить «проклятым гяурам». Что полностью отвечало планам генерала Госевского.

Как заметил капитан Ницеевский, курды были вооружены укороченными драгунскими карабинами, значительно уступавшими по дальности «Ударному-41» солдат Московского полка. Кроме того, карабин Дрейзе отличает от турецких (точнее сказать, английских – турки никогда не умели делать хорошего оружия) карабинов восьмого Диарбекирского в два раза большая скорострельность (преимущества унитарного патрона) и вообще подготовка стрелков.

Поэтому, когда «Московский» приблизился к «гранатовым» курдам на расстояние выстрела (компания капитана Ницеевского оказалась при этом на том же холмике, где они так счастливо отбили атаку башибузуков) и открыл огонь по неприятелю, тот не смог достойно ответить – пули курдов попросту не долетали до солдат «Пятьдесят Пятого», в то время как их собственные поражали курдов одного за другим.

На «той» стороне заиграл горн, и вражеские шеренги начали приближаться. Естественно, при движении темп их стрельбы замедлился, так некоторое время они служили товарищам Павла прямо-таки идеальными мишенями. Наконец, подойдя достаточно близко, они сами начали стрелять и иногда даже попадать (в компании капитана Ницеевского несколько человек упало). Но у генералы был для диарбекирцев ещё один сюрприз.

Из-за расступившихся солдат ударила картечью полковая батарея – расстояние для картечного огня было как раз подходящее. И снова – не единожды. Поняв, что на месте их перестреляют, как куропаток, курды бросились бегом в атаку. И повторилась история с башибузуками – атакуя вверх по склону «мухаммадие» несли огромные потери от меткого огня «Пятьдесят Пятого» – артиллерийского и ружейного. А затем, когда полк атаковал их в штыки, им пришёл конец. Наверное, не всем – капитан Ницеевский видел в пыли синие фигуры, верхом удирающие по дороге.

Капитану Дахуки не удалось ни вырвать сердце капитана Ницеевского, ни растоптать его в пыли, хотя самого капитана он нашёл. Как и свою собственную смерть – Павел застрелил его из купленного в Потсдаме многозарядного пистолета конструкции атлантиста¹⁴ Кольта. Это было великолепное оружие: представьте себе пистолет, из которого можно выстрелить подряд шесть раз, не перезаряжая. Говорят, что неутомимый изобретатель строит фабрику в Хортице, после чего намеревается вооружить своим изделием всех офицеров цесарского войска. Скорей бы.

- Неуравновешенный глупец, – так оценил действия своего противника генерал Госевский после боя, – дал понести себя чувствам, а не разуму. Похоже, полковник, – обратился он к полковнику Маслову, стоявшему за поход в Закавказье, – если у турок и дальше только такие заслоны, мы можем чувствовать себя в безопасности.

Анкарские драгуны так и ограничились перестрелкой на флангах. Они даже не атаковали «московский», когда тот добивал курдов. Похоже, они полностью разделяли мнение генерала Госевского о своём союзнике и не собирались связывать свою судьбу с ним. Так или иначе, полк шёл дальше – в направлении на Спер, к свободе. Экипажи с цивильными двигались за ним.

-----------------------

¹⁴ Т.е. жителя Соединённых Штатов Америки. Название появилось из-за формы этого государства, представляющего собой полосу территории близ побережья Атлантического океана (в основном на восток от гор Аппалачи). Сами жители США используют в отношении себя этноним «американец».

Изменено 16 Feb 2014 пользователем moscow_guest

[Antabus]

Курдский капитан с натуры писан, инфа 100% :good:

[moscow_guest]

Курдский капитан с натуры писан, инфа 100%

Курды, они такие...

Вот, примерно такие

[moscow_guest]

…

Несколько часов перехода – и уже привал. Если бы так маршировала его компания, генерал Госевский немедленно бы разжаловал его, капитана Ницеевского, обратно в поручики, если не в рядовые. А уж новый капитан, несомненно, показал бы разгильдяям-солдатам, «gdzie pieprz ro?nie»¹⁵ или даже «где раки зимуют». Последнее, пожалуй, было бы значительно хуже – упрёк (особенно справедливый) на родном москворусском языке всегда принимается тяжелее, чем на официальном языке Цесарства.

В общем, солдатам пришлось бы надолго забыть такие вещи, как сон и отдых в пользу бесконечной муштры на плацу и маршей с полной выкладкой по дорогам и лесам герцогства Бранденбург. А генерал смотрел бы на их пот и повторял: «Ci??ko w nauce – lekko w boju»¹⁶. Уж что-что, а соответствующая цитата из великого Суворова у «последнего из Госевских» нашлась бы всегда. Только солдаты «московского» уже давно отмаршировали свои форсированные марши, да и для Владимира Госевского уже закончилось время цитат. А требовать от слабых женщин, чтобы они выполняли всё то, что делают натренированные и вымуштрованные солдаты регулярной пехоты Цесарства, было бы совсем уж чересчур – такой переход убил бы их ещё скорее, чем идущие по пятам турки.

-----------------------

¹⁵ Где перец растёт (польск.)

¹⁶ Тяжело в учении – легко в бою (польск.)

То, что по их следу идёт неприятель, уже не вызывало сомнений. Драгуны спешились и начали подниматься по склону – это он видел собственными глазами. Его смешанный отряд к этому времени уже ушёл вперёд, а он остался в арьергарде вместе с поручиком Дружинко – наблюдать за действиями врага. Увидев поднимающиеся по склону фигурки в знакомых до боли жёлто-голубых мундирах с красными фесками на голове, он уже мог вообразить себе всю цепь дальнейших событий: турецкий ротмистр приказывает прочесать окрестные горы в поисках следов польских недобитков (на остатки армии Великого Княжества регулярные войска императора, вероятно, не стали бы даже тратить времени, предоставив их истребление башибузукам или курдам), малые группы его людей рассеиваются по окрестным склонам, кто-то из них находит подозрительные следы, выстрелом в воздух призывает своих – и дальше начинается уже не столько преследование, сколько охота – на людей, отчаянно пытающихся спастись.

Драгуны, однако, не знают, кто их «дичь» и каков её состав. Скорее всего, их командир исходит из предположения, что преследует уцелевшую от погрома «своего» полка компанию, возможно даже полного состава. А соответственно, не зная о том, что он «травит» только десяток с небольшим солдат (из которых половина – армянские ополченцы) и столько же безоружных женщин, он примет все меры предосторожности, чтобы не попасть в засаду. И для капитана Ницеевского, княжны Арпине Галстян, упрямой Лиануш и прочих единственный шанс уцелеть – это идти всю ночь, ориентируясь по звёздам между верхушками деревьев (здесь, слава Богу, склоны уже не были столь же безлесными, как раньше – на них росли высокие сосны) и надеясь не провалиться в какую-нибудь яму. Осторожный турецкий ротмистр (если он действительно осторожный), наверняка, не рискнёт преследовать своего «зверя» ночью – хотя бы из опасения сбиться со следа. А они за эту ночь могут уйти достаточно далеко – чтобы выиграть у смерти ещё один день жизни.

– Поручик, – обратился он к пытающемуся усевшемуся в тени сосны новгородцу, – как Вы полагаете, где мы сейчас находимся?

– Полагаю, примерно в пятидесяти километрах к западу от города Саригамиш, господин капитан, – все географические расчёты не заняли у поручика Дружинко и минуты – или, возможно, он уже проделал их раньше.

Примерно пятнадцать лет тому назад Цесарская Академия Наук опубликовала доклад о значительной пользе перевода всех мер и весов в Цесарстве на французскую, «метрическую» систему, а Сейм, вдохновлённый веяниями прогресса, принял соответствующие законы. С тех пор все карты выпускались со шкалой не в милях или стаях, а в километрах, а для всех весов обязаны были указываться не фунты, золотники и пуды, а килограммы и граммы. Не всем это пришлось по вкусу, и на рынке даже сейчас, через пятнадцать лет, следовало держать ухо востро и обязательно проверить (хотя бы на глазок), означает ли цифра «2» на гире «2 килограмма» или же «2 фунта». За ошибку пришлось бы изрядно заплатить.

Арсений же Дружинко чувствовал себя в этих новых мерах, как рыба в воде. Вообще-то он точно так же чувствовал себя и с любыми другими мерами и весами. Расстояние до этого самого Саригамиша (высчитанное им то ли по звёздам, то ли по солнцу, то ли по каким-то одному ему известным горам) он мог бы назвать так же легко и в москворусских вёрстах и в старопольских мильных стаях и в английских милях, хоть сухопутных, хоть морских. И, скорее всего, его цифры были точные. Во всяком случае, мерной линейки точнее головы поручика Арсения Дружинко из Новгорода в распоряжении капитана Ницеевского не было. Одно слово – банкир.

– Не слушайте этого шведа, господин капитан, – подал голос стоявший на карауле Сибириец, – откуда ему знать-то, даже и со всей своей латынью?

– Я никакой не швед, а новгородец, – обиженно возразил поручик.

Он всегда попадался на «подначки» вахмистра Куника, а тот пользовался этим вовсю. Следить за их перепалками бывало забавно, но следовало помнить, что их необходимо вовремя пресекать, не давая перерасти в ссору.

– Да вы все, что шведы, что новгородцы – одним миром мазаны, – не успокаивался Сибириец, – одно слово – латины! Москву – сожгли, Варшаву – сожгли, чего ж с вас взять-то?

– Я Вам уже говорил, Куник, что я никакой не швед. Новгородцы всегда были верными подданными цесаря! Да и Вы сами, Куник, такой же «сибириец», какой я «швед»! А что касается нашего местоположения, то смотрите: за день мы проходим примерно…

Особенностью поручика Дружинко было то, что он обращался на «Вы» ко всем без исключения, включая нижних чинов и армянских девок. Понаблюдав за ним, Павел Ницеевский вынужден был согласиться с тем неведомым чином в Министерстве Войны, что принимал решения о назначениях в войске. Хорошим строевым офицером новгородец при этой его почти что ритуальной вежливости не стал бы никак – солдаты этого никоим образом бы не приняли, а вот хорошим офицером штаба при такой почти что идеальной памяти и точности в расчётах – почти наверняка. «Почти» – потому что бывают обстоятельства, крайне резко меняющие обстоятельства прохождения службы. Такие как сейчас, например.

Сибириец тем временем начал прохаживаться насчёт «нюстадландских папистов, предпочитающих собственному языку латинскую тарабарщину». Дело заходило уже слишком далеко, и капитан счёл необходимым своё вмешательство.

– Вахмистр Куник! Смир-на! Вы в карауле или где? Вы слышали о «Регуламине Службы Караульной» или нет? Разве Регуламин¹⁷ разрешает караульным вступать в посторонние разговоры? Отвечать немедленно!

-----------------------

¹⁷ Устав (москворусск.)

– Никак нет, господин капитан! – вытянулся по стойке «смирно» Сибириец, – «Регуламин Службы Караульной» запрещает караульным при исполнении их обязанностей вступать в посторонние разговоры! – поняв, что чаша терпения капитана переполнилась, он смотрел на него самым преданным взглядом.

– Шагом марш! – вахмистр, печатая шаг, отошёл от дерева, споткнулся на каком-то камне и залёг у куста на вершине холма.

Сибириец был всем хорош, как вахмистр (или по-пехотному, подофицер), но он не прощал слабины никому из начальников. За ним надо было следить и в случае чего твёрдо «ставить его на место». Его деревенское происхождение приучило видеть в «господах офицерах», существ высшего, недостижимого для «простого мужика» порядка, и безропотно подчиняться их авторитету. Если же кто-то из вышестоящих показывал признаки «обычных» человеческих слабостей: тщеславия, зависти, жадности или, упаси боже, трусости, то в глазах вахмистра Игнатия Куника падал со своего пьедестала ниже чем в своё время пал с небес Враг Рода Человеческого. После этого его ожидала участь всех низвергнутых кумиров: ничтожество и презрение. Непосредственному командиру Куника поручику краковских улан Тадеушу Чапскому удалось удержаться на этом Олимпе, так что за ним Сибириец был готов пойти в огонь и в воду. И в равной, если не в большей степени удалось приобрести и укрепить свой авторитет капитану Павлу Ницеевскому.

А вот Арсения Дружинко Сибириец с самого начала стал воспринимать, как равного себе, несмотря на офицерские эполеты сего уроженца Новгорода. Тот же не особенно стремился демонстрировать перед вахмистром своё превосходство, вероятно, сознавая, что это дело при его совсем даже мирном (если не сказать – смирном) характере обречено на провал. Единственно, чего новгородец действительно не переносил – это насмешек над его религией.

Когда-то давно новгородцы исповедовали такую же православную религию, как москворусы из Москвы и великорусы из Костромы. Точнее говоря, в те времена еще не было ни «москворусов», ни «великорусов», ни «новгородцев», как отдельных народов. Все они носили имя «русских» и жили в едином Царстве Российском. Но настало тяжёлое, точнее «смутное» время. На престоле в Москве самозванец сменял самозванца, брат пошёл на брата, войско одних наёмников билось с другим.

Тогда король шведский, фанатичный католик Сигизмунд Ваза решил обратить Царство Российское в католичество «ad majorem Dei gloriam» – «к вящей славе Господней». Шведская армия захватила Новгород и Тверь, а затем и Москву. Когда государство было уже на грани гибели, послы из Москвы (точнее, из Нижнего Новгорода на Волге, так как столица была уже захвачена неприятелем) прибыли за помощью в Варшаву, столицу Королевства Двух Народов к королю Сигизмунду Ягеллону, сыну знаменитого Сигизмунда-Августа и королевы Барбары за помощью против шведов.

Король согласился помочь, войско гетмана Ходкевича выбило шведов из Кремля и освободило русскую столицу от иноверцев. В знак благодарности, царём был избран сын короля Сигизмунда – Владислав Ягеллон. Но шведы укрепились на севере, и победить их с ходу не удалось. Тверь и Новгород остались под их властью. Тем временем в Костроме «великорусы» (тогда, впрочем, их так ещё никто не называл) подняли бунт против законного царя в пользу самозванца из рода Романовых. Но никого из Костромы в отряде капитана Ницеевского всё равно не было, так что это сейчас не важно.

А важно то, что новгородцы, чтобы выжить, были вынуждены стать католиками. И всё время, пока новгородские земли («Нюстадланд» по-шведски) находились в составе Королевства Шведского, верно служили своему новому суверену. Вплоть до того, как в 1709 г. войско образованного к тому времени на месте независимых России и Польши Цесарства Многих Народов, принудило, наконец-то, Новгород к капитуляции. Одним из пунктов соглашения между предводителями отходившего в небытие «Нюстадланда» и цесарем Якубом Собесским было сохранение всех прав католической веры, которую новгородцы за десятилетия шведского правления уже привыкли считать своей. Москворусский комиссар Иван Степанович Мазепин на коленях умолял монарха отменить своё решение, но Якуб был неумолим – если Цесарство позволяет исповедовать православную веру москвичам и «истинно-православную» – костромичам, то почему оно, в конце концов, не может позволить исповедовать свою католическую веру новгородцам? От волнения комиссар Мазепин слёг и скончался, но цесарский универсал остался в силе.

С тех пор прошёл век с лишним, и за всё это время Новгород не только никогда не пытался взбунтоваться против Киева, но даже и неоднократно доказывал свою верность Цесарству. Увы, многие, особенно из необразованных классов, продолжают при каждом удобном случае сводить с «папистами» старые счёты. Это, безусловно, является недопустимым и он, капитан Павел Ницеевский, обязан следить, чтобы словесные «баталии» его людей не переросли в кровавые стычки. Это тем более недопустимо, когда «на хвосте» у них сидит беспощадный враг.

Тень от ствола дерева достигла лежащего на высохшей земле большого камня. Значит, получасовой привал закончился. Пора поднимать людей и продолжать своё бегство. Павел дал знак новгородцу и кракусу – те расталкивали расслабившихся в тени ополченцев и лежавших с ними в обнимку армянок. Арпине Павлу будить не хотелось – так сладко она спала, с мешком провизии вместо подушки. Вот она улыбнусь во сне – наверное, ей снилось что-то хорошее. Княжна была прелестна даже в мундире хорунжего – одеваться так, как пристало барышне её положения, она с самого начала не желала. И то правда – ни одно платье, достойное благородной княжны, не приспособлено для перехода через горы. В таких платьях такие барышни должны кружиться в вальсе на балах, а не убегать от наседающих турок. Вот только для этого рядом с ними должны быть мужчины, которые их от этих самых турок защитят. А в бывшем Великом Княжестве Армянском таких уже, судя по всему, не осталось. И даже в своих собственных способностях сделать это Павел Ницеевский весьма и весьма сомневался. Но он сделает для этого всё возможное и невозможное. Пока он жив – с девушкой ничего не случится!

– Господин капитан? – Чапский стоял за плечом и выразительно переводил взгляд с лица капитана на спящую княжну Арпине Галстян.

Время неумолимо. Ждать нельзя. Вперёд, только вперёд!

– Княжна, проснитесь! Мы выступаем.

Изменено 12 Mar 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

…

Матушка сидела около её кроватки, такой маленькой уютной кроватки, и тихо пела ей песню.

- Щечка у тебя бела,

Родинке на ней — хвала!

Дочь я на руки взяла,

В розовый цветник пришла.

Алые сорву цветочки

Для моей любимой дочки.

Матушка улыбалась и гладила её по головке. Было тепло и уютно, так, как когда-то в далёком-далёком детстве. Тогда она лежала в своей постельке, а в окно светил рогатый месяц. Арпине огляделась, высматривая месяц. Почему здесь не видно месяца?

- Пусть не розе соловей –

Доченьке поет моей.

Златотканый твой наряд

Пусть людской чарует взгляд.¹⁸

-----------------------

¹⁸пер.с арм.Н.Гребнева

Где же месяц? В ночном небе всегда был месяц, неужели же матушка не видит, что на небе пропал месяц? И почему здесь такое светлое небо? Куда пропала ночь? Арпине почувствовала себя неправильно. Она же не одета! Это ужасно! Она не может лежать среди бела дня совсем неодетой! А вдруг кто-то придёт? ОНИ придут!

- Матушка, помоги мне! – Арпине попыталась приподняться.

У неё не получилось. Надо было открыть глаза – веки не желали слушаться. Колыбельная продолжала звучать, всё громче и громче.

- Воробьи и куропатки

Пусть с тобой играют в прятки, – это не был голос матушки!

Кто это? Арпине знала этот голос. Ей нужно немедленно открыть глаза!

- А пока бы на замок

Запереть твой язычок, – при последних словах она прищёлкнула языком.

ОНА прищёлкнула языком. Глаза Арпине открылись сами собой. На неё смотрела ОНА – такая же, как ТОГДА, с теми же чужими, холодными, почти рыбьими глазами.

- Теперь твоя очередь, Арпине Галстян, – Арпине почувствовала, как горло стискивают ЕЁ цепкие пальцы, – Теперь настала твоя очередь. Княжна, проснитесь!

Арпине отчаянно пыталась закричать, но не могла. Она ни о чём не могла думать, её просто переполнял невыносимый животный ужас.

- Княжна, проснитесь! Мы выступаем.

Оцепенение прошло, хотя её по-прежнему била дрожь. Теперь, наяву, глаза открылись легко. На неё пристально смотрел тот самый польский капитан. Павел – так его звали. Он перестал трясти Арпине за плечо.

- У нас нет времени, княжна. До вечера привала не будет. Мы выступаем, – повторил он ещё раз.

Всё это время капитан смотрел на неё, не отрываясь, и взгляд его был глубокий, проникающий в душу. Казалось он понимает, что думает сейчас Арпине. Княжна отвела взгляд. Матушка предупреждала её, чтобы не смотреть в глаза мужчинам. «Девушку украшает скромность», – всегда говорила она.

- Да, господин капитан, – произнесла Арпине, – я готова.

Она встала, приподняла с земли мешок с вяленым мясом и закинула его за плечи. Здесь не было ни носильщиков, ни повозок, так что всё приходилось носить на себе: мясо, лаваш и фляги с водой. Всем без исключения: офицерам, солдатам, женщинам. Капитан не сделал исключения даже для барышни из одного лучших домов Великого Княжества, хотя постарался, как мог, облегчить её ношу. Павел… то есть капитан, был, без сомнения, во всём прав – никто не знал, когда именно им удастся пополнить свои запасы.

«Вы ведёте себя до крайней степени неприлично», – такой выговор непременно услышала бы Арпине от возмущённой до глубины души сиятельной княгини Аревик. «Вы одеты исключительно неподобающе для молодой барышни Вашего происхождения», – так сказала бы, увидев её в мужском костюме, благородная супруга князя Левона Галстяна, нахангапета¹⁹ города Карина и прилегающей области. «Да будет Вам известно, дочь моя, что я крайне Вами недовольна», – сказала бы матушка своей заблудившейся в злых страшных горах маленькой дочке по имени Арпине.

- Быстрее, женщины, время дорого!

Они снова тронулись в путь.

-----------------------

¹⁹ губернатора (арм.)

Изменено 20 Mar 2012 пользователем moscow_guest

[Antabus]

Что значит волшебная сила искусства! Прочёл ночью, а потом ОНА мне тоже приснилась, но - предупреждён, значит - вооружен. Я во сне знал, что она - из вашего рассказа, поэтому сделал усилие и проснулся, не дожидаясь, когда посмотрит.Так что глаз не видел, чему рад.

[moscow_guest]

Что значит волшебная сила искусства! Прочёл ночью, а потом ОНА мне тоже приснилась, но - предупреждён, значит - вооружен. Я во сне знал, что она - из вашего рассказа, поэтому сделал усилие и проснулся, не дожидаясь, когда посмотрит.Так что глаз не видел, чему рад.

А что тогда будет, когда ОНА появится во всей своей красе...

Одно слово - СИГ (ну почти что)! :threaten:

Изменено 21 Mar 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

…

- Ах, милая моя Арпине, ты просто не представляешь, как меня возмущает мысль уехать отсюда. Бросить всё и покинуть наш Карин только потому, что этому глупому турецкому императору пришла в голову мысль начать свою глупую войну – что может быть несуразнее?

Лучшая подруга Арпине была просто само отчаяние. Казалось, ей предстоит покинуть Карин навсегда, а не только до конца войны. Самой Арпине тоже не хотелось никуда ехать, но отец так сказал, и потом, с другой стороны…

- Подумай, дорогая Анета, – тот, кто назвал бы Ануш Манукян её «обычным» армянским именем, рисковал бы услышать от неё решительное «фи» и вообще поссориться с ней надолго, если не навеки, – ведь что есть интересного в Карине, что ты ещё не видела? Ведь не баранов же на наших пыльных улицах?

- Фи, эти бараны…, – протянула Анета, – Например, в Киеве баранов нет, и это очень хорошо. Улицы должны быть чистыми, мощёными и свободными от всякого скота, рогатого или нет. По ним должны ездить кареты, коляски и другие экипажи, а не какие-то вонючие и скрипучие арбы. Боже мой, как ужасно вернуться из КИЕВА, – да, именно так она и произнесла, – сюда, в эту пыль и дикость!

Анета знала, о чём говорила – пять лет тому назад её отец, городской судья Карина, был в столице Цесарства вместе с депутацией армянских сословий, прибывших вместе с Великим Князем. По возвращении Анета с гордостью показывала всем подругам свой чёрный силуэт, вырезанный из бумаги художником на Крещатике. «Боже, там один Крещатик, наверное, больше, чем весь наш Карин!», – рассказывала она прочим юным барышням. В качестве доказательства Анета подарила каждой из своих подруг по гравюре с видом Киева (Арпине досталось изображение Мариинского дворца, увидев его, матушка чуть было не разрыдалась). В одном подслушанном Арпине разговоре судья Вазген Манукян жаловался отцу, что одни эти гравюры для старшей дочери (не считая всех прочих подарков) обошлись ему в целые сто гривен. «Я разорён, Левон-джан, я просто разорён», – жаловался он отцу.

- Но всё же наш Карин тоже по-своему мил, – щебетала Анета, наливая себе чай из фарфорового чайника саксонской работы, – Киев, конечно, прекрасен, но право же, где там можно найти такие горы, как у нас? Ты знаешь, милая Арпине, – на берегах великого Днепра я всегда скучала по нашим горам, ах!

Анета выпила ещё один глоток чая, поставила чашку на столик и мечтательно прикрыла глаза.

- Ах, что же может быть в мире красивее наших армянских гор, милая моя Арпине? Особенно весной, когда они покрываются прекрасной зеленью. За одну такую весну в горах я готова простить нашей бедной Армении и её бедность, и её отсталость, и её дикость. В Киеве, при всём его великолепии, никто даже не представляет, что это такое, ах!

- Вот видишь, дорогая Анета, как всё удачно складывается, – здесь Арпине спохватилась, – Нет, конечно, война – это ужасно, я буду молиться за моего отца и за твоих братьев (старшие браться Анеты, Ованес и Вазген, были офицерами в отцовском Каринском полку, как раз готовящемся к выступлению вместе с гетманом), чтобы они… чтобы им ничего не стало. Но ведь к весне война наверняка уже закончится, и мы с тобой вернёмся, чтобы увидеть покрытые зеленью наши горы.

Арпине налила себе чая. Тот успел остыть.

- Люсавард! Люсавард, иди сюда!

- Да, моя госпожа, – служанка уже стояла рядом.

- Принеси нам горячего чая! – приказала Арпине.

Люсавард бесшумно вышла.

- Гетман разобьёт турок, – с уверенностью сказала Анета, – и мы вернёмся. Говорят, что он проследует через наш город. Вот бы узнать когда именно.

И здесь-то пришло время торжествовать Арпине. Почти всю жизнь она завидовала подруге, что та сама (а не только по рассказам матушки) узнала цесарскую столицу, так что сегодня, сейчас будет более чем справедливо, что Анета услышит эту новость именно от неё. Да, от неё, ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС! Тем более, что она просто обязана поделиться этой новостью (даже НОВОСТЬЮ) со своей лучшей подругой немедленно! И обязательно до того, как ей об этом скажет её отец, разговаривающий в кабинете с отцом Арпине, князем Левоном Галстяном.

- Гетман Юзеф Бем, – Арпине старательно произносила каждое слово, – будет в Карине послезавтра. Он остановится в нашем доме. А по случаю его прибытия мой отец даст бал.

Ну наконец-то! Арпине-таки удалось взять реванш у Анеты за те годы, что дочери нахангапета приходилось слышать от дочери судьи «а вот, когда мы были в Киеве…». Её собеседница была как будто поражена громом и потеряла дар речи. Пока Арпине наслаждалась этим зрелищем, Люсавард принесла новый чайник и поставила его на столике перед барышнями.

- И ты…, – произнесла наконец-то Анета, и ты, ничего мне не сказала? Гадкая Арпине, – добавила она с укоризной и шутя покачала указательным пальцем. Кружева на больших рукавах её шёлкового платья тихо зашуршали.

- Ах, ты знаешь, милая Анета, у меня это как-то вылетело из головы. Понимаешь, дела…

Арпине сделала самое невинное лицо. Месть местью, а ссориться с подругой не стоит.

- Мой отец сказал мне, как раз перед вашим визитом, – теперь чай был, действительно, горячий, такой, какой и должен быть чай, – а я всё никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы тебе сказать…

На самом деле отец ничего ей не говорил – она просто подслушала разговор между отцом и матушкой в спальне. Но Анете Манукян знать об этом вовсе необязательно.

- Боже, что делать! – ужаснулась Анета, – Бал послезавтра, а у меня ещё ничего не готово! Хотя знаешь, моя модистка должна как раз завтра закончить мне новое платье, такое зелёное, с рюшечками. Я заказала его по эскизу из «Pisma m?d damskich»²⁰ с прошлого месяца. Ты его ещё не видела, моя милая Арпине? Ой, я же тебе его не показала, когда его доставили из Киева, прости пожалуйста. Хочешь посмотреть?

- Да, конечно, дорогая Анета, – Арпине с досадой заметила, как подруга отвоёвывает обратно потерянную было территорию, – обязательно покажи мне его. Он у тебя с собой?

Дверь распахнулась настежь, и в гостиную ворвался маленький брат Петрос верхом на деревянной лошадке с деревянной саблей в руке.

- А вы знаете, что к нам едет польский гетман вместе со всем войском! А потом он вместе с папенькой пойдёт бить турок! Ура!

- Петрос! – обе барышни закричали хором.

Но братец не стал их слушать и так же «ускакал» обратно.

- Ах, эти маленькие дети, – вздохнула Анета, обмахиваясь веером, – так о чём я? Ой, кажется, я забыла журнал в нашей коляске.

- Эй, Люсавард!

-----------------------

²⁰ Журнал дамских мод (польск.)

[moscow_guest]

…

Нога соскользнула с неверного камня. Арпине не удержала равновесия и упала на колени.

- Осторожно, княжна, – Павел… капитан Ницеевский помог ей подняться.

Капитан всегда так вежлив… и только. Он вежливо выслушивал её вопросы, давал на них вежливые ответы, помогал ей в дороге (как сейчас, переложив основные тяжести из её мешка в собственный), но всё равно оставался далеко, оставался «капитаном Ницеевским», не «Павлом». Без Павла Ницеевского и его людей они бы пропали – пропали бы все, без исключения. Пропали бы, заблудившись в горах. Пропали бы, не сумев спрятаться от разъярённых «волков». Пропали бы, просто впав в панику и перессорившись между собой. Да что там говорить, они все просто остались бы ТАМ, в этом ужасном месте, без тени надежды на спасение.

…

Ночь. Такая же, как остальные. Колеблющееся пламя свечи. Тени на ковре. Обычные звуки из-за стен. Шум ветра. Писк крадущихся мышей. Тихий плач соседок. Из соседней комнаты голоса «волков». Она уже их не боится – ей просто всё равно. Будет то, что будет, какая разница… Собаки не лают. Их перебили вместе с жителями. Арпине сидит на ковре, обняв колени.

Во дворе какое-то движение. Смотреть незачем. Что-то падает внизу, в магазе²¹. Прислушиваться незачем. Ничего хорошего. Нет и быть не может. Только ночь, «волки» и пустота. В душе. Всё кончилось. Жизнь кончилась. Давным-давно. На пыльной дороге из Баберда неизвестно куда. Неважно.

Грохот выломанной двери. В соседней комнате звон стали. Крики. Стоны. Это конец. Наконец-то. Надо приготовиться. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое…

- Niech to wszystkie diabli!²² – это же не по-турецки! Неужели…

С грохотом распахивается ИХ дверь. В затхлую комнату врывается порыв ветра. Он почти задувает свечу, но она выдерживает. В комнате вооружённые люди. Это не «волки» и вообще не башибузуки. У башибузуков не бывает мундиров, единственно лохмотья.

-----------------------

²¹ Магаза (арм.) – кладовая в полуподвальном этаже дома

²² Чтоб все черти! (польск.)

- Господин капитан, здесь больше никого нет, только эти женщины, – офицер (да, несомненно, офицер) в мундире улана обращается к другому офицеру, в кивере.

Все взгляды прикованы к этому офицеру. Эполеты без бахромы и звёздочек (отец научил Арпине, будущую жену гвардейского офицера, разбирать знаки различия и не путаться в военных чинах) – капитан пехоты. Застёгнутый под подбородком кивер почти что касается потолочной балки. На кивере – орёл в золотой короне. В дрожащем свете свечи корона мерцает, как звезда на небе. Войско цесаря всё-таки пришло их освободить. Но почему же так поздно!

- Дорогие сударыни, – говорит офицер в кивере, – я Павел Ницеевский, капитан войска Цесарства Многих Народов. В настоящий момент вы в безопасности, но нам нужно незамедлительно покинуть это село. Прошу вас одеться и собрать всё самое необходимое. Мы должны выступить ещё до рассвета.

Её соседки смотрят на капитана с надеждой и непониманием. Откуда им, простым селянкам, знать польский язык? Но и это предусмотрено капитаном – парень в разорванном до невозможности мундире Княжества с двумя пистолетами за поясом повторяет всё это по-армянски. Но почему, почему же, почему этот капитан не пришёл со своим орлом в короне ТУДА, на пыльную дорогу из Баберда в никуда! Почему он не остановил ЕЁ руку!

- Почему? Почему? Где вы были раньше! – надрывно кричит по-польски женский голос. Её собственный голос.

- Куда мне теперь идти? Зачем? Зачем! Зачем!!!

Арпине не понимает, зачем она выкрикивает эти слова. Они вырываются из её горла сами по себе, без её воли. Им нужно освободиться, чтобы не дать накопившимся боли и отчаянию разорвать сердце.

- Пусти меня! Пусти меня, грязная скотина! – Арпине чувствует, как её стискивают сильные мужские руки. Кто прижимает её к себе, так, что перехватывает дыхание? Польский капитан или очередной потный «волк»? Вырваться! Вырваться и убежать!

- Спокойно, барышня, спокойно. Вам ничто не грозит. Никто вам здесь не сделает ничего плохого. Успокойтесь и вдохните глубже.

Её уже не сжимают изо всех сил. Теперь Арпине сама прижимается к капитану и прячет голову у него на груди.

- Где же? Ты? Был? Раньше? – это уже не крик, а просто тихий плач.

Арпине поднимает заплаканные глаза. Капитан понимающе смотрит на неё сверху вниз.

…

Бум-м-м! По горам разнеслось эхо выстрела. Арпине не стала смотреть назад – она знала, что рано или поздно это должно было произойти. Турецкий разведчик нашёл их след и выстрелом призывал своих. Задерживаться было нельзя – и незачем. Но женщины и солдаты остановились и начали взволнованно оглядываться.

- Эй, вы! Что встали? – закричала на них Арпине, – Вперёд, двигать ногами!

Все молча двинулись дальше. Только Лиануш тихо проворчала:

- Ишь, разоралась, княжна из-под турка!

Арпине сделала вид, что не слышит – на препирательства с вздорной бабой времени у неё не было. Капитан одобрительно ей улыбнулся, обернувшись. О, Боже, почему же ты не позволил нам встретиться в другое время и в другом месте?

Изменено 22 Apr 2012 пользователем moscow_guest