Рассказы с конкурса "Мирная счастливая жизнь"

[John D. Long]

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году

В детстве и молодости он мечтал стать художником или авиаконструктором. В случае необходимости строить военную карьеру он, скрепя сердце, был согласен стать пилотом. Но ни одно из желаний юности так и не исполнилось. Судьба занесла его на флот, причём не просто на военный корабль — на подводную лодку. И теперь он был заперт в тесной скорлупке под глубокой толщей воды. Один из избранников, которым выпала «честь» принять участие в одной из самых величайших операций Императорского флота. Он станет частью события, которое изменит судьбу Японии, а ещё, возможно, целого мира. И неизвестно, суждено ли ему будет вернуться домой после этого…

— Ты! Миядзаки! — раздался над его ухом яростный шёпот. — Не витай в облаках! Занимайся делом!

То, что старший по званию обратился к нему не просто злобно, но ещё и назвав по фамилии, свидетельствовало о том, что тот был на взводе — и ситуацию нельзя усугублять. Миядзаки ничего не сказал в ответ — просто приступил к работе, не тратя времени на бесполезные извинения.

На подводной лодке царила гнетущая напряжённость. Большинство членов экипажа молчали — лишь изредка по отсекам разносились тихие команды офицеров. Это была одна субмарина — из множества, что шли на восток. Когда они достигнут своей цели, наступит момент Истины. Всё зависит от того, будет ли выполнен Приказ. Миядзаки до самого конца надеялся на то, что командование не решится, что всё отменят в последний момент. Но надежда… надежда — это утешение обречённых. Решение уже принято теми, кому никто не станет перечить. Даже если хотя бы у кого-нибудь не поднимется рука… всё равно таковых окажется слишком мало. Это свершится — и история будет поделена на «до» и «после».

Вот капитан субмарины сообщил экипажу:

— Мы на позиции. Раньше срока. Хорошо. Ждём условленного времени.

И снова тишина — ещё более напряжённая и жуткая, чем раньше. Скоро, очень скоро случится неизбежное.

Спустя примерно три часа капитан неожиданно встал со своего места и повернулся к экипажу, облегчённо улыбнувшись. Моряки на время прекратили бурную деятельность — им предстояло выслушать речь своего начальника.

Капитан однозначно не соответствовал стереотипу «прямолинейного военного» — на самом его лице было написано, что это человек не просто образованный, а эрудированный и даже интеллигентный.

Он произнёс целую речь. В которой разъяснял для простых моряков причины того, что сейчас происходит. О том, что у Японии не было выбора. О том, что Империя окружена множеством врагов. О том, что цель колониальных и социалистических держав — не допустить азиатские народы в круг равных, так и оставив их в подчинённом положении. О том, что Империя лишь решала свои задачи в Китае — но её враги, не думая о последствиях, развернули полноценное наступление. Они начали душить Японию.

— Но они не понимают нашего характера, нашего образа мыслей, — продолжал вещать капитан, время от времени поглядывая на часы. — Мы готовы терпеть издержки ради того, чтобы достигнуть жизненно важной для нашей Империи цели. Сколько бы они нас ни душили, сколько бы порезов нам ни нанесли — мы не отступимся. Мы будем продолжать идти по своему пути. Однако… Когда их действия становятся для нас угрозой… Мы отвечаем!

И тут капитан вскинул руки, сжав ладони в кулаки, его лицо перекосило, голос сорвался на дикий крик.

— Они столкнутся с закономерными последствиями! Они прочувствуют на себе, что значит дразнить нас! На них обрушится сам Камикадзе — Божественный Ветер, что несёт возмездие всем, кто покусится на наши Священные Земли! И вам выпала честь выпустить сей Божественный Ветер на волю! Так отриньте сомнения! Не посрамите Императора! КАЖДЫЙ! ИЗ НАС! ВЫПОЛНИТ! СВОЙ! ДОЛГ! ТЭННО ХАЙКА, БАНЗАЙ!!!

Все моряки в едином порыве раз за разом вскидывали руки, и яростный хор в такт движениям издавал неистовый крик:

— БАНЗАЙ!!! БАНЗАЙ!!! БАНЗАЙ!!!

Миядзаки тоже вскидывал руки и кричал вместе со всеми. Но делал это без особого энтузиазма — просто чтобы не выделяться. Он верил, что не одинок в этом притворстве. Он надеялся, что не одинок.

***

Даже по прошествии более чем двадцати лет после окончания Освободительной войны новый Париж не радовал глаз. И дело было, как ни странно, не в жутких разрушениях, которые причинила городу давняя битва, когда окружившие столицу Франции войска Германской Красной Армии добивали стоявших насмерть обречённых империалистов. Нет, старые раны уже давно залечены, и пресловутое «эхо войны» здесь не присутствовало даже в виде отголосков. Проблема была в самой реконструкции.

Сначала планировалось восстановить Париж в его довоенном облике. Однако разрушения, причинённые городу во время войны, оказались настолько ужасными, что неизбежно нашлись те, кто настаивал на капитальной перестройке в соответствии с требованиями новой эпохи… и новой идеологии. Особенный пыл проявлял архитектор Ле Корбюзье — вот он и возглавил комиссию по реконструкции. Но Сергею не особо понравился результат. Все эти однотипные серые коробки были хорошим функциональным решением для жилых кварталов, но когда из них пытаются вылепить городской центр… Конечно, новые здания в изобилии украшали мозаиками и барельефами, но это не особо помогало — не лучшая замена Османовской архитектуре, отнюдь не лучшая. Вдобавок и в самой концепции было что-то не то. Слишком широкие, даже избыточные для такого количества автомобилей, проспекты, необъятные открытые пространства, которые по мере возможностей заполняли площадями и парковыми зонами — новый Париж создавал ощущение одиночества. Усугубляло ситуацию то, что, казалось бы, утверждённые планы реконструкции менялись по нескольку раз, причём менялись уже тогда, когда перестройка шла полным ходом. Экспертам (прежде всего экономистам) неоднократно приходилось остужать неистовый пыл передового архитектора, так что многие его идеи так и остались нереализованными. Да вдобавок он ещё и умер два года назад, не успев довести свой проект до конца — в итоге работу доделывают (до сих пор) люди, не обладающие настолько авангардным мышлением, как покойный создатель Нового Парижа. Так что город до сих пор выглядел явно «незаконченным» — и эта «незаконченность» видна невооружённым глазом.

Тем не менее, Сергей всё равно находился в хорошем настроении — даже несмотря на то, что город ему не нравился, а на дворе стояла хмурая погода, характерная для поздней осени. Практически все подготовительные работы к Съезду были завершены, но сам Съезд ещё не начался — так что Сергею выпало немало свободного времени, которое нужно провести с пользой. А именно — вдоволь нагуляться по городу, полюбоваться его красотами, посетить приятные заведения и понаблюдать за его жителями.

Пускай Париж и превратился в «Царство мокрого бетона и скользкого асфальта», жизнь в нём била ключом. По широким проспектам неслись ряды разноцветных машин, повсюду развешаны яркие рекламные вывески, а люди выглядели обеспеченными и довольными. Магазины с доверху заполненными прилавками ломились от покупателей, по тротуарам спешили суетливые прохожие, по паркам и площадям гуляли довольные мамы с радостными детьми. Это была идиллия — наверное, та самая идиллия, о которой мечтали люди, пережившие прежнее грозное время.

Империалистическая война… Героические, но тяжёлые битвы Революции… СССР во враждебном окружении мирового капитала… Снова война — теперь уже Освободительная… Всё это заняло лет двадцать — даже больше. Но в итоге следующие двадцать лет люди живут в мире и благополучии — после всего произошедшего человечество более чем заслуживает нынешней идиллии. Так пусть она продлится не двадцать лет, а гораздо, гораздо дольше.

Впрочем, не все выглядели довольными этой идиллией. И не все пользовались миром и благополучием достойным образом. Разумеется, в этом плане выделялась молодёжь. Сергей то тут, то там примечал ребят и девчат, явно выделявшихся из толпы. Одни были одеты в нелепые яркие костюмы, уложив волосы в вычурные причёски. Другие — в грязных штанах и рваных куртках, с безумными красными глазами и длинными неопрятными волосами. К тому же все они слушали разносившуюся по всей округе откровенно неприличную музыку, в жанрах которой Сергей не разбирался (и не желал разбираться). Ладно бы они просто кутили и веселились. Но нет — ко всему самому важному и сокровенному они относились с демонстративным неуважением. Они могли состоять, например, в пионерских организациях, но честь галстука для них была пустым звуком. Они не внимали заветам учителей, воспитателей, старших. Они воспринимали поколение своих родителей и дедов как закостеневших ретроградов, которые сожгли свою молодость в войнах и революциях — и теперь отыгрываются на детях, загоняя их в жёсткие рамки и устанавливая мелочный контроль над ними. Они являлись бунтарями — такими же страстными и неистовыми, как их отцы и деды — но, в отличие от старшего поколения, это были бунтари без причины. Многие взрослые, особенно те, кому за пятьдесят, посматривали на них с явным неодобрением — какие дети сейчас пошли? Что новое — безответственное — поколение сделает с миром, который унаследует?

Также бросалось в глаза обилие рекламных вывесок и плакатов — причём преобладали германские товары. Контраст с Россией был разительный — если на Родине государство ещё старалось ограничивать размещение рекламы дабы не потворствовать мещанству, то в Германии, Франции, Италии, Испании от неё рябило в глазах. К тому же на Родине по мере возможности старались рекламу обезличить, поменьше светить наименованиями товаров и предприятий, их произведших, как это было, например, на старых добрых плакатах «Покупайте мороженое!» или «Вам попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!». Умеренный и в то же время творческий подход. Здесь же в лицо прохожему буквально тыкали самыми разнообразными названиями. Игрушки от VEB KVZ, автомобили от AWS и Auto Union, пассажирские авиаперевозки от Interflug, телевизоры, бытовая техника… Все эти германские «народные предприятия» (и не только они) стали вести себя так, словно это не социалистические производства, а коммерческие фирмы, вроде американских корпораций или японских дзайбацу. Увы, в последнее время это явление начало распространяться по всему Союзу — в России и соседних с ней республиках некоторые предприятия тоже начали переступать грань, всё чаще демонстрируя публике яркие кричащие вывески и выставляя качественный товар как свою собственную заслугу… Кстати, выглядит очень подозрительно, что по мере увеличения количества рекламы на улицах растёт и количество развязной молодёжи. И первопричина у этого наверняка общая. Очередная гримаса распространяющегося по Европе «дубчекизма»?

Да, прогулка по улицам Парижа оставила приятное впечатление — даже несмотря на невзрачный вид самого города. Но всё приятное когда-нибудь заканчивается. Сергей посмотрел на часы — и поспешил обратно в гостиницу. Свободное время закончилось — пора отдыхать и готовиться к ответственному мероприятию. Ведь завтра важный день.

***

Площадь Освобождения представляла собой внушительное зрелище — даже несмотря на то, что бруталистская архитектура Дворца Конгресса и окрестных зданий была слишком серой и скорее подавляла нежели впечатляла. Несмотря на пасмурную погоду, площадь и весь город выглядели очень нарядно — вдоль шоссе и пешеходных дорожек, у зданий и монументов в огромном количестве выставлены флагштоки с красными знамёнами и полотнищами, жизнеутверждающе принося с собой яркие краски в этот тусклый мир серого бетона и такого же серого неба. На огромном пространстве между Дворцом Конгресса и Эйфелевой башней нашлось место для неисчислимых толп нарядных людей, вышедших на приветственный митинг. Флаги и транспаранты, которые они несли, тоже способствовали хорошему настроению в условиях пасмурной погоды. И неудивительно — сегодня особенный день. Знаменательное событие — Съезд Республик СССР, к тому же выпавший аккурат на юбилейный год. Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой — это год сорокапятилетия образования СССР, двадцатипятилетия Освобождения Франции, и, конечно же, пятидесятилетия Великой Октябрьской Социалистической Революции. Очевидно, что значительная часть докладов и мероприятий будет посвящена этим событиям.

Сергей стал одним из тех, кому выпала честь войти в состав российской делегации. Конечно, он не занимал высоких должностей в партии или правительстве, но ввиду того, что Съезд пришёлся на юбилейный год, большинство республик расширили свои делегации, включив туда «дополнительных» людей, удостоившихся этой чести за свои успехи на партийно-государственной работе и соответствующие заслуги перед Родиной.

Подойдя к Дворцу Конгресса, Сергей остановился, чтобы полюбоваться открывшимся зрелищем. Дворец, спроектированный Ле Корбюзье, представлял собой хоть и серое, давящее на человека, но всё-таки величественное здание. Сложный, изысканно запутанный рисунок окон и балконов дополнялся изящно вплетёнными в свободное пространство мозаиками, в доходчивой форме зрительных образов рассказывающими истории о великом прошлом Франции и её пути к Освобождению. Свободолюбивые галлы, пускай и обречённые на поражение, но с твёрдой решимостью готовые до конца держаться против неостановимого римского натиска… Жанна Д’Арк, простая девушка из народа, перевернувшая ход почти проигранной войны против внешнего врага, преуспевшая там, где не справились короли — за что и была предана завистливыми аристократами… Французские просветители, ещё не подозревающие, какое грандиозное наследие они оставят… Великая Французская революция… Бурный XIX век: революции 1830-го и 1848-го, бесчисленные восстания, Парижская Коммуна… Ещё более бурный XX век: рабочее движение, забастовки, война, ожесточённая Битва за Париж, и, наконец, Великое Освобождение…

Тут Сергей переключил своё внимание на флаги перед главным входом. Преобладали в них, разумеется, красные цвета. Вот флаг нашей Родины — красный, с белой и синей полосой внизу, и в левом верхнем углу золотые буквы РСФСР, стилизованные под древнерусский шрифт. Флаг одного из главных основателей и лидеров СССР — Германской ФНДР: тоже красный, с чёрной и жёлтой полосами у древка, и с изображением молота и циркуля в левом верхнем углу. Красив был флаг Финляндии — с медведем, ломающим ярмо. Аналогичными (то есть, с преобладанием красного) были флаги Польши, Литвы, Эстонии, Латвии, Молдавии, Румынии, Болгарии, Сербии, Словакии, Словении, Черногории, Венгрии, Боснии, ЗСФСР, Ирана, Турции, Индии… Но многие другие республики — прежде всего те, которые были освобождены во время войны — продолжили использовать национальные флаги, добавив на них социалистическую символику. Так обстояли дела у Франции, оставившей себе традиционный триколор, на который поместили эмблему с мотыгой, молотом и факелом; у Испании с её красно-жёлто-фиолетовым флагом; у Италии, заменившей зелёную полосу чёрной; а также у арабских стран Ближнего Востока, использовавших сочетания чёрного, зелёного, белого и красного. Некоторые объединили в своей символике оба подхода — как, например, Украинская и Белорусская ССР, добавившие на красные знамёна народные орнаменты в сочетании с разноцветными полосами (у Белоруссии зелёная горизонтальная полоса, а у Украины — голубая и жёлтая вертикальные полосы у древка); Греция, поместившая на сине-белое полотнище красный крыж; или Хорватия, нижняя часть флага которой представляла собой красно-белую шаховницу.

Залюбовавшись флагами, Сергей даже забыл, зачем пришёл сюда.

— Сергей Григорьевич! Здравствуйте! — вдруг он услышал знакомый голос.

Это был Булат Закиров — ещё один участник делегации «расширенного состава», прошедший по линии национальных автономий РСФСР, с которым Сергей познакомился и сблизился во время подготовки к Съезду. Он держал в руках толстую книгу, на обложке которой Сергей приметил имя автора: «В. И. Ленин (1870 — 1929)» — очевидно, она предназначалась кому-то важному в качестве подарка.

— Булат Русланович! Вот так встреча!

— Действительно! Сейчас здесь столько народу, думал, что мы разминёмся. Кстати, время у нас ещё есть?

— Есть. Успеем сходить в буфет, пока не началось.

***

Съезд Республик начался с традиционной церемонии — пения «Интернационала», гимна СССР. Композиция исполнялась в инструментальном варианте — без слов. Пели в такт мелодии все присутствующие в зале делегаты — каждый на своём языке. Голоса отдельных людей сливались в общий хор, где невозможно было разобрать слов, но чувствовалось всеобщее единение. Эта традиция демонстрировала сплочение всего мира — разные люди из разных республик, говорившие каждый на своём языке, показывали всем окружающим и самим себе, что в их груди бьётся одно сердце.

Далее пошли приветственные слова и доклады. Сначала выступил представитель РСФСР. Первым делом он напомнил о важной юбилейной дате — пятьдесят лет с момента свершения Великой Октябрьской Социалистической Революции в России. И лишь только потом рассказал, что приближается сорокапятилетие образования СССР.

Выступление по традиции сопровождалось бурными продолжительными аплодисментами, но от внимательного Сергея не ушло то, что многие делегаты из европейских республик, слушая эту речь, не испытывали особого энтузиазма. Закиров тоже это приметил.

— Ничего! — довольным шёпотом сказал он Сергею. — Пускай кривятся. Они должны всегда помнить, с кого всё началось.

Затем выступил представитель Чехии, за ним делегат из Польши. В их приветственном слове не было ничего особенного, словно по шаблону — они тоже напоминали о юбилейной дате, но в этот раз делали упор на грядущем наступлении сорокапятилетия СССР, хотя отмечать его будут только через месяц после празднования Октябрьской революции. Выделился представитель Испании — в своей речи он предложил почтить минутой молчания погибшего три недели назад латиноамериканского революционера Эрнесто Че Гевару, чьё движение (и это ни для кого не было секретом) щедро финансировалось Мадридом. А вот у немецкого представителя в арсенале никаких революционных юбилеев не нашлось — пятидесятилетие Германской революции будут отмечать только через два года. Так что ему, помимо прочего, оставалось только напомнить о двадцатипятилетии Освобождения Франции. И вновь Сергей приметил, что некоторые аплодировали этой речи с чуть меньшим энтузиазмом, чем следовало — лица французских делегатов слегка помрачнели. И это неудивительно. Освобождение осуществлялось через огонь и кровь, а сам Париж превращён в руины. Хоть и неприятно это признавать, но знаменитый образ немецких красноармейцев, празднующих победу у порога разрушенного Елисейского дворца, напоминал жителям города не столько об Освобождении, сколько о пережитых потерях.

Когда с приветственными словами было покончено, началось настоящее дело. Первое заседание Съезда было посвящено утверждению нового состава Исполнительного Комитета, определившегося по итогам недавних выборов. Тяжёлая и муторная процедура — мало действия, много излагавшихся казённым языком однообразных докладов, и так продолжалось практически весь рабочий день.

Следующие заседания были посвящены обсуждению актуальных вопросов, касавшихся как взаимоотношений между республиками СССР, так и международных проблем. Несмотря на установившийся после войны прочный мир, который длится вот уже более двадцати лет, тем для обсуждения всё ещё хватало, хотя они не шли ни в какое сравнение с вызовами двадцатых и тридцатых годов. Снова нужно было улаживать внутренние споры между народами ЗСФСР: карабахские армяне, заручившись поддержкой Франции, стали открыто поднимать вопрос о пересмотре внутренних границ; и на этом фоне абхазы робко, но настойчиво начали рассуждать о предоставлении Абхазской АССР статуса отдельного субъекта Федерации, равноправного с Грузией, Арменией и Азербайджаном. Важнейшей проблемой было преодоление последствий колониализма — в освобождённых странах Африки накопилось столько противоречий между народами и племенами, что даже справедливый арбитраж со стороны СССР не помогал решить всех проблем. Поднимался и вопрос о странах, продолжавших оставаться в колониальной зависимости: Съезд в очередной раз осудил репрессии против коренного населения в Родезии и Южной Африке, а также жестокие карательные акции английской военщины в Конго.

Главным предметом обсуждения, разумеется, стала напряжённая ситуация на Дальнем Востоке. Милитаристская Япония продолжала заливать кровью Китай и Вьетнам — даже несмотря на экономическое удушение со стороны США и СССР, которые постепенно, но методично обрывали с ней торговые связи. Съезд республик и Исполнительный Комитет СССР вновь решительно осудили действия Японии, поддержали совместную с США политику экономического давления на неё и выразили надежду на то, что её правительство одумается и согласится на компромисс.

Слушая всё это, Закиров покачал головой:

— Нет уж. Так каши не сваришь…

Сергей недоумённо посмотрел на приятеля.

— Мы ничего толкового не предпринимаем, — объяснил тот. — Сидим без дела и говорим правильные слова. В то время как американцы действуют. Вот переворот в Индонезии устроили, нефть перекрыли — и всё. Сейчас дожмут японцев — и застолбят за собой Китай. Ну, большую часть. А нам только крохи достанутся, потому что занимались исключительно болтовнёй.

— Мы не вовлечены во всё это и не несём потерь, — резонно заметил Сергей. — Это выгодная стратегия, на самом-то деле.

— Под лежачий камень вода не течёт, — отмахнулся Закиров, на чём разговор был окончен.

Самое позитивное оставили на последний день Съезда. Это была церемония принятия в состав СССР Норвегии — первого капиталистического государства, вступившего в Союз добровольно. Удовлетворённо наблюдая за церемонией подписания договора, Закиров прошептал:

— Хоть где-то прогресс есть. Очередь за Швецией!

— Им вроде и в нейтралитете нормально сидится… — робко возразил Сергей.

— Куда они денутся! — улыбнулся в ответ Закиров.

Закрывал последнее заседание Съезда широко известный по всей Европе Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек. Как и всегда, тот пользовался любым поводом для продвижения своих идей — этот раз тоже не стал исключением. Дубчек произнёс длинную прекраснодушную речь: о том, что за более чем двадцать лет мира и стабильности социализм доказал всему миру свою жизнеспособность, и благодаря этому утвердился на большей части земного шара; о том, что в новом лучшем мире и социализм должен меняться, эволюционируя в соответствии с требованиями новой эпохи; о том, что СССР перешёл в стадию развитого социализма, который будет ориентирован не на выживание, а на жизнь. Конечно, прямым текстом он этого не говорил, но за фасадом красивых слов и рассуждений скрывалось вполне прямолинейное продвижение идей о расширении свободы слова и раскрепощении внутренней жизни коммунистического движения.

Это явление — и соответствующие его духу реформы — назвали «дубчекизмом», хотя ему положил начало отнюдь не Дубчек. «Первой ласточкой» была Испания, не до конца изжившая наследие хоть и левой, но всё-таки буржуазно-демократической Республики. Период ужесточения режима там был коротким, — исключительно на время войны и первые годы мира — но уже в конце сороковых там начали смягчать порядки. Учитывая, что тамошняя власть носила коалиционный характер, что, помимо разнообразных социалистических течений, там ещё большим влиянием обладали такие странные товарищи, как анархо-синдикалисты — консерваторы предостерегали, что Испанию эта вольница погубит. Но скептики были посрамлены. Политическая жизнь страны бурлила по страшной силе, но при этом следующие один за другим скандалы не мешали Испании успешно развиваться.

За Испанией последовали и другие. Сначала робко — затем смелее. Прежде всего на Западе и Юге Европы: Италия, Греция, Албания, Черногория — вот кто был, вместе с Испанией, впереди всего СССР. И далее, во второй половине пятидесятых, процесс покатился на восток: Германия, Дания, Чехия, Словакия, Венгрия, Украина, Финляндия. Сейчас на дворе уже шестидесятые годы — и теперь нет в СССР республики, где это явление бы не проявилось в той или иной степени. В России сейчас тоже набирают ход эти реформы, хотя процесс идёт неторопливо из-за разногласий — прежде всего за них выступают Совнарком и низовые круги в Советах, в то время как наибольшее сопротивление оказывают лидеры РКП (б), ссылающиеся на резолюцию «О единстве партии».

Пока реформы ограничивались отдельными странами, их называли по-разному: «испанская весна», «славное десятилетие», «новый авангард», «оттепель»… Но с середины шестидесятых, когда это явление в той или иной мере захватило всю Европу, оно получило общее название «дубчекизм».

Изначально неприметный Первый секретарь Компартии Словакии объявился совсем недавно — но очень быстро стал самым обсуждаемым человеком во всей Европе. Даже не благодаря тому, что он начал процесс — не он его начал, хотя и активно проводил в Словакии, когда возглавил тамошнюю Партию — а потому, что он его систематизировал. Проанализировав общие тенденции, он провозгласил на весь СССР, что проводимые в разных странах реформы не должны быть ограничены рамками отдельных республик — необходимо вывести их на общесоюзный уровень. Настоящая слава к Дубчеку пришла в 1965 году, когда у него взяла интервью известная журналистка Ульрика Майнхоф. Текст беседы, переведённый на языки всех республик, разошёлся по газетам всего Союза, произведя подлинный фурор. Теперь он ездит с выступлениями по Европе и регулярно выступает на Съездах Республик СССР — и сегодняшнее заседание не было исключением.

Хотя делегаты Съезда соблюдали «зрительскую дисциплину», в самом воздухе чувствовалось одобрение большинства собравшихся — особенно тех, кто помоложе. Впрочем, от Сергея не укрылось то, что некоторые, в том числе Закиров, слушали Дубчека с некоторым скепсисом.

И вот всё закончилось. Далее — культурная программа, предназначенная для того, чтобы делегаты хотя бы немного сбросили напряжение перед возвращением домой. Церемония закрытия Съезда, дополнительные экскурсии по городу, посещение ряда развлекательных мероприятий и, наконец, всеобщий банкет в предпоследний день перед отлётом.

В тот вечер Сергей очень хорошо набил брюхо — стараясь по жизни быть более-менее умеренным, он редко ел настолько плотно, как сегодня. Нанизав на вилку деликатесную креветку, он задумчиво осмотрел зал, где проходило застолье. Помещение серьёзно отличалось от серого прямоугольного Парижа, пускай и находилось внутри типичного здания Ле Корбюзье — дорогие ковры, богато украшенные стены и колонны, хрустальные люстры под потолком… И множество столов, на которых разложены такие изысканные блюда, что сам царь бы позавидовал этому пиршеству. Сергею вдруг стало смешно — и, пытаясь сдержать смех, он нечаянно фыркнул.

— Что случилось, Сергей Григорьевич? — вдруг раздался над ухом голос незаметно подкравшегося со спины Закирова. — Вином подавились?

— Нет, — улыбнулся Сергей. — Просто осознал, что мы сейчас со всеми этими креветками напоминаем буржуев из старых фильмов.

— Понимаю, — улыбнулся в ответ Закиров. — А ведь верно подмечено! Интересно, есть ли у них в меню ананасы с рябчиками?

Вдруг он всмотрелся куда-то вдаль — и улыбка тут же исчезла с его лица.

— Только посмотрите на них…

Сергей повернул голову в ту же сторону — и заметил, как глава германской делегации о чём-то увлечённо беседует с одним из представителей Украинской ССР. Немец вдруг обернулся, и Сергею стало неприятно — от него не укрылось, что в этот момент товарищ германский окинул товарищей русских снисходительно-высокомерным взглядом.

— Немцы… — Закиров перешёл на тихий шёпот. — Зашевелились в последнее время. Весь Союз пытаются под себя подмять. Францию, Польшу, Венгрию, Финляндию своими товарами уже завалили, теперь на Украину полезли, а через неё к нам. Эти… — Сергей сразу понял, что его собеседник сейчас имеет в виду украинцев. — Тоже хороши! Любой повод используют дабы показать свою самостоятельность, но благодаря кому поднялись-то? Уж точно не немцы их на ноги поставили.

Ну, подумал Сергей, всё-таки стоит признать, что, при всех глупостях и ошибках тридцатых годов, за последние пятнадцать лет «расширившая свою самостоятельность» Украинская ССР расцвела — прежде всего в культурном плане. Их кино ещё в двадцатые годы взяло хороший старт — а уж в наше время оно и вовсе с успехом прокатывается в кинотеатрах Германии, Италии и Франции, чей передовой кинематограф, казалось, и в жизнь не позволил бы достичь успеха восточноевропейскому выскочке. Теперь и в России, киноискусство которой также является одним из мировых лидеров, под давлением растущей конкуренции начинают задумываться о том, как вывести свою индустрию фильмопроизводства на новый уровень, как развить свой успех в международном прокате, который в последнее время начал буксовать. Под это дело многие деятели кино, такие, как стремительно взлетевший режиссёр Гайдай или руководство переехавшего в Ялту «Межрабпомфильма», предлагают ослабить регламентацию кинопроизводства, чтобы расширить простор для творчества, и в обществе их идеи пользуются немалой поддержкой (снова влияние «дубчекизма»!).

— Ну, всё-таки на Съездах и в Исполкоме они постоянно вместе с нами голосуют, и нашу позицию поддерживают, — заметил Сергей. — Разногласий хватает, конечно, но мы же сложа руки не сидим, решаем сложные вопросы. Я разговаривал с нашими дипломатами, они мне рассказывали, что хоть порой и бывает непросто, но мы справляемся. У нас экономика тоже сильная, связи между республиками крепкие, и мы эти связи стараемся дальше укреплять, дело не забрасываем. И на той стороне прекрасно всё понимают. Просто торгуются.

По лицу Закирова было видно, что в целом он согласен, хотя просто так сдаваться не собирался:

— Всё равно мы слишком много уступок сделали в прошлые годы… А всё из-за Зиновьева! Всех разбаловал! С этими Скрыпниками, Чубарями да Шумскими можно было ответственней дела вести.

— Ну, того, что сделано раньше, уже не изменить, — резонёрским тоном сказал Сергей. — Но даже уступку можно обернуть в свою пользу. Как тогда, так и сейчас — мы один из ведущих лидеров Союза. И никто наших позиций сдавать не намерен, это я тебе по своему опыту говорю!

— Всё равно тревожно, — вздохнул Закиров. — Потому что немцы эти откровенно юлят. Как в сказке про вершки и корешки. Взять ту же историю, как мы от плана автономизации отказались, когда вместе Союз создавали — чтобы немцев с поляками не раздражать, чтобы противоречий среди республик не плодить… А эти? Когда подвернулась возможность, они просто взяли — и прикарманили себе Судеты с Австрией, под предлогом национального самоопределения! Хотя Австрия та же до войны независимой была — чем не республика?

Закиров ещё раз тяжело вздохнул, переводя дух, и затем продолжил:

— Так и подминают под себя Союз — через хитрости, уловки, лазейки… Нельзя этого так оставлять! Нужно, чтобы остальные республики твёрдо и чётко немцам сказали: не наглейте! Что СССР — это союз равных, и здесь нет места тем, кто «равнее» других!

Сергей молча кивнул в знак согласия, а Закиров тем временем не думал останавливаться в своих рассуждениях:

— Мы можем сколотить против них коалицию! Вот, например, арабы — они нас держатся, должны помочь! Есть шанс и французов перетянуть — рассказывают, что среди них хватает тех, кто немцами недоволен. Найдём ещё на них управу!

— А расколом Союза это не грозит? — с тревогой в голосе спросил Сергей.

— Понимаю, к чему ты клонишь, сам такого не хочу, и ни один приличный человек такого не хочет, — примирительно сказал Закиров. — Да и не должно это привести к расколу. В конце концов, что нам нужно? Только немцев на место поставить, не более. Разве угроза это нашему СССР, коли одной республике не позволяют подмять под себя остальные? Если уж кто и поставит Союз под угрозу раскола, так это Испания, с её интригами в Африке с Америкой, да метаниями между правым и левым уклонами…

Вдруг Сергей заметил, что немец прекратил разговор с украинским делегатом и направился в его с Закировым сторону. Закиров тоже это заметил — он тут же умолк, а на его лице раздражение в один момент сменилось радушием.

— Здравствуйте, русские товарищи! — добродушно поприветствовал их немец на чистом русском языке, пускай и с заметным акцентом. — Как вам сегодняшний банкет?

— Замечательно, просто превосходно! — радостно улыбнулся в ответ Закиров.

После чего между ним и немцем завязался оживлённый дружеский разговор об успехах в развитии российско-германского экономического и культурного сотрудничества, а также о подготовке к будущей Спартакиаде народов СССР в Белграде, которая состоится в следующем году.

***

Следующий день после банкета был отведён на отдых перед вылетом домой — самое то после деликатесов, от которых бурлило в животе, и алкоголя, от которого болела голова. Сергей чувствовал себя невыспавшимся — и оттого плохо соображал. Потому, когда он, одеваясь и обуваясь, включил телевизор, чтобы скрасить себе тяжёлое утро, к нему не сразу пришло понимание, о чём говорят в утреннем выпуске новостей. Но вдруг, цепляясь за ключевые слова, он внезапно осознал, какие события сейчас происходят. Тихий Океан… Подводные лодки… Удар по Гавайям и западному побережью США… Ядерное оружие… Застыв перед телевизором с раскрытым ртом, Сергей вдруг почувствовал, как он бледнеет.

Вдруг в номер ворвался наспех одетый Закиров с неопрятными нерасчёсанными волосами:

— Сергей Григорьевич, вы слышали?! А, уже слышали…

— Что именно случилось? — вышел из оцепенения Сергей. — Я просто только что телевизор включил.

— Японцы этим утром, в четыре часа, — начал объяснять Закиров, — развязали ядерную войну. Ударили по военно-морской базе в Перл-Харборе, по военным объектам на Западном побережье… ну, и по американским городам, само собой. Видать думали, что американцы лишатся своего арсенала и флота, да на попятную пойдут… А вот и не пошли. Всё, сообщают, что уже на саму Японию ракеты понеслись, и самолёты с бомбами вылетели…

Сергей бессильно рухнул в кресло:

— Да… Ну и дела…

— Всё как и говорили: империалистический мир погубят межимпериалистические противоречия, — подвёл итог Закиров.

— Что дальше-то будет? — схватился за голову Сергей. — Столько людей погибнет… И ведь учёные что-то про радиоактивное заражение говорили… Как бы эта война на весь мир не разошлась.

— Не должна, — спокойно ответил Закиров. — Это только американцы с японцами собачатся. Ну да, ядерное оружие, но это только по Японии… ну, ещё по Америке, и то по узкой полосе побережья… Если мы в эту свару лезть не будем, то ни нам, ни другим странам не достанется.

Так-то оно так… Но всё равно страшно. Это же ядерное оружие всё-таки… Сергей представил, как возвращается домой, навещает престарелых родителей… Мать скажет сыну грустным голосом: «Только жить начали, и опять война… Да какая!». Сергей попытается её успокоить, приведя аргумент Закирова, что «нас это не затронет»… И наверняка получит от отца — старого интеллигента — упрёк в отсутствии эмпатии.

А Закиров тем временем отошёл от шока и начал оптимистично рассуждать о перспективах:

— Ну, думаю, англичан пора дожимать. Американцам уже не до них — так что пойдёт британская колониальная империя вразнос! В скором времени ещё несколько африканских стран от их ига освободятся, наверняка! Может быть, и сами англичане в конце концов дозреют до того, чтобы в СССР вступить, как думаете?

Тут Сергей почувствовал, что тоже успокоился и вернулся в нормальное расположение духа.

***

Прежде чем поймать такси и отправиться в аэропорт, Сергей решил ещё раз повнимательнее присмотреться к жизни на улицах Парижа. Он хотел проверить, оказала ли ядерная война на Тихом океане влияние на мир? И… этого влияния не чувствовалась. В социалистическом Париже продолжалась всё та же мирная счастливая жизнь, что была вчера, позавчера и на протяжении всех последних двадцати лет.

Сергей, чьё детство и юность пришлись на грозные военные годы, знал, с чем сравнивать. Тогда, даже будучи ребёнком, он чувствовал то сидевшее в людях напряжение, которое не удавалось скрыть за красивым занавесом беззаботной мирной жизни — с лучезарными улыбками, жизнерадостными песнями… и военными плакатами. Здесь, в Париже тысяча девятьсот шестьдесят седьмого, этого напряжения нисколько не чувствовалось — несмотря на то, что в этот момент на Тихом океане идёт война, где применяется самое страшное оружие в мировой истории.

Всё так же молодые девицы о чём-то сплетничали, весело хихикая. Всё так же деловитые покупатели выходили из магазинов с купленными товарами. Всё так же суетливо прохожие на улицах куда-то торопились. Всё так же довольные мамы и радостные дети гуляли по нарядным площадям. И всё так же одетые в рваньё бородатые и волосатые молодые люди бренчали на гитарах. Это была всё та же идиллия. Счастливая мирная жизнь, которую ничто не смогло поколебать.

У тротуара остановился новенький чистый и блестящий «AWS Wartburg», выкрашенный в характерные цвета парижского такси. Сергей открыл дверь, на мгновение замешкался, жадно вдохнув свежий воздух, и сел на заднее сиденье.

На немой вопрос шофёра он коротко ответил:

— В аэропорт Морис Торез.

Пора возвращаться домой.

Изменено 11 часов назад пользователем John D. Long

[John D. Long]

День Бородина

 

..."Буханка" тащится в правом ряду, силясь выдержать скорость потока. Обгоняющие бросали любопытные взгляды на необычный удлиненный и высокий фургончик, приспособленный под автодом. На бортах и заду прилеплены знаки "Дети".
Таким образом мне приходится везти "экскурсантов". На этот раз ребят собралось много, не считая ещё сопровождающей их учительницы. Она сидит справа и словно виноватая в чём-то поглядывает на меня.
- Спасибо Вам огромное, мы так бы застряли дотемна. Ещё эти билеты дурацкие.. 
 Обычно экскурсантов я привожу из города до музейных комплексов, а обратно многие предпочитают к ближайшей станции пригородных поездов. Обычно так быстрее. Если поезд не задерживают и электронные терминалы не сбоят. 
- Ерунда-ерунда. 
- Да как можно потерять данные, а поезду опаздывать больше часа.. - вспылила учительница. 
- Запросто. Менеджер фиточай пролил - и пфф.
- Как это всегда невовремя, -вздохнула моя спутница и тут же кашлянула. 
Пыльная россыпь с легким шелестом полезла  в приоткрытые окошки, заставляя щурится и кашлять. Кто то справа от нас поднял целое пыльное облако.
- Когда опоздания бывают вовремя.. Тьфу.. кх.. - открыв створку я сплюнул за окно, - Ребята, наденьте очки и держитесь крепче! 
Пыль клубилась густо, словно по полю шёл вихрь. Выворачиваясь из завесы на чистое пространство, пришлось изрядно напрячься и постараться. Удалось поймать интервал и выскользнуть из завесы.
Мы вынырнули на чистый воздух под возгласы пассажиров в салоне. Видимо они не ждали, что этот фургон способен к таким виражам. Проморгавшись, одна из школьниц вдруг воскликнула:
- Это танки! Смотрите! Танки, ребята! 
- Каааапец!
- Со звёздами!
- Наши! Наши! 
Ребята и девчонки прилипли к окошкам и лезли фотографировать невиданное зрелище. Мимо нас по полю действительно шли танки. На одном гордо развивались два флажка - алый и клубный реконструкторский. На другом верхом сидел отчаянный малый
с баяном и что то на нем играл. 
- Это Действующие копии боевых машин Т-34 из Можайского УРа, - заметил я, - Их лихие командиры нередко так срезают заторы на дороге. "Три танкиста, три веселых друга, обьезжааают Минское шоссе-е".
Почему-то когда я не пытаюсь пошутить, это смешно. Моя "песня" вызывала смешки. Видимо, звучит как угарный комментарий для их коротких видео. 
- Сейчас будут страйкболить с немцами?
Я принял задумчивый вид и ответил:
- Неет. Для этого нужно в Кубинку надо ехать специально на фестиваль. 
Все они выдвинулись к спинке моего сидения. Будто на моем затылке бегала новостная строка. 
- А когда будет фестиваль?
- Можно туда тоже заехать?
Я коротко приподнял руку с ручника.
- Спокойно! Я скажу. Сегодня мы туда уже не успеем, - там осмотр минимум часа три. Лучше в следующий раз, через две недели. Есть шанс, что фестивальщики разрешат забраться внутрь и даже проехать пару метров.
Как все оживились! Бдуто не танки, а динозавры. 
- Ух ты, серьёзно можно?
- А билеты сильно дорогие?
- Такие же, только за "залезть" с 10 лет берут дополнительно. 
Один из пареньков как то мечтательно проговорил:
- Там ещё "Железный капут" стоит! 
 Его тут же парировал какой то "товарищ", гогочащий как конь:
- Балда, Железный Капут в КиноМузее!
- Я тебе говорю, в Кубинке! Полноразмерный! 

Учительница покачала головой, вытирая из своих ресниц остатки песчинок и туши:
- Теперь они захотят на танки посмотреть. 
- Реверсивная психология. 1:0 в нашу пользу. 
Она насмешливо хмыкнула:
- Ну в каком-то смысле может их заинтересовать. 
- А что в этом плохого, - коротко взглянул я на нее, - Чему мы можем научить этих несчастных ребятишек? Напомнить им как важно ценить жизнь, которой сами недовольны? Покатать на этом... хм, доступном чуде автотехники. Что ж, пожалуй больше они никогда в такую машину не сядут. Показать им исторические места - поля с остатками укреплений, монументы с монастырями и местные музейные залы с компьютеризованными стендами. Захватывающе, нечего сказать.
- Не говорите так.. - она коротко потупила взгляд, разлепляя упрямые ресницы, и тут же выпалила, глядя на меня: - Вы же умеете им рассказывать о том, что было - и показывать это живо и интересно. Устроить путешествие, приключение, какого нет в сетях и телефонах. Это ведь тоже Жизнь. И вам на неё не всё равно.
Честно говоря, я смутился от этих слов.
- Этак они меня наслушаются и ещё верхом захотят с пиками наперевес на Куликовом поле. 
- А что в этом плохого? Я вот занималась верховой ездой.
- И сколько падали с лошади? С меня хватило двух раз. 
Снова этот насмешливый хмык. 

 Танки-победители уже скрылись и новых зрелищ пока не было. Мелькнул алый стенд с золотистыми буковками. 
- Впереди пончиковая. Предлагаю остановится и взять чего нибудь перекусить с собой. Кто за, кто против, воздержался?
Предложение пришлось по вкусу. Как ни странно, "за" было пятеро из девяти, однако казалось что все кричат "да". В такие моменты стадное чувство особенно увлекает.

После остановки в закусочной атмосфера немного согрелась. Денег у ребят немного, потому я волевым решением  купил два ведёрка на всех - не столько от щедрости, сколь из желания не стоять в очередях. Запахи кофе, чая, выпечки и картошки разгоняют неприятные мысли. Странное дело. Ребята и девчонки смотрят в окошки и осматривают салон. Даже что то фотографируют, но не тонут в своих телефонах. И все косятся на меня, шепчутся. 
- Заговор плетут, - успел я шепнуть провожатой, клевавшей ломтики картошки.
Я коротко взглянул в салон:
- Как хотите, ребята, а в третий музей не успеем сегодня. Едем домой.
Послышался дружный смешок, загорелись глаза.
- Мы просто хотим сказать "спасибо" что везёте и угощаете!
- Рад быть полезным юношеству. Одними знаниями и впечатлениями сыт не будешь, - снова включил я философа, - Жуйте тщательно и не давитесь. 
Один из ребят помялся и наконец спросил:
- А правда, что вы на этом фургоне ездили в Париж?
- В Берлин - с родителями в вашем возрасте. По воинскому пути дедов. Трептов. Рейхстаг. Бункер. Зал суда. Оттуда в Марцан и Заксенхаузен. Потом в Дрезден, Прагу, Вену. 
- Серьёзно? на этом фургончике? 
- На нём, как вы сейчас. Галопом по Европам.  
- Как же вы ночевали?
- В лагерях для автотуристов. Здесь же и ночевали, в фургоне. 
В мой затылок, ухо и зеркало заднего вида сразу все уставились.
- И вы не боялись?! 
- Кого? - покручивал я баранку, - Мутантов йети-нацистов с Альпийских гор? Или арийской радиации? 
Это их немного озадачило.
- Ну.. Там же радиоактивность. 
- Не по всей же Европе.
- Грабители могут быть, мошенники, а то психи, нацики-вервольфы всякие.
- Агенты западные с психотронным оружием! 
- Клоуны-убийцы в кожаных шортах! Я читал, маньяк заставлял слушать и смотреть, как он поет и танцует и убивал тех, кому это не нравилось! 
Мои юные попутчики, видимо, говорили это искренне и всерьёз. 
- Поражаюсь, откуда вы столько знаете, молодые люди! 
- Вы же сами рассказывали, - подвинулся мечтательный очкарик, - что там атомные бомбы сбросили! До сих пор радиактивно.
- И что немцы биоружие разрабатывали. На узниках проверяли.
Пока мы стояли на светофоре, я постарался дать справку и прояснить ситуацию:
- Бомбы сбросили на остров Рюген и Ордурф в Тюрингии. Обе зоны взрывов закрытые, засыпаны песком с бором, от Берлина они далеко, как Припятская зона от Киева и Минска. В Заксенхаузене же все, что не сгорело, обнесено защитным куполом. Только выжившие в шапочках с нашивками приезжают и говорят, что с ними творили.
Снова стало тихо. Все притихли, даже учительница, словно во время рассказа о боях на Бородинском поле. И все же они заговорили, начали обсуждать. 
- Просто фильм ужасов - проговорил кто то из ребят. 
- Война всегда такая.. такая жуткая. 
- Нам понять трудно. Звучит реально как сюжет жуткого кино или игры.
- Или крипота из сети. 
Расправив плечи, я сильнее стиснул рулевое колесо.
- Мне тоже не верилось. "Раздолбаные карьеры" и "сгоревшая фабрика", как они могут быть таким страшными, - я снова на светофоре посмотрел на ребят, - А как могут быть геройскими и славными простые поля, холмы, дороги и замшелые бетонки? Люди делают их такими. Своими делами, своими словами, своими рассказами. Потому, ребята, надо изучать историю не только по книжкам или фильмам, и не по всякой крипипасте. Иногда надо взглянуть в живую - тем более если это даёт 
пропустить уроки. В реальности все гораздо любопытней. 
- Как с тем гребным дирижаблем Лепёха?
- Ле-пи-ха, - с надеждой, что хоть один что то запомнил, я направляю "буханку" по дороге к школе. Пора уже отвезти пижончиков домой, на свободу, и закончить этот насыщенный День Бородина...

[John D. Long]

И даже до последней земли...

 

   — Глушь глушайшая! - воскликнул Асаев, для пущей выразительности обведя окрестности широким жестом, - медвежий угол! Заехали хрен знает куда!..
   — Куда велено, туда и заехали, - пожал плечами фон Эдельвальд, - это ты первый раз, а мне уж приходилось и в гилеях африканских бывать, и на Гималайские горы карабкаться. Посмотри по карте, далеко нам ещё?..
   Асаев вытащил из рюкзака читалку.
  — Так... Да нет, мили три. Вон за тем перевальчиком должно быть это село, как бишь его... Таванбулаг. 
  — Ну, поехали.
    Снова зажжужали моторы, и два квадроцикла покатили по узкой дороге через чащу, подпрыгивая на толстых, корявых сосновых корнях. Ещё вчера утром фон Эдельвальд и Асаев по Трансуральскому тракту прибыли в Великий Барнаул; к вечеру почтовым дирижаблем добрались до Каракорума; а сегодня уже колесили по Хангайским горам, объезжая перечисленные в списках Ордена селения и кочевья.
   Вот редкий сосновый лес расступился, и за склоном горы открылась широкая степная долина. У берега шумной, порожистой речки раскинулось село — белые пятна юрт, да несколько деревянных бараков, да кирпичные магазин и почта; да ещё — чуть в стороне, у лиственничной рощи, здания миссии: церковка, длинная одноэтажная школа и три домика сотрудников. 
   Путешественники, переехав по броду реку, сразу направились к миссии. Подъехав к первому из домиков, фон Эдельвальд спешился и постучал в дверь.
  — Тэнд хэн байна? - дверь открылась, и наружу выглянула молодая женщина европейской внешности, но в монгольском халате — дээле.
Ведомство охраны миссий, орден святого Маврикия, - по-латински ответил фон Эдельвальд, доставая из кармана верительную грамоту, - рыцарь Клаус фон Эдельвальд и оруженосец Димитрий Асаев. Вас должны были предупредить.
  — А! - женщина улыбнулась, - конечно. Но мы ждали вас завтра.
  — Ветер с севера, ясная погода. Долетели до Каракорума без ночёвки в Пор-Бажыне.
  —  Да вы заходите, - женщина отошла в сторону и, обернувшись, позвала: - hey Georg! Wir haben Gäste vom Orden!
  — О, да вы мои соплеменники! - усмехнулся фон Эдельвальд, проходя в маленькую гостиную с печкой, потёртым диваном, двумя раскладными креслами и обеденным столом.
  — Нет, я русская, - ответила женщина, - меня Евпраксия зовут, Андреева дочь. А муж немец. Из Вюртемберга.
  — Русская-то, поди, из Соединённых волостей?..
  — Да. Из Заволочья. А как вы догадались?
    Фон Эдельвальд кивнул на икону Богоматери «Знамение», висевшую на стене над печкой:
  — Элементарно. Великокняжеская русская Владимирскую бы повесила.
   Откинулась занавеска на двери в дальней стене, и в комнату вошёл мужчина — невысокого роста, плотно сложенный, с растрёпанными серыми волосами; молодой, с острым, живым взглядом, но уже со слегка одутловатым лицом. 
  — Здравствуйте, господа, - слегка поклонился он, - рад видеть, что Орден не забывает своих служителей даже в самых дальних краях.
  — Не могли бы мы видеть начальника миссии и священника? - спросил фон Эдельвальд.
  — К сожалению, прямо сейчас нет, - смутился мужчина, - понимаете, мы ждали вас завтра. Сейчас же каникулы. Начальник наш на охоту поехал и только завтра вернётся. А священника, отца Георгия, позвали на требу в одну из дальних юрт. Если ничего не случится, к вечеру будет. 
   — Что ж, - Асаев посмотрел на фон Эдельвальда, - подождём?
   — Подождём.
   — Посидите пока у нас. Чаю попьём, - предложил хозяин, - отдохнёте хоть с дороги.
   — Это можно, - согласился рыцарь.
   Они уселись в кресла. Евпраксия принесла большую миску борцагов — сладких монгольских жареных пончиков — и чайник. Хозяин разлил чай по кружкам.
   — А вы-то кем работаете? - поинтересовался Асаев.
   — А, простой учитель! Историю преподаю, латынь и кружок каллиграфии веду. Так, ничего серьёзного. Евпраксия вот бухгалтер. Солидная должность...
   — Да вы его не слушайте, - засмеялась Евпраксия, - он вообще-то в университете учился и скоро докторскую степень получит по философии...
   — Да? - удивился фон Эдельвальд.
   — Ну, типа того... - смутился учитель, - но всё сложно. Диссертация у меня мудрёная, коллеги не понимают, на доработку возвращают. Ну я и решил — пока суд да дело, возьму перерыв в изысканиях. Запишусь в какой орден мирским соратником да поезжу по свету. Думал сначала в госпитальеры, да по здоровью не подошёл...
    — Ну и хорошо, - сказал Асаев, - отправили бы на войну. Госпитальеры сейчас с папуасами воюют. А там жесть. Это вам не княжеские усобицы. Могут и того...
    — Ну, положим, в усобицах тоже всякое бывает, - заметил фон Эдельвальд, - мне-то, в отличие от тебя, довелось поучаствовать, когда богемцы с саксонцами в Рудных горах зарубились. Так мне там по башке, я вам доложу, пребольно древком врезали. Хотя я без шлема был. Год лечился. 
    — Heilige Scheiße, das ist brutal, - сказал учитель, - в смысле, - он смутился, - я хотел сказать, это ж против правил. Нельзя же в голову, когда без шлема.
    — Так они древком, шустрилы!.. Древком-то разрешается!.. А ведь, при умении, и древком так врезать можно, что не оклемаешься. Но, конечно, - фон Эдельвальд вздохнул, - всё лучше, чем как госпитальеры с папуасами. Такого, чтоб из ручницы в людей палить!.. Нет, такого у нас не бывало.
    — Куда катимся, - грустно кивнул Асаев, - читали про нападение на Форт-Ириан?.. Папуасы трёх человек убили и двух женщин в заложники захватили. Куда только папа смотрит?..
    — А что ему, папе, разорваться что ли, - развёл руками фон Эдельвальд, - у него вон в Уганде раскол, а на Мадагаскаре опять эти хреновы богумилы еретикуют. Я вообще не понимаю, зачем Острова Пряностей в Александрийскую церковь засунули. Надо было либо Риму подчинять, либо уж ничейной территорией числить, пока там народ непросвещённый.
    — В Аланскую церковь надо было, - возразил Асаев, - вот в Монголии порядок и спокойствие. Наш патриарх не дурак, нашёл бы к папуасам подход. Не пришлось бы госпитальеров звать.
    — Ладно, ладно вам, - вмешалась Евпраксия, - что этих папуасов обсуждать. 
    — И то верно. Пусть папуасами госпитальеры занимаются, если им так охота. У нас своих дел хватает, - согласился фон Эдельвальд, - народ учить и просвещать — оно поважнее, чем мечом махать, чтобы там не говорили. Рассказали бы лучше про свои дела учительские...
   — Да кого в нашем-то, тысяча восемьсот пятом, этими делами удивишь, - хихикнул учитель, - спасибо Ордену, работает на всю катушку. Ну и хану спасибо, что не препятствует. А я что?.. Я человек маленький. Чего рассказывать-то?.. В латыни нового ничего не появится, сколько её не учи. Выше Цицерона, поди, не прыгнешь. Каллиграфический кружок — это поинтересней, конечно. Кириллица, латиница, греческий, вертикальное монгольское письмо... со следующего года планирую ещё ханьские иероглифы попробовать, забавы ради. Это ведь всё — так, баловство. Вот история — другое дело!..
   Глаза учителя загорелись. Он явно напал на животрепещущую тему и теперь готов был говорить без умолку.
    — Понимаете, я ведь историей увлечён. У меня и диссертация-то вся про историософию. Ну, там сложно... ученикам такое не дашь. Но и просто даты и имена зубрить — скучно! Вот я и изобретаю всякое. С младшими — викторины проводим, в игры играем. А со старшими я придумал контрфакторным анализом заняться. Слыхали про такое?..
   — Не-а, - мотнул головой Асаев.
   — Ну, ещё иногда «альтернативной историей» называют...
   — А! - вспомнил фон Эдельвальд, - припоминаю. Читал где-то. Это типа «Что было бы, если б Александр Македонский Рим захватил».
   — Да! Это Тит Ливий, основатель метода. Но мы тут, конечно, не одним Александром Македонским занимаемся. Есть и другие... развилки. Развилками я это называю. Порой очень интересные обнаруживаются. Мелочь, кажется, а присмотришься — пойди в тот момент что-то не так, всей нашей цивилизации, всего привычного мира не было бы!
   — Кажется, догадываюсь, о чём вы, - улыбнулся фон Эдельвальд, - если учесть, что мы в Монголии, и ученики ваши — монголы... Темуджин не погиб на Каспии, да?.. Новое варварское нашествие на Империю, возвращение времён Аттилы? 
   — Ну, и про такое думали, не скрою! Но это как раз развилка очевидная. Да и последствия не такие уж грандиозные. Восточных римлян Темуджин бы не победил. Уж Константинополь бы точно не смог взять. А если задуматься — а почему? Почему Империя стала такой могучей? Ведь не всегда она была такой. За двести лет до нашествия Темуджина не то что на Каспии не стояли имперские крепости, но даже Малая Азия была под властью сарацин.
   — Предлагаете отменить крестовые походы, - догадался фон Эдельвальд.
   — Можно и так! - снова согласился учитель, - но это развилка искусственная. Нет никаких причин, чтобы император Алексий или папа Урбан вдруг взяли и передумали. А фантазировать на тему - «папа римский накануне объелся персиками, поэтому у него было плохое настроение, и вот он в Клермоне не смог сказать зажигательной речи» - это несерьёзно. Kindergarten, Hosen mit Hosenträgern! Тоньше надо. Вот вспомните Третий Крестовый. Осаду Дамиетты. Вы ведь знаете, что там всё висело буквально на волоске? 
   — Честно скажу, я не особый специалист в истории, - осторожно заметил фон Эдельвальд.
   — Так поверьте моему слову!.. Тяжёлая осада. Всё идёт не по плану: внезапно выясняется, что осаждённые получили подкрепления от Асаддина и Саладина. Восточные римляне постоянно ссорятся с крестоносцами. Конфликты начинаются и между командующими: императорским племянником Андроником и иерусалимским королём Амори. По счастью, в реальности они всё же кое-как помирились, успокоили воинов и в последнем, решительном и кровавом штурме взяли город. А представьте — что, если ссора дошла бы до полного разрыва? Амори заключает с сарацинами сепаратный мир и уводит войска. Андроник остаётся без половины войска и вынужден отступать...
   — Ну, это была бы подлость, недостойная рыцаря...
   — Конечно. Но в те времена рыцарский кодекс ещё не оформился в полной мере. Бывало всякое. Восточные римляне тоже не всегда являли миру вершины благородства... впрочем, я не об этом. Задумайтесь теперь о последствиях! Ну, во-первых, потерян Египет. Прямой торговли с Индией римлянам долго ещё не видать. Но! Ещё важнее! Рухнул союз крестоносцев с Константинополем. Под Мириокефалом за Мануила не будут сражаться крестоносные войска. Он проиграет. Великое Отвоевание остановится. Империи не видать не то что Армении, Албании и Каспианы — она снова потеряет всю Малую Азию и превратится в слабое, маленькое государство. А без Великого Отвоевания, без сплочения восточных римлян с западными — Барбаросса не заключит с Мануилом конкордат. В Иерусалиме не созовут Вселенский собор — у императоров поодиночке просто не хватит авторитета, если собор созовёт Мануил, не поедет папа римский, а если Фридрих — не приедет константинопольский патриарх. А это значит, что Гумбертова Схизма затянется на долгие годы, может, и на века. Превратится в настоящий Великий Раскол, и...
   — Что-то вы очень уж увлеклись, - остановил вошедшего в раж учителя фон Эдельвальд, - по-вашему, выходит, весь наш мир держится только на том, что когда-то где-то не поссорились двое военачальников.
   — Но так оно и есть. Хотя, - учитель засмеялся, - не берите в голову. Это так, исторические фантазии. Просто способ увлечь школьников материалом.
   — Я смотрю, вы и сам человек увлечённый. Нам такие нужны. Знаете что? Отмечу-ка я вас лично в отчёте Ордену. Не против, я надеюсь? - фон Эдельвальд достал блокнот, - как ваше полное имя?
   — Георг Вильгельм Фридрих Гегель, - ответил учитель.
   ...Крыльцо заскрипело под чьими-то ногами.
   — О! А вот и священник, - Гегель встал и пошёл открывать.

[John D. Long]

Моя Намики

 

Международный аэропорт имени Жоржа Марше встретил меня солнцем. Было

относительно тепло для Парижа в это время года. Улыбчивая

пограничница в светлой, с синими оттенками на плечах, форме ЕСС¹

привычным жестом приложила мой паспорт к сканеру. На экране мелькнула

зеленая галочка.

 

- Добро пожаловать во Францию, - она вернула документ, проставив штамп о

пересечении границы. - Приятного пути.

 

Я кивнул, поправив на плече ремень сумки, и ступил на ленту эскалатора. На стене

чуть справа висел пожухший от времени плакат шестидесятых. На фоне звездного

неба и силуэтов краснощеких французских ракет ярко алела надпись: И Луну

покорим. Я невольно усмехнулся. Вспомнилась старая историческая шуточка,

которую я запоминал, когда сдавал историю СССР: Пришел Маленков - надавал

Хрущеву пинков. Глупая детская дразнилка, конечно. Интересно, чем в итоге

закончатся выборы в ВС? Неужели ФАСЯ победит?

 

В зале прилета было относительно пусто ввиду несезонности. Вот осенью, я думаю,

тут не протолкнуться от жен дипломантов с показов мод. Отец ждал меня у выхода,

опираясь на бок служебного электрокара Renault 3450. Увидев меня, он шагнул

навстречу и крепко обнял, попутно перехватывая тяжелую сумку Mavrodi².

 

-Ну здравствуй, дипломат! - с гордостью произнес он, оглядывая меня с ног до

головы. - Отучился на мою голову.

 

Мы сели в машину, и салон наполнился едва слышным шелестом двигателя.

 

-Поехали пока в посольство, -сказал отец, выруливая на эстакаду постройки еще

времен старца Сартра с его закидонами. - Придется тебе немного подождать с

заселением в квартиру. Документы еще оформляют. - Бюрократия? - хмыкнул я.

- И это в Европе, о которой мне мать все уши прожужжала? - Хуже, - отец хитро

прищурился в зеркало заднего вида и выдал свою привычную ехидную улыбку. -

Форс-мажорный жилец.

Я вопросительно выгнул бровь.

- В прямом смысле, - продолжил отец. - Если бы ты заезжал один, ключи были бы

готовы еще вчера. Но так как у нас намечается внеплановое подселение

иностранного гражданина на время проведения Конференции молодых

археологов-2023... пришлось запрашивать расширенный допуск. Так что

погуляешь пока пару часов, вещи у меня в кабинете бросишь. Сам же

рассказывал, как хотел в Музее побывать.

 

Я отвернулся к окну, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло.

Значит, всё-таки получилось.

 

- А ты сомневался, что прилетит? - стараясь звучать небрежно, спросил я. -

Скажем так, - отец добродушно хмыкнул, постукивая пальцами по рулю. - Я

думал, что вся эта ваша орлятская переписка затухнет максимум через год.

Далековато Япония от нас, согласись. Менталитет другой, культура... Но раз уж

твоя первая любовь оказалась такой упрямой, то так и быть. Подождем бумажек.

 

Я улыбнулся своим мыслям, глядя, как за окном проносятся чистые, утопающие в

зелени парижские улицы.

 

В здании посольства было прохладно. Мы занесли вещи в отцовский кабинет, где он

тут же всучил мне несколько хрустящих банкнот с изображениями Марше, Тореза и

Роше.

 

- Держи,-безапелляционно заявил он. - Пап, ну зачем? - я покрутил пестрые

бумажки в руках. - Кто сейчас наличкой пользуется? У меня же универсальная

карта есть, везде работает. - Карта картой, а наличные карман не тянут, 

ответил отец, усаживаясь за стол и придвигая к себе пухлую

папку с документами на очередных кооператоров, чьи сделки предстояло

оформить.- Вдруг система сбой даст, или зайдешь в какую-нибудь старую

книжную лавочку на Монмартре, где принципиально терминалы не ставят. Иди

гуляй. Как всё оформлю - маякну.

 

Я вышел в гулкий коридор и, спускаясь по широкой лестнице к выходу, достал из

кармана свой наладонник. Гладкий экран послушно мигнул, приветствуя

владельца, и тут же вывел на главную панель яркое уведомление из

Комузыки³: Свежий хит! Кайя Каллас-Моонзунд».

 

Я на секунду задумался, вспоминая, где находится ближайшая станция метро, и

откровенно провтыкал всплывающее окно. Тумблер ожидания ответа на экране

добежал до нуля, Дюнец⁴ решил, что молчание- знак согласия, и из динамика на

весь холл первого этажа грянули бодрые синтезаторные ритмы с характерным

прибалтийским акцентом.

 

Я торопливо затыкал пальцем по экрану, обрывая пение на полуслове. Не то чтобы я

имел что-то против эстонской эстрады, но творчество этой конкретной певички

казалось мне слишком уж приторным.

 

Убрав наладонник SEROI⁵ обратно в карман, я толкнул тяжелую дубовую дверь и

оказался на улице. Яркое парижское солнце заставило меня сощуриться. Прежде

чем спуститься по ступеням, я невольно остановил взгляд на темной бронзовой

доске, вмурованной в стену прямо у входа.

Вечная память советским дипломатам, павшим при исполнении служебного долга во

время правого мятежа 1965 года.

 

Ниже шел список имен, выбитых строгим шрифтом. Первым в нем значилось: Михаил

Андреевич Суслов.

 

Я постоял в тишине, вчитываясь в знакомые по учебникам истории фамилии: Суслов,

Михайлов, Костенин, Сериков, Вашкин. На специальной каменной полочке под доской

лежали свежие красные гвоздики. Кто-то принес их совсем недавно - на лепестках

еще блестели капли воды. Тот мятеж шестьдесят пятого года, когда OAS и иже с

ними попытались свергнуть правительство еврокоммунистов, стал страшным

потрясением для всех. И для Европы, и для Союза. Тогда в Париже лилась

кровь на улицах стараниями пужадистов, а посольство оказалось едва ли не в

эпицентре боев. До сих пор помню репортаж Удальцова к пятидесятилетию

событий.

 

Я глубоко вдохнул воздух, пахнущий свежей выпечкой, и неспешно зашагал в сторону

центра.

 

Парижские улочки, утопающие в тени платанов, незаметно вывели меня к небольшому

книжному магазинчику. Из открытой двери тянуло кофе. Владелец внутри копошился,

перекладывая книги, не особо обращая на меня внимание. Я зашел внутрь просто из

любопытства, скользя взглядом по полкам, и вдруг усмехнулся. Отец был прав

насчет сюрпризов, которые тут можно найти.

 

На полке с исторической литературой, невесть как занесенный во Францию, стоял

монументальный советский том: Рыжковизм-купцовизм как продолжение ленинских

заветов. А прямо по соседству с ним, облокотившись на корешок, красовалась

новенькая, глянцевая книжечка из серии 100 великих коммунистов:

Архитектор. Жизнь Лаврентия Берии. На обложке значилось имя автора

- видного французского публициста Эмманюэля Макрона. Я даже потянулся за

отцовской наличкой, чтобы купить это чудо в качестве сувенира, но вовремя

передумал: таскаться с книгами по городу не хотелось.

 

Выйдя из магазина, я свернул за угол и оказался на просторной, залитой светом

площади. И сразу увидел его.

 

Памятник Шарлю де Голлю.

 

Это была высокая, строгая фигура из потемневшей бронзы. Генерал стоял прямо,

глядя куда-то поверх крыш парижских домов. Человек, который терпеть не мог

левых, но для которого законность и долг перед Францией оказались важнее

личной неприязни. Я остановился напротив постамента и, повинуясь какому-то

внутреннему порыву, просто по привычке отдал честь.

 

И в ту же секунду нахлынули воспоминания. Шум прибоя, соленый ветер Черного моря

и огромные, низкие звезды над детским лагерем Орлёнок два года назад. Мы

сидели на еще теплом после жаркого дня песке. Вожатые, загнанные вечерним

зноем в палаточку позади, лениво копошились, судя по звукам, медленно разливая

забродивший виноградный сок по кружкам.

 

Моя японская любовь -моё искреннее заморское 愛 - с неподдельным возмущением

рассказывала мне историю этого памятника. В памяти ясно звучал этот мягкий,

чуть взволнованный голос, старательно подбирающий наполовину знакомые русские

слова:

- Это же так нелепо! Настоящая трагедия ошибок...

Моя любовь сидела рядом, обняв колени, и эмоционально объясняла, как глупо погиб

великий Генерал.

-Представляешь? Мятеж уже был подавлен. Армия взяла ситуацию под контроль, всё

закончилось! И тут какой-то мелкий студентик-радикал из толпы. Фас... фанатик.

Он же пистолет в руках никогда не держал, он чисто теоретически не мог попасть

в цель из-за отсутствия умения стрелять! Руки дрожат... Случайный выстрел. И

самое обидное, что эта дурацкая пуля нашла именно де Голля, когда опасности

уже не было. Какая несправедливость!

 

Я тогда слушал, смотрел в эти темные, выразительные глаза, в которых отражался

свет далекого лагерного костра, и думал о том, как мне невероятно повезло

встретить в этом огромном мире такое чудо...

 

Вынырнув из теплых воспоминаний, я понял, что зверски проголодался. Купив в

ближайшем уличном киоске горячий сырный крок-месье и стаканчик травяного

чая, я нашел свободную лавочку в тени раскидистого каштана, с которой отлично

просматривалась площадь, и с удовольствием вытянул гудящие ноги. Откусив

бутерброд, я свободной рукой достал из кармана наладонник.

 

Тайга⁶ почему-то снова слегка подтормаживала при разблокировке экрана. Я

раздраженно смахнул невидимую пылинку с дисплея: давно пора было обновить

прошивку, но за суетой последних дней перед переездом руки так и не дошли.

 

Когда система наконец отвисла, на экране высветилась оставленная открытой

страница Горизонта⁷. Лента новостей пестрела, как всегда, заголовками.

 

Я машинально пролистнул вверх. В разделе культуры висела большая афиша: Янка

Дягилева готовится дать стадионный концерт в Болдыревске. Выступление

приурочено к сорокалетней годовщине создания культовой панк-группы

Народная оборона. На фото улыбающаяся Янка с неизменной гитарой стояла

на фоне огромной толпы фанатов. Отец до сих пор иногда слушал их старые записи

на виниле времен девяностых.

 

Чуть ниже, в разделе науки и технологий, висел торжественный баннер: 87-летие

празднует выдающийся советский изобретатель, дважды Герой Социалистического

Труда Игорь Алексеевич Дятлов. В статье коротко перечислялись его заслуги в

области портативной радиоэлектроники и систем навигации в космосе. Висела

картинка с французским и советским космонавтами на Марсе.

 

Я сделал глоток чая и неспешно продолжал жевать, проматывая ленту рекомендаций

всё дальше и дальше.

 

Тут наладонник мягко завибрировал, перекрывая новостную ленту входящим

видеовызовом. На дисплее высветилось: Валька. Индонезия.

 

Я нажал ответить. На экране появилось загорелое лицо моей бывшей одноклассницы

на фоне ослепительного океана. Ветер нещадно трепал её выгоревшие на солнце

волосы.

 

-Привет, парижанин! - весело крикнула Валя сквозь шум волн. -Не отвлекаю? Мы

тут с ребятами стаю дельфинов-афалин ведем, у них миграция, так что я

буквально на минутку! -Привет, Валь. Да я сам на лавочке сижу, жду, -

улыбнулся я. -Что стряслось? - Слушай, выручай. Зайди в наш московский домовой

чат, проголосуй там, ради бога. У них опять дебаты века: ставить новые лавочки у

третьего подъезда или расширять детскую площадку. Клавиши стерты в хлам, ведь

баба Зина считает, что нужно вообще поставить садик. Наша председательница,

Зинаида Петровна, мне уже три раза по спутнику звонила! Твоего нового номера у

нее нет, только мой остался, вот она и названивает, требует стопроцентной явки

всех жильцов. - Без проблем, сейчас ткну за площадку, - рассмеялся я.

 

Валя картинно закатила глаза, так что стали видны белки на фоне безоблачного

индонезийского неба.

 

- Если бы только Зинаида Петровна... Мама моя вчера звонила. Опять заводила

старые рулады. - Снова меня в пример ставила? - я чуть не поперхнулся чаем.

- А то! -Валя фыркнула.-Ой, какой хороший мальчик уехал в Париж, настоящий

дипломат, а ты всё со своим оболтусом по океанам мотаешься! И променял он тебя

на какую-то японскую швындру, которая вечно где-то шляется по раскопкам, нет бы

дома сидеть!

 

Я расхохотался в голос, распугав парочку парижских голубей.

- Валь, ну мы с тобой в восьмом классе за ручку держались полгода. Когда она уже

успокоится? -Вот и я ей говорю! Уж сколько лет прошло, всё давно быльем

поросло. Но для мамы мой Петька -вечный оболтус, а твоя заморская любовь- швындра. Ладно, не бери в голову, старики есть старики, - Валя улыбнулась. -

Удачи тебе сегодня! Я же знаю, ты ждешь. - Спасибо, Валь.

 

Экран погас. Я с улыбкой покачал головой, зашел в домовой чат, быстро

проголосовал за детскую площадку и вернулся к Горизонту.

 

Алгоритм Горизонта, видимо, отреагировав на мои недавние поисковые запросы по

истории для универа, подкинул мне объемную историческую справку. Это была

аккуратно отформатированная страница из электронной Большой Советской

Энциклопедии. На экране появился волевой профиль Шелепина. Заголовок

гласил: Доктрина Шелепина и эпоха больших реформ.

 

Я уже собирался прочесть первый абзац, чтобы освежить в памяти даты, как вдруг

экран наладонника коротко мигнул. Система подала тихий звуковой сигнал, и

поверх текста энциклопедии плавно выплыло всплывающее уведомление из

Мира.

 

Уведомление моргнуло зеленым флажком международного мессенджера. Я торопливо

коснулся экрана, и текст короткого сообщения заставил сердце радостно

подпрыгнуть где-то у самого горла.

Я уже в Париже! Вырваться с конференции оказалось проще, чем я думала. Жду у

Эйфелевой башни.

 

Шелепин и недоеденный крок-месье были моментально забыты. Я одним махом допил

остывший травяной чай, забросил стаканчик в урну-утилизатор и вскочил с

лавочки. Наладонник отправился в карман, а я почти бегом направился к

ближайшей станции метро.

 

Весь путь до Марсова поля пролетел как одно мгновение. Площадь перед Эйфелевой

башней встретила меня многоголосьем туристов и грандиозным, устремленным в

синее небо ажурным профилем. Я жадно скользил взглядом по толпе, обходя

компании смеющихся европейских студентов и неспешно гуляющих пенсионеров.

 

В толпе мелькнули два ярких бирюзовых хвостика волос, которые я бы узнал из

тысячи. Легкий парижский ветер игриво трепал эти необычные пряди, пока

изящная девичья фигура стояла у парапета, вглядываясь в людской поток. Я

замедлил шаг, чувствуя, как глупая, абсолютно счастливая улыбка сама собой

расползается по лицу.

 

Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась.

 

И на меня посмотрели те самые невероятные темные глаза, в которых когда-то

отражались южные звезды Орлёнка. Она ничуть не изменилась за эти два

года. Всё тот же открытый, сияющий взгляд и легкая светлая куртка. Девушка

оттолкнулась от ограждения и быстро зашагала мне навстречу.

 

- Ты пришел!  я наконец вновь услышал её звонкий голос с едва заметным, но

таким родным акцентом.

 

Я стоял и смотрел на эту девчонку, ради которой так рвался на работу во Францию.

Смотрел и понимал: отец со своим жизненным опытом был абсолютно неправ. Никакой

разный менталитет, никакие тысячи километров от Токио до Москвы не способны

затушить настоящую любовь.

- Конечно, пришел. Разве могло быть иначе? - я шагнул вперед и крепко, счастливо

обнял её, зарываясь лицом в мягкие бирюзовые волосы. - Моя Намики...

 

Приложение

 

Краткий справочник терминов и понятий

 

 

Европейский Социалистический Союз (ЕСС) - политико-экономический блок,

объединяющий большинство стран континентальной Европы, включая

Францию, Италию, Испанию и Великобританию (последняя имеет особый статус

членства). Основан на принципах еврокоммунизма, демократического социализма и

плановой рыночной экономики. Характеризуется высоким уровнем социальных

гарантий, открытыми внутренними границами и единой валютой.

 

Mavrodi (Дом моды Мавроди) - советский бренд высокой моды, основанный

дизайнером Сергеем Мавроди. Всемирно известен своим уникальным стилем-

смесью авангардизма и неофольклористики.

 

SEROI (СЭРОИ) — советский научно-производственный комбинат в области

электроники. Название является аббревиатурой от: Советский

электронный радиооптический институт. SEROI выпускает широкий спектр

электроники.

Тайга (OS Taiga)- единая государственная операционная система для граждан и

предприятий.

Горизонт- стандартный веб-браузер для операционной системы Тайга.

Мир-основной советский мессенджер для обмена текстовыми, голосовыми и

видеосообщениями.

 

Комузыка- всесоюзная стриминговая музыкальная платформа. Эволюция знаменитой

фирмы грамзаписи Мелодия.

Дюнец— системная подпрограмма в ОС Тайга. Отвечает за сбор, сортировку и

отображение всех всплывающих уведомлений от приложений. Название происходит

от визуального стиля, при котором уведомления наслаиваются друг на друга,

напоминая песчаные дюны.

 

Иллюстрации

(из группы 7ДЛ:ЛА, автор иллюстраций Тэй, она же shwwma)

 

 

 

[John D. Long]

Русский мир

…По небу проплывали белейшие барашки облаков, курчавились на разнеженном легком ветерке, и в них то пропадал, то появлялся вновь аист, летящий к родному гнезду с веткой в клюве…

 

        Вдруг небо словно лопнуло - это громко, протяжно, противно и мерзко скрипнул в кабинете старый облезлый стул – и аист словно споткнулся в полете, выронил ветку…

 

        Ротмистр Бобров - Тимошкин медленно, нехотя открыл глаза, взглянул на человека, устроившегося на самом краю старого облезлого стула. Человек застыл в позе терпеливого и почтительного ожидания, а глаза его – тихие, кроткие, со скорбью, казались беззащитными.

 

        Ротмистр Бобров - Тимошкин встал из - за письменного стола, подошел к окну, принялся, сам того не замечая, барабанить изящными, тонкими, чересчур длинными пальцами по стеклу. Внизу бурлила Лубянская площадь, праздная будто бы, смелая, не боящаяся ничего и никого, от которой лучами отходили богатые и широкие московские улицы с ювелирными, меховыми, часовыми и иными дорогими магазинами.

 

       Разглядывание площади обыкновенно рассеивало ротмистра в дурные минуты, но сегодня никак не унималась досада. Он вернулся к письменному столу и одарил человека на стуле одной из самых своих располагающих улыбок.

 

- Меня зовут Алексей Алексеевич. Ротмистр.

 

- Очень приятно, очень. - человек отозвался с небрежной, местечковой учтивостью, наверное, уместной где - нибудь в Бердичеве, но не в столице. В столице подобная местечковость выглядела гадливо.

 

- Вы не спешите. Приятно вам, нет ли, это выяснится чуть позже. - все с той же улыбкой сказал Бобров - Тимошкин. – Вам кажется, что сама судьба свела нас вместе, но сие не так. Я должен сразу вас уведомить, что мне решительно все, касательное вашей персоны, известно. В мельчайших подробностях.

 

- Очень приятно, что господину ротмистру все обо мне известно. – с прежней местечковой учтивостью ответил человек на стуле. – Это такая честь для меня, что господин ротмистр знает обо мне.

 

- Ротмистр Бобров - Тимошкин вздохнул, помолчал, примеривая, - уж не прикидывается ли дурачком этот тип на стуле или дурак и есть? Нет, решил ротмистр, лучше все-таки предположить в нем человека умного и изворотливого…

 

- Вы меня простите, вероятно, я неловко высказался. – сказал ротмистр тихо, будничным тоном. – Я, конечно, всего о вас знать не могу. Но знаю я многое о вас. Поэтому, пропустим всяческие пустяки, вроде анкетных данных, места проживания и прочего. Пропустим и тот момент, когда вы устроились на военный завод. И даже пропустим момент, кто именно устроил вас на завод. Так, значит, это вы подсыпаете толченое стекло в смазку станков? Отлично!

 

- Я не подсыпал…

 

- Что ж, вы добились, чтобы стекло разъедало станки, а я вот теперь добьюсь, чтоб вас загнали туда, где разъест ваше мясо и ваши кости! Ждете от меня вопросов? Извольте, для проформы я их вам задам. Когда вы начали? Сколько станков вы вывели из строя? Кто ваши сообщники? От кого узнали о необходимости портить станки?

 

- Это все так ужасно…

 

- Вы слушали лондонское радио? Когда?

 

- Какое радио? Откуда у меня радио? Что я вам скажу, господин ротмистр? Я вам как на духу скажу: мне предлагали денег, да. Очень больших денег, господин ротмистр.

 

- Много денег? - спокойно спросил ротмистр Бобров - Тимошкин.

 

- Зелененькую.

 

- Сколько?

 

- Три рубля.

 

- Что? Трешка, стало быть? Три рубля? Дешево.

 

- Нет, это большие деньги, господин ротмистр.

 

- Да вы смеетесь, что ли? - ротмистру было нелегко сдерживать себя.

 

- Откуда мне с вас смеяться, господин ротмистр? Мне предлагал денег три рубля этот Штильман, так он хотел платить всем по три рубля. Я еще торговался, как сумасшедший - он хотел давать рубль. Я торговался как трое сумасшедших.

 

- Вы хотите меня уверить, что за три рубля вы подсыпали в станки толченое стекло?

 

- Я ничего не подсыпал в  станок. Ей-богу, мне сулили три рубля, чтобы я подмешивал только в один станок. В свой станок. И за это мне хотели дать три рубля. - человек на стуле сказал это с такой искренностью в голосе, что ротмистр невольно рассмеялся.

 

- Хотите меня уверить, что вы - дурачок?  - спросил ротмистр Бобров - Тимошкин. - Нет, милейший, вы отнюдь не так просты, как хотите показаться. Вы неглупый человек. Вы хитрый и увертливый человек. Здесь я вижу не просто хитрость. Вы ждете, что я выложу уличающие вас факты? Но с фактами, и вы это знаете, не очень густо. Ведь ничего прямого, только косвенное, одна только косвенность! Подозрения, а не факты. Думаете, что ваше деяние инкриминируют как попытку простого вредительства, и вы не получите даже и года каторги, по причине чистосердечного признания в собственном пацифизме и по ничтожности материального вознаграждения, якобы обещанного вами за причинение ущерба, и на этом все окончится? Полноте вам из себя ягненка невинного строить! Давайте рассуждать здраво. Материалов вполне достаточно, чтобы упечь вас в крепость года на два.

 

- Да за что?!

 

- Под дурачка работаете? Ну, да ничего, дурь эту мы быстро с вас собьем. В одиночку вас запихаю, там подумаете хорошенько. Метода испытанная, редко осечки случаются…

 

- Да я же…

 

- Мне жаль вас. Мне очень - очень жаль вас. Запомните, милейший, своими действиями вы хотели нарушить сложившееся равновесие и ослабить возможность силового решения с нашей, то есть с русской стороны, - веско сказал ротмистр Бобров - Тимошкин, - Россия всегда выступала за вечный и последовательный мир, но не такой, что описан и закреплен в так называемом пакте Брайана - Келлога от 1928 - го года, который поставил войну «вне закона», но остался в сущности тщетной и бессодержательной попыткой. Силовые отношения составляют основу нынешней политической реальности: война настолько же является необходимым следствием совокупных факторов, насколько и наиболее ощутимым проявлением этой реальности. Право не имеет смысла, кроме как кодирования силовых отношений: право почитается, пока силы пребывают в равном соотношении, и осмеивается, но не оспаривается, как только равновесие нарушено. В мире людей аргументы права имеют вес, только в той мере, в какой противники располагают равнозначными средствами принуждения, в противном случае, более сильные извлекают максимальную пользу из своего могущества, а более слабым остается только склониться перед их могуществом. Слегка исправив тезу, высказанную переводчиком Фукидидом и основателем новейшей философии политики Гоббсом, скажу так: Наше непреодолимое могущество составляет основы вечного мира и наше право на весь этот мир. И покушаться на наше могущество и на наше право не имеет смысла! Пока есть мы, пока есть наше могущество, и наше право, - будет существовать вечный мир, каковой и существует со дня гуманного призыва Русского Императора от 12- го августа 1898 - го года ко всеобщему разоружению, вызвавшего горячее и единодушное сочувствие во всех странах Европы, изнемогавших под бременем милитаризма!

 

[John D. Long]

Человек из крошечного замка

 

   Море дышало под настежь открытыми окнами летней веранды. Веранда пахла свежей, смолистой сосной. И море тоже пахло сосной: ведь оно плескалось меж сосновых берегов — от сосен Финляндии до сосен Эстонии, от сосен Швеции к соснам Недердойчланда. И на дне его лежала смола древних сосен, холодная, окаменелая, но хранящая в своём нутре солнечный и терпкий аромат лесов, шумевших тут немыслимую бездну времени назад так же, как сейчас шумит вон та роща неподалёку. Там, я знаю, розовые стволы уже нагрелись на солнце, а от земли ещё тянет прохладой и прелью. Робко стрекочут в траве ранние кузнечики. Им не пришла ещё пора петь во всю силу. Лето только начинается. 
   В той роще — кладбище. Я там уже побывал, ещё в первый день, как приехал сюда. Кладбище совсем маленькое, и на нём — только новые могилы. Блестящий камень и крашеный металл. Белые восьмиконечные кресты и надписи кириллицей. Никому из похороненных нет и полтораста лет. Они — ещё гости в этом вековечном лесу...
   — Эй! Ты идёшь?
   На веранду, скрипнув дверью, вошла Оля; и её сияющая — о, какой же штамп, какая избитость! Но можно ли сказать иначе? — улыбка мигом развеяла кладбищенские мысли. И солнечные лучи запутались в её коротких розовых волосах. И солнечный зайчик отразился от гитары у неё за спиной и запрыгал по стенам. Если бы я не встретил Астрид, разве мог бы я не влюбиться в Олю?.. Правда, тогда я, наверное, поссорился бы с Антоном. 
    Оля единственная из нас была местная. Ну, почти — она жила во Владибалтийске и сюда, в Кранц, приехала отдыхать с родителями. А мы все — я, Антон, Астрид и Роберт — занимались в летней президентской школе, каждый на своей специальности. Смена приближалась к концу, и нужно было определяться, кто куда дальше. Результаты у всех хорошие, и теперь можно без ЕСЭ поступить в добрую половину вузов Союза. Я до сих пор был твёрдо настроен на Москву. Но теперь подумывал — может, лучше в Копенгаген?..

   ...На одуванчиковой полосе меж верандой и пляжем ждал уже, конечно, Антон. Красный шейный платок воинственно горел на фоне белой футболки. Он всегда носил этот платок (и называл его «галстук») в силу своих дурацких политических убеждений. Даже на занятиях не снимал, видимо, в глубине души надеясь, что его за это репрессируют, и он обретёт славу мученика за идею. Но не срабатывало: никто не выкупал отсылки. 
   — Ну что, пошли?..
   Пошли. Пара сотен метров по набережной. Свежий ветер, разогнавшись над морем, треплет наши волосы. Кажется, до нас долетают солёные брызги. Ярко-синее и высокое небо режут белые крестики чаек. Им откликнутся с земли белые кресты кладбища — но сначала мы пройдём поворот, и справа по мостовой к нам подойдут Роберт и Астрид. И Роберт будет в красной клетчатой рубашке и в соломенной шляпе — то ли специально изображает из себя какого-то канадского лесоруба, он же с Ньюфаундленда и очень гордится своей родиной — то ли это правда сейчас модно. Не знаю. И, конечно, у него будет стаканчик с лавандовым латте. А Астрид, как единственный умный человек среди нас, будет в походной одежде. И, разумеется, как это у неё заведено, цвета хаки и вообще с закосом под военную форму. И в тяжёлых, блестящих армейских берцах. И со значком королевского герба Дании на воротнике. Но, при всём том, в руках у неё тоже будет стаканчик лавандового латте. 
   Пристальный взгляд её зелёных глаз пронзит глубины души, и я смешаюсь, и что-то промямлю, и почувствую себя неловко. 
   И мы пойдём дальше, прочь от города...

   ...Шум волн исчез в шуме ветвей. Мы шли по сосновому лесу — свернув с мостков туристической тропы, пробирались узкой, едва видной в кустах и траве дорожкой. Это была моя идея — в последний выходной перед закрытием отправиться в поход по окрестностям. Я ведь готовился стать историком, и меня давно манили слухи о разных таинственных развалинах в здешних лесах — руинах средневековых замков, ферм позапрошлого и бункеров прошлого веков. Астрид, как великая фанатка всяческого милитаризма, пришла в восторг от бункеров. Оля к ним была равнодушна, но заинтересовалась замками. Роберт и Антон согласились за компанию. 
    Лес, кажется, постепенно переходил в болото. Между соснами и кустами ежевики появились рогоз и белокрыльник. Слева от тропинки заблестели лужи, подёрнутые ряской.
   — А тут точно можно пройти? — усомнилась Оля.
   — Сто процентов, — сказала Астрид — она говорила по-русски почти без акцента и даже правильно употребляла наши расхожие выражения, — я смотрела по картам Генштаба. Тут дальше будет мостик и потом какое-то здание.
   — Какого Генштаба? — удивился Антон, — нашего союзного?
   — Генштаба Люфтваффе за тысяча девятьсот тридцать восьмой год.
   — Ну ты даёшь, — сказал я, — ты, случайно, не передумала поступать на свою геофизику? Поступай со мной в МГУ на исторический и изучай там карты генштабов всех времён и народов. 
   — Нет, — засмеялась Астрид, — спасибо, я не хочу сдавать ЕСЭ по истории. И потом, мне нравится геофизика. Буду ездить в экспедиции и искать полезные ископаемые. Это и польза для народа, и интересно. Представляете: летишь в вертолёте, а в иллюминаторе — скажем, ледники Гренландии...
   Я представил. Гренландия не была мне совсем чужда Там служил срочную мой дед. И один из прадедов побывал там во время Малой Отечественной. Дома, на чердаке нашего старенького коттеджа на краю далёкого сибирского города, хранились альбомы с их фотографиями из этой самой Гренландии. Страшная громада ледника нависает над узкой чёрной лентой побережья. В холодном, глубоком, каком-то чужом и странном море плывут айсберги. Безжизненные скалы обрываются в бездну, и крошечные деревянные домики стынут на ветру. 
   И Астрид будет летать над этой чёрно-белой пустотой. И будет вглядываться в неё и высматривать какие-то ей одной ведомые признаки нефти, или золота, или марганцевых руд, или ещё чего. И заносить в планшет данные. И пить вот такой же лавандовый латте из термоса. А я буду сидеть в архиве над пыльными бумагами, и пытаться думать одновременно о том, как строились и разрушались великие державы — и о том, как пусто и холодно сейчас за бортом её вертолёта.

Так же пусто было на Земле,
И когда летал Экзюпери,
Так же падала листва в садах,
И придумать не могла Земля,
Как прожить ей без него, пока
Он летал, летал,
И все звезды ему
Отдавали
Свою нежность...
Опустела без тебя Земля...
Если можешь, прилетай скорей... (*)

   — ...или на вездеходе едешь через джунгли где-нибудь в Британской Западной Африке, — Астрид меж тем продолжала, — а историей я буду заниматься в свободное время. Историю нужно знать, чтобы хранить честь нации. Чтобы быть достойным наследия предков.
   —  Ну начина-а-ается, — протянул Антон и пнул какой-то корень, — опять ты со своим замшелым национализмом... 
   Мне очень не хотелось, чтобы у нас опять начался спор о политике. Поэтому я поспешил вмешаться:
   — Знаете что? Карты Генштаба это, конечно, хорошо, но я вчера смотрел современные спутниковые снимки. И там, представьте, никакого мостика нет. Не сохранился. Так что если мы хотим попасть к тому зданию, нужно поворачивать направо и обходить болото.
    Мы свернули и пошли уже не по тропинке, а прямо напролом через лес. Хорошо, что здесь нет клещей. У нас в Сибири так не походишь. 
   — Ой, да конечно, мой национализм замшелый, — увы: видимо, предотвратить очередной виток великого спора было не в моих силах, — а зато твой сталинизм — это вершина прогресса. Это именно та идеология, которой должен придерживаться юный гражданин Евросоюза. Ага. И пофиг, что вот в этих самых местах, где мы сейчас гуляем, твои единомышленники из ПНР в сорок девятом году...
   — Мне напомнить, что делали твои единомышленники году так в сорок третьем?..
   — Никогда, — Астрид остановилась, — слышишь, НИКОГДА я не говорила, что мне нравятся Гитлер и нацисты. Вообще-то они захватили мою страну.
   — Вот-вот. Это единственное, что тебя волнует. Что и кто сделал с твоей страной. А на всё человечество тебе...
   — Знаете что, — вдруг вмешался Роберт, — между вами много общего.
   — Неправда, — быстро сказала Астрид, — бред, дичь и провокация. Но расскажи.
   — Смотрите: вам обоим не нравится современность. А почему? Есть такая занятная концепция, популярная у нынешних философов. Европейское общество прошло через три этапа. Сначала — где-то до девятнадцатого века — был премодерн. Эпоха традиционного общества, жёстких сословных рамок, тотального господства религии. Потом наступил так называемый модерн. Появились массовые идеологии вроде коммунизма или того же национализма. Народы призывали сплотиться и бороться за светлое будущее путём войн и революций. Ну, они и произошли, войны и революции. И Вторая с Третьей мировые так всех напугали, что интерес к идеологиям начал падать. Оказалось, что светлое будущее можно строить без всяких революций. Националистов скомпрометировали нацисты. Коммунизм благодаря Жукову потихоньку сошёл с арены, заместился беззубой социал-демократией. Ну, идеологии, конечно, ещё трепыхались. Вспомните семидесятые. Но в итоге их совсем задавили. Даже Холодная война превратилась в унылые геополитические шахматы без идейной подоплёки. И что же наступило? Постмодерн. Эпоха без идей, без смыслов. Каждый сам по себе, каждый волен говорить что хочет — и что бы он ни сказал, это ни на что не повлияет. Ну вот. Вам двоим не нравится постмодерн. Вы хотите вернуться в модерн. Только Астрид мечтает о Европе позапрошлого века с великими державами, а Антону охота в сталинский СССР.
   — Сталин это просто символ, — сказал Антон, — мне хочется настоящего коммунизма. Со всеобщим равенством. Того, за который боролись повстанцы семидесятых. «Оппортунистов, врагов рабочих — бей, пионеры, призраки ночи!». 
  — И булыжниками в витрины швыряться. И Ефремова сначала называть спасителем человечества, а потом — шизофреником и клоуном.
   Хотя я хорошо относился к Антону, мне его сталинизм совсем не нравился. Национализм Астрид, впрочем, тоже не вызывал особого восторга, но ей я готов был простить хоть веру в плоскую Землю и нашествие марсиан.
   — Кто ж виноват, что этот Ефремов такую чушь порол про завоевание космоса, Великое Кольцо и...
   — Вы оба хотите уничтожить постмодерн. В этом вы правы. Но вы хотите вернуть модерн, и в этом вы неправы, - негромко сказала Оля.
    Мы удивились. Раньше она никогда не участвовала в политических дискуссиях. Мы были уверены, что ей это неинтересно. Она же не гнилой интеллигент, а благородный пролетарий. Спорить о политике это же не играть на гитаре и не на сёрфе кататься.
   — Я знаю эту концепцию с тремя эпохами, — продолжала она, — но это примитивный взгляд нынешних секулярных мыслителей. Существует вечная Традиция — и существует отход от неё. Об этом говорили Рене Генон, Юлиус Эвола и великий современный мыслитель Адриан Козябрин из Кишинёва. Мир испортился не при Жукове. И не в тысяча девятьсот четырнадцатом. И даже не в Великую Французскую революцию. Эпоха Возрождения — вот корень всех бед. 
   — Капец, — присвистнул Антон, — явление миру фашистки хуже Астрид. 
   — Нет. Фашизм столь же дегенеративен, как все модернистские учения. Только традиция. Только хардкор.
   — Традиция бывает разная, — заметил Роберт, — я вот тоже носитель некой традиции, между прочим.
   — Ты — нет. Ты же на теологию собираешься. Станешь пастором, и будешь людям мозги запудривать. Будешь на службах на гитаре играть и всякие глупости про любовь говорить.
   — Это ты с какими-то баптистами путаешь. У нас, ньюфаундлендских англикан, нет никаких гитар. И вообще у нас конвергенция с православными и когда-нибудь мы к ним присоединимся. 
   — Вот не дай Бог. Вот поэтому я думаю к старообрядцам пойти.
   — Старообрядцы тебе запретят красить волосы, — заметил я.
   — Возможно, но...
   ...Высоко над соснами по небу проехал раскат грома. Мы вскинули головы. Косматая чёрная туча двигалась прямо на нас. Приближался ливень.
   — Если мы поторопимся, — сказал я, — то успеем добежать до того здания с карты и снимков. Может быть, там получится укрыться.
   Мы успели. Здание стояло на низком холме, окружённом кустами шиповника. Пятна цветов горели красным и белым, и мерно гудели над ними тяжёлые шмели. Здание оказалось замком. Или чем-то вроде замка. Оно было совсем маленьким, с дачный домик. Стены обвивал хмель. Только одно окно без стекла чернело в меж серых щербатых камней; верх крошечного замка перекрывала крыша из фанеры, явно устроенная недавно. Я подошёл ближе. Дверь — тоже фанерная — была приоткрыта. Я постучал. Никто не отозвался.
   — Понятия не имею, что там внутри. Как думаете, туда можно заходить?
   — Слушайте, дождь уже капает, — нетерпеливо сказал Антон, — я думаю, никто на нас не обидится, если мы посидим там полчасика, чтоб не вымокнуть насквозь.
   Я открыл дверь и вошёл. Внутри было пусто. Только каменные стены. Грубый деревянный стол. Какие-то рогожи, брошенные в углу.
   — Может, здесь живёт бездомный? - предположил я.
   — Мы же не в Америке, — возразила Астрид, — откуда в Европе бездомные?..
   ...Ещё один громкий, рвущий уши хлопок грома — и по фанерной крыше что было сил забарабанили капли и градины. Природа бушевала. Сосны гнулись и скрипели, и тёмная мгла неслась так низко над ними, что почти цепляла ветки.
   Но в замке — если это был замок — было сухо, тепло и даже почти уютно. Астрид достала из рюкзака бутылку и стаканы.
   — Смузи будешь? - она протянула стаканчик мне.
   — Mange tak (**), — я взял его и пригубил сладкую густую жижу.
   Оля, усевшись на рогоже, взяла пару аккордов на гитаре. Звон струн смешался с шумом дождя. Роберт облокотился на стол и сделал последний глоток из стакана с кофе. Антон закурил электронную сигарету.
Weather systems. Baltic sea... — начала Оля.
  ...Distant foghorns and some milky tea
Amber scattered
On the shores,
Washed up from ancient forest floors.

The earth pulls softly at my skin
Beckoning me home again.
No more beaches or old guitars,
Just a skeleton
Asleep among the stars... (***)

 

   — Знаете, что в этом всём хорошего?.. — спросил Роберт.
   — Ась?.. — Оля, допев, отложила гитару.
   — Мы никогда не реализуем свои политические взгляды. Вы можете сколько угодно спорить. Но никто не пойдёт на баррикады.
   — Чего же здесь хорошего?! — возмутился Антон, — вот за это и нужно ненавидеть твой клятый... как бишь его, постмодерн.
   — Ты сам подумай, — сказал Роберт, — тебе действительно хотелось бы революции? Со всеми перессорится, разрушить всю свою жизнь ради того, чтобы, не знаю, Гагарина убить?..
   — Нет, — задумавшись, ответил Антон, — Гагарина нельзя убивать. Народ никогда не поддержит тех, кто убил Гагарина. 
   И никто не возразил. Гагарин — это не политика. И даже не символ. Это что-то родное и уютное, как родительский дом. Нам сейчас сложно представить себе, что бывает по-другому. Что были когда-то пафосные и велеречивые правители вроде Жукова, в честь которых при жизни называли улицы, которым пели дифирамбы, которые сверху вниз глядели на народ с блестящих глянцем парадных портретов. Что были правители-служители идеи, вроде Ефремова, которые звали людей к непонятному и страшному будущему, размахивая томиком Маркса или Ленина. Что президент — это кто-то кроме доброго, улыбчивого человека, который никогда не лез в политические дебаты; портреты которого немыслимо увидеть в государственных учреждениях, но зато они висят почти в каждом частном доме; которого выбрали когда-то наши бабушки и дедушки, чтобы спасти страну, и потом выбирали снова и снова, и следом за ними выбирали наши родители, и, наверное, будем выбирать мы. Наш король без короны, в смеющихся глазах которого виден отблеск звёзд не злого и непостижимого ефремовского, а доброго, близкого и домашнего космоса.
   — И вашу королеву Елизавету тоже нельзя трогать, — добавил Антон.
   — Да, — согласно кивнула Астрид, — нашему королю Фредерику я бы в рожу плюнула. Но королева Елизавета — это святое. 
   — Нельзя так говорить про королей, — сказала Оля, — каким бы ни был твой Фредерик, ему вручена власть свыше. 
   — А чего он с эскимосами чуть не целуется? И против мигрантов не выступает? Триста человек мигрантов за этот год уже въехало.
   Скрипнула и распахнулась дверь. Мы все разом, вздрогнув, обернулись. Дождь почти закончился. На пороге стоял человек в штормовке. Он был не очень молод и не очень стар. Обветренное лицо обрамляла густая борода. 
   — Ба. Да у меня гости, — человек зашёл внутрь.
   — Извините, — сказал я, — мы просто хотели переждать дождь.
   — Да ничего страшного, — махнул рукой незнакомец, — сидите сколько хотите. Замок всё равно не мой, хоть я в нём и живу.
   — А чей он?..
   — О, — человек рассмеялся, — поверьте, его хозяин не предъявит нам никаких претензий. Ведь в нашем времени его истлевший скелет давно лежит где-то под могильным камнем. И кстати. Вы меня тоже извините. Я подслушал ваш разговор.
   — Ну и что вы о нём думаете? — нагло спросил Антон.
   — Что тут думать... не обижайтесь только — но наивные вы очень. Мечтаете о каком-то новом дивном мире, как будто так уж плохо живёте. Ну, вам сравнить не с чем...
   — Можно подумать, — сказала Астрид, — вам есть с чем. Вы, конечно, старше нас. Но явно даже семидесятых не застали.
    Мужчина задумался. Погладил бороду.
   — Может и так, — проговорил он наконец, — можно сказать, пожалуй, что не застал. Но вы задумывались о том, как по-разному может пойти история в каждый момент времени?.. Сколько есть альтернатив, своего рода параллельных миров? Неужели вы думаете, что живёте в худшем из них?
   — Ну, это пустословие, — заметил Роберт, — никто всё равно не может побывать в таких мирах. Бессмысленное гадание на кофейной гуще.
   — Вот именно, — добавил Антон, — про это даже фантасты не пишут. Кто будет такую ерунду читать. Уж лучше про космос.
   Незнакомец почему-то снова засмеялся. 
   — Ну, ладно, — отсмеявшись, сказал он, — представьте себе, что я видел сны. Очень яркие и реалистичные сны про эти альтернативные миры. И убедился, что этот мир не так уж плох в сравнении.
   — А это уже шизой попахивает, — поморщился Антон, — типа, вы мне предлагаете отказаться от борьбы из-за того, что вам приснилась какая-то дребедень?..
   — Да ничего я не предлагаю. Борись, пожалуйста. Всю жизнь положи за счастье народное.
   Антон вдруг смутился.
   — Вообще-то я не собираюсь... то есть, как сказать... бороться я буду. Но надо сначала отучиться. Я ведь ядерным физиком хочу стать. Сейчас вот вернусь к себе, в Угледар... знаете Угледар? На Донбассе. Очень милый городок.
   — Знаю, — кивнул незнакомец, — хорошо знаю.
   — Ну вот. Вернусь в Угледар, с родными пообщаюсь, с одноклассниками. А в августе соберу вещи и поеду учиться. А отучусь — буду работать на какой-нибудь АЭС.
   — О! — воскликнула Оля, — устраивайся на Чернобыльскую. У меня как раз в Припяти бабушка живёт. Буду к тебе в гости приезжать. 
   — А хорошо бы нам следующим летом снова всем вместе собраться, — предложил Роберт.
   — Здесь же, в Прусской области? - спросила Оля, — ой. А мы ведь переезжаем. Родители хотят в Луганск. А я с ними поеду. Буду там учиться в техникуме.
   — Да какая разница где. По Европе же дёшево летать, — сказала Астрид, — ну давайте у меня в Копенгагене.
   — А что всё по холодным морям ездить? — спросил Антон, — давайте куда-нибудь на тёплые. В Алжир там, в Сенегал.
   — Да ну. Никто из нас французский не знает. Давайте к нам, — сказал Роберт,  — в Британское Содружество. 
   — Дождь кончился, — напомнил незнакомый житель замка.

   Мы вышли наружу. Сияло солнце, уже сползавшее к западу. Блестели в его лучах бриллианты капель на листьях и цветах шиповника.
   — Красота, — сказала Оля.
   — Возвращаться-то далеко отсюда? — спросил Роберт.
   — Близко, — ответил незнакомец, — пойдёте прямо по тропе и через двадцать минут выйдете к трассе. По ней за часок в город вернётесь.
   Я прислонился спиной к влажной, дышащей стариной стене замка. Хотелось стоять так долго-долго. И никуда не идти. И впитывать в себя это лето, чтобы оно наполнило душу до самой глубины и осталось там навсегда.
   — Позволишь на гитаре сыграть?
   — Только аккуратно с ней.
   Оля протянула незнакомцу гитару. Тот ударил по струнам.

 

Потрясениям и праздникам — нет. 
Горизонтам и праздникам — нет.

 

   Я не знал этой песни.

 

Безрыбье в золотой полынье,
Вездесущность мышиной возни,
Злые сумерки бессмертного дня.
Долгая счастливая жизнь,
Такая долгая счастливая жизнь,
Отныне долгая счастливая жизнь
Каждому из нас, каждому из нас!
Каждому из нас, каждому из нас... (****)

   Странной она мне показалась. Я понимал, что это песня протеста. Что в ней сквозит тревога и какая-то бесприютность. Но разве не ждёт нас всех на самом деле долгая и счастливая жизнь? Мирная, счастливая жизнь?..
    То было десятое июня две тысячи двадцать шестого года. Только вернувшись поздно вечером в город, мы узнали, что в тот самый час в Москве умер от инфаркта президент СССР Юрий Алексеевич Гагарин.

 

______________

(*) Стихи Н. Добронравова

(**) Большое спасибо (датск.)

(***) Стихи группы Brazzaville

(****) Стихи группы "Гражданская оборона"

Изменено 11 часов назад пользователем John D. Long

[John D. Long]

Ну что же, коллеги! Голосование запущено и продлится трое суток. Голосуем, угадываем авторов, пишем свои отзывы!..

[ясмин джакмич]

Ну что же, коллеги! Голосование запущено и продлится трое суток. Голосуем, угадываем авторов, пишем свои отзывы!..

Благодарю, коллега! Начнем читать

[Росол]

Коллега Лонг по ощущениям написал или в  тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году или человек из крошечного замка. Интересно что большинство рассказов в той или иной степени рассказывают про социализм, причём не сталинизм а уютный брежневско-социал-демократический

[Дарт Аньян]

Интересно что большинство рассказов в той или иной степени рассказывают про социализм, причём не сталинизм а уютный брежневско-социал-демократический

Неудивительно — ведь каноны социалистического реализма очень тесно перекликаются с данной темой! 

[Число пи]

Коллега Лонг по ощущениям написал или в  тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году

Хитро, коллега, хитро. Но меня не проведëшь. 

1967-понятно кто; День Бородина-коллега Лонг... Так, стоп, а кто вообще участвует? 

иллюстраций

Тут нет подходящего смайлика, поэтому просто визг и «Ня!»))). 

[Число пи]

Русский мир

Эээ....... Не так уж и мало я оказывается написал..... 

[Росол]

1967-понятно кто

Кто??.

[Число пи]

Вообще я разочарован. Походу я слишком буквально понял условия конкурса(((. Думал, что из каждого угла должны сквозить ватные мир и благополучие. А оно воно как(((.

Кто??.

Щас участников узнаю и возможно отвечу)). 

[Magnum]

Я решил, что должен быть выше и лучше, поэтому прочитал. При этом, как обычно, был объективен и беспристрастен. 

 

Вообще ничего не понравилось. Ни уму, ни сердцу.   Некоторым авторам стыдно должно быть (если это те, о которых я думаю).  

 

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году - начало было неплохое, и обещающее, но потом худлит закончился, и превратился в какой-то справочник вексиллологии пополам с БСЭ. 

 

И даже до последней земли... - лет шестьсот после развилки, в совсем альтернативном мире, два рыцаря навещают почтенного учителя, и...  " Ну, типа того... - А там жесть... хреновы богумилы..." - а лексикончик-то не пропьешь!  К экспозиции и детерминизму даже придираться лень. 

 

Русский мир - отформатировать бы, а то не сразу понятно, у кого какая фамилия. Как ни иронично звучит, рассказ отличается высокой степенью реалистичности: типичная держиморда посреди допроса внезапно пересказывает со всеми подробностями развилку - сразу верю!  Но интересным он от этого не становится... 

 

Человек из крошечного замка - и снова, начинался как что-то обещающий худлит, а потом скатился в экспозицию и говорящих человечков... "Прусская область, давай к нам в Британское содружество"... Живые люди так не разговаривают.  Ну и современный интернет-жаргон в АИ-мире через хренадцать лет после развилки - ну как же без него! 

 

День Бородина - современный интернет-жаргон в АИ-мире через хренадцать лет после развилки - ну как же без него!!! 

 

Моя Намики - экспозиция, примечания на четверть текста, сохранить как PDF-файл (кто в курсе, тот поймет)... Смелость автора поражает необыкновенно. 

 

 

 

 

[ясмин джакмич]

 Некоторым авторам стыдно должно быть (если это те, о которых я думаю).  

Зато сами

[Magnum]

сами

Бггггггггггггггггггг

 

Ладно, не будем срывать маски раньше времени. 

 

[Росол]

сохранить как PDF-файл (кто в курсе, тот поймет).

Можно обьяснить?

 

[Стержень]

Прочитал и...

Я заранее прошу прощения у авторов за возможную резкость, но...

В общем-то склонен согласиться с коллегой Магнумом

И это при том, что во многом действительно писали про разные варианты социализма, что в целом-то мне близко. 

Но голоса я оставил и напишу сначала про те, кому дал баллы.

Авторы мною в основном не опознаны.

Понимаю, что наверное надо было бы написать более развернуто и художественно-но сегодня у меня в меню краткость и суровость.

 

Первое место-И даже до последней земли.

Мир не сильно реалистичен, и непонятно почему в нем так хочется жить.

Но есть довольно четкая развилка и написано относительно нормально.

Именно относительно.

Но на фоне остальных-по принципу безрыбья.

 

Второе место-Человек из крошечного замка.

Мир не очень мне понятен, равно как и развилка.

Но автор пытался по крайней мере нарисовать что-то более или менее приятное.

К сожалению-всё в чистом виде диалоги...

 

Третье место-В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.

Мир виден, хотя я и не считаю его сильно реалистичным.

развилка тоже имеется.

Но вот насчет желания в нем жить...Вопрос...

Впрочем для меня главный вопрос-это ортодоксально-коммунистический вайб. И если бы он был в ироничном ключе-то это одно.

Но мне почувствовалась серьёзность, а это большой минус для меня.

Здесь могу предположить. что автор-Станкович.

 

Коротко об остальных...

День Бородина

просто зарисовка, причем непонятно о чем.

 

Моя Намики

Почувствовал себя в "магазине на диване"

Простое перечисление девайсов, программ и т.д.

Нет, скорее как на аукционе.

Сам мир мне реалистичным не показался.

Равно как и привлекательным.

Почему-то здесь тоже предполагаю Станковича

 

Русский мир.

Тоже зарисовка, и тоже не совсем понятно к чему, но хотя бы получше написанная.

Впрочем жандармский ротмистр, говорящий на философские темы с подозреваемым в мелком вредительстве выглядит для меня странно.

[Magnum]

Можно обьяснить?

не будем срывать маски раньше времени. 

[Росол]

срывать маски раньше времени

Ну так написали бы сами.  Показали как надо.

[Число пи]

сохранить как PDF-файл (кто в курсе, тот поймет)

Если это то, о чём я подумал, то... 

[Росол]

то, о чём я подумал

Вы про самоудовлетворение подумали?

 

[ясмин джакмич]

Вы про самоудовлетворение подумали?

Как грубо! 

[Росол]

Как грубо!

Простите, пожалуйста коллега, не хотел обидеть. Просто я не понимаю этого жонглирования словами в стиле маски,PDF и так далее. Почему нельзя прямо написать, я вижу стол на столе стоит слон и играет в дудку. 

Еще раз извините коллега не хотел оскорбить.