Рассказы с Морского литературного АИ конкурса 2026

[imnot]

1. Они погибли вчера
 

Они погибли вчера. Яркие лучи заходящего солнца освещали бухту Хайнелштадта. Джеймс Андреев, оберлейтенант кригсмарине Америганского Братства, стоял на пирсе. Он не любовался пейзажем. Он медленно стоял, словно бы вспоминая что-то. Пальмы окружали пляж. Толпы проходили по улицам, гуляя и веселясь. Туземцы — весёлые, улыбчивые, катались на своих досках. Жару дня сменяла вечерняя июньская прохлада. И только он не радовался. Он не мог радоваться. Да и не хотел. Ведь они погибли вчера.

Вся его семья. От попадания снаряда линкора джапов. Проклятого Священного мандата Аматэрасу. Чёртовы фанатики… Когда он получил телеграмму, в нём словно бы что-то перемкнуло. Ещё в Первой Великой Войне они были союзниками. Ещё в той войне камидзёка и онвардизм не успели разойтись. А теперь камидзёкисты и гесперисты — злейшие враги всего просвещённого мира. Мы никогда не забудем зверства гесперийских войск в Бургундии. Никогда. Мы всегда будем помнить резню в Хабаровске, в ходе которой камидзёкисты вырезали тысячи невинных людей.

Такое насилие не может быть оправданным ничем. Ни речами про «великое гесперийское будущее Испании», ни книгой «Камидзёку: Жизненное пространство Японо-Китайской империи», ничем. Кто не слышал криков убиваемых камидзёкистами — тот не может судить об этой войне.

Джеймс сгорел. Оберлейтенант, сын альбионического офицера и русской дворянки, бежавшей от диктатуры Сергея Булгакова, один из лучших офицеров кригсмарине, утончённые джентльмен — сгорел. Он не мог дальше жить. Не было смысла. Куда, к кому возвращаться? Его душа сгорела. Осталась лишь оболочка.

Человек с догорающим сердцем стоял на пляже и смотрел на горизонт.

Курт фон Шлейнниц, лучший друг Джеймса, не узнавал его. Он возвращался на корабль, недавно получив приказ на выдвижение, и внезапно увидел бледного, измученного человека в форме оберлейтенанта кригсмарине. Куда делся тот весёлый и неунывающий молодой офицер?

Их было пятеро. Джеймс, Курт, Вольф, Шарль и Ойген. Их квинтет было не сломать. А теперь он начал превращаться в квартет.

- Джеймс, что с тобой? — тревожно спросил Курт

Лейтенант молчал.

- Джеймс? — взволнованно спросил америганец

- Они погибли вчера… — механическим голосом ответил перегоревший офицер

- Кто? — произнёс Курт, мысленно готовясь к худшему.

Джеймс не ответил, молча сидя на песке. Да это уже был и не Джеймс, а пустая оболочка, придавленная тяжёлым, невыносимым грузом собственной памяти.

- Идём, Джимми. Приказ — возвращаться на корабль. Ты, верно, забыл — с жалостью произнёс Курт.

Человек, потерявший всё, машинально поднялся с песка и пошёл к пристани.

Порт встретил их запахом рыбы, соли и мазута. Повсюду кружились белые чайки и стояли железные корабли. По пристани сновали моряки, неся что-то в руках. Да, вечерние Гавайи были прекрасны. Но Джеймс был пуст. Он не мог оценить этой красоты. Она осталась позади, была для него чужой. У него не было будущего, не было для него и настоящего. Только мутное, тягостное прошлое.

Ведь они погибли вчера.

*****

«Бисмарк» отходил. Этот мощный, величественный корабль, названный в честь великого канцлера Америги, отплывал плавно, неторопливо, грациозно. Гордость флота Братства, лучше которого не было корабля на всех колумбийских континентах — как на северном, так и на южном — отчаливал от берега. Квинтет считал честью служить на нём. И конечно, это всё не могло обойтись без речи от агитационного филарха:

«Собратья! Рыцари Америганского братства! Я обращаюсь к вам в этот час. Враги готовят нападение на наши земли. Они хотят подло атаковать нашу базу на атолле Мидуэй! Джапы готовы к бою. Они собрали весь флот. Но мы атакуем их стальным кулаком нашего бравого онвардистского флота! Мы сокрушим их и обратим в бегство!

Давайте же посмотрим на наших врагов. Камидзёкисты говорят, что во славу величия жёлтой расы можно и нужно вырезать всех белых, чёрных и красных! Они говорят, что «нация Аматэрасу», эта жалкая смесь ниппонцев и минцев, должна иметь жизненное пространство, и должна быть примером для азиатов. Вы сами можете оценить правдивость и гуманность этих утверждений. Они также вбивают своим солдатам в головы, что вся их империя нуждается в очищении, и каждый её житель должен тяжёлым и тяжким трудом до самой смерти искупать грехи, чтобы приблизиться к становлению сверхчеловеком. Абсурд! Сверхлюдей не существует! Это лишь красивый повод для превращения жителей СВОЕЙ СТРАНЫ — в рабов! Им нужны рабы, фанатичное пушечное мясо! Эти лицемеры позаимствовали наработки луддистской фракции, ныне предательской, вожак которой Леон Бронштайн ныне командует «Америганской освободительной армией», проще говоря, дезертирами, трусами и предателями, но при этом их луддизм, видите ли, касается «только социальной среды». Сотрудничают же они с возомнившими себя имперской нацией испанскими палачами. Испанцы называют себя Гесперийцами, воинами Атланта и наследниками Атлантиды. Они поклоняются Посейдону и своим диким местным божкам, имея дерзость поставить Иисуса Христа в один ряд с ними! Но кто же воевал с Атлантом? Геркулес! Геркулес Союзников сокрушит уже однажды проигравшего ему варвара-Атланта. Все помнят судьбу Атлантиды? ОНА ЖЕ ПОСТИГНЕТ И ЗАЗНАВШИХСЯ ИСПАШЕК!

С вами Бог, ваши семьи, Америга, онвардизм и Томас Мор! За вашими спинами — наша страна и вся Северная Колумбия. Мы — сыны Мора, Геракла, Колумба и Америго Веспуччи! Нас не сломить!»

Речь была хороша. Только вот Джеймс её не слушал.

Ведь они погибли вчера.

Командир зенитной артиллерии верхней палубы Бисмарка умирал, сгорая. Угли его сердца едва тлели.

Мидуэй… Похоже на искажённое альбионское «the middle of the way». Середина пути. Его пути… Только для него это уже конец. Не для него придёт послезавтрашний день. День после Боя. Да и завтрашний тоже не для него.

Остались только рефлексы, инстинкты, долг и ненависть к врагам. Последнее, что у него оставалось. Его последний рубеж.

Оглядываясь назад, понимаешь, что твоя жизнь была напрасной.

Джеймс механическим шагом пошёл в каюту. Завтра бой.

******

Одинокий орёл парил над небом Тихого Океана. Он летел куда-то мимо облаков в бескрайнюю голубую даль. Под птицей проплыл америганский флот с его мощными линкорами и парой авианосцев, три мидуэйских островка, затем японский флот — авианосная группа и отряд линкоров. С высоты можно было видеть, как близко они сошлись, и какая пара часов им осталась для боя.

Стояло раннее утро.

Орла не интересовали людские войны. Он набрал скорости и взлетел ввысь. Ему не было дела до того, что они погибли вчера.

До сражения осталось ровно сто девятнадцать минут.

******

Джеймс вышел на палубу утром. Взглянул в небо. Тревога раздалась почти одновременно с его… пожалуй, если бы он ещё мог удивляться, это бы было удивлением. Джапских самолётов было слишком много. Камидзёкисты выставили не самые качественные самолёты, на многих из которых летели самоубийцы-камикадзе. Но зато их было много. Очень много. И их целью номер один был крупнейший корабль флота онвардистов, гордость Братства, «Бисмарк». В небо поднялись бесчисленные самолёты америганцев, но всё-таки и их было мало Слишком мало.

Курт, который бежал командовать «Бофорсами» на своей корме, тревожно взглянул на друга. Но времени у него уже не было. Джеймс впервые за сутки почувствовал что-то. Металл под пальцами нагревался. Раньше Джеймс почувствовал бы под пальцами приятную прохладу. Но он не мог чувствовать. Теперь же к нему вернулось ещё одно чувство. Он чуял бой. Он видел смерти: сотни, тысячи смертей, как наяву. Чайки кричали, улетая прочь из лагуны, внезапно превратившейся в ад.

Джеймс командовал пулемётами.

Дальнейший бой запомнился в его памяти довольно отрывочно.

«Бофорсы» перегревались и стрекотали, как ненормальные. Кажется, он видел где-то далеко раненного Шарля. Кто-то метался по охваченной огнём стальной палубе, кто-то гасил пожар.

Падали сбитые самолёты противника, стреляли орудия «Ямато» - главного противника их корабля. От залпов своей артиллерии содрогалась палуба. Кажется, они даже потопили эсминец. Один за другим из боя выходили убитые и раненые. Волны огня охватили окрестности Мидуэя в тот роковой день. Вспышки и дым закрывали собой всё. Крики раненых и взрывы били по ушам.

Но Джеймс не чувствовал боли. Он механически, отрешённым тоном мастерски координировал огонь. Потом на какой-то из счетверённых зениток выбило весь расчёт, он сам встал на его место. Его неоднократно ранило и осыпало градом осколков, но оберлейтенант лишь бледнел ещё больше и продолжал стоять и стрелять. Он не чувствовал боли — ведь они погибли вчера. Лавины самолётов одна за другой шли на линкор — шли, чтобы сбросить пару бомб и тут же вспыхнуть, сгореть, закончив свою железную жизнь и жизнь экипажа. Джеймс отстреливался, отбивая эти чудовищные волны. Кажется, остатки быстро редеющих расчётов прозвали его «Железным Джимми». Ему было всё равно. Внезапно волны самолётов почти стихли — остатки камидзёкистской авиации переключилась на авиацию Америги, к тому моменту успевшую изрядно потрепать множество кораблей Двуединой империи и совместно с «Бисмарком» очень серьёзно повредить «Ямато» и пустить на дно пару эсминцев.

Что-то ревело, бурлило, раздавался лязг, кто-то кричал, кто-то стонал, и все эти звуки сливались в одну нескончаемую мелодию войны. Вода в лагуне покраснела от бесчисленной крови, лившейся потоками и бурными реками.

Артиллерия главного калибра пела свою чудовищную песню смерти, орудия замолкали одно за другим, снаряды противника влетали в линкор…

А Джеймс все стрелял и стрелял. Оставив остатки самолётов горстке выживших расчётов, он сам стрелял по «Ямато»… Кажется, очередной осколок повредил ему лицо, но он даже этого не заметил. У него больше не было чувств. Осталась только ненависть. Ведь они погибли вчера. А Джеймс сжигал остатки себя и ложился на алтарь победы. Кто-то должен был умереть. Джеймс даже не надеялся на воссоединение с семьёй в загробном мире. Он не надеялся ни на что. Он знал, что умрёт сегодня. Умерший в духовном смысле человек не может долго жить в физическом.

Спустя минуты или, может быть, часы — он не считал время — дым начал рассеиваться. Ветер начал утихать. «Бисмарк» медленно тонул.

От него даже отошла авиация. Впрочем, и злейший враг «Ямато» был на грани уничтожения. Пожары охватили весь корпус вражеского корабля. Но всё-таки он не тонул. Экипаж — жалкая горстка выживших — покидал корабль. Только несколько раненых моряков-добровольцев вызвались помочь Джеймсу.

Человек без души решил совершить свой последний подвиг во благо страны. Ударило три счетверённых «бофорса». Они стреляли по складам боеприпасов, по вентиляции, повсюду, превращая остатки «Ямато» в кровавый ад. Внезапно человек, чертыхаясь и поскальзываясь на склизкой окровавленной палубе, подбежал к зенитчикам. Это был Курт.

- Джимми! Бежим, скорее! Места в шлюпке ещё есть!

Но непоколебимым и неподвижным оставался оберлейтенант, стреляя по врагам. А со шлюпки уже кричали, требуя от Курта немедленного возвращения. И он ушёл. А потом он будет годами жалеть об этом…

Наконец, все раненые солдаты погибли. Остался один Джеймс. Странно — вокруг него были толпы людей, как своих, так и чужих, а он чувствовал себя одиноким на этом тонущем огромном линкоре и в этом мире. Наконец, его последняя очередь попала точно в цель. Через двадцать секунд склад боеприпасов взлетел на воздух вместе с «Ямато». Стоя по пояс в воде, Джеймс успел только удовлетворённо улыбнуться — впервые после той телеграммы, и чуть слышно пробормотать: «Они погибли вчера».

******

Их было пятеро. Выжил лишь один. От четверых живых людей остались только несколько сухих листов документов и пара фотографий.

Ту битву Союзники выиграли, переломив ход войны на Тихом океане. Снятые космистами с Дальневосточного фронта благодаря этой победе дивизии помогли им наголову разбить гесперистов под Смоленском, сделав победу существенно менее кровавой и более быстрой. Стальной пакт начал откатываться назад. 9 мая 1945 года Гесперия капитулировала. 2 августа капитулировала Империя Аматэрасу.

Позднее выяснят, что в той битве именно подвиг безымянного зенитчика с «Бисмарка», который, судя по большинству источников, носил имя «Джеймс», во многом решил ход сражения. Без него даже серьёзно повреждённый Ямато ударил бы во фланг кораблям Америги и, скорее всего, свёл бы исход битвы к ничьей. Но «Ямато» потонул из-за взрыва склада с боеприпасами.

«Неустрашимый Курт» фон Шлейнниц дослужится до адмирала и сначала возглавит кригсмарине, а затем займёт высший пост адема в Америганском братстве. Но был один день, когда «Неустрашимый Курт» неузнаваемо менялся. В этот день он вылетал к месту той битвы, долго кружил над ним, думая о чём-то своём, неведомом больше никому. Затем возвращался в Хайнелштадт, шёл в старую хижину, которую их пятёрка купила для своих пиров и заседаний, садился в ней, не обращая внимания на жару, палящее солнце и кружащих всюду мух, и накрывал стол на пятерых. Он ставил любимые тарелки и бокалы квинтета, накладывал на них ту же еду, что и когда-то давно в прошлой жизни, и садился на свой стол. Но не было больше никого на той трапезе, и только один из пяти сидел, и, чувствуя, как пылает его сердце и как раздирает душу тоска, печально смотрел на пустые кресла. Иногда ему мерещились тени друзей, и тогда он радостно было присматривался, но, не увидев больше никого в хижине, печально вздыхал. Он был непереносимо одинок в эти часы. Иногда с его глаза срывалась одинокая скупая мужская слеза. Наконец он засыпал, и утром уходил из хижины, возвращаясь к обыденной жизни главы государства, а через год всё повторялось снова, и так из года в года. В этот день его преследовала только одна фраза:

«Они

          погибли

                           вчера».

Изменено 4 часа назад пользователем imnot

[imnot]

 2. И жена французского посла…
 

1.

 

Хайфа - город и порт, подожженные со всех сторон, горела. Адмирал смотрел из окна приемной на огромный пожар, шумно прихлебывал крепкий черный чай и усиленно делал вид, что размышляет о чем - то очень важном. В приемной, кроме него находилось еще три человека: секретарша из вольнонаемных и двое, как говорится, в штатском - французский посол и его супруга. Где - то внизу, на первом этаже здания и на крыльце дежурили адъютант, несколько штабных офицеров, и у броневиков сопровождения сгрудился взвод охраны штаба.

 

В приемной, несмотря на полыхающее за окном зарево, было неприятно прохладно. Адмирал, впрочем, чувствовал себя в своей стихии. Отличный спортсмен, лыжник, пловец и яхтсмен в молодости, он и теперь старался не терять спортивную форму. Китель на адмирале был расстегнут, галстук приспущен.

 

Адмирал бросил взгляд на секретаршу - рослую красивую женщину с мягким животом, с маленькой грудью с непомерно большими сосками. Та работала вслепую. Смотрела в окно и печатала текст по памяти. Адмирал крякнул удивленно: такого профессионализма, такого опыта, пожалуй, не наживешь. Тут требовалась специальная подготовка. Интересно, где же подобную подготовку могла получить секретарша из вольнонаемных? Как она вообще попала сюда, в штаб флота? М - да, наверняка интересной была судьба этой женщины.

 

Адмирал перевел взгляд на жену французского посла. Он обычно смотрел на женщину, как на ум, когда же не видно было ума - он старался смотреть на ножки. Жена французского посла стояла совсем рядом с ним, слабо пахла зеленым чаем и сладострастным потом, исходившим от нее. Глаза ее - узковатые, серые, с длинными углами в мелких складочках, - остановились на нем на одну длинную секунду и опустились. Профиль женщины был тонкий, с желтой, бескровной кожей на худых щеках. Косой свет затушевывал тени, и лицо ее казалось моложе от вечернего света.

 

- Вам страшно? - негромко спросил адмирал по - французски.

 

- А вам? Вам тоже страшно? - шепотом спросила жена французского посла.

 

- Вообще - то нет. Прежде всего потому, что вы рядом со мною. - сказав это, адмирал едва картинно не расшаркался, шумно прихлебнул чая и, выпучив из - за белесых кустистых бровей отнюдь не добрые желто - зеленые глаза, настороженно - недоуменно уставился на посла, попытавшись изобразить готовность внимательно выслушать, войти в положение...

 

На блеклом, изрезанном морщинами лице французского посла, вечного кабинетного работника, к тому же курильщика, возникла некая утомленная, въевшаяся довольно прочно дипломатически - аристократическая вежливость.

 

- Итак, господин посол, мы покидаем город. - сказал адмирал и, после короткой паузы, добавил восторженно - патетично. - Наша очередная попытка обрести «тихую гавань», где возможна гармония с миром и самими собой, как видите, успехом не увенчалась.

 

- На вас, англичан, это не похоже. - с холодным и едва уловимым сарказмом ответил французский посол. - Впервые за несколько лет русский медведь поймал английского льва за хвост, и где поймал?, - на земле обетованной, а лев, вместо того, чтобы укусить, громко завизжал и испортил воздух.

 

- Не совсем дипломатично прозвучало ваше замечание, но бог с ним, ведь, если говорить начистоту, по сути, вы правы, господин посол. - тяжело вздохнул адмирал.

 

2.

 

Затяжная коалиционная война в Восточной Европе продолжалась. Русские с союзными польскими, словацкими и карпато - русинскими легионами и войсками балканских государств достаточно успешно сдерживали на Висле, Сане и Дунае полчища объединенной европейской (германо - франко - голландско - британско - итальянской) армии. Голландские броненосцы береговой обороны и шведские мониторы прорвались в устье Невы и вышли на просторы Ладожского озера. По всем океанам и морям вспыхивали увлекательные стычки русских рейдеров, развернувших крейсерскую охоту на вражеские торговые суда, с союзными эскадрами. Бои шли на перевалах Гиндукуша, на Памире, в Которской бухте, в финских шхерах, в восточно - прусских болотах. Но вот настала пора, и осенью непрочный мир в Палестине, из - за которой, собственно, и разгорелся очередной цивилизационный кризис, переросший в коалиционную войну, пришел к концу.

 

Международная Комиссия рекомендовала следующие шаги: отмену мандатного режима в Палестине и замену его системой договоров; передачу святых мест Палестины в ведение специального мандата; переговоры между правительством Трансиордании и палестинскими арабами с одной стороны и Сионистской организацией - с другой, в результате которых образуются два суверенных независимых государства - расширенная Трансиордания и еврейское государство. Хотя ни та, ни другая сторона не смогли бы получить всего, что они хотели, каждая получила бы то, к чему более всего стремилась: свободу и безопасность. Комиссия предложила выделить еврейскому государству прибрежную полосу, начинающуюся к югу от Яффы и кончающуюся к северу от Хайфы, плюс Галилею, от моря до сирийской границы. Иерусалим, с выходом к морю через особый коридор, предлагалось передать под новый мандат; остальное пространство Палестины должно было отойти новому арабскому государству. Проект раздела Палестины представлялся наилучшим и наиболее многообещающим выходом из тупика. Со стороны арабов, однако, сама идея раздела встретила решительное сопротивление. Кое - кто из арабских лидеров был готов пойти на раздел. Иорданский король Абдалла имел все основания согласиться с решением, которое расширило бы его владения и укрепило престиж. В самой Палестине было немало кланов и группировок, которые поддерживали связи с Абдаллой Но беда их заключалась в том, что любой арабский лидер, соглашавшийся на какое - либо компромиссное решение конфликта с сионистами, сразу оказывался в невыгодном положении по сравнению со своими соперниками; его объявляли предателем, и жизнь его подвергалась опасности. Такой удел выпал и на долю Абдаллы

 

Волнения начались в Иерусалиме, накануне праздника Иом - Киппур, и толчком к ним послужил незначительный на первый взгляд инцидент у Стены Плача. Британец Дуглас Дафф, бывший в то время начальником иерусалимской полиции, гуляя по Старому городу, вместе с наместником Иерусалима, Эдвардом Кит - Роучем, зашел в здание религиозного суда рядом с мечетью Омара, по - арабски Харам эш - Шариф - «высокое святилище». Отсюда ему видна была находящаяся внизу Стена Плача, величайшая еврейская святыня. Она была некогда западной стеной Иродова Храма, последнего Храма еврейского народа. Но и мусульмане считали это место священным, ибо там пророк Мухаммад, прилетев из Мекки в Иерусалим и готовясь вознестись в небо, привязал своего волшебного скакуна, Бурака. Мусульмане называли это место ал - Бурак. После разрушения Храма Стена Плача стала местом молитвы евреев, но под мусульманским владычеством их доступ туда строго контролировался, причем ситуация эта сохранилась при международном мандате как часть статус - кво для святых мест.

 

Глядя вниз, на пространство перед Стеной Плача, наместник Иерусалима заметил некий предмет, сделанный из деревянных планок и куска ткани, похожий на домашнюю ширму. Это и была ширма, поставленная там евреями, чтобы отделить мужчин от женщин, молящихся у Стены Плача. Наместник спросил Даффа, видел ли он там эту ширму прежде. Дафф видел ее, но ничего не сказал. И тогда наместник произнес роковые в данной ситуации слова: «Это нарушение статус - кво». Он пригласил к себе нескольких религиозных шейхов мечети Омара и обратился к ним с вопросом, замечали ли они прежде эту ширму. Хитрые старцы никогда не обращали на нее внимания, но, радуясь возможности насолить евреям, немедленно изобразили благородное негодование. К фитилю поднесли спичку; этой несчастной ширме суждено было послужить исходной точкой длительной и кровавой междоусобицы. На следующий день, в Иом - Киппур, Дафф с отрядом полицейских убрал нарушавший статус - кво предмет. Для этого им пришлось прервать молитву евреев, и несколько верующих вступили в схватку с полицейскими. Инцидент вызвал гневное возмущение евреев против международных властей по всей Палестине. Арабских лидеров это возмущение подзадоривало и придавало им уверенности в себе. Они рассуждали так: «Предположим, что еврейские обвинения против англичан справедливы. Если это так, то чего же мы ждем? Может быть, англичане и впрямь наши друзья».

 

После инцидента у Стены Плача иерусалимский муфтий, безусловно подначиваемый русскими из православной духовной миссии, начал яростную пропагандистскую кампанию. Все арабские газеты, все проповедники в мечетях кричали о том, что евреи угрожают мусульманским святыням. Муфтий импонировал английским официальным лицам, и им нравилось думать, что ему можно доверять. Его личные качества и исключительное умение владеть собой сыграли тут огромную роль. То была внушительная фигура, но, в отличие от многих такого рода личностей, он обладал еще и поразительным обаянием. У него, казалось, не было секретов от собеседника; он отнюдь не скрывал, что главная цель его жизни - сохранить мусульманский облик Иерусалима и всей Палестины. Невозможно было не верить в его искренность. Несмотря на небольшой рост и хрупкое сложение, он обладал врожденным достоинством и привлекательной внешностью. Будучи восточным человеком до мозга костей, он никогда не надевал европейского платья, а носил очень идущее ему одеяние мусульманского доктора теологии. Он никогда не жестикулировал, не повышал голоса и владел искусством сидеть неподвижно как статуя. Рядом с ним его собеседники казались вульгарными. Невозможно было представить себе эпитет «кровожадный» в приложении к нему.

 

Бахнуло неожиданно. Все началось с того, что еврейский мальчик забросил мяч в арабский сад. Последовала шумная уличная драка, в которой мальчика пырнули ножом и убили. После похорон сионисты устроили у Стены Плача демонстрацию, на что муфтий ответил страстной проповедью в мечети ал - Акса и призывом к мятежу. В Иерусалим начали стекаться многочисленные толпы арабских крестьян, вооруженных ножами и дубинками. Начальник полиции Иерусалима Дуглас Дафф не располагал достаточным количеством надежных, то есть. неарабских, полицейских сил, чтобы разоружить крестьян. Поэтому он отправился к муфтию. Тот ответил молчанием. Французы, итальянцы, голландцы и немцы, еще одни обладатели международного мандата, выжидали. Интерес их правительств к «хирургической операции» по наведению порядка в Палестине и в Иерусалиме уже угас. Дуглас Дафф растерялся.

 

Скрепя сердце, британское правительство отдало приказ об эвакуации из Палестины. Поначалу тщательно продуманная и организованная эвакуация проходила спокойно и размеренно. Но через считанные дни внезапно из песков пришли вооруженные до зубов арабские отряды, а за ними из Сирии, Горного Ливана и Друзии явились русские - с танками, минометами, аэропланами, орудиями и тяжелыми пулеметами. Толпы беженцев и европейских дипломатов из посольских миссий хлынули в Хайфу, находившуюся под защитой флота Его Величества и в Яффу, где сосредотачивались отряды еврейской самообороны. Эвакуация превратилась в бегство. Британский флот, опасаясь торпедных атак (по сведениям разведки у русских в Бейруте имелось восемнадцать быстроходных торпедоносных лодок) бежал первым, оставив в Хайфе для демонстрации флага моложавого адмирала (потерявшего голову от возможной близости с женой французского посла, а потому давно плюнувшего на творившийся вокруг и повсюду хаос), небольшое количество его охраны и пару военных судов.

 

3.

 

В командирскую рубку адмиральского катера как будто стучались молотком. Звук был жестким и неприятно-звонким – это были пули тяжелого пулемета. Русские успели установить на пирсе пулемет и теперь крупнокалиберные пули ударялись и рикошетили в стороны, зло натыкаясь на бронированные препятствия.

 

Адмирал про себя, как и положено истинному британцу, тихо порадовался, что всего пять дней назад, будто предчувствуя, успел отдать приказ превратить рубку катера в бронированную капсулу. Там, где брони не было, пули тяжелого русского пулемета прошивали железную обшивку бортов и вязли в тяжелой, пропитанной особым химическим составом древесине.

 

Правее и чуть впереди адмиральского катера шел второй - с охраной, с уцелевшими штабными офицерами и адъютантом, зорко бдящим над некоторым адмиральским имуществом, в числе которого присутствовали чучело нильского крокодильчика, декоративная пальма, взятая из городского сада Хайфы и засушенный до хрупкости, помещенный в крафтовый конверт листок сенегальского баобаба (память о службе в Речном Патруле Гамбии).

 

Катера шли прямо на открытый рейд, где лениво подымливал под парами белоснежный военный транспорт, переделанный из аккуратной и изысканной яхты, конфискованной у какого - то иностранного олигарха.

 

В рубке адмиральского катера, кроме рулевого, адмирала, его секретарши, было еще три человека: флагманский штурман, французский посол и его жена. Все, кроме рулевого, сидели на металлическом полу. Рулевой - плотный брюнет за сорок, средней наружности и, судя по всему, таких же способностей, выхоленный до пухлости, с брезгливенькой улыбочкой на тонких губах, твердо правил катером, всматриваясь вперед. Флагманский штурман являл собой неестественный образчик подданного британской короны: он был невысокого роста, полноват, имел невыразительные глаза и одутловатое, морщинистое и совершенно безусое лицо. Он нисколько не походил на джентльмена, мужественного, элегантного, рыжеусого. Его хотелось как можно скорее прогнать взашей. В довершение всего штурман снял форменные ботинки, явив миру покрасневшие, воспалившиеся, подагрические стопы ног - яркий симптом «болезни королей и аристократов». Жена посла - молодая, русоволосая, спокойная, смотрела на адмирала не отрываясь, твердым взглядом. Смотрела под переносицу. Он видел ее близко - близко устремленные на него рысьи глаза. Она была в белой плиссированной юбке из шёлка, длина которой была уже чуть - чуть выше колена. Руки женщины обхватывали высокие, чрезмерно оголившиеся из - за задравшегося легкого платья колени.

 

- Кажется, наступает момент истины. - сказал британский адмирал, посмотрев на французского посла.

 

- Что? - спросил посол.

 

- Я говорю, что сейчас сила мотора решит нашу судьбу.

 

Бронированный адмиральский катер летел над бирюзовым Средиземным морем, почти не касаясь воды. За катером стелился розоватый невкусный туман от работающего на пределе своих возможностей двигателя.

 

Сзади протатакала длинная пулеметная очередь. За ней - другая, короткая, будто захлебнувшаяся. Одна или две пули едва слышно чиркнули по броне рубки. Третья пуля тяжелого пулемета чмокнула глухо - она вошла в броню и почти пронзила ее.

 

- Стреляют русские из рук вон плохо. - нервно засмеялся французский посол.

 

Вдруг он захрипел, закашлялся кровью, хлынувшей изо рта, повалился на пол правым боком, заскреб лаковыми ботинками по железу - русская пуля, пронзив броню, плюнув на дипломатические нормы, все - таки нашла французскую неприкосновенную грудь.

 

Адмирал едва взглянул на посла и перевел глаза на его супругу. Жена французского посла загадочно улыбнувшись, щелкнула зажигалкой, закурила легкую испанскую пахитосу. Нос ее в этот момент был необыкновенно тонок и прям, под глазами лежали темные круги, узкая легкая морщинка легла у нее между бровей. Он тихонько ахнул - только что была строгая женщина, а теперь перед ним сидела на корточках самая настоящая пай - девочка, из тех, что «в - тихом - омуте - черти - водятся». В ней удивительно сочеталась зрелость женщины с доверчивой наивностью подростка. Глаза, глаза какие! Словно две горечавки! А губы! Детские, невинные, хоть на колени перед ней становись и молись, молись…

 

Адмирал теперь не сводил глаз с ее голых коленок. Тело жены французского посла излучало тепло.

 

Через несколько секунд сопения и бессвязного клокочущего бормотания, французский посол издал легкий полувсхлип, полустон.

 

- Кажется, терпеливый дервиш достиг своей цели. - пробормотал адмирал.

 

Французский посол всхлипнул в последний раз и затих, неестественно вытянувшись на полу бронированной рубки. Его лаковые ботинки коснулись щиколоток секретарши, и та совершенно равнодушно отодвинула ноги. Смерть французского дипломата не произвела на нее никакого впечатления. Лицо у секретарши было недоумевающе злым.

 

Жена французского посла приподнялась на колени, приоткрыла дверь рубки. Ветер тотчас вырвал из ее пальцев пахитосу и, играя искорками, мгновенно отшвырнул за борт, в бирюзовую воду.

 

- Спасибо русским, они убрали с нашего пути последнее препятствие. - сказал адмирал.

 

- Да, они это умеют. - ответила жена французского посла.

 

Ее маленькие, с желтым белком глаза излучали необыкновенную силу, впивались, жгли, гипнотизировали.

 

Адмирал помедлил секунду, наклонился к жене французского посла и поцеловал ее в лоб.

 

- Нет, так целуют покойника. - сказала она. - Когда расстаются навеки.

 

- Это, кажется, мне и предстоит. - проговорил адмирал. - Надо уметь умирать.

 

- Уметь умирать - значит, суметь превозмочь умирание, то есть еще раз уметь жить.

 

Он поцеловал, нагнувшись к ней, поцеловал ее чуть ниже пупка. Женщина инстинктивно подалась вперед. Он снова поцеловал, обхватив ее колени.

 

- Ты слишком холодна сейчас…

 

- Говорят, мерзавки заставляют биться сердце мужчины сильнее…

 

- Женщины всегда нелогичны.

 

- Мне плевать на логику. Я ее воспринимаю как путаницу. Логика нарушает привычный уклад жизни. А я люблю жизнь. Во всяком случае, не меньше, чем свинья любит лужу.

 

Жена французского посла притянула адмиральскую голову к себе, впилась губами и держала долго, прижимаясь, присасывая, пока хватило дыхания. Он дернулся инстинктивно. Женщина судорожно впилась в его губы, во рту сделалось солоно. Она стала отжимать его верхние зубы и, чуть образовался прорез, протолкнула свой язык, конец его, плотный, упругий, как голова ужа. И тут же откинулась в сторону.

 

- Только разврат. - сказал адмирал решительно. - Голый и холодный разврат. Неограниченный никакими предрассудками, рассчитанный и классический разврат. Здесь и сейчас. Сейчас.

 

- Ты всегда делаешь скользкие намеки, говоришь всякие doubles entendes*.

 

- Прошу, не отказывай мне…

 

- От греха до святости - маленький шаг. И от святости до греха - тоже.

 

Рулевой, на лице которого явственно проступала мысль о том, что баба - пружина несчастий всего рода человеческого, героически вглядывался вперед. Настырная пулеметная очередь, выпущенная русским пулеметчиком, слабо уже, пробулькала за кормой катера, в отдалении…И почти сразу глухо загрохотали орудия британской эскадры, стоявшей далеко в море, на пределе досягаемости целей артиллерией…

 

doubles entendes*. (фр.) - двусмысленности.

Изменено 5 часов назад пользователем imnot

[imnot]

3. Корпус Угасших Звезд

 

За полчаса до разворота на боевой курс командир канонерской лодки «Карс» капитан 2-го ранга Истомин закончил осмотр корабля и направился в кают - компанию. Проходя мимо вахтенного начальника мичмана Струве-среднего, он бросил в еще душный от дневного зноя воздух:

 

- На мостике. Смотреть за сигналом командира флотилии!

 

- Есть. Смотрим - ответил вахтенный начальник, вглядываясь в бинокль на раскинувшийся по гористому берегу бухты город, с освещенных бульваров которого неслись медные звуки оркестра и тонули во влажных всплесках Каспийского моря.

 

Кают - компания канонерской лодки битком набита офицерами. Старший офицер пригласил и офицеров из десантного отряда. Сухопутные командиры, встретившись в первый раз с моряками, знакомились друг с другом, беседовали. По мере наступления часа «х» разговор постепенно угасал, и сквозь наступавшую тишину слышался мягкий рокот морского прибоя, лившийся через открытые настежь иллюминаторы.

 

Ровно в пять радио с флагманского корабля флотилии, канонерки «Ардаган», возвестило о начале операции. И теперь же кают - компания «Карса» начала постепенно пустеть, - все старались перебраться на верхнюю палубу и на командирский мостик. Боевой корабль ожил и наполнился движением и работой от боевой рубки до угольных ям.

 

Истомин насторожился, как и полагалось в таких случаях, то есть перед боем. Напряженность чувствовалась в каждом его жесте, в каждой команде, и по невидимым нитям передавалась во все концы корабля.

 

- Свистать всех наверх, всех сигнальщиков на мостик!

 

Вахтенный боцман Наливайко, здоровый, коренастый хохол - крепыш, засвистал в боцманскую дудку и, просунув голову в люк кубрика, чеканно повторил команду:

 

- Пошел все наверх!

 

Раздался сигнал горниста, команда разбегалась по местам, задраивались люки, зафыркали пущенные в ход дизеля, прислуга у орудий; дальномер начал обшаривать горизонт. Снова прозвучал сигнал, хоботы орудий повернулись в сторону невидимого и предполагаемого врага, задрались к небу, упершись в него своими черными мрачными дырами. Один за другим выбегали матросы, спеша на свои места. Звонко полилась трель боевой тревоги в море, трюмы и кубрик...Пробежали матросы из пожарного дивизиона со шлангом, артиллеристы стали у орудий, машинисты у лебедок, сигналисты собрались на мостике.

 

- Горнист! Играй! «Слушайте все»!

 

- Есть!

 

Медные звуки трубы шаловливо, как бы перегоняя друг друга, бежали снизу вверх по лестнице полутонов, и последняя протяжная нотка одиноко повисла в воздухе.

 

- Часового у кормового флага выставить! - ворковал низкий тенорок командира.

 

Лихо работала команда, стараясь не подкачать. Солдаты и унтеры 7-го Туркестанского стрелкового полка, принятые на борт канонерской лодки в качестве десанта, все до единого высыпали на верхнюю палубу, с интересом вглядываясь в незнакомую еще работу военного корабля. Хотя, в темноте особо много не увидишь.

 

Город Баку приближался, свет отдельных фонарей слился в общее зарево и подернулся пленкой утреннего тумана; давным - давно замолкли рабочие вздохи Бакинского порта и слышно только, как вздрагивает стальной корпус корабля от могучих судорог металлических членов машин.

 

- Николай Васильевич, - сказал командир вбежавшему на мостик штурману лейтенанту Коробицыну, - с какой стороны открывается красный свет, с правой или с левой?

 

- С левой, Константин Константинович, конечно же с левой.

 

- Стало быть, идем правильно?

 

- Точно так, идем правильно! - подтвердил штурман.

 

- То - то ж, как бы на минное поле не брякнуть, придется тогда «ноли» повесить. - покачал головой Истомин.- Хотя вешать их будет некому.

 

- По данным разведки внешний рейд англичане не минировали. Мин у них нет. - сказал штурман.

 

- Дай бог…- вздохнул Истомин. - Хм - м, - англичане, англичане…Они довольно ревниво относятся ко всякого рода иерархическим итогам и крайне болезненно воспринимают проигрыши. По отношению к нам, бритты ведут себя как мальчишка, который хочет быть всегда первым. Но я не ожидал от них такой вопиющей беспечности и такой преступной нерасторопности. Война идет, а им хоть бы хны.

 

- Может, им важно не выиграть, а поиграть? - усмешливо спросил штурман.

 

- Они горазды только в крокет играть. Или в футбол. Всяко лучше это у них получается, чем с нами воевать, да еще и собственными руками. - хохотнул командир корабля. - Я полагаю, что у нас есть все основания для того, чтобы забрать сегодня нашу «черную кровь»…

 

Черной кровью, жидким золотом называют люди нефть. Тот, кто владеет нефтью, владеет всем миром. В поисках нефтяных земель суетились все мировые державы. Дразнила мировых акул черная кровь России. В Баку. Там у скалистых берегов Апшерона, где вечно плещется зеленый Каспий, добывалось две четверти русской нефти. Случилось непредвиденное - и бритты, воспользовавшись случаем, ответили на недавний успех русских в Палестине, овладев Апшероном почти без сражений, пустив в Баку ослов с золотом...

 

Сураханы, Балаханы, Сабунчи, Раманы, Биби - Эйбат - это главные истоки бакинской нефти. Тысячи черных лоснящихся вышек, похожих на чищеные ваксой сапоги, кое - где меж ними желтели лимонным цветом вновь отстроенные вышки. Вышки на промыслах казались издали обгорелым лесом, а зайдешь в этот лес, так взору предстанут проспекты, улицы, переулки. Целый город из нефтяных вышек. И в городе этом кругом нефть. Англичане, взяв Баку, пригрозили: в случае чего вспыхнут промыслы огромным заревом. На месте района, где добывается несколько миллионов пудов нефти в месяц, останется обугленная яма.

 

Теперь русской Каспийской флотилии и десанту предстояло вернуть утраченное и главное - не допустить уничтожения англичанами нефтепромыслов. Это казалось невероятным. Но было возможным. Купив Баку, англичане породили спекуляции. В вихре спекуляций все гонялись за нефтяными участками, все бросились делить и скупать, подкупать и убивать. Рождались пачками «нефтяные короли». Рядовой Томми и тот успевал завладеть если не участком, то уж акциями нефтяной компании точно. Все точно сошли с ума, всех охватила нефтяная истерия, сон нефтяного разума породил чудовищ. Тянулись иностранные когтистые лапы к истоку русского черного золота, и добрая половина акций плавала по биржам Франции, Англии и Америки. Пока плясала русская нефть под дудочку западных финансистов. Пока…

 

- Так держать. - бросил Истомин рулевому.

 

- Есть! Так держать, - отозвался тихим эхом рулевой за штурвалом.

 

Ночь окончательно посветлела, сошла на убыль. Из - за прибрежных гор выглянул позолоченный рог ущербленного месяца. На открывшемся внешнем рейде замаячили суда британской флотилии.

 

- Подвахтенные вниз!

 

Канонерка набрала полный ход, рассекая, серебряные от лунных лучей, волны моря. Стало покачивать...Свежий, просоленный в морских просторах Каспия воздух бодрил и даже слегка пьянил.

 

- Как на румбе?

 

- 116.

 

- Так держать! Сигнальщик, записать курс!

 

- Есть, так держать!

 

Флотилия набрала полный ход. Над кораблями, тяжело жужжа, тройками шли «шмели»- бомбардировщики, поднявшиеся с аэродрома в Красноводске. Их было не видно в ночном небе, теперь же их можно было смело рассмотреть, благо шли они низко, почти над самой водой. Бомбардировщиков было не меньше четырех десятков. В прикрытии шли гидропланы, поднятые двадцать минут назад с гидробазы «Доссор» и авиатранспорта «Каспий».

 

На мостике, поеживаясь от прохлады, командир прокладывал на освещенной красной лампочкой карте курс, стараясь проскользнуть между условными минными полями и действительными подводными рифами. Сигнальщики скрипели кнопкой сигнального фонаря - ротьера, переговариваясь с судами флотилии. Рулевой, вцепившись в штурвал, не спускал глаз со стрелки - компаса, дрожавшей на цифре 116.

 

Восток побледнел. Миноносцы «Финн» и «Хан Нахичеваньский», выдвинувшись вперед, пошли в авангарде.

 

- Если и есть ночь, когда небом полюбоваться можно с особенным удовольствием - так это ночь 10 -е августа, то есть сегодняшняя ночь. - сказал Истомин, ни к кому конкретно не обращаясь, но вскинулись и Струве, и Коробицын, и невозмутимый рулевой.

 

- Какого года? - спросил Струве.

 

- Да всякого. Каждый год 10 - го августа на небе можно видеть звездный дождь. – сказал, пожав плечами, командир канонерки. - Звезды падают в таким изобилии, что кажется будто на небе зажжен какой - то необыкновенный фейерверк. Каждый год этот фейерверк бороздил огнями небо, и каждый год миллионы наивных девиц гадают по угасающим звездам. Впрочем, гаданье это дает не больше, чем гадание на кофейной гуще...Впрочем, ночь давно закончилась.

 

Одна за другой гасли звезды... Пурпур восхода разгорался, закрыв половину неба. Тысячи цветов, начиная от бирюзового и оранжевого и кончая ярко - пурпурным, извивались в морской зыби, дрожа на пенистых гребенках волн. Еще было рано, но уже захлопали ставни в домах на берегу, завозились в кроватях. Истомин представил как сейчас, в эту минуту, вглядываются англичане в ночную темноту и недоумевают: «Что это за оказия, не ждали, не гадали - и вдруг - пожалуйте»...

 

Часто - часто пошли выстрелы... На взморье много судов...По берегу прожектора зашарили. На пристани началась суета какая - то. На миг показалось, как со стороны пригородного шоссе слышится нервный топот галопа одиночки - всадника - спешил верно, куда - то, кого - то предупредить, или известить. От воды потянулись жидкие космы тумана; пологие лучи выглянувшего из - за морского простора солнца еще не грели. Транспортный отряд, под охраной миноносцев «Трухменец - Ставропольский» и «Москвитянин» и шнырявших моторных катеров, спущенных с транспорта «Красноводск», бороздили слегка волнующуюся поверхность Каспийского моря, направляясь к порту. Берега уже были отчетливо видны: позади осталось море и бескрайнее небо - оба ярко - лазурные и светлые. Штилело...

 

- Время вышло, - доложил вахтенный сигнальщик.

 

- Смирррна! Все к борту! - раскатился по кораблю, слегка осипший за ночь, могучий бас вахтенного начальника. - На флаг!

 

Все обнажили головы, и боевой флаг медленно пополз на вершину мачты. На берегу загрохотало - бомбардировщики приступили к бомбометанию по порту и кораблям британской флотилии. В ответ забасили береговые батареи.

 

- Нет, все-таки англичане не столь беспечны, как я подозревал несколько времени тому назад. - пробормотал командир «Карса.

 

- «Первое орудие... залп»! - ухнуло, разорвало воздух, блеснуло зеленоватым огнем, обдало жаром, ударило, как кулаком по ушам, качнулось вверх и назад, выплюнуло черный горячий сгусток, который, сверля с визгом воздух, пронесся над островом Нарген и, подымая столб воды и ила, ударился в цель. Первым же выстрелом в цель - английский минный катер превратился в щепки.

 

- Браво! - воскликнул Истомин.

 

- «На поражение»! - закивали своими хоботами, заплевались, заухали наперебой одна перед другой орудия, опоясывая огнем борт канонерки, и запрыгали белые фонтаны воды и песку там, где находится враг.

 

- Слева, по носу вижу дым, Константин Константинович.

 

Несколько биноклей обратилось по указанному направлению. Дым приближался и рос... Стали вырисовываться четыре трубы - это был британский вспомогательный крейсер «Азия».

 

- Противник... Зашевелились англичане. Поздновато, правда…

 

Миноносец «Финн», дымя отчаянно, шел полным ходом прямо в гавань. С миноносца открыли огонь.

 

- А ведь у противника броненосец имеется, правда условный, а все же броненосец. Вон уж шурует. - сказал штурман

 

Броненосец – обшитый листовым железом бывший танкер «Дербент», а ныне - флагман британской Каспийской флотилии, вооруженный шестью шестидюймовыми орудиями, набирал ход. Он явно имел намерение сблизиться с русской флотилией. Блеснул огонек выстрела. Англичане пристреливались по «Финну». Бой между ним и британским броненосцем готов вспыхнуть, но миноносец, чувствуя свою слабость, выпустил дымовую завесу, и под ее покровом нырнул вправо, за горизонт.

 

- Срочно «Финн» пошел наутек, - шутили матросы на канонерке, да оно и понятно: не больно лестно в первых же минутах разгорающегося боя на дно идти.

 

- Слева на траверзе вижу второй дым и гидроплан. - проголосил сигнальщик.

 

- Эге, да тут компания!  - Истомин потер руки. - Так, пожалуй, и бой разгорится вопреки расписаний штаба Главного Руководства.

 

- Пожалуй, что и не так, - возразил штурман, - противник учитывает наше численное превосходство и, конечно, отлично осведомлен о том, что с часу на час подойдет наш союзник. Спустит торпедные катера и начнет чесать по транспортам. Что ему нужно?

 

- Ему нужно не допустить десант до берега и, конечно, лучшей союзницы в этом деле, как массированной торпедной атаки, не придумаешь. Но я голосую за артиллерийский бой. – сказал Истомин, наблюдая, как его канонерка и флагман, канонерка «Ардаган» буквально разделывают артиллерией британский «броненосец».

 

Разговор нарастал по всему кораблю; каждый судил и рядил, высказывая свои предположения. Кое - где вспыхивали жаркие споры.

 

- Кажется, пришла пора. Следите за берегом и промыслами. Сейчас в дело вступят бравые парни. - сказал Истомин, обращаясь к офицерам десантного отряда.

 

- Что еще за бравые парни?

 

- «Корпус Угасших Звезд» - пояснил командир «Карса» и добавил с улыбкой, негромко.- Это звучит ошень поэтишно, не правда ли?

 

Именно ребята из «Корпуса Угасших звезд», а по факту - числом чуть поболее бригады, сформированной из местных русских уроженцев и молокан из Муганьской долины, отстаивали почти сданный город Баку, когда никто из холеного кадрового состава гарнизона не желал драться. Именно бойцы Корпуса ловили и казнили дезертиров и посмевших отступить. Даже после капитуляции ребята из Корпуса продолжали выполнять боевые задания, поскольку не получили приказа об их отмене. Теперь именно они уже действовали на берегу. За сутки до начала операции отряды бравых ребят мелкими группами стягивались в городские пригороды, растворялись на бакинских улочках и среди землянок рабочих нефтяных промыслов Сабунчи и Биби - Эйбата.

 

- Константин Константинович, - обратился штурман к командиру канонерки, - я полагаю, что опасность у нас не слева, а справа. Англичанин нарочно левей бузу затер, чтобы спровоцировать внимание; справа же подбирается тихонько.

 

- Вполне вероятно, - согласился со штурманом командир. - Дать сигнал зарядить пулеметы. Вахтенный!

 

- Есть, вахтенный.

 

- Вызвать электриков, приготовить прожектор к действию! Лучей без приказания не открывать.

 

- Есть! - и вахтенный скороговоркой, почти слово в слово, повторил отданное приказание.

 

Справа что - то вспыхнуло... Загорелся огонек, другой, третий...

 

- Справа атака минных катеров. Артиллеристам подоспела забава!

 

- Смотреть в оба!

 

Справа замерцало что - то. Командир, штурман, сигналисты и вахтенный начальник не отрывались от биноклей.

 

- Наши позывные.

 

- Смотреть за сигналом! Отрепетовать позывные!

 

- Есть, отрепетованы!

 

Из утренней дымки, еле приметной, дрожащий огонек слал приказ флагмана флотилии - «следить влево».

 

- Сигнальщик! Записать время получения приказа!

 

На флагманском корабле поднялись на мачте один за одним ряд сигналов, они репетуются такими же гирляндами флажков на других судах, и в бинокли видно, как одна за другой опускаются с транспортов на воду шлюпки и моторные глиссеры, выстраиваются на одной линии против флагмана.

 

- Не хочу говорить «гоп», но скажу: кажется, угасшие звезды снова зажглись. - торжественно проговорил командир «Карса». - Кончено.

 

Корабли флотилии стреляли безостановочно, все слилось в сплошной грохот. Английский броненосец привалился к отмели на Наргене, напротив маяка и завалился на правый борт, пораженный подряд четырьмя стодвадцатимиллиметровыми снарядами под самую ватерлинию. Броненосец пылал от носа до кормы. С палубы в море сыпались люди. Торпедные катера фирмы Торникрофта один за другим рвались прямо на рейде, выбрасывались на берег. Вспомогательный крейсер «Азия» полным ходом, густо дымя, уходил в море. Вдогонку за ним устремился «Москвитянин». Путь в гавань фактически был расчищен. С моря подходила вторая волна бомбардировщиков, сопровождаемая десятью гидропланами.

 

На Наргене открылся маяк. Его то ярко вспыхивающий, то внезапно меркнущий свет указывал дорогу среди мелей и подводных камней. Флотилия начала развертываться для высадки. Вперед шмыгнули тральщики; солидно дымил на отмели полуопрокинутый британский броненосец, так и не успевший поучаствовать в артиллерийской атаке русской флотилии. Миноносцы и моторные катера шныряли позади транспортов, охраняя тыл флотилии.

 

Берег бежал навстречу. У подошвы Апшеронских гор, почти впритык с портом и городом раскинулась татарская деревушка, блистая зеленью садов и торчащими в небо острыми иглами кипарисов. По горам ползали седые облачка; медленно плыли и таяли в утренней прохладе. Над краем горной цепи показался край веселого солнца. Оживились краски, показались тени. В бинокль ясно различались пристани. Головной транспорт начал высадку.

 

Минут через тридцать весь десант начал высадку, а передовой отряд пехоты уже втянулся в горы, врезаясь в территорию противника. Русские возвращались в Баку…

Изменено 5 часов назад пользователем imnot

[imnot]

 

4. На Рижском взморье…

 

Эскадра Балтийского моря выстраивалась в кильватерную колонну вдалеке, на внешнем рейде. Владимир Маяковский, хотя и не специалист, безошибочно угадывал каждый корабль: первым, как и положено, шел красавец флагманский линкор «Монарх», за ним однотипные линкоры «Апостол Павел», «Апостол Андрей», «Федор Великий», «Царица Анастасия», «Иоанн Грозный», линейный крейсер «Россия», тяжелые крейсера «Рюрик», «Иезекиль», «Витязь», «Баян», «Генерал - адмирал Шеин», «Адмирал Тыртов», «Громобой», «Россия», легкие крейсера «Аникита Строганов», «Боярин», «Аскольд», «Владимир Мономах», «Князь Александр Невский», «Аврора», «Паллада», «Диана», «Новик», «Боярин», «Богатырь», «Олег», «Светлана», авианесущий крейсер «Победа», плавбаза подводных лодок «Карстен Роде», дальше - скауты, эсминцы, подводные лодки, минные транспорты, канонерки, авизо…

 Чуть ближе к берегу хорошо различались парусные яхты - похожие на гусиный выводок, подчинившиеся прихоти балтийского ветра, они уходили все дальше и дальше от берега, все ближе и ближе к эскадре.

 Рижский штранд начинался за мостом через Западную Двину. Область дачных мест, громко именуемых Рижским Штрандом. Их тут было множество. Сначала Торенсберг, потом Зассенгоф, Пупе, Буллен, Ассерн, Карлсбад, Бильдерлингсгоф, Майоренгоф, Эдинбург, Старый Дуббельн и Новый Дуббельн. На Рижском взморье имелись такси, гостиницы со всеми удобствами, кинотеатры, концертные залы, неподалеку от курорта размещался ипподром, у озера Бабите можно было поучаствовать в охоте на уток, на курорте гастролировали итальянская опера, артисты из лучших театров Москвы, иностранные симфонические оркестры. Здесь жила толпа всевозможного богатого и высокочтимого народа, например, семья Саратовского губернатора Хрущова, фрейлина Их Величеств  графиня Букдорф - Замятина, княгиня Белосельская - Белозерская, князь и княгиня Барятинские, супруга самарского  губернатора, и также графиня Игнатьева, графиня Марикони  и другие знатные особы. На Рижском Штранде бывали Дворцовый комендант, московский губернатор, председатель Новгородского окружного суда, Киевский градоначальник, ряд высокопоставленных военных, профессоров российских университетов, известные актеры и актрисы, нефтяные магнаты, биржевые воротилы, банкиры, промышленники...Сюда, на штранд, тянулся со всей России народ - сытый, довольный и, конечно, беззаботный, тянулись не только любители морских ванн. Здесь, в «Русском Баден - Бадене», в бесчисленных казино и игорных домах, играли на большие суммы, «азардовали» - рисковали, оставляли на Рижском взморье большие деньги. Здесь было много женщин - все породистые и красивые, мужчины здесь были все вежливые…Купания в морской воде, «ванные учреждения», ежедневные концерты, «морские праздники», фейерверки, неустанное движение веселой разряженной толпы; роскошные и относительно дорогие пансионы и флирт, флирт, флирт…Какой угодно флирт: легкий, безумный, иногда наивный, но всегда самодовольный, ни к чему не обязывающий французский, тяжеловесный немецкий, когда флиртующий напоминает собой медведя на канате, степенный и рассудительный, вносящий строгий порядок даже в самое прелюбодеяние; меланхолический русский с вопросами, запросами, сомнениями, колебаниями, угрызениями, душевными разговорами и стыдливостью…

 …У кромки Рижского залива ветер развлекал галдящих чаек, резкими порывами разметывал их над песчаными дюнами…Обычно на пляже бывала отчаянная сутолока, в воздухе висел неумолчный смех и визг, бегали всюду неугомонные мальчишки, бесцеремонно, чуть ли не по головам, и песок врассыпную летел из - под их ног. Прибалтийский песок манил многих. Нежный, мягкий, чуть прохладный, не прогретый как следует солнцем, но насыщенный солью и йодом! Это не сочинская щебенка, не крымские и абхазские булыжники, на которых, сколько не крутись, удобно не умостишься. Население дачных поселков достигало в летние месяцы сорок - пятьдесят тысяч. В иной день, в погожий день, весь берег и вся прибрежная полоса моря усеяны были голыми телами купающихся. До десяти часов утра мужчины могли купаться с берега голышом, а с десяти утра до часу наступало царство женщин и детей. И хотя большинство женщин купается в купальных костюмах, доступ мужчинам на берег был строжайше воспрещен. За выполнением этого правила неуклонно следили городовые; в своих белых кителях они прогуливались по штранду, и - такова сила долга и преимущество служебного положения - ни женщины их не стеснялись, ни они не смущались купающихся нагишом нимф всевозможного калибра.

Но сейчас на пляже было необыкновенно безлюдно и тихо. Не было никого у неподалеку расположившегося ряда плотно примыкающих друг к другу однотипных двухэтажных домиков - эллингов, лодочных гаражей с расположенными над ними комнатками отдыха для рыбаков. На время курортных сезонов эти домики превращались в пристанища для тех, кто любил уединенный и обособленный отдых на Рижском взморье, но не мог позволить себе оплачивать отель и дачу. За домики - эллинги цену брали вполне божескую. Это было почти глухое, почти пустынное место, с несколькими чиновничьими дачами, тихими и редко заселенными. Вся местность здесь называлась Карлсбад и станция была только одна - хорошо знакомая многим из тех, кто искал на рижском побережье не развлечений, а тишины и покоя. Дачи здесь были дешевы, но местность сыровата.

Маяковский не любил Рижский залив, не слишком приветливое и теплое Балтийское море, прилизанный, словно бы игрушечный Рижский Штранд, но любил прохаживаться по мелководью, особенно в штормовую погоду, с наслаждением ощущая, как хлещут волны его сильное и тренированное тело, как пытаются они свалить его, опрокинуть навзничь. В такие минуты он испытывал странное чувство: чем больше энергии требовала эта игра с волнами, тем больший прилив сил он ощущал.

Было около одиннадцати часов утра. Маяковский, в брюках, закатанных по - мальчишески, по колено, в расстегнутой на груди белой шелковой рубашке, вычерчивал босой ногой на влажном песке какой - то замысловатый не то рисунок, не то лабиринт, и время от времени смотрел на моложавую женщину в ярком облегающем полосатом купальном костюме, стоявшую подле него. На Рижском взморье в этот год были популярны полосатые купальные костюмы. Их носили как дамы, так и господа.

Лиля Брик была намного ниже поэта, ее растрепанные на ветру волосы, подчеркивали скулы. Она с беспечным видом подставила лицо солнцу. На теле женщины не было и следов загара, что сразу выдавало в ней приезжую.

Из развешанных вдоль пляжа репродукторов разносилась над взморьем популярная этим летом песенка: «Над Рижским штрандом воздух свеж, там бродит ветер моих надежд…» - пелось, разумеется, на русском языке, но прибалтийский акцент хриплого солиста был заметен, чувствовался. Мелодия создавала одурманивающую какофонию звуков. Вдалеке, две девушки в купальных костюмах, в белых с синими полосами, взявшись за руки, кинулись в воду. Со стороны это было красиво.

- Ну - с. - сказал Маяковский, взглянув на наручные часы.

Лиля Брик не удостоила его ни взглядом, ни ответом, будто не слышала его «ну - с», и продолжала водить босой ступней по воде.

У всякого свой вкус. У Лили Брик тоже свой вкус. И у поэта русского, всемирного, известного, Владимира Маяковского тоже есть свой вкус. Все то, что умела Лиля Брик, и то, как умела Лиля Брик, нравилось поэту Маяковскому. Ему нравилось, прислонившись к сосновому дереву, своими губами сосать сочные да малиновые губы Лили Брик, а она своими сочными да малиновыми губами сосала губы поэта рабочих окраин. Теперь ему это не нравилось.

- Посмотри, Володичка, видишь эту плиссированную юбку? По последней парижской моде, между прочим…

- Моду в настоящее время пытаются создавать в Париже так называемые «жрицы любви». Париж - это мировой центр моды, великосветские парижские проститутки - глашатаи ее.

- Взгляни на пляж, Володечка. - мечтательно закатив глаза к небу, томным голосом проговорила Лиля Брик. - Светло - желтая полоса между синью моря и зеленью поросших соснами дюн…Здорово, правда? Знаешь, в солнечные июльские дни пляжи Рижского штранда принимают до девяноста тысяч отдыхающих. Представь только, Володя: распростершись на горячем сыпучем песке, люди отдаются ласке солнца. Кое - кто уже успел прокалиться до того, что уподобился бронзовой скульптуре. А усеянная солнечными бликами синяя гладь воды обещает прохладу каждому, кому слишком жарко на берегу.

- Лилька, - сказал Маяковский, подтягивая на руках тонкие шелковые перчатки, - давай приляжем. - Я видывал ценителей солнечных ванн. Однако, загар не был популярен раньше…А вообще, начистоту, мне не нравится Рижский штранд. Здесь всегда «мертвый сезон».

- И эти сосны ты тоже не любишь? - укоризненно качая головой, сказала женщина. - Володя, Володя…А сосны стоят уже больше столетия, стройные сосны с оранжево - серыми стволами, накрепко укоренившись в песчаных дюнах, раскинув свои игольчатые кроны как естественную зелёную крышу. Здесь чистый ароматный воздух, здесь легко дышится. Любого привлекает прелесть отдыха в сосновом бору на берегу гостеприимного Рижского залива с полосой золотистых пляжей. Без сосен нет Рижского взморья, поэт ты мой громогласненький...Сосны стеной встали на пути сыпучих песков, выжили в суровых зимах, выстояли, вынесли жестокие ураганы, выдержали естественный отбор всем ветрам назло...

- Что, если бы я тебя убил?

- Ничего. – обескураживающе просто ответила Лиля Брик.

Поэт помолчал и опять сказал:

- Лилька, дай я тебя убью...

- Убей меня.

В кармане у поэта Маяковского был револьвер и за поясом кинжал. Он вытащил из кармана револьвер и наставил ей в лоб.

- Не боишься?

- Не боюсь. Нисколечко, Володечка…

 

Тогда Маяковский спрятал револьвер и беззвучно засмеялся. Потом они некоторое время лежали и молчали, как облачка в высоком и синем небе. Маяковский в этот момент напряженно думал, что если он убьет Лилю из револьвера, далеко ли будет слышен выстрел, а еще не так чтобы и уж рано, и местечко не далеко, и местечко шумит, и у местечка есть много ушей. Если же зарезать...

Поэт осторожно, словно боясь порезаться, взял в руку кинжал.

- Ну, Лилька, - сказал он, - я убью тебя.

Лиля медленно, легко и мило улыбнулась. Она лежала на спине, вытянувшись, а Маяковский - рядом, боком. Он приставил кинжал к ее груди и сказал негромко:

- Резать длинная и скучная история. Лучше застрелить... - и он спрятал кинжал.

Полежал немного молча. Небо постепенно становилось черно - синим, с маленькими сверкающими крапинками. Было очень тихо и было очень тепло.

Маяковский вытащил из кармана револьвер.

- Ну, - сказал он, - я тебя все ж таки убью!

Тогда женщина посмотрела на него и сказала:

- Какой же ты, Володечка, чудак. Давай, хотя, попрощаемся!

- Давай! - ответил поэт и, обнявши рукой шею Лили, приподнял ее голову, поцеловал в щеки, в губы, в лоб.

- Я думаю, что лучше будет, если ты спрячешь глаза. - сказал он неожиданно севшим, хрипловатым голосом

И перевернул Лилю лицом к земле, чуть ли не в песок ткнул.

- А чтоб ты не брыкалась, я свяжу тебе руки.

- А чтоб я не брыкалась, свяжи мне руки. - ответила Лиля тихо.

- Послушай, я утром сегодня накропал несколько строк…Послушай… - произнес Маяковский.

- Я слушаю…

                              Мне незачем тебя будить и беспокоить.

                              Как говорят, инцидент исперчен.

                              Любовная лодка разбилась о быт.

                              С тобой мы в расчете.

- Володечка, ты пожалуйста, прошу, не обижайся, милый, но у тебя получилась какая - то ерунда…   

Маяковский сноровисто, словно делал такое не раз, а сотни раз, связал ей руки на спине и приставил дуло револьвера к затылку. Потом посмотрел на небо и начал вслух считать. Досчитал до пятидесяти, сбился и виновато взглянул на Лилю, которая лежала лицом вниз с завязанными руками. Потом он бросил взгляд направо - по кромке берега шастал туда - сюда прыткий пинчер с острыми ушами, со вздрагивающей кожей на ребрах, на привязи у него - послушная, неумело молодящаяся хозяйка с плохо закрашенными морщинами, в соломенной шляпке, из - под которой выбивались пшеничные волосы. Лиля тоже мельком, рассеянно, будто бы, взглянула на даму с собачкой - и Маяковский с некоторым удовольствием вдруг подумал, что женщины редко восхищаются женщинами: некрасивых гложет зависть, красивых - чувство соперничества, и его собеседница, красивая женщина, не стала исключением.

- Нужно завязать тебе рот, чтоб ты не кричала. - сказал Маяковский смущенно.

Она ответила глуховатым, чуть напряженным голосом:

- Завяжи мне рот, Володечка, чтоб я не кричала, завяжи. И уж поскорее, милый.

- Ты думаешь, я играю с тобой? - покосившись на связанную женщину, чуть обиженно спросил Маяковский и Лиля в ответ только молча кивнула.

Он завязал ей рот, чтоб не кричала. После этого приставил дуло револьвера к затылку Лили Брик, нажал пальцем курок; выстрел получился на удивление негромкий, словно сухая ветка треснула, курок ударил в капсюль, капсюль вспыхнул и зажег порох, порох превратился в газ и втолкнул пулю в дуло; дуло было приставлено к затылку; из дула пуля попала в затылок женщине и сделала в ее затылке дырку...

Маяковский оглянулся, но ничего и никого не увидел. Страха, испуга, нервного тика не было. Маяковский поймал себя на мысли, что в этот страшный миг, в миг убийства любимой, он деловит, спокоен и сосредоточен. Такого собранного состояния с ним давно не было. Он перевернул Лилю лицом вверх, и ему вдруг показалось, что она жива. И Маяковский решил, что всякое дело нужно доводить до конца. А потому, без долгих размышлений, он стукнул по зубам Лили Брик мушкой револьвера, потом выстрелил в правую, стекленевшую глазницу женщины. И ушел, неуклюжий, согбенный, вмиг потухший, нелепо увязая в песке.

Затаившийся за огромной сосной, буквально в нескольких метрах от разыгравшейся только что трагедии смертоубийства, друг поэта и муж Лили, Осип Брик, осторожно вздохнув, сняв пенсне с переносицы, задумчиво смотрел в спину удалявшемуся Маяковскому подслеповатыми, слегка опухшими, покрасневшими глазами…На лице его поигрывала осторожная, едва обозначенная, жесткая улыбка…

[imnot]

5. Чудовища

 

Перед Лю предстало чудовище. Жуткое чудовище, в котором от человека остались лишь общие черты — две ноги, две руки, голова… Но это был уже скорее зверь, а не человек — зверь, отдалённо напоминающий большую пятнистую саблезубую кошку.

Лю набросился на чудовище со всей яростью, которую ему могло позволить ослабленное длительным пребыванием в джунглях тело. Человек-леопард, не ожидавший атаки, был повален наземь. Существо яростно вырывалось из захвата, неистово размахивая заточенными когтями и клацая острыми зубами, но Лю, понимая, что на кон поставлена сама его жизнь, не собирался отступать. Его кинжал удар за ударом пробивал ослабевающую оборону чудовища. И вот, наконец, Лю заметил открывшуюся брешь, куда и направил свой последний разящий выпад. Лезвие со смачным хрустом воткнулось в горло — и зверь, немного пометавшись в агонии, затих.

Лю вытер со лба влагу, состоявшую из дождевой воды, перемешавшейся с потом. Всё оказалось сложнее, чем он планировал. Несмотря на тщательно подготовленную засаду, чудовище в самый последний момент заметило его — и попыталось поднять тревогу. Убивая зверя, Лю слишком сильно нашумел. Хотя по земле, траве и листьям деревьев бил ливень, а небо время от времени сотрясалось от оглушительного грома — милость природы не могла полностью заглушить криков убиваемого зверя. Другие чудовища находились неподалёку — они наверняка могли что-то услышать. Надо было торопиться. Но Лю не мог уйти без трофеев.

Он направил свой взгляд на лежавший рядом с трупом чудовища хоцян [1] — «огненное копьё». Подобрав оружие, Лю бегло осмотрел его. Казалось, это был самый обыкновенный хоцян, но что-то в нём выглядело подозрительно. Что-то отличало его от стандартного «огненного копья». Он дёрнул рычажок затвора на себя и заглянул внутрь. Там находился подготовленный к выстрелу свинцовый снаряд. Лю достал снаряд, подцепив его пальцами — и вынул из хоцяна целую обойму. Пять штук, ровным рядком упакованных в пачку.

Лю почувствовал, как по его внутренностям пробежал холодок. Проклятье! Они совершенствуются! Лю уже когда-то столкнулся с тем, как чудовища постепенно меняли свои старые хоцяны на новые — с иным внутренним устройством, стреляющие другими снарядами. И теперь — спустя неизвестно сколько времени — они снова начали перевооружение! Это означало, что нужно будет обзаводиться новым оружием и накапливать новый запас боеприпасов, в то время как старый хоцян, прослуживший Лю долгую и верную службу, сгодится лишь на то, чтобы просто дострелять свои снаряды, ставшие уже неактуальными. Но и новое «огненное копьё» нужно досконально изучить, чтобы понять, как им пользоваться. Возможно, в процессе изучения трофей будет сломан — и тогда придётся снова идти на риск и сражаться в смертельной битве с чудовищами, чтобы добыть ещё один.

Но обдумывать всё это надо будет позже. Время уходило — а он и так уже слишком задержался. Вытащив из поясной сумки мёртвого зверя ещё пару обойм и сунув их себе в карман, Лю, крепко сжав в руках свой новый хоцян, торопливо ушёл в заросли. Прежде чем вернуться в убежище, ему предстояло долго путать следы, сбрасывая с себя возможный хвост. И, ввиду поднятого шума, на сей раз эту работу предстояло делать куда тщательнее…

***

Многие писатели и поэты, чтобы показать, как всё переменилось в душе их персонажа, описывали зрелище пылающего родного города, представшего перед их глазами. В случае с Лю всё вышло прозаично, но жуткое чувство ужаса, парализовавшее его душу, не мог передать ни один — даже самый величайший — писатель.

Когда корабль, на котором служил Лю, прибыл в порт Шанхая, город уже давно выгорел. Не было даже чёрного дыма — только остовы домов, труха и пепел. Бронированное боевое судно — куйцзячуань — ещё даже не приблизилось к уцелевшему причалу, а Лю уже места себе не находил. Он чуть ли не на коленях умолял хозяина корабля дать позволение сойти на берег. Тот долго демонстрировал жестокое хладнокровие, но в конце концов сдался перед напором подчинённого — и всё-таки дал столь желанное разрешение.

Лю бежал по улицам сожжённого города, не обращая внимания ни на что — спотыкаясь о каждую трухлявую доску и сбивая с ног каждого встречного прохожего. Он не обращал никакого внимания ни на что и ни на кого — для него не существовало ничего, кроме цели, к которой он стремился. И Лю наконец достиг её. Он добрался до дома, где жила она. Его мечта. Его жизнь.

Дом выгорел дотла. Но это ещё не было признаком худшего. Нельзя отчаиваться, ведь есть надежда, что хозяева дома сбежали, где-то укрылись…

— Лю? — вдруг раздался со спины тихий голос старой женщины.

Он обернулся — и перед ним предстала госпожа Цянь, соседка семьи Ван, к которой приходил свататься Лю.

— Ты ведь пришёл проведать их? — догадалась о цели визита госпожа Цянь.

— Что с ними? — пытаясь сдержать комок в горле, спросил Лю. — Что с ней?

Даже тысяча порезов не могла сравниться с той болью, которую испытал Лю, услышав ответ госпожи Цянь:

— Их забрали. Всю семью. И её тоже.

Он упорно не желал сдаваться, до самого конца продолжая держаться за последнюю тонкую соломинку надежды.

— Это действительно так? Вы сами видели это? — задал Лю вопросы, которые могли даровать ему спасение.

Но спасение так и не пришло.

— Да, я видела это своими глазами, — ответила госпожа Цянь. — Я спряталась под завалами, где меня никто не сумел найти. И оттуда я наблюдала, как они ведут пленных на свои корабли. Среди невольников была и она, подгоняемая розгами и палками. Прости, Лю, но она потеряна для тебя навсегда. Они увезли её в своё Тёмное нечестивое Царство.

Это был конец. После всех приложенных усилий, после всех надежд, оказавшихся несбывшимися. Для Лю женитьба на ней была делом всей жизни. Чтобы добиться этой цели, он отдал себя всего. И она тоже стремилась к этому всем сердцем. Её родители отказали в помолвке, ссылаясь на слишком низкий статус Лю. Тогда он поклялся, что дослужится до такого ранга, что даже самые упрямые отцы не смогут отказать ему в сватовстве. Она, в свою очередь, так же поклялась, что, пока её родители не согласятся принять Лю в свою семью, будет отказывать всем потенциальным женихам, находя для этого любые предлоги.

Лю ушёл на флот. Ступив на палубу военного корабля, он понимал, что выбрал для себя тяжёлый путь. Доля простого моряка была нелегка — к тому же он мог погибнуть или вообще навсегда остаться маленьким человеком, не получив за всю жизнь даже самого низшего ранга. Однако упорный труд и самоотверженность начали давать свои плоды. Его заметили, а это означало пускай и призрачный, но всё-таки шанс получить заветный ранг и начать своё восхождение по карьерной лестнице. С тревогой, волнением, возбуждением и в то же время надеждой он ждал свой первый экзамен. Экзамен, который откроет ему путёвку в жизнь. В жизнь, где Лю будет с ней. Где её семья согласится принять его.

Но их всех увели в плен. И не было никакой надежды на то, что она оттуда вернётся. Ибо там её ждала жестокая — и неизбежная — судьба. Те, кто её захватил, предпочитали использовать в своих кровавых ритуалах пленных мужчин-воинов, но, если из похода приведут особо многочисленный полон, при праздновании крупной победы для жертвоприношения сгодятся и мирные жители — старики, дети… Женщины.

Лю почувствовал, как в его душе открылась кровоточащая рана. От нахлынувшего цунами горя и боли его взгляд помутился, а голова закружилась. Остовы сгоревших домов вокруг начали рассыпаться в прах, образ госпожи Цянь растворился в воздухе. Перед ним предстала жаркая, душная пустыня, где земля покрыта трещинами, через которые текли ручьи человеческой крови. Таким же кровавым было и небо, посреди которого сиял диск закатного солнца. Оно венчало собой вершину высокой ступенчатой пирамиды, иссиня-чёрной в лучах светила. Там, наверху, на жертвенном камне было растянуто её обнажённое тело. Острие кинжала вонзилось в плоть, разрывая нежную кожу, и тут же в открывшуюся рану вошла могучая смуглая — почти чёрная — ладонь. Одно лёгкое движение руки, и жрец в короне из перьев поднял над своей головой ещё бьющееся сердце.

Лю очнулся, обнаружив себя рухнувшим на четвереньки, проливающим неостановимый поток слёз в бессильных рыданиях. В этот момент он осознал, за что сражался. Это была не просто война Великого Чжунго [2] против угрозы с востока. Это была его война. Война, в которой Лю, его однополчане и его Империя бились не с врагами, не с армией, не с государством. Это была война против чудовищ.

***

Крысоподобный зверёк, настороженно принюхиваясь, робко высунул свою мордочку из зарослей. Заметив Лю, животное блеснуло глазами и в один миг ушмыгнуло в чащу. Но опасения этого существа не были оправданы. Лю не собирался охотиться — не мог себе этого позволить. Мясо было питательным, — и потому необходимым — но его требовалось приготовить на огне, рискуя выдать чудовищам своё местонахождение. Сейчас, когда Лю разворошил осиное гнездо, разводить костёр было смерти подобным — тем более ночью, сквозь тьму которой пламя очага пробивалось подобно свету маяка. Поэтому оставалось утолять свой голод фруктами, растениями и кореньями. И готовиться к уходу.

Этот лагерь уже не мог служить надёжным убежищем. Не сейчас, когда чудовища вышли на охоту. Нужно срочно собирать всё необходимое — и отправляться на поиски нового места. Торопливо складывая вещи в сумки, Лю постоянно делал паузу, осторожно осматриваясь и прислушиваясь к любым подозрительным шорохам. В лесу было тихо. Но эта тишина обманчива. Чудовища не были примитивными существами, тупо шедшими напролом. Они являлись охотниками, что на протяжении жизней десятков поколений оттачивали свои навыки — как преследовать, окружать, травить, добывать людей. Жуткие ритуалы, человеческие жертвоприношения — лишь ствол, ветви и листва жуткого дерева. Но это… это было его корнями. Они — хищники, неспособные жить без человеческой крови. И вся их жизнь подчинена одному — каждый миг своего существования совершенствовать искусство охоты на людей. Именно это было хуже всего.

Но и Лю не так прост. Годами скрываясь в этом лесу, выживая в окружении яростных леопардов, коварных крокодилов и бесчувственных чудовищ, он сам стал хищником.

Закинув на плечо ремни и повесив оба хоцяна — старый и трофейный — за спину, Лю обернулся в ту сторону, откуда, по его расчётам, должны были прийти они. Пару секунд он задумчиво пялился в листву, словно оцепенев. Но тут он замотал головой, отгоняя от себя наваждение.

Нет. Ещё ничего не кончено. Хотя Лю и остался один в царстве чудовищ, он не собирался сдаваться. Он ещё попьёт им крови. У каждой твари, что попадёт ему в руки, предвкушающий кровавый триумф самодовольный оскал сменится воплем ужаса. Да — расклады были неравны. Лю это понимал. Но одно он знал точно — даже если ему суждено будет погибнуть в неравной схватке, он не взойдёт на вершину ступенчатой пирамиды.

Лю ухмыльнулся — и ушёл в чащу. Его война ещё продолжается.

***

Война продолжалась. Великая война за контроль над не менее Великим океаном. Война, в которой схлестнулись два величайших в мире флота — Великой Империи Чжунго и бесчестных ацтекских варваров.

Эта битва началась в переломный момент истории — когда наступала новая эпоха, когда воины взяли в руки новое оружие, когда новые технологии меняли жизнь людей, когда менялся сам мир.

Подлинным ликом этих великих перемен был флот. Старые суда на парусах, движимые силой ветра или гребцов, уходили в прошлое. Теперь на воду спускали новые корабли — ещё не избавившиеся от парусов, но уже движимые силой пара.

Как ни горько это было признавать, но ещё совсем недавно Чжунго отставал от врага по количеству новых кораблей, чем трижды проклятые ацтеки и пользовались. Но теперь всё изменилось.

Лю воспользовался удачно выпавшей ему свободной минутой, чтобы подойти к краю палубы и полюбоваться собранной Императором армадой. Сотни кораблей готовы были выступить в поход. Сотни новейших кораблей, движимых работающими на пару механизмами и оснащённых куда более мощными и дальнобойными пушками, чем раньше. Это была великая мощь, вот-вот готовая обрушить свой карающий удар на кровожадного врага.

— Впечатляет, правда? — вдруг за ухом Лю раздался голос хозяина корабля.

Лю испуганно повернулся, чуть не рухнув на колени — когда сам хозяин корабля застаёт тебя за бездельем, это не предвещает ничего хорошего. Но тот элегантным жестом показал Лю, что всё в порядке — и ему не нужно паниковать и просить прощения.

— Не стоит, — мягко сказал хозяин корабля. — Лучше снова повернись лицом к морю и продолжи созерцать это зрелище. Ведь ты свидетель подлинного величия. Пользуйся этим, пока не начался рутинный поход, и флот ещё сверкает своим великолепием.

Лю не успокоился, опасаясь «подвоха», но послушно повернулся.

Хозяин корабля тоже приблизился к краю палубы:

— Такой армады Великий Чжунго не собирал со времён самого похода Чжэн Хэ [3]. Однако тогда это была лишь демонстрация. Каждый варварский правитель, едва завидев на морском горизонте те величественные корабли, сразу понимал, что его единственное предназначение — покориться Императору и признать его власть, которая существовала всегда, но которую до поры сей варвар не желал признавать. Ныне же мы столкнулись с варварами, что не просто не признали над собой естественную власть Императора — они бросили вызов Великому Чжунго. Иногда я думаю — что было бы, не открой Чжэн Хэ ацтекские земли? Может быть, если бы они не знали о нас, этой войны не случилось? Или, напротив, благодаря этому открытию мы узнали об угрозе и сумели к ней подготовиться? Об этом можно только гадать. Но одно я знаю точно — всё это великолепие будет уже не демонстрацией, как во времена экспедиций Чжэн Хэ. Это — молот, что обрушится на варваров, слишком много возомнивших о себе.

Он сделал паузу, с сопением вдохнув в лёгкие воздух — и вдруг произнёс крамольные слова:

— Но молот ничто без руки, сжимающей его.

Хозяин корабля повернулся к Лю, пристально глядя простому моряку в глаза:

— Ты вместе со всеми, кто служит на этих кораблях, и есть сия рука. Готов ли ты взяться за молот?

Лю, переборов робость, решительно кивнул.

— Сколько сил ты вложишь в удар этим молотом?

— Я врежу этим молотом по врагу от всей души! — со всем пылом ответил Лю. — Я сделаю всё возможное, чтобы этот удар выбил дух из всего ацтекского племени!

Хозяин корабля улыбнулся:

— Значит, победа Чжунго неминуема.

***

Спустя несколько дней тщательного заметания следов Лю всё-таки решился развести костёр. Не столько для обогрева, сколько для приготовления пищи — он давно не ел питательного мяса. В этот раз на вертеле вращалась крупная рептилия.

Аромат, исходящий от жарящейся добычи, и аппетитный хруст формирующейся корочки пьянили Лю, порождая в его душе чувство умиротворения. Хотя нельзя было терять бдительности, всё-таки он позволил себе расслабиться.

Вдыхая приятный запах приготовляемой пищи и слушая треск горящих веток, Лю завороженно уставился в огонь костра. Весело пляшущие языки пламени напоминали ему о событиях, произошедших столь давно, что человек, многие годы живущий в непроходимом лесу, должен был забыть о них. Но Лю не забывал. Ибо он знал, что эти воспоминания — якорь, не позволяющий ему уйти в пучину дикости, они не дают ему окончательно превратиться в животное. Благодаря ним он всё ещё осознавал, почему борется за выживание. Ради чего сражается. Против кого сражается.

***

Вдали было отчётливо видно, как языки пламени плясали по поверхности воды бухты Тондо [4]. Нет, вода не могла так гореть. То были остовы кораблей с пёстрыми оранжево-чёрно-жёлто-красными бортами и знаками солнца на знамёнах. Медленно погружаясь под воду, они оставляли за собой столбы дыма и пара, оставшегося от погасшего огня. Глядя на это, Лю осознал — именно так выглядит триумф. Ацтекский флот, осаждавший острова Ма-и [5], разгромлен. Долгая осада столицы Царства Тондо наконец снята. Великий Чжунго спас своего вассала и переломил ход войны!

Корабль, на котором служил Лю, аккуратно и элегантно обходил обломки вражеских судов. Чудовища, что составляли их экипажи, больше не будут наводить ужас на людей. Тем временем на берегу, как и на море, тоже горели огни. Это армия Чжунго, казалось бы, истощённая длительным позиционным противостоянием на земле, с появлением флота перешла в наступление — и в результате застигнутые врасплох наземные силы ацтеков оказались изолированы, после чего также разгромлены.

Победа, завоёванная в этой битве, была столь велика, что командовавший флотом Великий Кормчий не отказал себе в удовольствии отметить её пышным празднеством прямо на улицах спасённого города. Корабли Чжунго величественно приставали к причалам, чтобы их экипажи приняли участие в великолепном параде. Для Лю, который провёл в море уже несколько месяцев, это оказалось отличной возможностью расслабиться и развеяться, пускай марш чеканным шагом отнимал не меньше сил, чем рутинная работа.

По улицам Тондо [6] шествовали полки победителей — воины армии и моряки флота Великого Чжунго. Пускай парад был не самым лучшим образом подготовлен, пускай многие солдаты часто сбивались и шагали не в ногу, пускай город выглядел обветшалым и грязным — истинное великолепие было в другом. Украшали освобождённый город не яркие знамёна, не ровные ряды воинов и моряков, не речи полководцев и флотоводцев. Подлинным лицом этого празднества было искреннее ликование мирных жителей, вплоть до этого светлого момента живших в царстве настоящего кошмара. Люди, которые пять лет жили, питаясь остатками кожаных изделий и укрываясь от снарядов, выпущенных из расположенных на окрестных холмах ацтекских пушек, чей быт перешёл в режим «от похорон до похорон», не могли позволить себе роскошь сдаться на милость победителя, ибо единственная милость, которую им мог даровать враг — это взойти на вершину ступенчатой пирамиды и лечь на жертвенный алтарь.

В ликовании толпы смешалось множество чувств. Облегчение, вызванное тем, что пятилетний кошмар наконец закончился. Радость, вызванная пониманием, что с этого момента начнётся новая жизнь — мирная жизнь, о которой люди успели забыть. И благодарность — благодарность Великому Чжунго, спасшему их от, казалось бы, неминуемой жуткой участи.

Глядя на их счастливые лица, на то, как жители Тондо буквально падали на колени, пытаясь поцеловать край одежды воинов и моряков, Лю чувствовал, что ему становилось легче на душе. Он вспоминал сожжённый ацтеками Шанхай и свою любовь, потерянную навсегда. Лю не смог спасти её. Но он избавил от гибели этих людей. И в каждой душе каждого жителя спасённого Тондо была частичка его погибшей возлюбленной.

***

Небо снова затянуло чёрными тучами. На джунгли обрушился мощный ливень. Сверкали молнии, за ними шли раскаты грома. Идеальное время для того, чтобы охотиться на чудовищ.

Их было двое. Человек-крокодил и причудливый орёл шли по лесной тропинке, осторожно осматриваясь по сторонам. Они понимали, что нельзя терять бдительность, если не из-за Лю, то хотя бы из-за хищных животных. Но всё-таки эта пара допустила роковую для себя ошибку.

Прямоходящий орёл немного отстал от крокодила — и в этот момент сверкнула молния. Они не увидели в ярком свете притаившегося в зарослях Лю, который заблаговременно приготовился к атаке. Спустя секунду раздался оглушительный грохот грома — и в этот момент Лю нажал на курок. Орёл рухнул на землю, при этом повернувшийся к нему спиной крокодил не услышал звука падения мёртвого тела. Этим нужно было пользоваться, пока есть возможность! Лю аккуратно положил свой старый однозарядный хоцян на землю и начал подкрадываться к намеченной жертве. Человек-крокодил не был слепым и глухим дураком — он почувствовал неладное и начал реагировать. Но к тому моменту Лю уже подошёл на расстояние удара. Один бросок — и каменный нож воткнулся зверю в шею.

Всё было кончено. Охота удалась. Оставалось только собрать трофеи — и снова заметать следы. Лю окинул беглым взглядом трупы чудовищ, затем быстро подобрал с них свинцовые снаряды от многозарядных хоцянов. Он всё ещё не изучил до конца устройство и принцип работы нового оружия — но накопить запас боеприпасов к нему лишним не будет.

***

Изгнание ацтеков с островов Ма-и не стало окончанием войны за Великий океан. Продолжались столкновения на море, сражающиеся царства отчаянно пытались зацепиться за каждый мелкий остров. Большие сражения между флотами стихли — им на смену пришли осторожные манёвры и дерзкие рейды.

В один из таких рейдов отправился корабль, на котором служил Лю. Он охотился на чудовищ — в этот раз не из плоти, а из дерева и броневого железа.

Экипаж провёл в походе много дней, тянувшихся целую вечность. Среди моряков царило напряжение, нервы были натянуты до предела. И вот наконец корабль нашёл свою добычу. Огромное ацтекское боевое судно — выкрашенный в красные, чёрные, желтые и оранжевые полосы величественный тлахтакалтли, ощетинившийся во все стороны стволами десятков пушек — замечено на горизонте. Начались приготовления к бою.

Корабль Империи Чжунго был довольно-таки мал — в обычном бою ацтекский тлахтакалтли без всяких проблем задавил бы его за счёт огневой мощи. Но хозяин корабля излучал уверенность, которая передалась и всем рядовым морякам вместе с Лю. У них имелось средство, способное уравнять шансы. Средство, о котором, судя по всему, враг ещё не знал.

Сначала корабль совершил серию манёвров. Тлахтакалтли был огромным, бронированным и мощным, но неповоротливым. Его сила заключалась в залпе из десятков пушек, и дожде из разрывных снарядов, который покрывал огромную площадь водной глади. Однако уступавший ему в размерах куйцзячуань оказался быстрым и юрким. Отличная манёвренность позволяла вовремя уходить с линии огня, избегая прямого попадания и уворачиваясь от упреждающих ударов, а благодаря высокой скорости корабль быстро выходил из зоны поражения осколками. То была битва могучего тигра с маленьким комаром. Всего один мощный удар мог разом покончить с надоедливым насекомым, но то, резко вильнув в сторону, раз за разом уходило от, казалось бы, неминуемой участи.

И вот куйцзячуань, пользуясь своей скоростью и манёвренностью, зашёл к огромному тлахтакалтли с борта, причём в удачный момент, когда ацтеки перезаряжали орудия для нового залпа. Удовлетворённо улыбнувшись, хозяин корабля приказал пустить в ход новое оружие. Это был сложный в обращении и требовавший тщательного ухода образец, так что его начали готовить к применению сразу же, как только удалось заметить вражеское судно.

Люди не могли скрыть своего волнения. Всё-таки это было первое боевое применение такого оружия. Действительно ли оно так хорошо, как о нём говорят учёные мужи? Не откажет ли оно в самый ответственный момент?

Хозяин корабля дал команду — и продолговатый железный снаряд ушёл под воду, устремившись в сторону ацтекского тлахтакалтля. Моряки с напряжением — и некоторой обречённостью — ожидали результата. Или его отсутствия? Если снаряд не разорвётся — или не нанесёт врагу достаточных повреждений — небольшому куйцзячуаню останется только отчаянно сбегать из-под шквального огня, уповая на свою скорость и манёвренность.

Подводный снаряд подходил к своей цели долго. Слишком долго. Вот-вот должна была закончиться перезарядка пушек, враг мог дать новый залп в любой момент. Что случилось? Снаряд прошёл мимо? Или отказал?

Вдруг огромный тлахтакалтли — боевой корабль, считавшийся непобедимым — разломился на две половины и стремительно ушёл под воду. Моряки Чжунго забыли о своих обязанностях и дружно взревели от радости, заглушая своими криками гул от взрыва. Однако недолго продолжалась радость — и весёлый гам сменился мрачным молчанием.

В воде отчаянно барахтались десятки уцелевших ацтеков. Они что-то неразборчиво кричали на своём варварском языке и тянули руки в сторону куйцзячуаня. Они умоляли спасти их — обращались за помощью к тем, кого считали своей охотничьей дичью! А ведь это был экипаж тлахтакалтля — элитного боевого корабля, на котором несли свою службу лучшие из лучших, самые фанатичные, самые отчаянные, самые беспощадные, самые кровожадные. Вот она, гнилая сущность ацтеков — приводя свою добычу на жертвенный алтарь, они мнили себя посланниками самой Смерти, не ценившими даже свои жизни, не говоря уже о чужих. Но оказалось, что эти «Священные Воины», презиравшие слабость и страх, вполне боялись смерти, как и все обычные люди — достаточно, чтобы она всего лишь коснулась их своим костлявым пальцем. Считавшие милосердие тяжким грехом, они молили о нём, когда сами попали в беду. Мнившие себя воплощением первобытного Ужаса, они на деле оказались лишь жалкими скулящими тварями.

Всё, что моряки куйцзячуаня могли им дать — это угрюмое молчание и презрительные взгляды. Тут Лю взял в руки хоцян — и, тщательно прицелившись, выстрелил в одного из ацтеков. Враг не умер от вошедшего в его плоть свинцового снаряда. Но вся суть заключилась не в том, чтобы даровать ацтеку лёгкую смерть. Вода вокруг него окрасилась кровью. Какая ирония — больше всего на свете ацтеки любили кровь, но в этот раз при её виде их лица исказились гримасой ужаса, а не радости. Всё потому, что были существа, любившие кровь куда больше. Когда из воды начали выныривать акульи плавники, над морской гладью пронёсся душераздирающий панический визг. Кровавое пиршество началось.

Моряки молчали, глядя на это зрелище, — понимали, что этому нельзя радоваться в открытую — но на их лицах всё равно было написано, что они испытывали чувство глубокого удовлетворения. Не всем, к счастью, довелось пережить тяжёлые потери по их вине, но каждый понимал, что к нелюдям никакого сочувствия быть не может.

Лишь один юный моряк, впервые участвовавший в боевом походе, робко задал один короткий вопрос:

— Почему?

— Потому что каждая замученная ими душа требует отмщения, — холодно ответил Лю. — Потому что у каждого из нас к ним свои счёты. Потому что мы для них — не люди, а скот, предназначенный для заклания. Так пусть они прочувствуют на своей шкуре, что значит быть этим скотом. Такой смерти они боятся больше всего на свете — вот она и будет для них наилучшей.

***

Утреннюю тишину неожиданно прервал истошный крик. Лю внимательно прислушался. Доносившийся из чащи вопль был полон боли и страдания. Это одно из чудовищ угодило в ловушку, устроенную Лю на подходах к убежищу. Но они никогда не действуют в одиночку. Были другие — целая ватага. Иного быть не могло — твари нашли убежище Лю и начали облаву.

Как жаль… Ведь совсем недавно здесь обжился… Теперь опять уходить и искать новое логово.

Лю спешно собрал всё необходимое — благо таких вещей было немного. Скорость превыше всего — ведь чудовища с каждым шагом становятся всё ближе. Ещё раз прислушавшись к звукам, исходившим из чащи, Лю определил направление, с которого к нему шла основная группа — и направился в сторону, которую он расценил наиболее безопасной.

Снова погоня, снова уход от преследования, снова бег по грани между жизнью и смертью… Но Лю привык к этому. Он выживал на протяжении стольких долгих лет, что начал забывать о том, как когда-то жил.

***

Война за Великий океан всё ещё продолжалась. Продолжалась так долго, что она начала утомлять даже самого Императора, не говоря уже о его подданых. Обе воюющие стороны начали приходить к пониманию — либо война зайдёт в тупик и закончится ничем, либо кто-то из них нанесёт по оппоненту рискованный, но сокрушительный удар, который определит однозначного победителя.

Пока ацтеки залечивали свои раны, нанесённые поражением у островов Ма-и, Император решился сделать свой ход. И флот Великого Чжунго, объединившись в один мощный кулак, устремился к берегам восточного континента, нанося смертельный удар в самое сердце Нечестивого царства.

Но Великий океан не просто так получил своё название. Морской поход, превосходивший по масштабу даже знаменитые экспедиции Чжэн Хэ, продолжался целую вечность. Но продолжительность, пожалуй, была незначительной проблемой на фоне остальных. Оказалось, что Великий Кормчий, командовавший флотом, недооценил количество требуемого для похода продовольствия и топлива. Если запасы пищи и пресной воды ещё удавалось худо-бедно пополнять на мелких островах, то топливо приходилось строго экономить — особенно страдали те корабли, с которых сняли паруса, и паровой механизм был для них единственной движущей силой.

Проблемы — и связанные с ними туманные перспективы похода — не укрылись ни от кого. Даже хозяин корабля помрачнел, не говоря уже о рядовых моряках. Но никто не имел права сомневаться в решениях Великого Кормчего, выше которого стоял только сам Император. Оставалось уповать лишь на его мудрость.

Момент истины наступил, когда на подступах к побережью Нечестивого царства армада Великого Чжунго встретила флот ацтеков. У врагов было чуть ли не впятеро меньше кораблей — раны, нанесённые им поражением у островов Ма-и, невозможно было залечить в короткие сроки. Но в распоряжении у ацтеков были сплошь новые образцы — не имевшие парусов, полностью обшитые бронёй. В то время как флот Великого Чжунго, несмотря на численное превосходство, был измотан. Отступать некуда, и тогда Великий Кормчий подал со своего корабля сигнал о приготовлении к бою.

Началось тяжёлое сражение, исход которого долго не мог определиться. Ацтеки были свежи, близки к своим берегам, и выставили самые новые, самые лучшие свои корабли. Но флот Великого Чжунго брал своей численностью. Чаши весов выровнялись в идеальном балансе.

Над синей морской гладью распускались цветки яркого пламени и поднимались столбы чёрного дыма. Грохотали залпы оружий, водную толщу прорезали серебряные шлейфы, тянущиеся за подводными снарядами, один за другим тонули корабли. Флот Чжунго одолевал — несмотря на совершенство ацтекских кораблей и хорошую подготовку врага к сражению, превосходство в численности оказалось весомым аргументом.

Победа была близка. Воины Императора ломили, ацтеки гнулись. Да, пускай на каждое потерянное ацтекское судно приходилось четыре корабля Великого Чжунго, для врага каждая потеря была более болезненной. Порядки ацтеков редели, в их линиях образовалось несколько брешей. Заметив это, Великий Кормчий подал со своего флагмана сигнал о переходе всего флота в наступление, чтобы окончательно рассечь вражеские ряды и разгромить дезорганизованного противника.

Но тут произошло непредвиденное. Флагман попал под обстрел, и один из снарядов пробил броню, угодив прямо в пороховой погреб. Взрыв невиданной силы разорвал внутренности корабля, и его корпус лопнул, разбрасывая вокруг устремившегося в небо огненного столпа множество мелких обломков. В одно мгновение флот Чжунго был обезглавлен.

Оставшись без Великого Кормчего, подданые Императора растерялись. Никто не понимал, что делать дальше. Этим и воспользовались ацтеки. Они перегруппировались — и ударили. Когда флот Великого Чжунго потерял управление, когда порядки смешались и никто не понимал, что делать — количество боевых кораблей и взаимодействие между ними перестали быть залогом победы. Теперь всё решали броня и огневая мощь отдельных судов.

Ацтеки рвали и метали. Соотношение потерь резко изменилось — теперь на один потопленный ацтекский корабль приходилось пятнадцать судов Великого Чжунго. Поняв, что дело проиграно, хозяева кораблей начали лихорадочно выходить из боя. Это означало, что всё было кончено — когда надежда на победу умерла, оставалось только спасать себя. Корабль, на котором служил Лю, также пошёл на прорыв. Даже получив несколько попаданий, судно всё же осталось на плаву — и, спасаясь от преследования, оно ушло на юг.

Дальше последовали недели мучений. Пытаясь оторваться от погони, корабль сбился с курса, к тому же за всё это время подданым Императора не повстречалось ни одного даже самого маленького острова, ни одного клочка земли. А припасы после длительного перехода через Великий океан… почти закончились. Этот просчёт Великого Кормчего, случившийся при планировании похода, вынуждал задаться вопросом — решила бы возможная победа все проблемы? Сняла бы все вопросы? Экипаж страдал от голода, жажды, нехватки топлива… и неизвестности. Даже если они дотянут до земли — где гарантии, что она не принадлежит ацтекам? Они не могли позволить себе сдаться в плен — знали, что это прямая дорога на жертвенный алтарь. Так что оставалось уходить всё дальше и дальше — в надежде добраться до вод, принадлежащих другому варварскому племени, не такому, как ацтеки.

Лю еле стоял на ногах, пытаясь выполнять свои обязанности. Жажда и голод вытянули из него все духовные и телесные силы, но тот до самого конца продолжал верить в чудо, как и все моряки на корабле.

Но надежду убил дикий, надрывающийся крик дозорного с мачты:

— АЦТЕЕЕЕЕКИ!!!

Огромный тлахтакалтли вышел наперерез. От первого же залпа боевой корабль Великого Чжунго пошёл ко дну.

***

Свинцовый снаряд со свистом пролетел мимо головы и с размаху вошёл в древесную кору, разбросав вокруг места попадания множество щепок. Спустя несколько секунд прогремел ещё один выстрел, к которому Лю оказался не готов. Многозарядная конструкция новых хоцянов явно должна была увеличить скорострельность, но чтобы настолько?!

Это плохо. Очень плохо. По сравнению с обстрелом из старых хоцянов огонь стал более плотным — а значит, сложнее стало уходить с линии обстрела. Мимо Лю пролетело несколько свинцовых снарядов, но для того, чтобы случилось непоправимое, достаточно лишь одного.

Лю почувствовал, как что-то ударилось ему в плечо — настолько мощно, что его сбило с ног и отшвырнуло в ближайшую канаву, укрытую кустами. С трудом оклемавшись, он осознал безвыходность своего положения. Тело пронзила острая боль, левая рука онемела, мышцы перестали работать от внезапно накатившей слабости. Но всё-таки он нашёл в себе силы продолжить борьбу. Осторожно пошевелив конечностями, Лю понял, что правая рука всё ещё работала, и он мог встать на ноги. Его борьба ещё не закончена, пускай смерть уже дышала в затылок. Лю понимал, что ему не пережить этой схватки, но не собирался сдаваться. Он не просто не взойдёт на вершину ступенчатой пирамиды, он заберёт с собой на тот свет хотя бы одно чудовище.

***

Лю медленно парил в толще голубой прозрачной воды. Тёплая субстанция уютно обволакивала тело, постепенно утягивая его вниз. Глубина манила его, звала к себе, сжимала в своих объятиях. Но нехватка воздуха напомнила Лю, что он не морское существо. Почувствовав, что захлёбывается, он отчаянно заработал руками и ногами, отталкивая от себя глубину, пытаясь вырваться из её смертельного захвата.

Вынырнув на поверхность, Лю жадно вдохнул воздух, наполняя лёгкие жизнью. Кислород был так сладок, что на некоторое время он забыл обо всём на свете — о самом себе, о войне, о корабле… об ацтеках. Но, придя наконец в чувство, он ужаснулся, осознав, в какое положение попал.

По водной глади плыли многочисленные деревянные обломки и трупы, дрожа и качаясь от каждой волны. И над этой ужасной картиной возвышался огромный ацтекский боевой корабль — тлахтакалтли. Лю приметил, что, судя по всему, враги не обращали на него внимание — взрывом его отбросило очень далеко, в то время как ацтеки, по-видимому, были сосредоточены на изучении обломков и сборе трофеев. Но нельзя расслабляться — для ацтеков самым лучшим трофеем является живой пленник, так что барахтающегося в воде моряка они заметят очень быстро.

Лю повернул голову — и увидел перед собой качающийся на волнах здоровенный кусок деревянной обшивки. Он выглядел вполне устойчивым на воде и не тонущим — сгодится в качестве плота. Но пока что на него нельзя забираться — ацтеки сразу всё увидят и всё поймут.

Лю зацепился за «плот» и погрузился под воду. Ему нельзя было выдавать себя, так что ради глотка воздуха ему приходилось лишь аккуратно высовывать из воды губы и нос. Кроме того, он старался аккуратно взмахивать под водой свободной рукой и ногами, чтобы отплыть подальше от места крушения — в воде было полно трупов, и она пропиталась кровью, так что сюда в ближайшее время могли пожаловать акулы. Но гребки отнимали слишком много сил, не принося результата, так что Лю отказался от этой затеи, осознав, что ему остаётся полагаться лишь на чудо.

Время от времени, когда ожидание становилось совсем уж невыносимым, он высовывал голову из воды, чтобы осмотреться и узнать — что делают ацтеки, нашли ли они его? Пока не было видно признаков, что нашли. Они беззаботно занимались своими делами, явно не подозревая, что где-то прячется выживший. Но пока они не собирались покидать это место — значит, нельзя расслабляться! И Лю снова нырял под воду, чувствуя, что у него остаётся всё меньше сил — и моральных, и физических.

В какой-то момент, осторожно вынырнув в очередной раз, Лю заметил, что ацтекский тлахтакалтли тронулся с места, запустив свои паровые двигатели. Это был самый ответственный момент! Скорее нырнуть! Затаиться! И ждать…

Когда Лю почувствовал, что у него практически не осталось сил держаться, он вынырнул — и заметил, что вражеский корабль уже уходил за горизонт, превратившись в еле заметную точку. Терпеливо дождавшись, пока эта точка не исчезнет совсем, он с облегчением забрался на плот. Вовремя — в его теле совсем не осталось сил, чтобы продолжать сидеть под водой, цепляясь руками за дерево.

Ситуация выглядела безнадёжной. Выживших не было — таковых ацтеки забрали на свои жертвоприношения. Лю остался один посреди бескрайнего океана. Помощи ждать неоткуда — кроме как от ацтеков, которые хуже акул. Полагаться оставалось только на себя.

Преодолевая сопротивление обессиленного тела, Лю собрал хоть какие-то пожитки. Качающиеся на волнах остатки продовольствия и фляги с водой — слишком мало, чтобы этого хватило для рывка к земле, но хоть что-то. Деревянные обломки и осколки железа — чтобы можно было смастерить гарпуны для ловли рыбы. И пара целых досок, чтобы использовать их в качестве вёсел. Но Лю понимал, что даже с этими полезными запасами он сможет выжить лишь благодаря удаче. На неё единственную он и мог положиться.

Лю грёб досками-вёслами, пытаясь направить свой плот, но его сил хватало лишь на пару минут. Так что он просто бросил это дело, доверив себя океанскому течению. Куда полезнее и продуктивнее было потратить свои последние силы на добычу пищи. Запасы продовольствия и воды закончились за несколько дней — так что поиск питья и пропитания стал самой насущной проблемой. Пищу ещё можно было худо-бедно раздобыть, охотясь на рыбу с гарпуном. А вот с водой дело обстояло куда тяжелее. Лю был окружён водой — водой солёной, и это было подлинное издевательство судьбы. Единственная возможность добыть воду — дождаться дождя. А дождь за всё время скитаний по океану случился всего лишь пару раз. Наполнить фляги падающими каплями было невозможно, так что Лю подставлял под дождь небольшой железный лист и выливал с него живительную влагу в горлышко бутылки. А дожди оказывались слишком непродолжительными, чтобы успеть наполнить фляги полностью.

Страдая от голода и ещё больше от жажды, Лю чувствовал, как начинает терять рассудок. Он потерял счёт дням — более того, он даже не отличал день от ночи. Его жизнь превратилась в существование по нескольким базовым принципам — добывать еду, добывать воду, есть и пить, когда это возможно, а по большей части беспомощно лежать под палящим солнцем и бессильно глядеть на небо в прострации. Но всё-таки даже такое существование, подобное жизни растения, рано или поздно прерывает Большое Событие.

В очередной однообразный день обессиленный Лю, под воздействием жары не способный пошевелить даже пальцем, провалился в глубокий сон. Он был в небытии, окружённый Тьмой. Густая чернота поглощала его, пропитывая кожу, влезая во внутренности, проникая в каждый кровеносный сосуд. Чувства приглушались, мышцы слабели, разум растворялся в воздухе — и это было так приятно, так тепло, так уютно…

Вот-вот готов был Лю отдать себя Тьме и уйти в небытие… как вдруг всё тело вспыхнуло огнём острой боли, и в его разум подобно разрывающему плоть лезвию кинжала вошёл её спокойный голос:

— Очнись.

Лю разомкнул веки. Солнце уже уходило в закат. Небо окрасилось красным, ярко-оранжевый диск постепенно уходил в морскую глубину. Тут Лю прищурил глаза, всматриваясь вдаль. Он долго приглядывался, пока не осознал, что увидел… и это понимание вселило в его душу ужас, неожиданно обеспечивший прилив сил. На фоне солнечного диска был отчётливо виден силуэт акульего плавника.

Лю схватил гарпун, приготовившись к битве за жизнь. Акула приближалась к плоту медленно, словно оценивая свои перспективы. Лю ждал. Ноги дрожали, руки тряслись, древко выскальзывало из ладони… Но нельзя поддаваться слабости.

Он не стал атаковать сразу, надеясь на то, что хищная рыба проигнорирует его. Но проклятая тварь всё же пошла на таран, почуяв добычу. Первый удар Лю прошёл вскользь — гарпун отскочил от акульей кожи, и выскочив из рук, упал в воду, стремительно уходя на дно. Акула же, почувствовав угрозу, нырнула поглубже, не задев плот.

У Лю было всего два гарпуна — ровно на столько ему хватило материалов с погибшего корабля. И один из них только что пропал в морской пучине. Оставшееся оружие стало слишком ценным, чтобы просто так его транжирить. Конечно, существовали другие способы разобраться с проблемой — например, акулу можно было ударить или пнуть в нос, чтобы её отогнать. Но сил в конечностях уже не осталось — и потому слишком велик был риск промахнуться и угодить в цепкие зубы морской твари. Победить можно было только оружием. Но что будет, если выпад окажется неудачным? Если потеряешь и второй — последний — гарпун?

Лю сжал своё оружие со всей силы. Древко было достаточно длинным, чтобы держать руки на безопасном расстоянии от зубов. Однако у него была ровно одна попытка.

Акула сделала несколько заходов на цель — все ложные. Лю, наученный горьким опытом неудачного выпада, проявил терпение. Нужно нанести ровно один удар — но только в правильное место. Акула должна потерять осторожность, открыться, обнажить своё уязвимое место. Лю сумел дождаться этого заветного момента — и воспользовался им.

Морской хищник неожиданно бросился на плот, раскрыв во всю ширину зубастую пасть. Но Лю вовремя услышал подозрительный плеск воды — и резко развернулся, приготовив гарпун к атаке. Акула, предвкушавшая сытный обед, совершила роковую для себя ошибку. Закреплённый на конце древка наконечник, сделанный из железного осколка, вонзился рыбе прямо в глотку. Это был смертельный удар, избавивший Лю от внимания назойливого хищника, но за эту победу пришлось уплатить высокую цену. Забившись в предсмертной агонии, акула повредила плот, нанеся по нему несколько мощных ударов телом и плавниками. К счастью, «судно» не пошло ко дну, но от него оторвалось несколько кусков. В воду упали все имевшиеся фляги с водой, так что Лю теперь был обречён на гибель от жажды, поскольку не имел никакой возможности сделать для себя запасы питья. Он лишился и гарпуна, поскольку наконечник застрял в акульей плоти, а древко сломалось. Возможность добывать себе пищу тоже была потеряна — как и запасы еды, свалившиеся в море. И осколок плота, на котором находился Лю, оказался настолько мал, что спать на нём можно было только свернувшись калачиком.

Лю оттолкнул тушу акулы от себя и торопливо отгрёб подальше — её кровь привлечёт других морских хищников, поэтому нужно скорее покинуть место схватки, ведь с ещё одной акулой ему не справиться, не говоря уже о нескольких. Побег отнял последние силы — и Лю, когда расценил, что ушёл на достаточно далёкое расстояние, заснул крепким сном.

Весь следующий день он провёл в бреду. Лю то проваливался в небытие, то бился в агонии — от голода сводило в желудке, но жажда посреди бескрайних пространств солёной воды была ещё хуже. И жар лучей дневного солнца, от которого невозможно укрыться — жар, усугубляющийся душными морскими испарениями. Лю даже перестал понимать, жив он или мёртв — настолько скверным было его состояние. Эти мучения продолжались до тех пор, пока не наступила прохладная ночь. Лю закрыл глаза, уверенный, что этот сон станет вечным.

Но он очнулся. Очнулся — и увидел перед собой землю. Жёлтый пляж, покрытый слоем густой зелени — слишком благостная картина, чтобы в неё можно было поверить. Впрочем, боль в животе и пересохшее горло быстро напомнили, что неприятные ощущения — вечный спутник жизни.

Лю начал отчаянно грести руками и ногами, пытаясь добраться до берега. Впрочем, волны справились с этой задачей куда лучше, чем беспомощные телодвижения. Однако он не мог прекратить грести, не мог отдать себя волнам — воодушевление захлестнуло его с такой силой, что хотелось добраться до спасительного берега как можно скорее.

Наконец руки коснулись твёрдой земли. Сдирая ногти в кровь, царапая свою кожу скрывающимися в толще песка мелкими камешками, Лю полз по берегу — как можно дальше от воды, чтобы она больше не смогла забрать его в свои объятия. И вот от невиданного напряжения, свалившегося на ослабшее тело, он потерял сознание.

Лю проснулся от чувства боли, вызванного яростными пинками. Он с трудом разомкнул веки и, дождавшись, когда мутная пелена спадёт с глаз, увидел перед собой человека. У человека были коричневая кожа, острые черты лица, горбатый нос, он злобно кричал что-то на непонятном варварском наречии… И он был одет в военное облачение — форменный халат, тёмно-зелёный плащ и высокий островерхий шлем с плюмажем из перьев. Это был ацтек! Проклятый смуглокожий ацтек! И не просто ацтек, а ацтекский воин, рыщущий в поисках скота на заклание.

У Лю округлились глаза от ужаса. Он попал прямо в логово чудовищ, со страстным вожделением алчущих вкусить человеческой крови, хищно скалящих слюнявые пасти. Он попал в Ад, откуда не было выхода. Он попал в место, где человеку уготована лишь жуткая смерть на жертвенном алтаре.

Мир вокруг начал преображаться. Небо приобрело кроваво-красный оттенок, песок превратился в высохшую землю, покрытую трещинами, сквозь которые струились потоки человеческой крови. За спиной ацтека выросла огромная ступенчатая пирамида, на вершине которой располагался жертвенный алтарь. Сам ацтек сменил облачение — теперь это был уже не воин, а жрец в короне из перьев. Самодовольно ухмыляясь своими заточенными острыми зубами, он протянул к Лю левую руку, сжимая в правой окровавленный кинжал. И тут кожа жреца стала покрываться рептильей чешуёй. На плечах, руках, затылке и спине отросли разноцветные перья, над бровями поднялись закрученные рога. Заточенные зубы превратились в клыки, с которых капали пенистая слюна и зелёный яд. Пернатый змей игриво лязгал челюстью, жадно предвкушая кровавое празднество.

Но Лю не собирался сдаваться просто так. Осознав, в чьи лапы он попал, какая участь ему грозит, он почувствовал прилив сил. Резко вскочив на ноги, он рванулся к кинжалу, который сжимало чудовище. Зверь не ожидал такого от беспомощной жертвы — ведь он воспринимал себя непобедимым воплощением Ужаса! Воистину — высокомерие есть худший изъян в твоей броне! Лю вырвал кинжал из руки пернатого змея и вонзил его сначала в горло чудовища, а затем — прямо в лязгающую зубами пасть. После непродолжительных конвульсий тварь затихла.

Лю спешно обыскал тело мёртвого чудовища. Толковых трофеев практически не было — лишь «огненный кинжал» с цилиндрической обоймой и несколько свинцовых снарядов к нему, а также маленький мешочек сухарей. Немного, но по крайней мере теперь у него есть чем отбиться и чем перекусить дабы хоть немного восстановить силы. Это только начало пути — ведь он находился на чужой земле, во враждебном окружении, где каждое живое существо представляло собой угрозу. Но Лю не собирался сдаваться. Он будет бороться до конца. И пусть каждая тварь, что посмеет отправить его на жертвенный алтарь, сама встретит смерть.

Убедившись, что поблизости никаких чудовищ нет, Лю направился в сторону густого тропического леса.

Так началась его борьба. Неравная борьба против существ, давно потерявших человеческий облик. Они мнят себя воплощениями Тёмного Ужаса, имеющими привилегию отправлять людей на жуткую смерть… Теперь они сами испытают ужас, когда увидят перед собой Духа Мщения. Да падёт на них кара за всю невинную кровь, пролитую на жертвенных алтарях жутких чёрных ступенчатых пирамид! Пусть загорится у них под ногами собственная же земля! Ибо сам Рок выступает за ними…

Сначала Лю пытался вести счёт времени — сколько дней, недель, месяцев, лет он провёл здесь. Но необходимость постоянно менять убежище перед натиском чудовищ сделала это занятие бесполезным. Сменявшие друг друга дни и ночи слились в один сплошной поток — выживание, охота, битвы, кровь, смерть. Теперь Лю не знал ничего, кроме бесконечной борьбы. Здесь, в самом сердце Нечестивого Царства Кошмара, он попросту не мог жить иначе.

***

Перед Лю предстало чудовище. Жуткое чудовище, в котором от человека остались лишь общие черты — две ноги, две руки, голова… Но это был уже скорее зверь, а не человек — зверь, отдалённо напоминающий большую пятнистую саблезубую кошку. Тварь крепко сжимала в своих когтистых лапах хоцян, увенчанный острым штыком. Монстр тяжело дышал, роняя из клыкастой пасти ядовитую слюну — он аккуратно подкрадывался к оврагу, соблюдая осторожность. Но Лю, даже несмотря на поражённый болью разум, сумел перехитрить его.

Лю схватился за ствол хоцяна и потянул его на себя. Чудовище потеряло равновесие — и упало. Он попытался ударить тварь прямо в сердце каменным ножом, но монстр, отбросив хоцян и выставив вперёд лапы, сумел заблокировать выпад. Однако Лю сохранил за собой инициативу. Он оттолкнул от себя человека-зверя, повалив того на спину — и навис над ним, придавив его грудь ногой.

Лю занёс над чудовищем кинжал, готовясь поразить ему горло, и яростно заорал:

— Умри, ацтекское отродье! Вместо своей жертвы ваши боги получат твой жалкий труп!

И тут раздался строгий окрик:

— Стой! Я приказываю тебе не убивать этого человека!

Лю в растерянности замер, оставив в покое своего врага, забыв о нависшей над ним смертельной опасности. Ведь до его ушей впервые донеслась человеческая речь, которой он не слышал целую вечность! И Лю подчинился, робко опустив кинжал.

Тот же голос что-то прокричал на зверином языке, и чудовище, злобно шипя, послушно отползло от Лю, и затем, встав на ноги, попятилось назад.

Лю тоже поднялся на ноги и вышел из укрытия, на всякий случай взяв в руки лежавший на земле хоцян. Его встретил целый отряд жутких чудовищ — пернатые змеи, саблезубые леопарды, прямоходящие орлы, человекоподобные крокодилы. И перед ними стоял человек, одетый в характерный халат чиновника Великого Чжунго.

— Ты хуася [7]? — спросил он.

— Да… — дрожащим голосом ответил Лю, не веря своим глазам и ушам.

— Почему ты, подданный Великого Чжунго, сражался против этих людей? — указал чиновник на обступивших его чудовищ.

— Они же… ацтеки! Враги! — сорвался на крик Лю. — Я не мог иначе! Ведь они…

— Это инки, — перебил его чиновник. — Наши союзники.

И, повернувшись к ближайшему чудовищу, он что-то сказал ему на зверином языке.

Чудовище выглядело злым, раздувшимся от ярости, но всё же, подавив свои чувства, оно обратилось к Лю, сказав ему на ломаном человеческом:

— Моя звать Пачакутек, счастливый быть слуга Сапа Инка [8].

Услышав это, Лю почувствовал, как мощный удар поразил его прямо в сердце. Внутренности наполнились тяжёлой пустотой. Ему стало настолько дурно, что, зашатавшись, он чуть не упал. Лишь огромным усилием воли Лю не позволил себе потерять сознание. Да, нет удара более болезненного и более жестокого — осознать, что всю эту вечность ты убивал не мерзких ацтеков, приносящих в жертву пленных, а добрых инков, приносящих в жертву собственных детей.

Пелена спала с глаз — и чудовища начали превращаться в людей. Опадали перья, слезала чешуя, ветел сдувал шерсть, и перед Лю предстали обычные человеческие существа — злые, но в то же время растерянные и напуганные. Они были одеты в военные халаты и туники, их головы увенчаны шлемами с разноцветными перьями, в руках они сжимали хоцяны, в любой момент готовые грохнуть свинцовым залпом.

— Ты должен сдаться им, — сказал ему чиновник. — Как слуга Императора, я приказываю тебе это!

Стоявший рядом с ним инкский командир тут же гаркнул так, что голос эхом разнёсся по всему лесу:

— Твоя бросай своя гром-палка и выходить, два рука поднимай!

Лю вышел из оцепенения — и подчинился. Он осторожно положил хоцян и каменный нож на землю, затем отошёл от своего оружия на несколько шагов и поднял руки вверх, демонстрируя инкам, что не представляет для них угрозы. А затем он позволил инкам себя связать.

***

Хотя для Лю, как для заключённого, была предназначена отдельная повозка, инки позволили чиновнику сесть рядом с ним — слово посла Императора Великого Чжунго было слишком авторитетно, чтобы ему перечить даже на собственной земле.

— Ну что же… — задумчиво промолвил чиновник. — Нашим инкским друзьям потребуется немало времени, чтобы собрать всё необходимое и подготовиться к отбытию, так что мы можем поговорить без опасений, что мы не успеем прояснить всё касательно тебя. Для начала мне бы хотелось узнать, как тебя зовут.

— Чан Лю. Таково моё имя.

— Ну что же, Лю… Признаться честно, ты меня заинтересовал с самого начала. Видишь ли, я возвращался из здешней глухой лесной провинции после того, как проинспектировал процесс исполнения торгового договора по поставке каучука для Великого Чжунго. Этим утром в пути я наткнулся на целый военный отряд. Я спросил их: «Чем вы занимаетесь? Ловите разбойников или подавляете мятеж?». Всё-таки мне нужно было знать, что происходит, чтобы составить для себя безопасный маршрут. И я с удивлением услышал от них, что они ловят некого «Лесного Дьявола», который наводит ужас на крестьян, убивает стражников и деревенских ополченцев, а также ворует у местных жителей скот и куи [9]. Сначала я подумал, что речь идёт о каком-то опасном звере — леопарде или крокодиле. Но разве участвуют в травле зверя — пускай даже опасного — войско и стража? И я страстно захотел принять участие в их облаве — слишком уж они меня заинтриговали. В итоге я встретился с тобой. Увидеть подданого Императора в здешних глухих лесах — да вдобавок в качестве «Лесного Дьявола», которым местные жители пугают непослушных детей — было, признаться честно, весьма неожиданно. Потому мне бы хотелось узнать, как ты сюда попал, и почему ты враждуешь с инками?

Лю рассказал обо всём. О том, как служил на флоте. Как участвовал в Великом походе к берегам ацтекского варварского царства. О том, как он выжил. И как очутился здесь.

— Клянусь, я не ожидал, что дело примет такой оборот! — удивлённо почесал подбородок чиновник. — Откровенно говоря, ты вполне можешь являться обычным участником преступных тайных обществ, а твоя история — обычная небылица, предназначенная, чтобы запутать нас. Но… На твоём теле отсутствуют их татуировки, — нет даже следов сведения — а твой рассказ слишком удивителен и нереален, чтобы быть ложью, ибо её всегда стараются делать правдоподобной. Я договорюсь с инками о том, чтобы тебя передали Великому Чжунго — даже если у тебя не осталось родственников и друзей, мы выясним, кто ты, и подтвердим твоё честное имя, если ты действительно честный человек.

— А они? — спросил Лю.

— Союз с нами для них очень важен. Без Великого Чжунго Тауантинсуйу [10] останется наедине со своими врагами. Так что они откликнутся на мою просьбу — ибо для поддержания хороших отношений между царствами подобные инциденты нужно разрешать путём милосердия, а не самосуда.

Услышавший разговор командир инков подошёл к ним и подтвердил обещание чиновника:

— Великий Чунка обязательно получать своя слуга.

— Благодарю вас… — прошептал Лю.

Чиновник улыбнулся. В свою очередь, инкский командир держался подчёркнуто чинно и вёл себя вежливо, но было отчётливо видно, что тот не мог скрыть бурлящие в душе чувства. У него были все основания ненавидеть Лю, поскольку тот убил многих его соплеменников за всё это время. Лю понимал чувства инка, и потому стыдливо опустил взгляд.

Когда командир отошёл на несколько шагов, Лю решил продолжить диалог с чиновником:

— Скажите мне, господин… Чем закончилась война с ацтеками?

— Увы, Великий поход потерпел полный крах. Флот был разгромлен — лишь немногие корабли смогли вернуться. После провала Великого похода война продолжалась ещё свыше двух лет, но ацтеки могли проводить лишь мелкие разбойничьи рейды. Им не хватало кораблей — а строить новые долго и дорого. Так что они согласились на переговоры. Мы победили в войне! Правда, заключившие союз с ацтеками проклятые маори [11] захватили остров Папуньхуа [12]… Так или иначе, мы заключили мирный договор, по которому воюющие стороны получали под свой контроль те земли, которыми владели на момент подписания.

Тут Лю напрягся.

— Когда был подписан договор? — дрожащим голосом спросил он.

— Семнадцать лет назад, — ответил чиновник.

И снова Лю почувствовал удар в самое сердце, от которого помутилось в глазах. Почти двадцать лет жизни отняла у него борьба не на жизнь, а на смерть — борьба, оказавшаяся совершенно бессмысленной! Он мог просто сдаться инкам — и те спокойно бы вернули его обратно! Но вместо этого…

— И всё-таки я не понимаю… — неожиданно пробормотал чиновник.

Лю обезумевшим взглядом уставился на него.

— Как ты умудрился спутать инков с ацтеками?

Действительно, КАК?! Как он умудрился? Как он умудрился потратить девятнадцать лет на ЭТО?! Как он умудрился дойти до такого — столько времени самозабвенно убивать людей, не являвшихся ему врагами, воспринимая их не иначе как ацтекских чудовищ?!

Лю нервно захихикал. Вскоре хихиканье переросло в смех, а смех превратился в истеричный хохот. Чиновник и инки растерянно смотрели на него, не понимая, как реагировать на эту сцену. А Лю тем временем прервал свой хохот глубоким вдохом, затем задрал голову вверх, раскрыл рот во всю ширь — и издал жуткий неистовый рёв.

Рёв полный досады, боли и ненависти к самому себе. Рёв, в потоке которого вышла вся пролитая за девятнадцать лет кровь. Рёв, в котором воплотилась вся бессмысленность ожесточённой борьбы.

Рёв, издать который могло только чудовище.

 

Примечания:

[1] Авторский термин, обозначающий огнестрельное оружие.

[2] Чжунго («Срединное государство» или «Срединная империя») — самоназвание Китая.

[3] Чжэн Хэ — китайский флотоводец, путешественник и дипломат. В период 1405 по 1433 гг. организовал и возглавил семь крупномасштабных морских военно-торговых экспедиций, посланных императорами Китая в страны Юго-Восточной Азии, Индостана, Аравийского полуострова и Восточной Африки. Существуют спекулятивные версии, что якобы экспедиции, организованные им, даже достигали берегов Америки и Австралии.

[4] В РИ — Манильская бухта.

[5] Ма-и — старое китайское название Филиппин.

[6] В РИ — Манила, столица Филиппин.

[7] Хуася — историческое понятие, представляющее китайскую нацию.

[8] Сапа Инка (или Верховный Инка) — правитель империи Инков.

[9] Куи, или куй — на языке кечуа название морских свинок. Инки разводили морских свинок на мясо и для жертвоприношений. Коренные народы Андского региона до сих пор употребляют морских свинок в пищу.

[10] Тауантинсуйу — историческое название Империи Инков.

[11] Маори — коренной народ Новой Зеландии.

[12] Папуньхуа — это Новая Гвинея. Название является авторской отсебятиной.

[imnot]

6. Рекс Атлантиды

 

Секст находился — он был Великого сын недостойный,
Тот, кто скоро бежал бродягою в Сциллино море
И замарал Помпея триумф, как пират сицилийский.
Острый почувствовав страх, судьбу предузнать пожелал он,
Полный тревог о будущем дне, не терпя промедленья...
Противные высшим таинства магов он знал недобрых и ведал он также
Злых алтарей загробный обряд — и Дита правдивость,
И замогильных теней: несчастный думал, что боги
Видят слабей, чем они.
Место само помогло — от лагерных стен недалеко
Было жилье гемонид*; наваждение ужасов дерзких
Их не смущало совсем; искусство их — непостижимо.
На фессалийской земле растут смертоносные травы,
Ведомы скалам ее замогильные таинства магов
И заклинания их. Там всюду рождаются зелья
Для заклинанья богов: колхидская гостья сбирала
Здесь, в гемонийской земле, с собою не взятые травы.
И небожители здесь, глухие ко многим народам,
Вечно склоняют свой слух к заклятиям племени злого.
— Марк Анней Лукан. Фарсалия, VI, 420—440.
* гемониды - фессалийские колдуньи

 

Сицилия, лето, 718 год от основания Рима (36 года до н. э.)

 

Ночь над Мессаной была тяжёлой, как свинцовый плащ. Море, чёрное и неподвижное, больше походило на застывшее масло, чем на стихию, которой Секст Помпей посвятил свою жизнь. Ветер умер, словно сама природа затаила дыхание перед тем, что должно было произойти на пустынном берегу к югу от города.
Секст стоял на скалистом возвышении и смотрел вниз, где его люди заканчивали приготовления. Триста кораблей покачивались в гавани — последняя надежда, последняя мощь, гордость флота, который ещё не знал поражения. Но завтра, завтра всё должно было решиться у Навлоха. Октавиан с Агриппой шли на него с востока: их корабли были тяжелее, их было больше, к тому же у Агриппы имелась эта его дьявольская выдумка — гарпакс, железный крюк, который мог разорвать снасти любого судна.
Секст провёл рукой по коротко стриженной бороде и вздохнул. Глубокая складка пролегла между его густыми бровями, делая его старше своих лет. Ему ещё не исполнилось и тридцати пяти, но за его плечами уже была гражданская война, бегство, смерть отца на глазах, долгие годы борьбы за право называться сыном Помпея Великого. Он был Секстом Помпеем Магном, человеком, который принёс в жертву Нептуну коня с позолоченными рогами, чтобы получить право называться сыном бога моря. Но сегодня  его божественный отец молчал.

— Она готова? — спросил он, не оборачиваясь.
Из тени мачты выступил вольноотпущенник Мелкарт. Его лицо было непривычно бледным, по нему стекали крупные капли пота.
— Все сделано, мой господин. Германская пророчица ждет в святилище.
Секст кивнул и спустился по узкой тропке к подножию холма. Там он вошел в пещеру, вход в которую был скрыт за густыми зарослями мирта. Внутри пахло не благовониями храмов, а сырой землей и застоявшейся кровью. Посреди пещеры горел костер и его пламя было странного, зеленоватого оттенка.
Сама жрица стояла спиной к нему, в центре круга, выложенного из черепов крупных рыб и позвонков кита.  Даже со спины она выглядела безупречно —  тонкая талия, которую, казалось, можно охватить одной рукой; округлые ягодицы, туго обтянутые накидкой из шкуры некой огромной рептилии; длинные, стройные ноги. Копна волос, цвета червонного золота, ниспадала до талии, а голову украшала диадема из алых кораллов.
Эта рабыня попала к нему вместе с другими рабами-германцами из тех, что бежали из Италии, спасаясь от проскрипций. Они говорили, что она из племени, живущего на краю мира, там откуда когда-то свирепой разрушительной волной вырвались кимвры и тевтоны, которых удалось разбить только Марию во времена старой Республики. Её звали... впрочем, Секст никогда его не спрашивал её имени. Она была просто колдуньей, ведьмой, жрицей, одной из многих в той разношерстном вертепе, что собрался под вексиллумами со Скиллой, - от фессалийских колдуний до сирийских жриц Астарты. Все они не раз помогали Помпею своими тёмными обрядами. Но сегодня он просил германку о том, что не могла дать ему никакая другая жрица, даже старая Эрихто из Фессалии. Потому что никто из них не знал так хорошо море, как эта златовласая ведунья.
Когда молчание затянулось Секст негромко кашлянул и жрица обернулась. Ее глаза,  смесь синего и ядовито-зеленого — будто смотрели не на него, а сквозь него.
— Сын Эгира пришел за истиной? — ее голос прозвучал как шорох гальки, утягиваемой волной.
— За победой, — отрезал Секст.
— Победа требует крови, которую боги давно  не пробовали, — сказала она. — не бычьей и не конской. Нужна человеческая кровь, что будет пищей для Сциллы, дочери Гекаты, богини черного колдовства. И когда она напьётся этой крови, она заговорит.
Секст пожал плечами: за ним уже было столько нарушений обычаев и законов предков, что еще одно поругание римских устоев ничего бы не изменило. Он негромко свистнул и двое крепких вольнотпущенника втащили в круг пленника — молодого центуриона Октавиана, захваченного в ночной стычке. Он был истощен, но в глазах еще горел огонь Рима.
— Начинай, — коротко бросил Секст.
Жрица сбросила накидку из чешуйчатой шкуры, оставшись облаченной лишь в ожерелье из акульих зубов, едва прикрывавшую тяжелую округлую грудь. Ее безупречное тело  покрывали татуировки — переплетающиеся змеи и руны, которые, казалось, шевелились в неверном свете. Она подняла над головой бронзовый нож, рукоять которого была вырезана из клыка морского чудовища.
— О Нептун, отец бездны! — запела она на латыни, искажая слова гортанным северным акцентом. —  Ты, кто в гневе поднимаешь бури и в милости даруешь попутный ветер. Яви свою волю сыну, что носит имя твое! О, Сцилла! Дочь Гекаты, чьи чресла омывает соль вечности! Прими эту кровь, как плату за знание! Пусть сущность твоя, ледяная и голодная, на миг сольется с плотью этой жрицы! О, Форкий и Кето! Владыки бездны! Порождения безликой глубины! Откройте врата, чтобы дух мой увидел путь господина!
Она полоснула пленника по горлу одним коротким заученным движением. Кровь хлынула в обсидиановую черную чашу стоявшую на полу. Жрица воздела руки к небу, внезапно перейдя на язык её далеких краев.
— Хладный Эгир, чьи руки сжимают кости утопленников!  И ты, Ран, чья сеть из тумана ловит души уходящих! И ты, Йормунганд, Мировой Змей, что спит на дне мира, обвив его хвостом! Услышьте ту, что пришла из ваших земель! Сойдите в этот час!
Секст вздрогнул. Ему показалось, что за стенами шатра море вздохнуло, и прибой стал свирепее. Воздух вокруг алтаря замерцал. Сине-зеленые глаза жрицы закатились, обнажив бельма, на ее лице застыла маска чужого, древнего, бездумного ужаса. Над костром вспыхнул столб черного дыма и в нем Секст увидел огромные многоглазые тени, что скользили под водой. Он увидел Сциллу — не как миф, а как пульсирующую массу клыков и щупалец, которая была лишь земным отражением великой  темной Гекаты.
Жрица внезапно упала на колени, ее тело забилось в судорогах. Она схватила Секста за полы плаща, ее зрачки расширились, поглотив радужку.
— Я вижу... — прохрипела она. — Завтра море станет красным, но это не будет кровь твоих врагов. Я вижу стальные когти «гарпаксов», они впиваются в борта твоих квинквирем, как орлы превращают твоих людей в падаль. Я вижу тебя бегущим в лохмотьях по пыльным дорогам Востока. Вижу веревку на твоей шее в Милете... Твой путь здесь закончен, Секст. Римская волна перехлестнула через твою голову.
Секст схватился за рукоять меча, его лицо исказилось от ярости. — Ложь! Мой флот непобедим!
— Завтра ты потеряешь всё, — продолжала жрица, словно  не замечая его гнева. — Ты, сын Помпея, станешь изгоем. Твои легионы бросят тебя. Твоя слава угаснет, как угли в воде. Ты будешь бежать на Восток, прося подаяния, и там, в далеком Милете, тебя убьют свои же. Бесславно, как убийца и предатель, ты закончишь свой путь. 
Сердце Секста сжалось от ледяного гнева. Он хотел приказать казнить лжепророчицу, но его тело приковало к месту неведомой силой. Меж тем жрица подошла к каменной чаше и опустила в неё пальцы. Затем она провела ими по своему лицу, оставляя кровавые следы на щеках, на лбу, на губах.
— Смотри, — сказала она, поворачиваясь к Сексту. — если ты не веришь мне, просто посмотри в чашу. Ты увидишь то, что должно случиться.
Секст шагнул вперёд, пересиливая отвращение, и заглянул в каменную чашу. Кровь, ещё тёплая, казалась почти чёрной в лунном свете. Но когда он смотрел в неё, он начал видеть. Не отражение, не своё лицо — нет. Он видел море. Он видел корабли. Он видел битву.
Корабли сходились в проливе. Он узнал свои, высокие, лёгкие триремы, и тяжёлые суда Октавиана. Он видел, как его моряки сражаются с отчаянной храбростью, как они крушат врагов. Но потом он увидел гарпаксы — длинные бревна с железными крюками, которые вонзались в его корабли, рвали снасти, вырывали вёсла из рук гребцов. Один за другим его корабли горели, тонули, разваливались. Только семнадцать из трёхсот судов вырвались из этой кровавой мясорубки.
— Нет, — прошептал он. — Это не может быть правдой.
Но картина в крови не исчезала, она только менялась. Он видел себя, бегущего, униженного, покидающего Мессану на семнадцати кораблях. Он видел себя на Востоке, сражающегося с людьми Антония, окружённого, преданного. Он видел, как его убивают в Милете — без суда, без чести, как бешеную собаку.
Властная рука легла на его плечо.
— Ты видишь, — сказала жрица. Её голос звучал странно, как будто  говорили двое — она сама и кто-то древний, кто  смотрел на мир ее глазами. — Ты видишь своё будущее, Секст Помпей. Поражение. Бегство. Гибель.
Он вырвался из её рук и отшатнулся от чаши. Кровь в ней уже начала сворачиваться, становясь тёмной и густой.
— Нет, — сказал он. — Я не верю. Я сын Помпея Великого! Я не могу проиграть!
— Ты не можешь изменить то, что увидел, — сказала она. — Боги сказали своё слово. Завтра ты проиграешь. И в конце концов ты бесславно умрёшь. Как они сказали.
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. Она была вся в крови, её волосы прилипли к лицу, глаза горели холодным, нечеловеческим светом. 
— Но я вижу и другое, — сказала она.
— Что? — выдохнул он.
Она шагнула к нему и подняла руку, касаясь его лица кровавыми пальцами. Он не отстранился.
— Я вижу тебя там, — сказала она. — Далеко на западе, за Столбами Геракла, за Морем Мрака. Я вижу тебя на корабле, несущемся в туманный горизонт, где море встречается с небом. И я вижу землю, что будет ждать тебя там. Другие люди. Другие боги. Другой мир.
Секст прищурился.
— Другой мир? О чём ты говоришь?
— Я говорю о том, чего боги не сказали мне прямо, — сказала она. — Они показали мне образы. Земли без Рима, что никогда не видели орлов легионов. Широкие реки, залежи золота в горах, столь высоких, что они достают до облаков. И ты там, с твоими кораблями и твоими людьми. В этом видении ты не умираешь, Секст Помпей, но обретаешь бессмертие.
Секст стоял, смотрел на жрицу, на её глаза цвета моря, на её волосы, золотые в лунном свете, на её тело, все ещё залитое кровью жертвы. И вдруг он почувствовал, как его страх и растерянность уходят, сменяясь холодной решимостью, почти одержимостью.
— Как твоё имя? — внезапно спросил он. — Я никогда не спрашивал.
Она улыбнулась, сверкнув крепкими острыми зубами.
— Моё имя тебе знать ни к чему, — сказала она. — Это не моя история. Я лишь указала путь, но идти по нему ты будешь сам.
Она кивнула и отступила на шаг, поднимая руку и указывая в сторону гавани, где покачивались на лёгкой волне его триста кораблей.
— Иди сейчас, — сказала она. —  Не теряй времени. Собирай своих людей. Грузи припасы. Сажай всех, кого сможешь. Сначала Испания, потом запад. Там твоё будущее.
Секст посмотрел на неё в последний раз, затем повернулся и пошёл. Он шёл быстрым шагом, почти бегом, и когда достиг берега, закричал своим людям:
— Поднимайте якоря! Всем на корабли! Сейчас же!
Они смотрели на него с удивлением, но не задавали вопросов. Секст Помпей был их вождём, их императором, и если он приказывал, они всегда подчинялись. Через час весь флот уже снимался с якорей.
Жрица стояла на скале и смотрела, как корабли один за другим выходят из гавани, разворачиваясь на запад. На её губах играла лёгкая улыбка. Она знала, что сделала правильный выбор. Она видела это в крови.
Когда последний корабль скрылся за горизонтом, она повернулась и пошла к маленькой лодке, которая ждала её у подножия скалы. Вода плескалась о борта, и в её плеске слышался голос бескрайнего океана, того, что понесёт Секста Помпея и его людей в неизвестность. Жрица села в лодку и оттолкнулась от берега. Ветер подхватил её, поворачивая на северо-запад. Она смотрела в туманную даль, где вскоре исчезли все корабли Помея, и холодно улыбалась. Германская вельва видела эту землю за морем Мрака и она знала, что они найдут её.

 

Меж тем флот изгнанников дошел до Испании, где Секста еще помнили как героя и сына Помпея великого.Первые несколько недель они шли вдоль побережья Испании, где у Секста, как и у всей его семьи, были старые союзники. Города открывали перед ним ворота, снабжая продовольствием и водой. Но по его пятам шел Октавиан, который ликовал, узнав о бегстве врага, но не собирался оставить его в покое. В Испании Секст пополнил припасы, но не остался воевать за утраченное отцовское наследство. Его гнало видение златовласой ведьмы, и Секст Помпей сумел заразить ее железной уверенностью и собственное войско поверившее в новую землю и новую судьбу.
Когда они прошли сквозь Столпы Геркулеса, мир изменился. Теплая синева Средиземноморья сменилась тяжелым свинцовым цветом океана. Внезапно налетел шторм — но не разрушительный, а странный, целенаправленный, словно сам Борей, могучий владыка ветров севера, обратил внимание на флот Секста, надувая паруса с невероятной силой. Течение, мощное и неодолимое, подхватило триста судов, унося их прочь от известного мира. Звезды над головой начали меняться, складываясь в созвездия, которых не знал ни один греческий астроном. Ветер дул строго на запад, в неведомую пустоту Атлантики. Впереди расстилалась бескрайняя водная гладь, черная и зловещая. 
Римские хроники позже напишут, что флот Секста Помпея рассеялся и погиб в буре. Октавиан Август облегченно вздохнет, объявив себя господином Рима  и вскоре империя забудет о мятежном сыне Помпея. Рука автора любых анналов отдернулась бы в ужасе, так и не решившись описать историю пути через чужие воды, полные штормов и коварных течений, голода и жажды, безумия и людоедства. Из трёхсот кораблей остались лишь сто сорок, когда флот Секста Помпея, измученный бурями,  наконец, вышел к теплым, бирюзовым водам, которые ни один римский географ не наносил на карту.   Измождённые, полумёртвые и полубезумные соратники Помпея увидели наконец землю — зелёную, душную, кишащую змеями  в малярийных болотах.
Первым, что они увидели, был большой, зеленый остров, окаймленный белыми пляжами и Секст, на носу своей триремы, вдохнул воздух, наполненный ароматом неведомых цветов. Он назвал это море  Морем Новой Атлантиды, а сам архипелаг островов — Новою Атлантидой. Главный остров, самый большой и плодородный, с горами, защищающими от ураганов, и глубокими бухтами, Секст назвал Сциллией. Именно здесь, на северном берегу, где тёплые ветра смешивались с холодными течениями, а плодородная почва позволяла растить посевы, он повелел заложить свою столицу — Нептунию. 
С первых же дней началось их причастие плотью и кровью нового мира. Араваки —  земледельцы и рыбаки — встретили пришельцев как богов с моря, но Секст и его люди, чье милосердие  смыли волны нового моря,  быстро показали им, что эти боги питаются их жизнями. Мужчин приносили в жертву перед грубо возведенными идолами Сциллы-Гекаты, женщин и детей обращали в вечных рабов. Кровь сотен туземцев текла реками на первых жертвенных камнях, где фессалийские жрицы Гекаты, германские пророчицы и бывшие служительницы Венеры-Астарты, совершали кровавые обряды, в окружении костров, питающихся человеческим жиром, плотью и кровью.
Многие изгнанники погибли в первые годы: лихорадка, змеи, ядовитые пауки, ураганы и голод косили людей. Но выжившие становились  несокрушимой сталью, что высекала в плоти нового мира основание грядущей империи. Секст, уже седеющий, но всё ещё могучий и деятельный, взял в жёны одну из фессалийских колдуний по имени Лаодамия, чьё чрево родило ему сильных сыновей. Другие жрицы  — германки, эллинки и финикийки — тоже дали потомство от римлян, чьи потомки стали новыми патрициями. Потомки же рабов, взяв в жены туземных женщин составили новый плебс, которым правили наследники капитолийской волчицы.Еще ниже, под пятой новых хозяев, пребывали покоренные племена, остающися в основании этого социума, ступенчатого словно пирамида майя. Жилые кварталы Нептунии представляли собой смесь римских вилл, в окружении индейских хижин. Поначалу столицу ограждал частокол из заостренных кольев на которых вывешивали головы врагов. Чуть позже частоколы сменились крепкими каменными стенами, но головы никуда не исчезли - их просто стало намного больше.

 

Века шли. 
Потомки Секста, принявшие родовое имя Помпеев, восприняли самые тёмные обычаи туземцев. Они строили пирамиды из человеческих черепов, приносили сердца в жертву богам на вершинах храмов, вырывали языки у пленников перед статуями Кето. Чёрная магия, давшая первые ростки на сицилийском берегу, расцвела здесь пышным ядовитым цветом. Каждый новый правитель. входя на трон из кораллов и черного дерева, приносил обильные кровавые жертвы, чтобы доказать силу перед богами.
Инженерный гений античности, соединенный с фанатизмом изгнанников, превратил их в отлаженную машину смерти. Один из потомков Секста обнаружил богатейшие залежи железа в горах Кубы и Мексики, создав «Секстиеву сталь» — сплав, закаленный в крови жертв и обогащенный местными присадками, что делало мечи легионеров практически вечными. Традиционные лорики сегментаты были заменены на чешуйчатые доспехи из бронзы и лакированной стали, не боявшейся влаги. Новые легионы — Legio Hydra и Legio Kraken — сочетали римскую дисциплину с тактикой лесных засад, используя усовершенствованные скорпионы и баллисты, метавшие горшки с «Морским огнем» (негасимой смесью на основе нефти и серы), выжигавшие поселения дикарей дотла. Легионы облачились в  облегченные панцири из чешуи гигантских кайманов,  с нашитыми  на них стальными пластинами, а  пилумы имели наконечники смазанные ядом древесных лягушек. 
Для строительства  памятников своего величия архитекторы Секста освоили месторождения мрамора на острове Инсула Мармореа (РИ-остров Хувентуд, Куба) и в предгорьях Гватемалы. Так воздвиглись храмы, чьи масштабы заставили бы побледнеть строителей Пантеона: колоссальные ротонды с куполами из полированного обсидиана и портиками, где  на капителях скалились головы морских змеев. А когда легионы продвинулись вглубь континента они обнаружили белый силакогский мрамор ( Алабама) и розовые доломиты Теннесси. Эти земли были названы Альбиния (Земля Белизны). В предгорьях Апаллачей появились колоссальные карьеры, ставшие местом вечного рабства для тысяч захваченных туземцев. Римские инженеры использовали  свои лучшие достижения, воспроизведенные по немногим уцелевшим трактатам захваченным с собой. Горные реки отводились по акведукам, чтобы под огромным давлением вымывать породу и приводить в движение пилы для резки монолитов. От карьеров до берегов рек пролегли идеально прямые дороги,  по которым на огромных повозках рабы тянули многотонные блоки для погрузки на баржи.
Залежи черного, как безлунная ночь, мрамора легионеры обнаружили в центральных высокогорьях Мексиканского нагорья (в районе современного штата Керетаро и Пуэбла). Очередной Секст приказал назвать эти рудники «Вратами Тартара». Этот камень был невероятно плотным, с редкими прожилками белого кварца. Из него строились святилища Сциллы и Гекаты. Стены полировались до зеркального блеска, чтобы жрецы и колдуньи могли видеть в своем отражении  призраков и чудовищ, обитающих за гранью реальности. Считалось, что черный мрамор «пьет» свет факелов, погружая храмы в вечный сумрак.
Истинным же даром Нептуна, стал редчайший голубой и сине-зеленый мрамор , найденный в горах. которые римляне называли «Хребтом Тритона» (горы Сьерра-Мадре-дель-Сур в Мексике) .Этот камень переливался всеми оттенками синего  — от небесно-голубого до темного индиго, напоминающего цвет моря на большой глубине. Из него в Нептунии был воздвигнут главный храм империи — Океаниум, посвященный всем богам моря - туземным и пришлым. Его купол и исполинские колонны (высотой в тридцать локтей) были высечены целиком из синего мрамора. Когда солнечные лучи проникали сквозь  окна под куполом, синий мрамор начинал светиться изнутри. Казалось, что храм находится на дне океана, а сами стены — это застывшая толща воды. Пол храма был также выложен синим камнем, отполированным настолько, что молящимся казалось, будто они идут по морской глади.
Чтобы доставить огромные глыбы синего и черного мрамора из высокогорий к побережью, римляне выстроили систему наклонных каменных желобов, по которым монолиты скользили вниз. Стены из синего мрамора покрывались барельефами, где античные тритоны и нереиды переплетались в яростном танце с индейскими змеями и ягуарами. Глаза статуй, вырезанных из черного мрамора, инкрустировались чистейшим жемчугом и перламутром, что создавало эффект безумного, следящего взгляда. Главный алтарь Секста в Нептунии был высечен из единого блока черного мрамора, но покоился на двенадцати колоннах из синего камня. Под алтарем проходил канал, соединенный с морем: во время прилива вода с рокотом врывалась в святилище, смешиваясь с кровью жертв и окрашивая синий мрамор пола в багряный цвет.
Так возникла эстетика Новой Атлантиды: холодное величие белого мрамора Альбинии, зловещая пустота черного мрамора Тартара и божественная синева Океаниума. Эта палитра камня провозглашала: Рим не просто выжил — он трансмутировал, став вечным, как  глубины моря.
Новые флоты империи состояли из гигантских многопалубных дредноутов — «Кето-галер», обшитых медными листами и вооруженных носовыми таранами в виде клыков Сциллы. Эти левиафаны, ведомые навигаторами-некромантами, превратили Карибский бассейн в закрытое море, где каждое весло и каждый камень славили непреклонную волю Сына Нептуна.На побережьях выросли верфи, где из столетних красных деревьев и тика строились чудовищные «декаремы» — плавучие крепости, оснащенные усовершенствованными метательными машинами, стреляющими горшками с «греческим огнем», смешанным с местной нефтью. 

 

Новая Империя медленно расползалась по всему Морю Новой Атлантиды. На севере поселенцы покорили Флориду, которую назвали Терра Сцилларум — Земля Многоголовой. Они подчинили большие острова — Кубу, что стала Островом Форкия и Ямайку — Остров Фетиды. На юге они дошли до Гвианы, переименованной в Берег Кровавой Кето. Когда же корабли потомков Секста достигли берегов Юкатана и гор Оахаки, столкнулись две величайшие культуры крови.  Сапотеки, «люди облаков», и города-государства майя без страха встретили захватчиков, но против римской тактики и римской стали, у них не было шансов. 
Впрочем, жрецы Секста, среди которых были потомки фессалийских ведьм и галльских друидов, со временем  нашли общий язык с служителями кровавых местных культов. Кукулкан, Пернатый Змей, был отождествлен с Меркурием-Психопомпом и  Ахиллом-Понтархом. Теперь он считался вестником, переносящим души с окровавленных алтарей в глубины океана . Его храмы-пирамиды стали украшать римскими портиками, где змеиные головы из обсидиана соседствовали с коринфскими капителями и расписными барельефами в стиле этрусских фресок. Также он отождествлялся с Асклепием-Эскулапом: именно из смерти и сотен человеческих жертвоприношений, родилась медицина новой империи, куда более искусная, чем та, которую они знали на своей покинутой родине, благодаря глубокому знанию человеческого тела.  
Бог Солнца Кинич Ахау в ипостаси Бога-Ягуара слился одновременно с Гелиосом, Марсом Ультором (Мстителем) и подземным Орком. Воины-ягуары Новой Атлантиды шли в бой, выкрикивая латинские девизы, но облаченные в шкуры хищников. А бог дождя  сапотеков Косихо, стал ипостасью Нептуна,  в самом мрачном его проявлении — как владыка утопленников и разрушительных штормов. 
Культы Кибелы и Астарты  слились с почитанием богинь земли и смерти, породив касту жриц-оракулов, которые гадали на внутренностях пленных туземцев под звуки ритуальных барабанов из человеческой кожи. Кровожадная богиня Луны Иш-Чель слилась с Гекатой и Дианой, став одной из самых почитаеымых богинь нового мира.
После покорения Майапана и сапотеков могучий флот вошел в устье гигантской реки, которую римляне назвали Нилус Окциденталис (Западный Нил). В ее дельте, среди ядовитых болот, кишащих аллигаторами, Секст IV заложил город Магнаполис-на-Стиксе, призванный стать Римом этого полушария. Это был город-чудовище, выстроенный на сваях из железного дерева и гигантских насыпях, повторявших очертания созвездий, открытых фессалийскими ведьмами. Центром города стал Форум Харона — огромная гавань, где речные воды встречались с морскими. Здесь воздвигли колоссальную статую Секста Помпея Магна, отлитую из меди, из рудников гор Чапас. В одной руке он держал трезубец, в другой — вырванное сердце.
Из Магнаполиса римские триремы поднимались вверх по течению и возвращались, привозя в дельту меха, древесину и рабов из диких северных племен. Воздух города был пропитан вечным дымом курильниц и испарениями болот; здесь магия, рожденная из смешения верований рабов и местных племен, слилась с античной некромантией.
К пятому веку от Исхода Секста, Новая Атлантида превратилась в геополитического монстра. От Флориды ( Сцилларии) и до Гвианы (земли Кровавой Кето), по всему берегу Моря Новой Атлантиды тянулась цепь укрепленных городов и роскошных храмовых комплексов. Потомки Секста и его людей использовали латынь, но писали ею заклинания на стенах пирамид; они строили акведуки, но текла по ним не только вода, но и жертвенная кровь. Войны с карибами и иными  дикими племенами, оказывались неизменно победоносно: Помпеи истребляли целые народы, а выживших превращали в рабов на плантациях, в гребцов на галерах и... в гладиаторов. 
О да, старинный обычай Рима вновь возродился здесь, под влиянием варварских обрядов, вернувший себе изначальный сакральный смысл, берущий свое начало еще в этрусских мистериях. На огромных площадках, сотни специально обученных рабов сражались друг с другом и с разными хищниками: ягуарами, пумами, серыми медведями с северных лесов. огромными змеями и кондорами с юга, акулами и аллигаторами.

 

Главная арена Нептунии, 1406 год от основания Рима (653 год нашей эры)

 

Солнце стояло в зените, превращая синий мрамор трибун Арены Марис в раскалённое зеркало. Воздух над огромной ареной, усыпанной кораллово-красным песком, дрожал от жары и тяжелых испарений: едкого запаха пота, мочи и дерьма, смешанным с густым ароматом мирры, копала и горящей человеческой плоти. На верхних ярусах жрецы в масках морских чудовищ уже разводили ритуальные костры, бросая в них сердца вчерашних жертв, чтобы дым поднялся прямо к Кинич-Гелиосу, Богу Солнца, что становился Черным Ягуаром опускаясь в свое  подземное царство.
Тысячи глоток взревели единым рёвом, когда на императорский подий, облицованный иссиня-чёрным мрамором, взошёл Секст Помпей Десятый. Высокий, широкоплечий, с лицом, изборождённым шрамами и ритуальными татуировками, он носил тёмно-синюю тогу, расшитую золотыми змеями. На голове сияла корона в виде трезубца из  зубов кашалотов, обрамленных золотом и серебром.
— Боги жаждут не воды, но алой влаги жизни! — прогремел его голос, усиленный акустикой искусно подведенных труб. — Сегодня мы отдадим им кровь, чтобы море оставалось щедрым, а империя — вечной! Начните жатву!
С тяжёлым, леденящим скрежетом поднялись решётки из чёрного железа, словно сами врата Тартара открылись здесь. На кораллово-красный песок арены вышли две группы гладиаторов, и воздух над Амфитеатром Марис мгновенно сгустился от напряжения и предвкушения.
С левой стороны, тяжёлой поступью, двигались «Атланты» — восемь бойцов-плебеев, потомки рабов, чья кровь за поколения смешалась с кровью араваков и карибов. Это были те, кто запятнал себя преступлениями: убийствами товарищей, кражей храмового зерна или попыткой бегства с галер. Теперь они шли искупать вину перед богами  собственной кровью. Их тела прикрывали легкие  панцири с рельефными изображениями  многоголовой Сциллы, шлемы закрывали лица, оставляя лишь щели для глаз. В руках они сжимали короткие гладиусы и массивные трезубцы, а на поясах висели сети с грузилами.
С правой стороны, лёгкой и хищной походкой, вышли «Сыны Ягуара» — девять воинов майя, захваченных в глубине джунглей. Обнажённые по пояс, их бронзовые тела сплошь покрывали ритуальные шрамы и татуировками пернатых змей, ягуаров и черепов. Лица их были раскрашены чёрным и красным, зубы подпилены. В руках они держали макуауитли — страшные дубины, утыканные острейшими обсидиановыми лезвиями, способными одним ударом отсечь конечность. Некоторые несли копья с кремневыми наконечниками и круглые деревяные щиты обтянутые шкурами ягуаров.
Между группами не было ненависти — только священный долг. Это была не просто бойня. Это была «Цветочная война» и одновременно гладиаторские бои, возрожденные под чужим небом, где смерть обретала одновременно древний этрусский и мезоамериканский смысл. Кровь должна была напоить землю и море, души павших — уйти прямо в пасть Сциллы, а выжившие получали шанс на искупление или славу.
— За Сциллу и Нептуна! — проревел один из «Атлантов», поднимая трезубец. 
— За Кукулькана! — ответил вождь «Сынов Ягуара», оскалившись.
По сигналу трубы обе группы ринулись друг на друга.
Схватка вспыхнула мгновенно и яростно. Два «Атланта»  накинули сеть на самого рослого майя, притянули его к себе и вонзили трезубцы в его грудь. Кровь хлынула фонтаном, обагрив красный песок, но «Сыны Ягуара» не дрогнули. Один из них ловко поднырнул под удар гладиуса и страшным взмахом макуауитля отсёк руку «Атланту» по локоть. Тот завыл от боли, глядя, как из обрубка хлещет кровь, а обсидиановые лезвия уже вгрызлись ему в шею, почти полностью отделив голову.
Женщина из числа «Атлантов» — крепкая метиска по имени Велерия — с диким воплем вонзила трезубец в живот одному из индейцев, провернула его и вырвала наружу кишки. Горячие, парящие внутренности вывалились на песок. Индеец упал на колени, но даже умирая, успел полоснуть её макуауитлем по бедру, оставив глубокую, рваную рану до кости.  В тот же миг один из «Сынов Ягуара» прыгнул на спину тяжёлому «Атланту» и начал пилить ему горло обсидиановым лезвием, пока тот, завывая от боли и ярости, пытался стряхнуть его с себя. Брызги крови летели во все стороны, попадая на лица остальных бойцов и песок быстро превратился в вязкую багровую жижу.
Внезапно арену огласил громкий рев: из боковых ворот выпустили «Псов Гекаты» — огромных серых медведей с севера, ослепленных и доведённых до бешенства голодом и дымом дурман-трав. Один из них, встав на дыбы, мощным ударом лапы снёс голову одному из «Атлантов». Шлем с глухим стуком покатился по полу, а медведь с довольным рычанием вгрызся в обезглавленное тело. Но за  спиной  медведя уже бесшумно скользил огромный синий ягуар — священный зверь Сциллы, выкрашенный в цвет океана и еще с детенышей выкормленный человечиной. Прыжок - и хищники сцепились в яростный клубок когтей и клыков, катаясь по арене и терзая друг друга,. Одновременно над ареной закружили кондоры с бритвенными лезвиями на когтях. Птицы пикировали на людей и зверей, срезая куски мяса. Один из «Атлантов» упал на колени, пытаясь вырвать застрявший клюв из своей глазницы, пока другой гладиатор вонзил трезубец в сердце залитого кровью медведя. Сражение разбилось на множество кровавых стычек где гладиаторы сражались одновременно друг с другом и с разъяренными хищниками.
Очень скоро на ногах остались лишь четверо гладиаторов: два «Атланта» и два «Сына Ягуара». Они тяжело дышали, покрытые кровью — своей и чужой, когда Помпей поднял руку, останавливая дальнейшую резню.
— Довольно! — прогремел он. — Боги насытились. Вы, выжившие, доказали свою ценность.
Выживших «Атлантов» — мужчину и женщину — ждало частичное искупление: их преступления прощались и им давали свободу от цепей. Женщине, кроме того, даровали золотое ожерелье с чёрной жемчужиной — знак милости Сциллы. Двух выживших «Сынов Ягуара» наградили иначе: им даровали право выбрать себе по три женщины-рабыни из числа захваченных в последнем походе и место в специальном отряде «Ягуаров Кето» — элитных воинов, которые будут сражаться уже не на арене, а в настоящих битвах за расширение империи. Кроме того, каждому вручили по ритуальному макуауитлю с золотой инкрустацией и чашу с вином, смешанным с кровью жертв и пряными травами.
Когда победители, шатаясь от ран и усталости, подняли оружие в салюте императору, трибуны взорвались восторженным рёвом. Однако представление еще не окончилось. Центральная часть арены внезапно начала опускаться с низким гулом, открывая затопленный бассейн, соединенный каналами с океаном. В мутной воде, среди кусков гнилого мяса, рычали гигантские черные кайманы с далекого юга. Оглушительный рев с трибун разнесся над ареной, когда с верхних балок на цепях спустились еще двое бойцов: женщина-гладиатор, смешаных кровей, по имени Луция Свирепая и высокий воин-майя по имени Тлакаэлетль. Луция, высокая, мускулистая, с кожей, блестевшей от масла и свежих шрамов, сжимала в руке короткий гладиус. Её глаза горели безумным огнём — наследие карибских предков-людоедов.
— Ты сдохнешь первым, дикарь, — прохрипела она, облизнув губы. — Твоё сердце украсит алтарь Сциллы.
Тлакаэлетль лишь оскалился, обнажив подпиленные заострённые зубы. Его макуауитль сверкнул на солнце.
— Мы оба станем пищей для богов, бешеная сука, — ответил он на ломаной латыни. — Сегодня цветы крови расцветут ярче.
Они сшиблись на той части арены, что осталась нетронутой, образуя своего рода небольшой остров посреди исполинского бассейна, в котором метались голодные ящеры. Сталь встретилась с обсидианом с оглушительным скрежетом. Луция увернулась от сокрушительного удара, который разнёс бы ей череп, и полоснула противника по бедру. Кровь хлынула  алым потоком, делая красный песок еще более ярким. Толпа взвыла от восторга, когда Луция, воспользовавшись моментом, схватила Тлакаэлетля за горло и прижала к самому краю бассейна. Внизу кайманы приведенные в неистовство, бешено щёлкали челюстями, чуя кровь.
— Сцилла ждёт тебя, — прошептала Луция с безумной улыбкой и вонзила гладиус ему в живот, медленно проворачивая лезвие. Кишки вывалились наружу горячим парящим клубком, но индеец не закричал. Он лишь  вцепился в ее плечи и притянул её ближе,  сам насаживаясь на короткий меч, глядя прямо в глаза своей убийце.
— Мы оба… накормим море… — выдохнул он с кровавой пеной на губах, хватая ее за плечи и одним мощным рывком, перевернулся, увлекая за собой не успевшую уклониться женщину за собой. Они рухнули вниз вместе и вода в бассейне мгновенно вскипела и окрасилась тёмно-бордовым. На поверхность всплыли лишь обрывки плоти, волосы и клочья ткани. Толпа взревела, скандируя: 
— Sanguis pro Scaena! Ichor pro Aqua! (Кровь для арены! Сукровица для моря!)
Секст Помпей Десятый сидел неподвижно, глядя на это кровавое действо с холодным удовлетворением. По специальным желобам в мраморе ручьи свежей крови стекали к центральному стоку, уходя глубоко под арену — прямо к подводному алтарю, вокруг которого кружили акулы, барракуды, мурены и иные священные твари Сциллы.
Здесь, в Новой Атлантиде, смерть никогда не была бессмысленной. Она стала священным топливом империи — ритуалом, в котором римская доблесть слилась с первобытной жестокостью покорённых народов. Выживших индейцев обращали в рабов на плантациях, гребцов на галерах или пушечное мясо на арене. А те, кто проявлял силу, могли умереть достойно — в пасти богов, питая своей кровью корни самого мира.
Когда последний гладиатор пал под когтями синего ягуара, над трибунами повисла тяжёлая, звенящая тишина, прерываемая лишь чавканьем хищников и довольным рокотом прилива в подземных кавернах города. Секст Помпей Десятый медленно поднялся и поднял руку. Толпа взорвалась новым, ещё более яростным рёвом.
Империя Крови продолжала жить. И она была голодна.

 

Человеческие жертвоприношения, подобные этому давно стали нормой: каждый год в великий праздник Нептуналий приносили в жертву сотни пленников. Кровь текла по ступеням храма прямо в море, и жрецы утверждали, что слышат, как Сцилла чавкает в глубине ( хотя другие говорили, что это пируют человечиной акулы, крокодилы и прочие твари, посвященные Сцилле, в изобилии сводившиеся  в храмовых подземельях). Видимая же часть святилища вознёслась на горе над бухтой  Нептунии — чёрный базальт, привезенный с других островов, использовался для изображения статуй рыбохвостых тритонов и псоглавых  тельхинов с щупальцами вместо ног. Рядом с этим храмом  стоял дворец Помпеев и великий храм Нептуна, в подземных залах которого до сих пор денно и нощно проводились тайные обряды, о которых никто не говорил вслух.
Веками империя держалась на крови, соли и страхе. Болезни, принесенные из Европы, выкосили миллионы туземцев, но выжившие стали частью новой нации. Римские галеры сменились тяжелыми галеонами, на носах которых были прикованы еще живые пленники — дар богам моря за попутный ветер. 
Секст Помпей умер почти тысячу лет назад, но его дух, как говорили жрецы, остался в глубине под Нептунией, где он правит как воплощенный Нептун со своими женами Сциллой и Кето. А империя, рождённая из чёрной магии и отчаянного бегства, стояла века — жестокая, безумная, величественная в своем кошмаре.
Старый Свет давно забыл о них, но Новая Атлантида помнила о Риме. И в глубине своих храмов потомки Секста, смотрели на восток, ожидая дня,  чтобы предъявить права на весь мир, обещанный им Нептуном и Сциллой. 
А вскоре появились и первые гости из забытой Европы.

 

Королевский дворец в Нептунии, 1760 год от основания Рима ( 1007 год от Рождества Христова)

 

Над Нептунией, столицей Новой Атлантиды, висел тяжёлый влажный сумрак. Город раскинулся у подножия чёрных базальтовых гор, где тёплые океанские течения встречались с холодными северными ветрами, рождая вечный туман, пропитанный солью и дымом жертвенных алтарей. Высокие пирамиды-храмы, облицованные нефритом и человеческими черепами, вздымались над джунглями и бухтами, словно зубы морского дракона. В центре возвышался Великий Храм Нептуна — колоссальное сооружение из чёрного камня, чьи стены были покрыты барельефами, изображающими многоголовых чудовищ, пожирающих корабли. Из его вершины днём и ночью поднимался столб жирного чёрного дыма — там, на вершине, жрецы каждые три дня сжигали в пламени сердца сильнейших пленников, а тела сбрасывали в море акулам.
В тронном зале Дворца Глубин, вырубленном в сердце горы и освещённом лишь зелёными огнями факелов из морского масла, на трое из базальтов и черепов, сидел  Рекс Атлантиды Гай Секст Помпей Магн XXVII. Ему было сорок восемь лет, но выглядел он старше и грознее: высокий, почти семи футов ростом, с широкими плечами и мощной грудью. Лицо его было суровым, словно высеченным из тёмного гранита: тяжёлая квадратная челюсть, густые чёрные брови, сросшиеся на переносице, и глубокие морщины. Кожа, покрытая ритуальными шрамами и татуировками в виде спиралей Сциллы, имела цвет бронзы, обожжённой солнцем и солью. Глаза — тёмно-серые, цвета штормового моря — смотрели тяжело и пронзительно. Длинные чёрные волосы с проседью были заплетены в толстые косы, перевитые золотыми кольцами и мелкими костями. Черная борода, тщательно подстриженная, но густая, спускалась на грудь.
На голове Рекса сияла корона в форме трезубца Нептуна,  из золота, кораллов и обсидиана. Он носил  тёмно-синий плащ, подбитый  мехом черного ягуара и с золотыми пластинами на плечах. Под плащом — легкий панцирь из чёрной  сикстиевой стали, украшенный узорами в виде щупалец Сциллы. На шее висел массивный золотой медальон с огромным чёрным жемчугом — символом союза империи с бездной. На пальцах красовались  тяжёлые перстни с рубинами, похожими на сгустки крови.
Рядом с ним, на троне из человеческих костей, инкрустированном золотом и нефритом, восседала его супруга — Сциллия Гекатис, Верховная Жрица Гекаты, Хранительница Крови Завесы. Она была совсем чуть-чуть ниже мужа: высокая, статная, с длинными ногами и пышными формами. Кожа — бледная, почти мраморная, с лёгким голубоватым оттенком, нанесенным особой краской, словно отражавшей глубины моря. Глаза — ярко-зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошки или змеи. Длинные иссиня-чёрные волосы спадали тяжёлыми волнами почти до пояса, переплетенные тонкими  серебряными цепочками, маленькими золотыми трезубцами и высушенными глазами принесенных в жертву людей. Полные губы покрывал тёмно-красный, почти чёрный налет.
Облачение Сциллии состояло из полупрозрачного чёрного платья из тончайшей ткани и акульей кожи. Платье оставляло открытыми плечи и часть  груди, на которой красовалась татуировка многоголовой Сциллы. Поверх платья — мантия из чёрного меха, увешанная  амулетами из человеческих костей инкрустированных золотом и нефритом. На шее красовалось ожерелье из крупных чёрных жемчужин и человеческих позвонков; на запястьях и предплечьях — золотые браслеты в форме змей с глазами из изумрудов. Голову украшала диадема с тремя острыми шипами, символизирующими три лика Гекаты. Она была живым воплощением многоликой и многоименной тёмной богини — та, кто проводила самые тайные обряды, кто читала будущее в крови и держала в повиновении все жреческие ордена Империи.
— Море шепчет нам, — тихо произнёс Рекс, глядя в огромную чашу с кровью и морской водой, установленную перед троном. — Чувствуешь ли ты, как дрожит завеса?
Сциллия провела пальцами по поверхности жидкости, и та заволновалась, показывая смутные образы.
— Я чувствую север, мой господин. Корабли с драконьими головами. Варвары из ледяных земель. Они принесли вести из-за Океана Мрака.
Двери зала распахнулись с тяжелым грохотом, когда сопровождении легионеров вошли трое высоких рыжебородых воинов в кольчугах и стальных шлемах. Их глаза были полны смеси вызова и восхищения. Впереди шёл их вождь, Харальд Кровавый Топор, чьи драккары встретились с флотом Атлантиды у северных берегов и были сопровождены на юг. Теперь он стоял перед Рексом как посланник всего народа норманнов.
— Говори, северянин, — прогремел голос Помпея, раскатистый, как прибой. — Что стало с миром, который наши предки покинули больше тысячи лет назад? Что с Римом? 
Харальд вскинул голову, глядя в глаза рекса, его хищно ноздри раздувались от запаха крови и дыма в зале.
— Великий Конунг… мы пришли с севера, через холодные воды, где плавают киты и ледяные горы. Мы слышали легенды о твоем предке, когда бывали в южных землях. Но то, о чем ты спрашиваешь… тебе не понравится то, что ты услышишь, конунг.
Он сделал паузу, глядя на стены, украшенные многочисленными барельефами с изображениями богов и массовых жертвоприношений им.
— Там за морем…  твой Рим пал давно. Нет больше единого Орла. На его месте — множество мелких королей, воюющих друг с другом. Христиане — новая вера, пришедшая с Востока — разрушили храмы ваших богов. Цезари стали лишь воспоминанием, — пусть лопающиеся от золота владыки Миклагарда и пытаются именоваться их именем, их владения не охватят и четверти границ старого Рима.  Европа тонет в крови и раздорах. Франки, саксы, норманны, сарацины, ромеи  — все грызутся, как собаки за кость.  Никто не знает, что сын Эгира ушёл за край мира.
В зале повисла тишина, прерываемая лишь треском факелов. Рекс Атлантиды медленно улыбнулся — улыбкой, в которой не было радости, лишь тёмное торжество.
— Значит, мы победили, — прошептал он. — Пока они грызутся в своей песочнице, мы владеем половиной Нового Света. От Великих Северных Озёр, где наши воины строят крепости из кедра и камня, до устья Великой Реки Змей, где джунгли пожирают слабых. Наши храмы стоят на костях тысяч араваков, карибов, сапотеков и майя. Наши галеры бороздят все моря от Терры Кето на юге до Льдистых Берегов на севере. Наши пирамиды выше, чем всё, что построил Рим.
Гай Секст Помпей Магн XXVII медленно поднялся. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по фигурам северян, по их светлым волосам, мощным плечам и рунам на оружии. Губы владыки вновь раздвинула довольная улыбка.
— Ты зовешь себя норманном, — продолжал Рекс. — Но я  вижу в ваших чертах тени тех, кто когда-то служил моему предку. Свевы, тевтоны, хавки... Варвары, чьи земли лежали на краю Старого Мира, откуда пришла жрица, указавшая нам путь, но чьё имя стёрлось даже из наших тайных хроник. Вы — их далёкие потомки, кровь которых смешалась с северным ветром и морской солью. Боги не случайно привели вас сюда.
Харальд Кровавый Топор  выпрямился, в его глазах мелькнуло удивление.
— Ты знаешь наш народ, Великий Рекс?
— Знаю достаточно, — усмехнулся Помпей, обнажая зубы в хищной улыбке. — Ваши сородичи бежали от римских орлов, как когда-то бежали мы сами...от своих же сородичей. Теперь вы пришли через Море Мрака. Море, которое принадлежит нам.
Он сделал шаг вперёд и положил тяжёлую руку на плечо норманна. Железные пальцы сжались, но не угрожающе — почти по-родственному.
— Слушай же меня, Харальд, и передай это своим воинам и всему вашему народу. Я, Гай Секст Помпей Магн XXVII, Рекс Атлантиды, предлагаю вам службу. Станьте нашими мечами на севере. Приведите свои длинные корабли, своих воинов, своих женщин. Служите Новой Атлантиде, как служили когда-то ваши предки  Риму — кровью и верностью. Взамен вы получите новые земли на западе — плодородные берега  Великих Северных Озёр, богатые дичью, лесом и рудой. Там вы сможете основать свои поселения под нашей рукой. Вы будете не данниками, а братьями по крови и морю. Но помните: измена карается жертвой на алтаре. Кето и Сцилла не прощают предательства.
Сциллия рассмеялась тихо, мелодично и жутко, наблюдая за реакцией норманнов. Харальд молчал несколько долгих мгновений, взвешивая слова. Запах крови и дыма в зале, блеск золота на стенах и далёкий гул океана за окнами давили на него тяжелым весом.
— Твоё предложение… достойно конунга, — наконец ответил он хриплым голосом. — Мои люди устали от холодных скал и мелких войн. Если твои боги примут нас, а земли будут щедры… мы подумаем. Но мы не рабы.
— Никто и не требует от вас рабства, — ответил Рекс. — Только верность. 
Он указал рукой на огромную карту, выложенную золотом и лазуритом на стене зала.
— Передай своим конунгам: если они придут к нам с миром и данью — мы примем их как братьев по морю. Если с мечом — их тела станут пищей для Кето.
Сциллия улыбнулась — медленно, хищно. Она подняла руку, и один из её слуг-жрецов принёс небольшой золотой кубок с тёмной жидкостью.
— Чтобы скрепить слова Рекса, — произнесла она, — ты выпьешь это. Кровь жертвы, смешанная со здешним вином и соком чёрного лотоса. Если твои конунги примут предложение — пусть придут и получат заслуженную награду, большую чем когда-либо они могли вообразить. Если же предадут… — её глаза вспыхнули зловещим зеленым пламенем, — Сцилла, которую вы зовете Ран, узнает. И море заберёт своё.
Харальд взял кубок. Его рука слегка дрожала, но он выпил до дна, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло и понимая, что пути назад уже не будет.
Когда норманны покинули зал под охраной, Рекс Атлантиды подошёл к огромному окну, выходящему на бухту. Тысячи огней горели внизу — факелы на галерах, костры на пирамидах, вечные лампады в храмах Нептуна, Кето и Гекаты. В воздухе стоял густой запах крови, ладана и моря.
— Они — хорошее семя, — сказал он своей супруге. — Кровь, похожая на ту, что текла в жилах первой жрицы. С ними мы укрепим  наш север и продолжим наше владычество.
Сциллия  подошла сзади и положила руку ему на плечо. 
— И мы продолжим, мой Рекс. Пока море живо — жива и Атлантида. Пока льётся кровь — боги довольны.
Рекс долго молчал, глядя сквозь огромное окно на тёмный океан, где в лунном свете качались сотни боевых галер и драккары чужеземцев. Наконец он заговорил — низко, медленно, но с такой силой, что воздух в зале задрожал.
— Рим пал, Сциллия. Тот самый Рим, от которого мы бежали больше тысячи  лет назад. Великий Орёл давно сгнил. Его земли разорваны на тысячи  кусков. Мелкие короли грызутся, как крысы в трюме тонущего корабля. Безумцы-фанатики жгут идолов старых богов, а старые боги молчат, потому что их  никто не кормит кровью.
Он медленно поднялся, и его тень легла на пол огромным трезубцем.
— Всё это время мы ждали. Мы росли здесь, в крови и соли, в дыму пирамид. Мы стали сильнее, чем когда-либо был Рим. Теперь… теперь пришло время вернуть долг.
Рекс повернулся к супруге. В его глазах горел древний огонь.
— Собирай жрецов, Сциллия. Пусть все храмы начнут готовить великое жертвоприношение. Я обрушу флот Новой Атлантиды на берега Европы. Пусть они увидят настоящих сыновей Нептуна. Пусть фанатики, о которых говорил тот варвар,  молятся своему распятому богу, когда от наших галер потемнеет их горизонт, а Сцилла поднимется из глубин, чтобы пожрать их души.
Его голос понизился почти до шепота,  полного страшной решимости:
— Мы вернёмся, не просто чтобы править. Мы вернёмся, чтобы наказать. Чтобы напомнить миру, кто на самом деле  является господином мира.
Сциллия Гекатис подняла  свои змеиные глаза, полные тёмного восторга, и медленно улыбнулась, обнажив идеально белые зубы, подпиленные, как у акулы.
— Ковь прольётся реками, мой Рекс. И боги будут сыты.
Внизу, в порту Нептунии, тяжело качались на волнах боевые галеры с трезубцами на парусах, готовые к долгому, кровавому плаванию на восток.
Старый мир давно забыл Секста Помпея.
Скоро он пожалеет об этом.

[imnot]

7. Красная стрела

 

Барселонское солнце плавило мои бедные мысли в тягучую карамель. Я лениво дрыхла на шезлонге, раскинув руки в стороны и наслаждаясь тем, как горячий песок и морской бриз медленно погружают меня в блаженную полудрему. После двух недель беспрерывной возни с гидролокаторами и замерами солености вод, наша комсомольская бригада ихтиологов заслужила законный выходной. 

Шум прибоя и далекие крики чаек убаюкивали, пока прямо мне в лицо с размаху не прилетел увесистый глянец.

- Ай!

Я быстро подскочила, чудом не свалившись с шезлонга, и заморгала, пытаясь сфокусировать зрение. 

Надо мной, заслоняя солнце, стояла Лерка. На ней был бирюзовый купальник старой коллекции 2009, а в руках она держала свернутый в трубочку номер модного журнала Силуэт за тот же год. Судя по обложке, которая только что отпечаталась у меня на носу, там была большая статья про репортаж с недавнего приема у испанского монарха. Новее в местном захолустье не нашлось.

Давай вставай, ударница научного труда, бодро скомандовала мне подруга, не выказывая ни капли раскаяния за мое испорченное пробуждение. Тебя из института к аппарату. 

Она кивнула на расстеленное рядом полотенце. Там, поверх моей брошенной джинсовки, надрывался рабочий планшетник. Экран гладко мигал  заставкой с стазиками , а поверх нее настойчиво горела зеленая кнопка вызова. В строке абонента значилось: НИИ Океанологии. Кафедра пелагических исследований.

Я недовольно потерла ушибленный лоб, скинула солнцезащитные очки на макушку и потянулась к устройству.

Могли бы и до вечера подождать,  проворчала привычно я.  У нас сегодня  вообще-то увольнительная. У всей Испании сегодня праздник, вон, даже на набережной с утра народные гулянья. 

 Ну так это у испанцев праздник, — хмыкнула Лерка, усаживаясь на край моего шезлонга. — Они сегодня Вторую Гражданскую вспоминают. Я с утра новости смотрела: их молодой король, Карлос Хавьер, опять речь толкал про югославскую модель. Говорят, вечером сам Альберто Гарсон приедет в Барселону толкать тосты за социалистическую монархию. А у нашего института праздников не бывает судя по всему. Отвечай давай, а то нам премию урежут.

Я вздохнула, понимая, что поспать под шум средиземноморских волн уже не удастся, и смахнула зеленую иконку на экране планшетника.

На дисплее вместо стазиков тут же возникли тусклые лампы родной лаборатории и недовольное лицо Валентина Трошина. 

Трошину было тридцать четыре года, он числился старшим ихтиологом нашей кафедры и обладал пресквернейшим характером. Как рассказывал завкафедрой Родители назвали его в честь великого реформатора эпохи рыжковизма-купцовизма Валентина Купцова. Вот только если исторический Купцов славился своей дипломатичностью и человеколюбием, то природа, видимо, решила сбалансировать вселенную: нашему Валентину доброты не досталось ни грамма. 

Товарщи комсомолки! рявкнул он вместо приветствия, да так громко, что я инстинктивно отодвинула планшетник подальше от лица. Вы там совсем на средиземноморском солнце расплавились? Две недели! Две недели вы копаетесь на одном квадрате, а итоговых данных всё нет!

Валентин Инанньевич, — попыталась вставить я, прикрывая глаза от солнца свободной рукой, мы же только вчера переслали по Комете графики миграции...

Мне не нужны ваши каракули, мне нужен завершенный этап! перебил Трошин, сверкая глазами. Вы там на курорт поехали или наукой заниматься? Если вы, таки не закроете эти исследования в течение недели, я лично напишу на вас докладную вашему научнику! Так Лернеру и скажу: бригада бьет баклуши! Будете потом ему доказывать, кто из нас неправ! Неделя вам! Слышите? Ровно неделя!

Он перевел дыхание, нервно поправляя очки на переносице, и тут же переключился на новую цель:

И вообще, куда смотрит Понасенкова?! Назначили на мою голову старшую научницу, чтобы за вами, оболтусами, следила! А она сама, небось, по бутикам шляется! Возмутительная халатность! 

Не дав мне сказать ни слова в защиту нашей кураторши, Трошин с раздражением ткнул пальцем в экран, и связь оборвалась. На дисплее повисла заставка месджера с эмблемой олимпиады 2015

Я тяжело вздохнула, бросила планшетник на полотенце и потерла виски.

Истеричка,- резюмировала Лерка, ничуть не впечатленная угрозами начальства. Ну что, ударница, собираем манатки? Если этот невротик Лернеру пожалуется, нам потом на защите диплома мало не покажется. 

 

Я флегматично пожала плечами, глядя на погасший экран, и потянулась за брошенными на песок очками.

Да ладно тебе паниковать, лениво протянула я. - Веня Гарланович Лернер, даром что про него на факультете страшные легенды ходят, человек в силу возраста скорее добрый. Ну вызовет он нас на ковер, ну поругает громко на публику для профилактики — чисто чтобы Трошин успокоился и не вонял. А на деле ничего он нам не сделает. Сам же в молодости по экспедициям мотался, понимает, что рыба по расписанию не плавает. 

Твоя правда, — Лерка сдула со лба непослушную прядь и тоже потянулась за шортами. — Вениамин Маркович нас в обиду не даст. Но нервы этот эритрейский страдалец нам всё равно безнадежно испортил. 

Мы неспешно собрали вещи: стряхнули золотистый песок с полотенец, закинули в пляжную сумку крем, злополучный выпуск Силуэта и рабочий планшетник. Я накинула джинсовку прямо поверх купальника, и мы зашагали прочь от линии прибоя, направляясь в город.

 

Барселона встречала нас шумом, жарой и атмосферой всеобщего карнавала.

Над узкими улочками и широкими проспектами трепетали на ветру гирлянды флажков. Рядом с традиционными красно-желтыми испанскими стягами мирно соседствовали красные знамена рабочих профсоюзов и белые полотнища с бурбонскими лилиями символами короны. Из открытых окон уличных кафешек, где местные жители неспешно попивали ледяную сангрию, доносились зажигательные ритмы гитары и бодрые голоса радиодикторов, на все лады обсуждающих приезд монарха.

Мы шли по нагретой солнцем брусчатке, лавируя в толпе улыбающихся, нарядно одетых людей. - Ну и где мы будем искать нашу драгоценную Понасенкову? — спросила Лерка, перекрикивая шум уличного оркестра, который как раз начал играть какую-то бодрую каталонскую мелодию. — Трошин хоть и истеричка, но тут он прав. Наша кураторша куда-то запропастилась с самого утра.

Я задумчиво оглядела пеструю улицу.

- Зная любовь Полины Граздановны к прекрасному и ее слабость к хорошему кофе... думаю, нам стоит начать с площади Каталонии. 

Мы с Леркой шли и старались держаться в тени раскидистых платанов. Свернув на очередной перекресток, мы оказались перед глухой стеной старого кирпичного здания, почти целиком закрытой гигантским, слегка потускневшим от времени постером из восьмидесятых. 

С выцветшего глянца на нас белозубо улыбался Арнольд Густавович Шварценеггер, живая легенда спорта, почетный президент Олимпийского комитета СССР и бывший бессменный ведущий утренней программы фитнеса на советском ТВ. В народе его ласково называли грозой домохозяек. На плакате молодой и невероятно рельефный Арнольд Густавович поигрывал пудовыми бицепсами в обтягивающей спортивной майке, призывая советскую молодежь к здоровому образу жизни. 

Я окинула взглядом эти горы мышц и скептически хмыкнула. Лично мне казалось, что нынешний ведущий спортивных эфиров, добродушный здоровяк старина Билли, справляется со своей задачей куда лучше и задорнее своего монументального предшественника. По крайней мере, его тренировки не напоминали подготовку к высадке на Марс.

Вспомнив про старину Билли, я невольно хихикнула, потому что в голове тут же всплыла популярная студенческая шутка, которую недавно перекидывали друг другу аспиранты , что-то абсурдное про три сотни рублей.- Чего смеешься? — покосилась на меня угрюмая Лерка, заметив мою улыбку. Вспомнила, как Трошин сегодня орал?

- Да нет, - я махнула рукой на плакат Шварценеггера.- Просто думаю, что если мы сейчас не найдем Понасенкову и не вернемся на базу с доками, Трошин нас заставит Арнольда Густавовича сдавать. Причем в ластах и с пропеллером на спине. 

Лерка поежилась, несмотря на сорокаградусную жару.

- Типун тебе на язык. Идем скорее, тут за углом как раз та кофейня, где Полина Граздановна любит пропадать.Не дойдя до кофейни буквально квартал, Лерка вдруг остановилась и хлопнула себя по лбу.

- Слушай, а чего мы по этой сковородке вообще бегаем? - резонно заметила она. - Давай просто Светочке на коммутатор звякнем. Если Полина Граздановна на базе объявлялась, дежурная точно знает. Я с готовностью достала планшетник, радуясь возможности постоять в тени, и набрала знакомый номер дежурной по нашей средиземноморской станции. 

Вместо привычных длинных гудков из динамика тут же полились тягучие, гипнотические аккорды синтезатора, и уже вокал лидера группы Пикник затянул рингтон:

Мне говорят, что я пришелец,

Что я вчера с Венеры прилетел,

Не человек, а паразит,

И подо мной земля горит.

И, в общем, правду говорят,

Но в этом я не виноват.

А виноват-то в этом тот,

Кто в озере Лох-Несс жив-ё-ёт!

Мы с Леркой переглянулись и беззвучно рассмеялись. Светка обожала андеграунд и меняла гудки на рабочем коммутаторе с завидной регулярностью, несмотря на ворчание начальства. 

На последнем слове песня оборвалась, и в трубке щелкнуло. Дежурная слушает, - раздался как всегда бодрый голос Светы на фоне гудения кондиционера Снегирь. – О, девочки, привет! Вы чего не отдыхаете?

- Привет, Свет, - я прислонилась спиной к прохладной стене. - Да нас тут Трошин звонками терроризирует, ищет Понасенкову. Ты ее случайно сегодня не видела? Мы думали, она в городе.

- В городе? - Света искренне рассмеялась. - Да вы что. Полина Граздановна из Барселоны еще часа два назад вернулась. Сказала, что там слишком шумно из-за праздника. Переоделась в купальник, взяла какую-то толстую книжку и пошла к нашему открытому бассейну. Лежит там себе на шезлонге под зонтиком, загорает. 

Мы с Леркой синхронно уставились друг на друга. Мы, значит, плавимся тут на жаре Трошин бьется в истерике на другом конце провода, а наш доблестный куратор принимает солнечные ванны на базе! 

- Поняли тебя, Свет. Спасибо огромное, - вздохнула я и сбросила вызов. 

Я убрала планшетник обратно в сумку и выразительно посмотрела на подругу. 

- Меняем курс. Пошли на базу, вытаскивать наше руководство из бассейна. 

Лерка только обреченно кивнула, и мы, покинув спасительную тень зашагали в сторону институтского комплекса. 

 

Территория советской исследовательской базы встретила нас густой тенью кипарисов и спасительной прохладой. Миновав желтый лабораторный корпус, мы вышли к открытому бассейну, вода в котором переливалась ослепительной бирюзой. 

Полина Граздановна Понасенкова обнаружилась сразу. Наша кураторша возлежала на самом удобном шезлонге под огромным полосатым зонтом. Выглядела она, как всегда, предельно эксцентрично: поверх яркого купальника было наброшено невесомое шелковое парео с каким-то треугольным геометрическим узором, а на носу красовались гигантские солнцезащитные очки в массивной роговой оправе, закрывающие пол-лица.

В руках Полина  держала пухлый бумажный том. Я скосила глаза на обложку и едва не поперхнулась: Рубероид инженера Жилина. 

Это был свежий, наделавший много шума роман Сергея Шнурова. Чтиво считалось страшно модным, но абсолютно мозголомным. 

- Полина Граздановна! - окликнула её Лерка, подходя ближе. 

Кураторша неторопливо заложила страницу красивой закладкой с кисточкой, опустила книгу на колени и элегантно сдвинула свои гигантские очки на кончик носа. На нас уставился пронзительный, с легкой смешинкой взгляд. 

- Ба, какие люди. Бригада пелагического труда, — протянула она своим фирменным, чуть театральным голосом. - А почему не на празднике? Говорят, в центре сегодня бесплатно наливают сангрию.

- Нам не до сангрии, — вздохнула я, усаживаясь на край соседнего шезлонга. - Нас Трошин по вызванивал. Рвал и метал. Кричал, что мы бьем баклуши, грозился пожаловаться Лернеру и дал нам ровно неделю на завершение этапа. 

- Ах, Валечка Трошин... - Понасенкова картинно закатила глаза к полосатому куполу зонта. - Этот юноша определенно страдает от недостатка солнца и переизбытка служебного рвения. Безумно душный молодой человек. 

- Полет фантазии к дипломной работе не пришьешь, - резонно заметила Лерка. - Полина Граздановна нам нужно официальное разрешение на выход в море. Иначе этот бюрократ нас со свету сживет. Пойдем на Садко прямо сейчас, раз уж сиеста накрылась.

Понасенкова тяжело, с вселенской скорбью вздохнула, словно мы отрывали её от разгадки главной тайны мироздания, скрытой в рубероиде инженера Жилина. Затем она потянулась к своей необъятной плетеной сумке, порылась в ней и извлекла на свет божий официальный институтский бланк и дорогую перьевую ручку.

 

- Исключительно ради вашего спокойствия, девочки, - сказала она, быстро заполняя графы размашистым, почти каллиграфическим почерком. - И чтобы Трошин не засорял эфир своими вибрациями. 

 

Она поставила внизу жирную подпись с завитушкой и протянула бумагу мне. 

- Держите ваше разрешение в письменном виде. Идите в море. Только, ради всего святого, не сгорите там и поймайте уже сигнал от этих ваших заблудших дельфинов. А я, с вашего позволения, вернусь к экзистенциальным страданиям товарища Жилина.

Мы сгребли бумагу, поблагодарили кураторшу и чуть ли не бегом направились к пирсу, где покачивался на волнах наш катамаран.

 

 

 

 

Пирс встретил нас свежим бризом и мерным скрипом швартовых канатов. Наш двухкорпусной научно-исследовательский катамаран Садко мирно покачивался на лазурных волнах. А прямо перед сходнями, в прохладной тени дежурной будки, нес свою нелегкую вахту Володя Копатовыч Патченко.

Володя был, как всегда, предельно занят. Закинув ноги в сандалиях на край казенного стола, он с приоткрытым ртом и максимальной концентрацией изучал выпуск глянцевого журнала Зайчики. Судя по развороту с надписью Советская тяжелая промышленность самая горячая в мире,который дежурный так увлеченно разглядывал, советская легкая промышленность в этом сезоне предлагала крайне смелые модели женских купальников.

Лерка подошла вплотную к будке и громко постучала костяшками пальцев по косяку открытой двери.

Володя вздрогнул, едва не смахнув журнал на пол, торопливо свернул его в трубочку и попытался придать раскрасневшемуся лицу максимально суровое и бдительное выражение.

 

- Граждане – Прокашлявшись, басом произнес он. - Куда направляемся в праздничный день?

- В открытое море, Володенька, науку двигать, - я с улыбкой протянула ему бланк с размашистой подписью Понасенковой. - Держи допуск. А то с твоим уровнем бдительности ты тут не то что дельфинов - полномасштабное военное вторжение проглядишь. Высадится у тебя на пирс какой-нибудь вражеский десант, а ты им: Подождите, граждане оккупанты, я тут интереснейшую статью про макроэкономику не дочитал.

Лерка ехидно фыркнула. Володя густо покраснел до самых корней волос, пробормотал что-то неразборчивое про то, что он вообще-то кроссворд на последней странице разгадывал, и быстро шлепнул печать на наш бланк.

- Счастливого плавания, буркнул он, внося время нашего выхода в электронный журнал и нажимая кнопку отпускного барьера. - И чтобы к ужину вернулись, а то на камбузе сегодня паэлья с морепродуктами!

Мы подхватили вещи и легко взбежали по сходням на палубу Садко. Родная стихия тут же приняла нас в свои объятия: белоснежный пластик палубы чуть пружинил под ногами, воздух пах солью и водорослями.

Лерка привычным маршрутом юркнула в рулевую рубку и принялась щелкать тумблерами, запуская бортовые системы. Бесшумные электродвигатели катамарана отозвались мягким, почти кошачьим урчанием. Вода за кормой вспенилась голубыми бурунами, и мы плавно отвалили от пирса, разрезая носами судна послушные волны и направляясь навстречу бескрайней средиземноморской синеве.

 

Мы отошли от берега миль на пятнадцать, оставив позади оживленные судоходные пути и шумные барселонские пляжи. Вокруг, куда ни кинь взгляд, расстилалась лишь бескрайняя, пронзительно-синяя гладь, сливающаяся на горизонте с таким же чистым небом.

Убедившись, что в радиусе нескольких миль нет ни одного судна, Лерка заглушила маршевые двигатели, переведя Садко в режим дрейфа. Затем она вышла на палубу, потянулась всем телом, одним привычным движением скинула свой бирюзовый купальник и, оставшись в чем мать родила, ласточкой нырнула с борта в теплую воду.

Я лишь с улыбкой покачала головой, распутывая кабель гидрофона.

У Лерки, как и у многих студентов на нашем потоке, был свой личный заскок. Она причисляла себя к убежденным ефремовцам — молодежному движению, строящему свою жизнь по заветам великого фантаста и философа Ивана Ефремова.. Лерка искренне считала, что человек будущего должен быть свободен от предрассудков, как Фай Родис на далеком Тормансе.

В Союзе к этому давно относились пофигистично. На черноморских побережьях, в студенческих лагерях или в таежных походах такие вот дети Земли, купающиеся нагишом, никого не смущали и не удивляли. Общество переросло эти табу. Нагота воспринималась как проявление здоровья и слияния с природой.

Но здесь, в Испании, Лерке приходилось тяжко. Несмотря на весь прогресс, рабочее самоуправление и красный флаг над дворцом, местное общество в бытовом плане оставалось католическим и страшно консервативным. Стоило моей подруге как-то раз попытаться скинуть верх от купальника на диком, казалось бы, пляже под Таррагоной, как откуда ни возьмись сбежалась целая толпа возмущенно охающих испанских сеньор и лупающих глазами местных рыбаков.

Так что теперь Лерка отводила душу только здесь, в открытом море.

Пока подруга с наслаждением фыркала и наворачивала круги вокруг катамарана, сверкая мокрыми плечами на солнце, я приступила к работе. Подключив кабель к терминалу, я аккуратно опустила тяжелую акустическую антенну за борт. Вода сомкнулась над прибором с тихим всплеском.

Я уселась в кресло перед экраном сонара, надела массивные наушники и щелкнула тумблером питания.

- Ну давай,— тихо пробормотала я, вглядываясь в ползущую по экрану зеленую сетку координат. - Покажи, куда вы спрятали наших полосатых потеряшек.

В наушниках стоял ровный, белый шум океана — монотонный гул течений, отдаленное щелканье креветок и низкочастотный рокот где-то на самом пределе слышимости.Скорее, это напоминало работу мощных сервоприводов и низкочастотный гул, от которого у меня мгновенно заложило уши.

 

На экране сонара внезапно вспыхнуло огромное красное пятно. Прямо под нами из глубины поднималось нечто колоссальное.

 

- Лерка! — заорала я, срывая наушники и вскакивая с кресла. - На борт! Живо!

Подруга, наслаждавшаяся заплывом метрах в двадцати от катамарана, удивленно обернулась. И в этот момент вода позади неё буквально взорвалась.

С оглушительным ревом, раскидывая тонны соленых брызг, из бирюзовой пучины взмыла гигантская, покрытая склизкой чешуей шея. На её конце клацала чудовищная зубастая пасть размером с микроавтобус. Желтые, полные первобытной ярости глаза монстра уставились прямо на наш катамаран.

Лерка взвизгнула так, что распугала бы всех чаек, если бы они тут были, и рванула к Садко с скоростью, которой позавидовали бы олимпийские чемпионы. Я схватила багор, готовая отбиваться от этого доисторического ужаса, хотя умом понимала, что против такой махины это как зубочистка против танка.

Лерка пулей взлетела по трапу на палубу и, дрожа, вжалась в меня. Монстр издал еще один леденящий душу рык, качнулся в нашу сторону…

И тут над морем, перекрывая плеск волн и рев чудовища, разнесся усиленный мегафоном многоэтажный мат.

- Стоп мотор! Снято... То есть безнадежно испорчено! Да Ё-мое!

Монстр вдруг странно дернулся, его челюсть со скрипом зависла в полуоткрытом состоянии, а из левого глаза посыпались искры.

Из-за ближайшего скалистого мыса, который мы по наивности считали просто красивым фоном, величественно выплыла навороченная яхта, замаскированная под рыбацкий сейнер. Вся ее палуба была уставлена камерами, осветительными приборами и микрофонами на длинных удочках.

На носу яхты стоял красный как рак мужичок в кепке и, брызгая слюной в рупор, орал в нашу сторону:

- Гадюки какие! Мы этот проход чудовища в хреннилионный раз снимаем! Вы откуда вообще выплыли на нашу голову, сволочи?! 

Лерка ойкнула и, наконец-то осознав свою наготу, метнулась в рубку за полотенцем. Я же стояла с багром наперевес, медленно понимая, что доисторический монстр — это гигантская аниматронная кукла, а мы с подругой только что сорвали кому-то масштабные съемки.

 

Яхта поравнялась с Садко. Красный мужичёк-техник продолжал бушевать, размахивая мегафоном, пока ему на плечо не легла спокойная, уверенная рука.

К ограждению подошел высокий, худощавый мужчина в черной одежде, несмотря на палящее испанское солнце. Его темные волосы были слегка растрепаны морским ветром, а на лице играла легкая полуулыбка.

- Остынь, Михалыч, — голос мужчины был негромким, с характерной приятной хрипотцой, но техник тут же замолк и стушевался. - Девчонки просто наукой занимаются. Видишь, у них логотип Института Океанологии на борту.

Мужчина обернулся к нам. Я почувствовала, как у меня отвисает челюсть. Это был Виктор Робертович.

 

Лерка, уже завернутая по шею в пушистое канапе высунулась из рубки и благоговейно выдохнула:

- Обалдеть…

- Простите моего техника, — Виктор Робертович виновато улыбнулся и чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету. - Нервы ни к черту. Мы этот дубль с плезиозавром со прошлой недели мучаем. Кукла тяжелая, гидравлика сбоит.

- Так это вы… — я кивнула на замершего над водой механического ящера, из шеи которого теперь валил сизый дым. - Это не ремейк случайно Легенды о динозавре? Там же еще птеранодон должен быть!

Режиссер уважительно приподнял бровь.

- Верно мыслите, товарищи ихтиологи. Только об этом пока ни слова, договорились? - он приложил палец к губам. - Премьера в конце осени. Не хочу, чтобы папарацци пронюхали и начали вокруг площадки на вертолетах кружить. Мы тут специально на закрытой акватории спрятались.

- Значит… - в голове Лерки, наконец, сложился научный пазл. - У вашего динозавра внутри мощные эхолоты и акустические излучатели?

- А как же. Он же по радиомаякам под водой ориентируется, - кивнул техник Михалыч, уже немного успокоившись.

- Вот почему наши дельфины сменили маршрут! - просияла я. - Они просто испугались вашей низкочастотной гидравлики! Тайна века раскрыта!

Виктор Робертович тихо рассмеялся, стряхивая пепел в походную пепельницу.

- Ну, раз мы помогли советской науке, то инцидент исчерпан. Поплывем мы, пожалуй.

 

- Подождите! - я схватила свой рабочий планшет и маркер, чуть не перевалившись за борт. - Виктор Робертович, а можно автограф?

Он мягко улыбнулся, взял маркер и размашисто расписался прямо на белом пластиковом корпусе моего Komoni, оставив рядом со своей фамилией схематичное солнце.

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая воды Балеарского моря в густые, медово-золотистые тона. Барселонский праздник остался далеко на берегу, а здесь была только тишина, нарушаемая лишь плеском волн о поплавки Садко.

 

Мы лежали на нагретой за день палубе. Облегчение после пережитого страха и неожиданной разгадки сделало нас непривычно тихими.

 

- Представляю лицо Трошина, - Лерка лениво потянулась, глядя в розовеющее небо. Товарищ старший научный сотрудник, миграция сорвана из-за механического плезиозавра. У него же инфаркт будет прямо на кафедре.

- Я уже отправила отчет с пометкой. - хмыкнула я. - Трошину скажем, что зафиксировали аномальные акустические возмущения неизвестного генеза. Неделя еще не прошла, а задание выполнено. Мы свободны.

Лерка перевернулась на бок, подперев голову рукой. В лучах заходящего солнца ее мокрые волосы казались расплавленной бронзой. Она смотрела на меня своими невозможными, темными глазами, в которых больше не было ни студенческой иронии, ни суеты. Только бесконечное тепло, глубокое и спокойное, как само это море.

Я придвинулась ближе, чувствуя на губах соленый привкус морских брызг. Лерка улыбнулась, подалась навстречу, и наши губы встретились в нежном, тягучем поцелуе.

Где-то далеко внизу, в темнеющей толще воды, бурлила жизнь. На берегу громыхали салюты и несся дружный хоть и нестройный хор. Местные коммунисты и профсоюзники, изрядно накачавшись вином, горланили популярную застольную песню:

Наливай, компадре, сангрии стаканчик,

Пляшет на корриде левый наш Премьерчик!

Красные знамена, короли да принцы,

Да продлятся дни ихни навечно.

А здесь, на маленьком катамаране посреди бескрайнего моря, мы были абсолютно, беззаботно счастливы.

Конец.

Изменено 4 часа назад пользователем imnot

[imnot]

8. Фортуна

 

 Жизнь в море на самом деле однообразна. Люди непривычные к такой размеренности, не привыкшие занимать себя мыслью, пусть и фантазёрской, и делом, пусть самым пустячным, рискуют озвереть от этого. Если бы все морские истории подробно излагали бы происходящие события, то более монотонной скуки представить себе невозможно. Только в романах множество интересных - и правдивых - событий происходит с одним судном за один рейс. Некоторые подробности, кажущиеся неприличными, повествователи почему-то опускают. Именно поэтому Автор взял на себя смелость изложить эту историю без прикрас, собрав на страницах информацию, которая прольет свет на это необыкновенное происшествие.

Вашему вниманию представляется правдивый рассказ о сражении у острова Огами 12 апреля 1904 года. История о человеческой доблести, силе и величии Духа, когда люди Могут же делать хорошо когда Стараются! Первый в своем роде поединок – возможно достойный циркового представления, - однако стоящего вашего внимания! 

(звучит треск кинопроектора, тапёр берет тему, - на экране появляются титры).

 

 

 

День 1.

Мне везёт. Я все ещё жив. Хотя порезы и ссадины болят ужасно, рукой орудовать трудно, и левая нога хромает. Всё же я ещё отличаю явь от морока, могу делать необходимые движения и управлять своей лодкой. Кое-как перевязался. Глотнул немного коньяку - если раны болят, а спирт греет, значит живу. Чудо, что глаза не пострадали, очки меня вручили. На голове только ссадина, хотя из-за нее залило кровью. 

Смог кое как развернуться, чтобы хулиганские волны не крутили и не пинали корпус как бочку. Хорошо ещё, что он усилен. Протечек и повреждений я не обнаружил. Сумел положить лодку в дрейф - замучился с плавучими якорями. Хот я их форма и плотность может помочь поймать рыбешку-другую. Пока их ставил, упал и чуть соскользнул в воду. Пришлось разуться. Левая нога сбита в кровь. 

Сколько времени гоняет этот чертов ветер? Шесть часов или двенадцать? Качка из-за ветра всё равно такая сильная, что меня то и дело швыряет из стороны в сторону. Даже меня от этого начинает тошнить. Пришлось надеть каскетку, чтоб защитить голову. И главное, как только надел - швырять сразу перестало. 

Точно злые дети-великаны трясут меня как жука в консервной банке. И от того, что я всё ещё шевелюсь, они злиться ещё сильнее. Ну, по крайней мере, силы стихии не зашвырнули меня с досады на Луну как Мюнхгаузена. Пока что. 

Двигатель и динамо исправны. Запас топлива правда всего ничего, миль на 250-300. Если волны смоют оснастку, то борьба за выживание станет ещё "веселей". 

Мои часы и карманный компас целы. Даже буссольные визирчики и зеркальце на месте (Господи, ну и видок у меня). Только из-за погоды определить местоположение по светилам невозможно. Из рубки ничего не видать, кроме падающих на зыбь волн туч и водных брызг. Исходных координат я тоже не знаю. Последний раз остановка была почти на экваторе. Где-то 24-26 градусов широты и 125 и 130 градус долготы. Где-то кругом райские островки, занятые противником. 

Датчик исправен. Я успел запустить его, прежде чем смыло за борт. С этого момента отмерил не меньше 16 миль. По палубе или на балках так не укачивает. Значит нас с лодкой мотает не меньше 8-9 часов. Направление движения при этом менялось - видимо по ходу движения тайфуна. Что ж, раз мы с моей лодкой целы, то нужно переждать непогоду.

Чтобы не тратить зря такой ливень, попробую набрать воды в бачок. Заметил, что в рубке холодно, испугался, нет ли тут повреждений. Может не заметил в первый раз? 

О, Счастье! Обе трубники с тросом на месте! И даже исправны! Ну теперь то я так просто не дамся! 

Нашёл в кубрике хлеб. Одну зерновую буханку. Припоминаю, я успел получить ее на борту. За время бесчувствия хлеб подмок. Хорошо ещё не испачкался в топливе и прочем. Я нарезал его, так чтоб он не развалялся в кашу, и оставил сушиться в тепле. 

Как же все болит... Ступить не могу без разрядов боли. Неужели и в ноге что-то сломал? Едва хватило сил забраться в гамак. 

***

С борта "Сайена-II" из Наха по телеграфу командиру соединения, начальнику штаба (расшифровка) в Сасебо. 

Категорически подтверждается, "Корея", несмотря на аварию и плохую погоду, успела-таки до нашего подхода передать часть топлива и припасов пароходу-крейсеру противника с тремя трубами и парусным рангоутом. Мы успели дать предупредительный выстрел, приблизится и выслать призовой-досмотровые партии, чтобы задержать указанные суда.  Большая часть экипажа транспорта успели перейти на крейсер. При нашем приближении противник успел отойти и дать не менее пяти выстрелов, пытаясь поджечь транспорт. 

На борту были задержаны трое человек. 

Среди оставшихся грузов и снаряжений на борту "Кореи" имелась так же малая мореходная лодка (минный катер) неизвестной конструкции. С прискорбием сообщаю, что погода не позволила нам сохранить ее и надлежаще осмотреть. В ходе перестрелки и нарастающего ветра неустановленное число оставшихся членов экипажа "Кореи" воспользовались ситуацией. Сожгли ламповым керосином книгу кодов и бортовой журнал. Неизвестный нанес морскому пехотинцу Касиме удар тупым предметом. Угрозами вызвать детонацию боеприпасов ручной гранатой неизвестный вынудил отделение лейтенанта Сагары бездействовать. После чего тот же неизвестный задраился. Пехотинцы пытались вытащить его, но неизвестный включил манипуляторные краны.  Трое остальных моряков воспользовались сумятицей, прорвали сторожевое оцепление и успели спустится в наш призовой баркас. Следом шквал и волны ударили по «Кореи», отпихнув нас от её борта. Лодка была смыта, точнее, укатана (?) за борт на тележке, к которой крепилась. Сбежавшие отошли к своему крейсеру и пытались взять на буксир таинственную лодку, но были рассеяны поднявшимся волнением моря и ветром.  

Наши потери в результате: 14 раненных, двое убитых, трое смыты в океан. Часть оснастки порвана, радиосвязь восстанавливается. Сообщение передано телеграфом. 

Получены неопровержимые факты использования противником грузовых пароходов в качестве снабженцев крейсеров. Ждём дальнейших указаний. 

Капитан  Мияги.  

***

Позже с борта "Сайена" по радио:

Подтверждаем связь. 

С "Таичи" получено сообщение, что в проливе замечен "Екатеринослав". Ускоряем ремонтные работы, чтобы выйти и перехватить его. 

Мияги.

***

Из Сасебо в Наха "Саену-II" телеграммой. 

Благодарим вас за смелость и расторопность. Исправляйте повреждения и следуйте за крейсером при первой возможности. Перехват «Екатеринославка» предоставите «Омагучи». 

 

 

 

День 2.

Прошли за ночь 9,4 миль. Качает. Ветер гудит в тросах и воет в трубах. Хотя бы тело не так болит, как вчера. Спал тревожно, боялся за бак с водой. Осторожно прощупал руку и ногу. Скорее всего не переломы, но могут быть трещины. Хожу, опираясь, руку держу на перевязи. 

С утра не сдержался и сытно подкрепился чаем, батончиком, крекерами и паштетом. Еле остановился. Страх и усталость распаляют жор, а терять рассудок нельзя. 

Осмотрелся и пересчитал свои припасы и инвентарь. 

Запасов пресной воды и продуктов у меня совсем немного. Кроме моих неприкосновенных запасов на поясе и в жилете всего пять - ПЯТЬ! - литров воды в бидоне, килограммов шесть картошки в ведре с крышкой, две банки мясных консервов, кило сухарей из несчастной буханки. Есть бульонные ломтики тушенки с жиром и немного крупы, потому смог сделать чашку супа. Вроде бы не такой солёный.

Я правильно поступил, когда поставил набираться в бак воду, хотя волны все время норовили «посолить» их. После ополаскивания натекло не менее 15 литров дождевой воды. Хватит ещё на четыре-пять дней. 

Сегодня я потратил три часа, чтобы сделать раструб и шланг для заправки пресноводной цистерны. Я не уверен в ее целостности, потому собираю воду во всю посудину, что могу применить - чайник (2 л), кастрюльку (2,5 л), ковшик (0,5 л), даже в ведро из-под картошки (10л). Клубни с опаской переложил в куски брезента, эти кульки в сапоги и завязал голенища плотней. Лишь бы не сопрели. 

Чудо, что вообще удалось что-то сюда перенести и спрятать. На крейсере все время норовили из нее что-то вытащить. Чуть ли не разобрали лодку на части, будто так безопасней. Для чего и кого? Боялись, что я убегу на ней? Или что она взорвется не вовремя? И не в том месте? 

Скорей всего старик Трахман боялся, что лодку возьмут целиком как снаряженный к поездке автомобиль. Так ведь почти и произошло.

Моя лодка всё-таки не военное судно. Война… Чушь собачья! Я готовил лодку для мирной работы.  Для жизни. В крайнем случае, контрабанды, если другого заработка не будет. 

Всё мое оружие - "легкий карабин" с полной обоймой и двумя дюжинами зарядов в патронной сумке. Все что я смог снять с оглушенного охранника. Есть тройка гранат, но что от них толку? Акул глушить. Хотя можно здорово пугнуть при случае людей. Забраться-то в лодку они мне все-таки помогли. Малокалиберная револьверная пушка с десятком снарядов, которые выпускает за 30 секунд. 250 килограмм психологического эффекта. Которым придётся управлять одной здоровой рукой. Хорошо ещё что брезент от нее годится для сбора дождевой воды.

Зато все необходимые инструменты и немного материалов я сохранил. Даже костюм остался на месте. Их не смогли вынести или испортить.

Турбинка позволила подзарядить аккумуляторы без пуска основного двигателя. Теперь у меня есть нормальный свет лампочек. Работает плитка. Могу пить чай и не боятся, что топливные пары займутся от искры или спиртовки. 

Потратил время, налаживая воздушную «вертушку». Нужен ток для лебёдки, насосов, фонарей. Если получится наладить этот чертов опреснитель, то и ему тоже. Вот ведь упрямый агрегат, надо обязательно его двумя руками держать - или я так ослаб, что ещё и коленкой приходится подпирать.

Есть шанс, что не придется мастерить парус из одеяла и собственных подштанников. Всё-таки я сам всю оснастку принайтовил с расчётом на непогоду - правда одной рукой трудновато отвинчивать. В брезент удается набирать дождевую воду. В отличие от бачка волны до него не дотягиваются. Парадоксально. Жестяная кастрюлька тверда, а против стихии пасует - льется в нее всякая дрянь. Бесхребетный кусок ткани все качается - и побеждает. 

***

С борта "Сайена-II" командиру соединения, начальнику штаба. 

 Категорически подтверждается. Неисправности устранены, докового ремонта не требуется. Состояние раненных стабильно. 

"Ангара" выскользнула по краю шторма, используя преимущество в скорости и благоприятный ветер. Допрос пленных не дает конкретных сведений о суперкарго. Следов лодки в океане не обнаружено.  

Рад сообщить, что с борта "Кореи" удалось перегрузить 220 тонн годного к употреблению угля. Можем продолжить проверку квадратов 4 и 5 без дополнительной бункеровки. 

***

Штаб "Сайену-II".

Подтверждаю прорыв «Ангары» за линию минных постановок Ляодун-Нампхо. Держитесь до подхода "Таичи" и "Кайтики-мару" в квадрате четыре. При первой же возможности поднимите в воздух аэростат для наблюдения. 

***

С борта "Ангары" в эфир (рейдовый передатчик). 

Восьмёрочка, вызывает Столица, приём! Восьмёрочка, где вы? Восьмёрочка, как слышно? Столица вызывает, Столица. (неразборчиво) Где Тебя носит?! Ну что Ты там делаешь?

 

 

 

День 3.

Всего до конца дождя удалось набрать около 50 литров воды в цистерну и ещё литров 30 по посудинам. Хнах, так беспечно это звучит – ложь прошёл. А шёл он почти трое суток, и не пролетел, а медленно, неохотно затихал. По крайней мере я успел осмотреть лодку с наружи. После под дождём ополоснуться и вымыл голову. Промыл ссадины и заново перевязался. Теперь переживаю, как бы пресноводная цистерна не протекла и не пропиталась топливом и солью, а жестянки не опрокидывались. Привязываю тросами все, что только могу.

Где-то гремит гром. Только молнии мне не хватало! Электронику я заземлил, только от удара по корпусу это не защищает. 

Долго ещё капли барабанили мне по каскетке и лодке по палубе. Море не преставая ворчит, облака низкие. Кое как пытаюсь определить свои координаты, ловлю просветы. Спираль тайфуна отнесла нас на северо-запад, однако потом разворачивает на юго-восток, в милях 20-25 от места смыва. Нет надежды найти плавающие предметы с корабля или встретить кого-то из людей, кому ещё можно помочь. Успели оторваться от японцев? Дошли ли до «Ангары? Что с ними всеми будет в этой кутерьме…

Я точно играю в жмурки с завязанными глазами. 

Проверил лебёдку - работает. Вытравил якоря. И правда несколько рыбёшек набилось в конус. Значит будет "бутерброд" с килькой.

Решился поставить реёк. Парус и снасти треплет нещадно, зато скорость поднимается с двух-трёх до пяти с половиной узлов. На испытаниях таким манером получилось пройти 500 миль, экономили топливо и подзаряжали батареи. Теперь иду, пусть с трудом, зато иду. 

Пока иду, проверяю оборудование. Мелочная пароноидальная работа  - чтобы выжить. Должен же я свое "хозяйство" знать и держать в порядке. В любой момент возможна встреча с противником. Тогда я должен успеть скрыться или сделать что-то. Хотя если попадётся корабль, или даже отряд, что я смогу сделать? Катер, унесенный в море, против крейсера. А всё-таки что-нибудь сделать можно. Зависит от ситуации. 

Надо бы настроить датчик отражателя. Неважный помощник, только выбирать не приходится. Его дальность ничтожна, 1,5-2 мили. Человек видит в хорошую погоду до 3 миль. Только круглые сутки бодрствовать человек не может. Если не корабли, то берег тоже может дать сигнал. Значит ещё один шанс не налететь во сне на скалы. Потому на ночь зарифываю парус и ставлю плав-якоря. 

***

«Токио Таймс, вечерний пятничный выпуск». 

"По уточненным данным, вспомогательные крейсеры противника воспользовались плохой видимостью и вышли на оперативный простор на линии на Сан-Франциско-Ванкувер и на Шанхай-Гонконг. Флот ЕВ принимает все необходимые меры по их перехвату. Сообщения о том, что корабли противника везут плавучие мины и подводные лодки, лишены оснований. Наличные подводные суда противника – четыре на Ляодуне и три во Владивостоке, - представляют собой ныряющие миноносцы крайне малого водоизмещения, 100-170 тонн, в связи с чем имею крайней малый радиус действий и слабое вооружение. Принятые меры по сопровождению товарно-пассажирских судов исключают реальную опасность их столкновений с данными судами".

  

 

 

День 4.

Ещё 11,7 миль за ночь. Если бы не однообразие пейзажа можно было бы порадоваться. Спал крепко, первый раз за несколько дней. Всё-таки я чертовски устаю, хоть этого не замечаю! Журнал позволяет отследить, сколько я делаю. И сколько все время нервничаю. И море укачивает. Море... Как бы эта часть Пасифики не называлась. Жестокое, коварное, соблазнительное - и монотонное. Транс для суетных и ад для непоседливых. 

Часовая трещотка-будильник жужжит в ухо. Отражатель упорно молчит.  Проверил, неисправностей в системе отражателя нет, батарея заряжена. Поставил к звонку, чтобы слабый контакт лучше слышался, наушник.  

Насколько хватает взгляда и усиления бинокля, кругом пустынно. Час за часом. Драгоценное время, чтобы успеть привести лодку в порядок. 

Решился на испытание насосов и трубок. Рука дрожит. Вслушиваюсь в жужжание и гулы, нет ли тревожных звуков. Да, лодка отделалась вмятинами и драной краской, это не повод расслабляться и верить в ее непотопляемость. Нельзя слепо полагаться и на электропривод, нужно перебирать ручник и пневматику. 11 минут 25 секунд до позиции, продувка 13 минут 17 секунд. Хороший результат после шторма. Ещё минут пять-семь может уйти на уборку мачты - столько же на мелкокалиберку. Парус правда не успеваю зачехлять, но он рифятся крепко. 

Ползаю и смазываю все рычаги, стропы, блоки, чтобы не их не заклинивало. Накачиваю по баллончикам воздух. Если силы и электричество откажут, это последний шанс. В принципе, в случае опасности смогу спрятаться быстро.

Запек на обед на генераторе клубёнек картофеля.  Помял с ложкой тушенки - почти как дома. 

 

***

С борта "Таичи" "Сайену-II"

Квадрат 4 пуст. Ни "Ангара", ни "Екатеринославль"(sic), ни лодка не обнаружены. Используем прояснение погоды, чтобы осмотреться с воздуха, поднят аэростат. В радиусе 50 миль корабли противника не обнаружены. Держим контакт с «Кайтики-мару»

***

Из депеши Уильяма Пардоу, эсквайра, младшего партнера фирмы «Винтон, Пардоу и Ко»   сэру Алеку Кроуфорду. 

Лодка Образцова отсутствует в Чёрном море. 

Я получил подтверждение Спайди, ни в Суэце, ни в Адене наблюдатели не обнаружил ее на борту прошедших транспортов и фрахтованных датских пароходов. 

Исключая элемент мистики и нелепость предположения, что данное судно способно самостоятельно незаметно проделать путь в 9100 миль, мы вынуждены считать, что ее везут на Восток по железной дороге с прочими катерами и сверхмалыми лодками. 

 

 

 

День 5. 

Звезды! Наконец то облака хоть ненадолго разошлись! Мелькнул серпик луны. По его матовому свету успел определить положение. Похоже меня мотает между Рюкю и Бонинами, как калошу в канаве. Райские островки, где японцы понаставили своих пушек и военных кораблей. По крайней мере, здесь не очень глубоко, если потону, то не провалюсь в бездну. 

Сработал отражатель, хотя не так как ожидалось. Я отчетливо разобрал электромагнитные сигналы поблизости. Морзянка, очень интенсивная. Кораблей вокруг не видно и не слышно. Возможно, что сигнал не с поверхности, а из-под воды. 

Рискнул проверить. Провел испытания. Так и есть. Я рядом с выходом кабеля. Сигнал стал разборчив. Биржевые сводки, какие-то цифровые коды, сообщения погоды. Вырываю из потока каждое пятое или седьмое слово. 

 

Погружение 11 минут. 2 метра. 5 метров. 7 метров. Есть касание. Трубка проветривает хорошо. Видимость на поверхности в норме. Продвигаюсь медленно, осторожно. Кругом тучи крошки и песка. Обзор достаточный. Лодка держится хорошо. 

Кабель NJT.  Видимо, они даже не сняли буи с отводками. 

 

Возился с жучком почти три часа. Приходится тереть кабель, чтобы аккуратно отсоединить его от блока. Охрамелый с одной рукой, выйти наружу и просто распилить его я не могу. Зато железная рука действует отлично на электроприводе, пневматике и вручную. Аккуратно выводим пару проводков. Искрит. Ну ничего, не пробьет. Сигнал делается устойчивым, фонит, но держится. До тех пор, пока они не пришлют сюда ремонтников с охраной может работать. 

Ханх, как там Нэд Лэнд в пылу говорил профессору Аронаксу, «Этот ваш нарвал перегрыз кабель и прочел телеграмму капитана с нашим маршрутом!». Моя «Фартуна» не «Наутилус», я не капитан Немо, -  а чучу намандрючим. 

Интересно, что там они ещё стучат? Может расшифрую на сон грядущий.

Ближе к ночи разобрал по радиоточке позывные «Ангары». Успел пробить только короткий отзыв. 

***

Экстренный утренний выпуск «Гонконг Дейли Ньюс»

«Сегодня около 4 часов 15 минут утра по местному времени произошла авария на телеграфной станции, соединяющий архипелаг с Формозой, островами Насей и Нагасаки. По предварительной информации, подводные толчки могли привести к защемлению кабеля, что привело к нарушению обычной связи. Неполадки устраняются».

***

Специальный выпуск «Джапан Дэйли». 

Действуют ли русские подводные лодки в районе островов Насей? Последние бункеровки вспомогательных крейсеров и минные постановки прямо перед выходами Сасебо и Симоносеки требуют быть готовым к любым действиям со стороны противника. Нельзя исключать, что заявление число подводных лодок не точно. Семь подводных лодок Джевецкого 1881-го года были переоборудованы с началом нового царствования в бензиново-электрические ныряющие катера. До недавнего времени активно использовались при морских крепостях для тренировок. События в Китае показали, что эти жюльверновские игрушки при определенных условиях способны вести активную разведку.  Их замена «русским «Фултоном» и лицензионными Лейками не означит, что старые лодки списаны. Вполне допустимо, что самые исправные из этих лодок были подняты на борт вспомогательных крейсеров.  Русский флот, устав ждать чудес от дирижаблей, сосредоточил последние пять лет усилия на подводных судах, и необходимо признать, что это время было потрачено в пустую вместе с деньгами. То, что управление флота Его величества пытается сделать разведчиков из воздухоплавательных аппаратов может быть решено противником при помощи малозаметных ныряющих судов. 

Столь внезапное прекращение связи очевидно связано с искусственным повреждением кабеля, которое возможно сделать при помощи драг или механического воздействия инструментами водолазов. По данным нашего корреспондента, оператор «Кореи» ВАО отказалось комментировать, какое именно оборудование они везли. 

***

Вечерний выпуск «Токио Таймс»

«Мы можем только выразить свое сожаление, что наши коллеги из «Джапан Дэйли» готовы раздуть незначительное повреждение кабеля, вызванное коротким замыканием в телеграфной станции Хадо, остров Мияко, до неправдоподобной сенсации. Если пресловутая лодка c «Кореи» вообще способна к боевому применению, то только в качестве полуподводного катера-тендера».

***

«Пасифик Ньюс» 

Обрыв кабеля вызвал панику на токийской бирже. Торги были остановлены на все время поломки кабеля. С момента обнаружения русских минно-артиллерийских позиций отрядами адмиралов Того и Каммимуры в феврале-марте ни одна новость не производила такого гнетущего впечатления. 

**

Из штаба на бот Сайена-II и Таичи по радио. 

«Примите водолазов и обследуйте район обрыва кабеля.  В случае обнаружения там крейсера или пресловутой лодки - уничтожить ее»

 

 

 

 

День 6.

К полуночи подошёл к островку Огами и встал на якорь на малой глубине. Живописный холмик почему-то кажется в дымке унылым прыщем в профиль. Рюкю достаточно заселенный архипелаг, хотя и периферия владений Микадо. Тысяч 200, даже 300 тысяч человек. Рассчитывать на любезный прием глупо – это не французский роман. Мне грозит встреча с местными рыбаками, а то и сторожевиками. 

С «Ангары» приятные вести – потопили «Сайдзу-мару». Конечно не транспорт с солдатами, зато заводы постоят без сырья. Интересно, японские рабочие как коротают неподвоз? В картишки, домино?

 Хотят меня подобрать! Приказ капитана Верещагина. Колька мне приказывает! Уговариваю не делать этой глупости и выполнять задание. Я как смогу отойду к китайскому берегу. Колька хоть полу- англичанин, весь в отца, «характер».  

Говорил я капитану, перегрузите сразу. Хоть к стреле прицепите заодно. Нет.  Топливо для корабля прежде всего! 

И где теперь этот Теодор Рахман-Трахман? Свой корабль потерял, да ещё японцы выскребли запасы. Дворник без метлы при Верещагине. 

В полседьмого звенит отражательный датчик. У нас гости. Кто-то идёт. 

Около восьми утра замечаю на горизонте дымы. Ухожу на перископную глубину. Дымка над рассветным морем мне на руку. 

Это японцы. Видимо идут к месту моего «жучка».  Два бронепалубника – на 3 тысячи и на полторы. Странно, нет при них водолазных судов. Да ещё с мотобаллоном! Надо подгружаться, а то увидят, как пьяницу в фонтане. 

Что ж они собрались тут делать?

Около 09:10 виден третий дым. Всматриваюсь и вслушиваюсь….

…У меня похолодело все внутри от треска в наушниках. «Ангара». Господи, какого черта они тут?! Одна, без брони, против двух бронпалубников!!! За мной? Да кому я дался! Ищут «товарняки» на подходе к Тайбею? Уходите, уходите в море! Скорее! 

Может, я выдал себя. Мой сигнал слабый, чтобы на «Ангаре» услышали. И близкий, чтобы мелкий «японец» отошёл на несколько метров от берега. 

Ох, чует мое сердце, сейчас начнётся кавардак. 

Ну, «Фортуна» моя… Судьба зовет нас. Показать, на что мы с тобой способны… Тронул рукой борт.. Каждый болтик, каждый шпунтик, гвоздуличку вот этими вот «ручечками» (какие ж они грязные, правая всё ещё болит) я привинчивал, сваривал шовчики, проверял... Мечтал найти сокровище затонувшего корабля. 

Вот нам и выпал случай пережить исторический момент, кораблик мой. Простите меня, папа и мама. Прости меня, Лиза. Прости меня и ты, Алиса, мой фырчатый батон. 

***

«Ангара» крутилась зигзагами на гонконгской линии. С момента прорыва из Порт Артура за минные банки она успела досмотреть уже семь судов– и потопила три японских судна. Результат не важный, «Лена» потопила четверых. «Саратов» хоть и на половине котлов, а увел в пункт базирования два приза. 

Спасение экипажа «Кореи» позволило уверенно сделать круг, сохраняя запас топлива и сил для рывка в Индокитай. 

И всё равно капитан Верещагин не мог оставить «Фортуну». Он связывал весь успех манёвра последней недели с этим чеканутым изобретателем. Экипаж «Кореи» держался того же мнения – нужно что-то сделать. Нельзя оставить его умирать в океане – или геройски гибнуть от рук японцев он не мог. 

***

С борта «Фортуны» на «Ангару»

Опасность, опасность, два бронепалубных противника, две шестидюймовки!  Северней мыса Хигаси! У них аэростат, могут вас видеть!

***

С борта «Сайен-II» на «Таичи»

«Сигнал в 20 кабельтовых к югу. Радиоустановка класса эсминца или винтового клипера. Проверьте, что там».

***

Дирижабль «Ако» «Таичи» и «Сайену-II» лампой Морзе.

«На расстоянии 24 кабельтовых темный силуэт, не более 20-25 метров. Возможно остов корабля. Продолжаю наблюдение».

***

Всё произошло быстрее, чем можно себе представить. Быстрее чем читаются эти слова. Морские бои редко тянутся долго. В известном смысле, это поединки в духе рыцарей или лихих ковбоев. К 09:40 «Сайен-II» и «Таичи» приблизились к острову Огами.

Загадочный сигнал, который японцы не успели расшифровать, заставил выдвинутся – если это судно противника, его необходимо задержать. Каким бы маленьким оно не было. 

На указанном месте судов не обнаружилось. С «Ако» заметили странный силуэт, но он довольно скоро примелькался с голубой глубиной. 

На «Ангаре» успели принять и разобрать сигнал. К 10:15 минутам вспомогательный крейсер подошёл на расстояние выстрела. 

Дуэль заняла около часа и десяти минут. Используя преимущество в скорости, «Ангара», следуя носом, сосредоточила огонь всех своих крупных калибров на мостике «Сайена Второго». Такова была тактика капитана Верещагина, бить в глаз и ухо. Это дезориентировало крупнейшего из противников. 

«Таичи» поспешно стал разворачиваться, пытаясь помочь старшему товарищу, добившись почти дюжины попаданий в злополучный пароход. Мы не знаем, верил ли до того момента капитан Ёсиноби в существование русской подводной лодки. 

Именно в этот момент две белых пенных линии вырвались и помчались к малому крейсеру. Даже такой дилетант как инженер Образцов не мог попасть совсем. 

Одна пролетела мимо. А вот вторая умудрилась врезаться у кормы, заклинив «Таичи» руль. 

С «Ако» заметили подводную лодку Образцова. Снижаясь, воздушный кораблик попытался нагнать за счет скорости подложку и сбросить на нее имеющиеся снаряды.  Лодка оказалась некстати маневренной, уклоняясь от бросаемых из гондолы предметов. В дело пошёл легкий пулемёт – японцы стали стрелять, надеясь повредить стекла у рубки. С обездвиженного «Таичи» сделали несколько выстрелов по тени на воде. Подводник продолжал ходить зигзагами на позиционной глубине. Он решался погрузиться ниже и уйти от назойливого аэростата, потому что сверху могли отследить направление ухода «Ангары». Он успел предупредить об этом прежде, чем японские воздухоплаватели смяли антенну его лодки.

В конце концов упрямство лейтенанта Игуми вышло ему боком. Он попытался зацепить лодку крюком на веревки и взять ее таким обозам «на абордаж».  

Только лодка явно массивнее легко дирижабля.  И когда она начала погружаться, воздушный кораблик стало тянуть к поверхности воды.  Комендорам «Таичи» пришлось прекратить стрельбу. В какой-то момент гондола ударилась об воду и оба аэронавта вывались в воду. 

 

Если бы не ожесточенная канонада с «Ангары», с «Сейена» и «Таичи» вероятно бы успели спустить шлюпки, подобрать своих летучих самураев и дирижабль. Намокший «Ако» остался дутым пузырем на поверхности моря. 

В 11:25, так и не получив сигнала от «Фортуны», Подводного корабля №8, «Ангара» воспользовалась зыбью, чтобы уйти от потрёпанных японцев.

 

День 7-й. Воскресение.

…И в ночной темноте силуэт огромной рыбины подошёл к сгрудившимся рыбацким лодочкам. Словно прожекторы светились, пронизывая зеленоватую воду. На длинном щупе болтался белый платочек и коряво намалеванные иероглифы: «Переговоры, не стрелять». Затем тень зашипела и запузырила воду. Над водой поднялась башенка. Рыбаки Омаги знали, что это та подводная лодка, которая вчера обнаружилась на траверсе мыса Хигаси. Сейчас она всплыла. Люк открылся. Испуганные мужчины и мальчишки вооружились что под руку попалось, веслами, баграми, палками, чтобы дать отпор тем, кто хочет выйти наружу. Чудовищная механическая рука стала подниматься, подбирая рыбачью сеть. А потом она потянулись к рубке. Словно копаясь в своей собственной голове, «чудище» как на кране вытянуло двух связанных мальчишек офицеров с завязанными глазами. Краны-руки довольно аккуратно развернулись и опустили их на палубу самой большой лодки. После чего люк закрылся с громким гулом, и лодка медленно стала погружаться…

А может никой железной руки и не было. Была обычная лебёдка, на которой Александр Сергеевич Образцов, будучи едва на ногах, вытянул и вернул на японскую землю двух ее героев.

Катера и лодки с крейсеров ещё патрулировали окрестности острова, где им пришлось чинится. И даже пытались выйти на перехват, когда обнаружили своих товарищей воскресшими. Стреляли, пытались сеть натянуть, чтоб поймать. «Фортуна» погасила огни и скрылась в толще воды…

 

 

 

 

Что добавить в конце этой истории? Вспомогательный крейсер «Ангара», в миру «Москва», 1898 года постройки, 12 тысячи тонн, прекрасный рангоутный пароход в стиле лайнеров «Сити оф Пэрис» и «Сити оф Нью-Йорк» в третий раз с начала вышел в море – и впервые его так потрепало в бою. Она не смогла пойти к берегу Австралии. Однако она благополучно дошла Северным тропиком до самого Индокитая, успев потопить ещё два парохода. 

«Фортуна», сделав зигзаг, добралась до китайских берегов на 14-й день. Только ее скорость спасла ее от перехвата. Две недели японские малые крейсеры лихорадочно сновали, выискивая этот заговоренный корабль. В Фучжоу их интернировали, - хоть город не имел чести быть немецкой концессией, его нашли и привезли к берегу немецкая канонерка. Немцы и перевезли в немецкий госпиталь. Образцов был очень плох, едва стоял. За все время путешествия он потерял 15 килограмм живого веса. Суперпрограмма похудения в действии. В больнице он провалялся шесть недель. Всё чего он просил, - сохранить ему его плавучий дом, «Фортуну». Времени он зря не терял. Помог строить местную водозащитную систему. Соорудил мельницу с маленьким гидрогенератором. Преподавал физику и русский язык в миссионерской школе. Крутил несколько романов. 

Александр Сергеевич хоть и не был военным, получил награжден наравне с офицерами и членами экипажа «Ангары». Особым распоряжением правительств Дании и Японии он был особо отмечен за спасение жизней моряков и аэронавтов. 

И когда после войны «Ангара» зашла в Черное море, она везла на своем борту и ратного товарища и его «Фортуну». Кадры их встречи в Севастополе и сейчас не потеряли пронзительности. 

Он не нашёл сокровища на дне морском. Он создал его своими руками, вписав одну из самых занятных и славных страниц в морскую историю.

 

Некоторые Примечания для любознательных читателей, чувствующих дискомфорт в географии и корабельном именослове:

• О-ва Рюкю(самоназвание)/Нансей (яп.) - группа островов между Китаем и Японией в Восточно-Китайском море. В 1904-м владение Японии.

• О-в Мияко и о-в Огами – западные острова архипелага Рюкю (через пролив от Окинавы).  

• Фучжоу – китайский город-порт близ Восточно-Китайского моря. 

• Тайбэй – порт на острове Тайвань/Формоза, чуть западней о-в Рюкю. В 1904-м так же владение Японии. 

• Ляодунский полуостров – выступ суши в Желтом море, севернее Восточно-Китайского, месторасположения морской базы Порт-Артур. Нампхо/Намхо – город-порт на западном берегу Корее. 

• Сасебо и Симоносеки – японские порты с военными базами на востоке Восточно-Китайского моря

 

Корабли, которые действительно существовали – и жизнь прожили по-своему нескучно.

• «Ангара»/»Лена»-  пассажирский пароход-крейсер Добровольного флота (1898, 12 000 т, 8х120 мм), строившийся для перевозок на Дальний Восток и службы во время войны. В РИ был в таком плохом состоянии,  что использовался как яхта и плавучий госпиталь. 

• «Екатеринослав» – грузовой пароход Добровольного флота, в РИ был захвачен японцами в самом начале войны в Корейском проливе. 

• «Фултон» и «Лейки», подлодки Джевецкого – малые подводные лодки американских и российского (польского) изобретателей 125-189 и 8 тонн. 

 

Корабли, которые могли бы существовать. 

• "Сайен-II" – аи-бронепалубный крейсер японского флота, однотипный «Сума» (1896, -9 гг. 3000 т, 2х152 мм, 6х120 мм, 2ТАх380 мм).

• «Таичи» - аи- малый бронепалубный крейсер японского флота, однотипный «Мияко/Куре» (1800 т, 3х120 мм, 2ТА). 

• «Ако» - малый мягкий наблюдательный дирижабль типа «Сантос-Дюмон», 900-1100 к3, 35-40 км/ч, базирующийся на крейсере «Таичи». 

• «Фортуна»/Катер №8 – примечательное судно надводного и подводного плавания, 125 тонн, с комбинированной силовой установкой и допустимым парусным оснащением, навеянная реальной лодкой м-ра Саймона Лэйка «Аргонавт». 

 

Непонятные морские термины:

• Реёк – разновидность косого паруса, применяемый на небольших судах, прикрепленный к рейке. 

• Рифить/зарифлять – уменьшать площадь паруса.

• Траверс/з – направление, перпендикулярное курсу корабля.

Непонятные образные выражения:

• Мандрючить чучу – емкий и приемлемый в обществе гротескный синоним для выражения угрозы или обещания совершить какое-то действие.

• Фырчатый (ударения можно на первый и второй слог) – улыбательное слово, отглагольное прилагательное, указывающее на устойчивое свойство хищных приручаемых млекопетающих. 

• Чекантуный – слегка сумасшедший, не совсем в своём уме

[Imperator]

Рассказ 2 - возможно, коллега Магнум

Изменено 4 часа назад пользователем Imperator

[Дарт Аньян]

Судя по количеству рассказов - конкурс уже явно удался!

 

Ну-с, приступаем к чтению и голосованию...

[imnot]

Уважаемые коллеги! Если я что-то случайно сломал пытаясь сделать оформление рассказов более-менее однообразным, - прощу прощения. Если это влияет на восприятие, на ваш взгляд, а также если я сделал еще какую-то ошибку - прошу написать мне в личку.

Здесь и далее можно обсуждать произведения и предполагаемое авторство, даже рекомендуется сделать рецензии и объяснить свой выбор, оценку. Но нельзя ни в коем случае заявлять о своем авторстве (вам не поверят, и я могу дисквалифицировать такого участника или снять баллы).

Чуть позже вечером напишу свою рецензию. Сразу скажу - мне очень понравилось то что получилось, проходных рассказов почти нет. Жаль, что мало стихов!

[Imperator]

Номера 7 и 8 - коллеги Росол и Ясмин Джакмич соответственно?

[Magnum]

7 - Происшествие в Утиноозёрске. Я его в онгоинге видел. Я оригинальный рассказ в "Юности". Разрыв поколений, короче. 

6 - автор слишком известен, чтобы называть его имя. 

Все остальные рассказы как всегда написал Master1976. Или почти все, 5 и 8 некоторые сомнения вызывают. 

 

 

[Дарт Аньян]

7 - Происшествие в Утиноозёрске. Я его в онгоинге видел. Я оригинальный рассказ в "Юности". Разрыв поколений, короче. 

 

6 - автор слишком известен, чтобы называть его имя. 

 

Все остальные рассказы как всегда написал Master1976. Или почти все, 5 и 8 некоторые сомнения вызывают.

Насколько я понимаю, как и в случае с предыдущим конкурсом, вам ни один рассказ не понравился? Ну, кроме 6-го, судя по всему.

[Magnum]

Насколько я понимаю, как и в случае с предыдущим конкурсом, вам ни один рассказ не понравился?

Ну вот зачем вы так сразу?     

 

[Каминский]

Я правильно понял, что "Корпус угасших звезд" продолжает сюжетную линию "Жены французского посла"?

[Сеня]

после того как вы тут определитесь с лучшим рассказом-ии может написать рассказ на схожий сюжет и такого же объёма. Если конечно можно выпускать творение человека на ринг