Знамение

[moscow_guest]

…

Разговоры постепенно стихли. Солдаты и армяне, устав от напряжённого дня, спали, у костра оставалось только. Часовым разговаривать было не с кем и незачем. Кроме того, за время их предыдущих ночлегов они, даже армянские ополченцы, привыкли к тому, чтобы следить за окрестностями и не отвлекаться. К этому капитан их приучить успел. Если же кто-то оказывался особо непонятливым или, скажем, просто не понимал по-польски, в дело вступал Сибириец, так что у некоторых солдат в форме Княжества на лице прибавилось синяков. Сам капитан Ницеевский этого вопиющего нарушения дисциплины не видел – как правило, он в этот момент смотрел в другую сторону. Так или иначе, часовые несли службу, не задумываясь о том, что будет утро. Или наоборот – задумывались, но всё равно несли.

В этом есть великое преимущество военных над штатскими – первые могут и даже обязаны не задумываться над вещами, не входящими в их прямые служебные обязанности. Так, во всяком случае, повторял покойный капитан Сузин. Его бывший командир, погибший где-то между Бабердом и Ерзнка, мог себе на это позволить – у него было начальство, отдававшее ему приказы. Дела его преемника были гораздо хуже – ближайший высший чином офицер находился в лучшем случае в Константинополе, и то – если Мухаммед-Али ещё не отвоевал свою старую столицу.

Павел сидел на камне, прислонившись к скале, а на коленях у него спала Арпине – его жена, у которой не было с ним ни венчания, ни брачной ночи. И, наверное, никогда не будет – будить до рассвета он её не хотел, а потом… «потом» для них вообще никогда не наступит. Капитан Ницеевский проверил барабан своего револьвера – все шесть положенных патронов были на своём месте. Самуэль Кольт, без сомнения, исключительно практичный человек – лет десять назад он подгадал с изобретением своего многозарядного чуда техники к какой-то очередной войне его Соединённых Штатов с Луизианой, а теперь его продукция успешно используют друг против друга десятки стран – что в Америке, что в Европе. У турецкого драгуна с той стороны скалы есть такой же – Павел успел рассмотреть кобуру с выступающей из него знакомой рукояткой.

В лунном свете камни выглядели серебряными. Жара, наконец-то, ушла и ветер, весь день приносивший жару, стал, в конце концов, приносить ночную прохладу. Павел осторожно, стараясь не шевелиться, вложил «кольт» в кобуру. В кронах деревьев то ли каркала, то ли свистела какая-то птица. Тень другой птицы пролетела перед лунным полукругом. Казалось, что с Луны на мир глядит какое-то странное лицо.

– Господин капитан! Эй, господин капитан! – Павла Ницеевского кто-то тряс за плечи и шептал в самое ухо.

– Что тебе, Сибириец? – спросил Павел, не открывая глаз.

Арпине зашевелилась у него на коленях.

– Не шуми, – добавил капитан Ницеевский, – Разбудишь, – говорить ему не хотелось.

– Господин капитан, – настойчиво повторил Сибириец, не удивившийся, что капитан назвал его прозвищем, а не именем, – проснитесь сейчас же. Осмелюсь доложить, Вы должны это увидеть своими глазами.

– Говори! – Павел вдохнул большой глоток воздуха, но по-прежнему не шевелился, охраняя сон Арпине, – Что вы нашли?

Сибириец оглянулся по сторонам, особенно внимательно пригляделся к часовым и к армянам у костра.

– Мы там искали, где можно на стену влезть, господин капитан, – Сибириец понизил голос, – Это дело долгое, тени разные, камни плохо держатся, в общем, пока мы там копались, луна передвинулась. И так от неё свет упал, – теперь вахмистр говорил так тихо, что его было почти не слышно даже на ухо, – что стало видно, что там дальше проход есть. Проход, господин капитан – это значит, мы отсюда выйти можем.

Известие окончательно выбило капитана Ницеевского из состояния полудрёмы. Он осторожно пошевелил голову Арпине у себя на коленях. Его любимая вяло отмахнулась рукой.

– Па-авел, я хочу спа-ать.

– Прости, милая, это срочно. Проснись, но не подавай вида. Я должен немедленно идти. С тобой останется вахмистр Куник, он тебе всё объяснит.

– Что случилось, милый?

[Urubana]

Вы бы как то разделяли повествование. Ну там дату и место действия написали бы. А то я же несколько раз путался))) А так все как всегда отлично.

А не подскажите что там в вашем мире происходит в Северной Америке, что за войны с Луизианой ?

[moscow_guest]

Вы бы как то разделяли повествование. Ну там дату и место действия написали бы. А то я же несколько раз путался))) А так все как всегда отлично.

Согласен. В итоговом варианте упомяну ключевую дату битвы при Ерзнка (Эрзинджане) - 5 сентября 1848 г. А то привык, что она записана в сносках к "Любимому городу", и забыл, что читатель мог её и не запомнить.

А место, вроде бы, расписано исключительно подробно - каждый из упоминаемых в тексте городов: Карин (Эрзерум), Ерзнка (Эрзинджан), Саригамиш (Сарыкамыш), Баберд (Байбурт), Трапизон (Трабзон, Трапезунд), Офис (Оф), существует в реальности. Google Maps и Yandex Maps рулят.

А не подскажите что там в вашем мире происходит в Северной Америке, что за войны с Луизианой ?

Франция выиграла у англичан местный аналог Семилетней войны и сохранила владения в Северной Америке (Канада на севере и Луизиана на юге). САСШ, естественно, хочет расширяться, но местный "Дикий Запад" - железно французские владения, и Бурбоны (изгнанные после революции из Франции "Старой", но сохранившие власть в "Новой Франции") и не думают "разбазаривать казённые земли" и продавать Луизиану (т.е. бассейн Миссисипи, по размерам примерно треть территории РИ-США), как РИ-Наполеон. Отсюда и регулярные конфликты между луизианскими властями и "понаехавшими тут" англоязычными колонистами-сквоттерами, периодически перерастающие в регулярные войны между королевской армией и армией САСШ.

Изменено 12 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Осматривающую скалы группу он увидел издали – в лунном свете человеческие силуэты были прекрасно видны. А вот «проход», о котором говорил Сибириец, он заметил не сразу. Действительно, если бы он не знал, что ищет, сейчас он принял бы его просто за очередную выемку в отвесной скале. Заметить, что он ведёт дальше, можно было только тогда, когда лунный свет падал точно в расщелину скал, освещая одновременно обе стены. Такой момент длился, вероятно, не более чем четверть-, от силы полчаса. Его людям дьявольски повезло, что они начали искать дороги наверх именно в это время и именно в этом месте.

– Мы его на ощупь не нашли, – объяснял капитану Ницеевскому поручик Чапский, – потому что он, черти его ери, выше человеческого роста. Я ведь здесь проходил, щупал эту стену ласковей, чем девку, – извечная склонность улана к скабрезностям не покидала кракуса никогда, – так ведь вверх не смотрел, а хоть бы и смотрел, так его, чёрт его дери, в сумерках не заметить.

– А вы проверяли – он действительно куда-то ведёт?

Капитан Ницеевский говорил (точнее, шептал, чтобы не привлечь громким голосом внимания армян и не вызвать паники) спокойно, но в душе дрожал. Только не хватало наткнуться на глухую стену теперь, когда у них появилась, наконец-то надежда.

– Я послал Джахоенко и Дылонга – они проверят. Если что-то пойдёт не по мысли – вернутся.

– Та усе там у порядку, пане капiтане, – влез в разговор непрошеный Кургоченко, – Чому ж там бути, пройдуть, подивяться та й повернуться.

Капитан обратил внимание, что Чапский послал на разведку только одного украинца. Случайный выбор или поручик наслушался киевских баек о «хитрых кавказцах»? Конечно вряд ли, для уроженца Кракова, как, впрочем, и Москвы, «хитрые» – это, скорее, сами кияне. Скорее, просто соображения субординации – рядовой под командой плутонгового, а другой рядовой – под командой поручика.

– А скажи-ка мне, Кургоченко, – спросил солдата Павел, когда понял, что тот вовсе не собирается отходить от своих офицеров, – вы-то, понятно, заберётесь куда угодно, как ваши кавказские козлы. А как туда женщины заберутся – уступ-то выше человеческого роста? Давай, думай, не стой.

– Дак що тут думати, пане капiтане, – с ходу ответил украинец, даже удивившись вопросу, – А ми десь на що будемо? Що ж ми, якихсь там баб не пiдсадимо? Я долi, а вони, – он показал наверх, где из расщелины как раз появились вначале Дылонг, а за ним и Джахоенко с факелами, – нагорi. Бо баба знизу м'якше буде, – житель кавказских гор нагло ухмыльнулся.

Чапский сказал «Ха!» и хлопнул Кургоченко по плечу. Капитан Ницеевский вернулся к главному вопросу:

– Там есть проход? – и приготовился услышать извиняющееся «та немає там нiчого, пане капiтане».

– Baju?ci on tamok je, Ponie kopitanie, – подтвердил слова кавказца уроженец других гор, – Krucafuks! Nolezli?mo go!⁸⁸

– Там вiн є, пане капiтане, не сумнiвайтеся, – украинец всего лишь шептал, но этот шёпот показался Павлу громче любой трубы любого Иерихона.

-----------------------

⁸⁸ Действительно он там есть, господин капитан. Чёрт возьми! Мы его нашли! (диалект горцев с Подгалья)

Павел Ницеевский вдохнул воздух полной грудью. Теперь у них появился настоящий шанс на спасение.

Оставив солдат на месте под командой Чапского, капитан вернулся назад, к Арпине и Сибирийцу. Вахмистр Куник успел ввести его невесту в курс происходящего. Княжна поняла свою задачу на лету. Вместе с Сибирийцем они отправились будить армян. Те, правда, уже не спали. Несмотря на все усилия капитана Ницеевского сохранить свою находку в тайне, они успели заметить, что капитан ходит туда обратно и совещается со своими людьми. К счастью, Арпине с вахмистром успели появиться у костра раньше, чем там успели начаться крики «Нас предали!». Крики восторга, впрочем, Арпине тоже пресекла, грозным тоном потребовав замолчать. То есть Павел не знал точно, что именно сказала его жена (да, несомненно, жена), но, услышав от неё «Лрецекх!»⁸⁹, затихли.

После этого они спокойно, под присмотром Сибирийца, собрали свои вещи и гуськом (Арпине пресекала все попытки лезть вперёд других) направились к Чапскому и его солдатам. Павел не приглядывался, как они взбираются на уступ и исчезают в щели – он следил за входом. В голове билась единственная мысль: «Только бы анкарец не вздумал войти сюда раньше объявленного времени!». К счастью, капитан Сараджоглу твёрдо решил дождаться утра.

-----------------------

⁸⁹ Молчите! (арм.)

– Всё, милый, – услышал он за спиной, – беженцы ушли. Солдаты и Тадеуш Чапский отправились вместе с ними. Он обещал ждать нас с той стороны.

– Почему ты ещё здесь? – удивился Павел, – Ты должна была уйти вместе с остальными.

Одновременно он жестом подал солдатам знак уходить. Те по одному (этому он успел их выучить) покидали свой пост и уходили. Он собирался уйти последним, но теперь придётся делать это не одному.

– Я никуда от тебя не уйду, – заявила Арпине, – Мы уйдём вместе или не уйдём никуда.

Возражать Павел не стал. Он просто ждал, пока уйдёт последний солдат. И тогда они с Арпине, взявшись за руки, просто ушли. Капитан помог жене забраться наверх, а потом влез на скалу сам. Он оглянулся напоследок – теперь в тени была та расщелина, через которую они вошли сюда. Азиз Сараджоглу упустил возможность одержать над ним победу.

– Княжна, – поручик Чапский протянул руку Арпине, теперь уже, несомненно, Ницеевской.

– Благодарю Вас, поручик, – ответила она.

А потом бросилась на шею своему мужу, вышедшему из проёма в скалах на открытое пространство. Тень от скалы скрывала лица ожидавших его людей. Ему не хотелось отрывать от себя Арпине, но пришлось.

– У нас нет времени! Идём, не задерживаясь! – показав рукой в том направлении, где должен был быть восток.

И повторил этот жест, когда они вышли из тени скалы на залитую лунным светом поляну.

Изменено 13 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Они шли всю ночь, сознание угрозы за спиной придавало им сил. Раньше капитан Ницеевский никогда бы не предположил, что кто-то, кроме солдат его бывшего «Московского», способен на такой переход – сначала целый день, а затем почти целую ночь. Тем не менее, армянские женщины это сделали, опровергнув все предыдущие представления капитана о «слабом поле». У них под Коломной говорили: «баба двужильная, всё вынесет». Павел всегда считал, что это относится исключительно к деревенским бабам, проводящим большую часть жизни в поле, но никак не к дамам из общества.

Тем не менее, Арпине, которую он в первый (точнее, во второй, когда узнал, кто она такая) день их знакомства принял за классическую «кисейную барышню», не только прошла весь путь вместе со всеми прочими армянками, но даже подгоняла их и подбадривала. Вперёд, вперёд, вперёд, между деревьями и лунными тенями, всё более и более длинными.

Они шли до самого рассвета, когда через кроны сосен начали светить уже не лунные, а солнечные лучи. И потом тоже шли – до, наверное, полудня, когда вернулась ужасающая жара, правда, по-прежнему полная запахом хвои. Тогда они сделали, наконец-то, привал – где-то на склоне безымянной горы, неизвестной даже всезнающему поручику Дружинко. Новгородец клялся и божился, что они сейчас где-то за двадцать от Саригамиша, но обосновать своё мнение не мог ничем, кроме рассуждений о «средней скорости пешей группы по пересечённой местности». Оставив его один на один со своими расчётами, капитан Ницеевский вернулся к жене. Арпине уже спала, растянувшись на каком-то жалком подобии то ли травы, то ли мха (здесь в лесу была тень, и наземная растительность не выгорала совсем уж до конца).

Все остальные тоже спали, цивильные и солдаты. Спал даже более двужильный, чем любая баба, Сибириец. Бодрствовали только что-то по-прежнему считающий в уме «банкир» и сам Павел. Первый, впрочем, тоже растянулся на земле, поворочался и заснул. Капитан остался на часах – из тонкого расчёта. Первый час (пока солнце не дойдёт до той самой высокой сосны) придётся помучиться, борясь со слипающимися глазами, зато всё остальное время привала, когда его сменит Сибириец, будет целиком принадлежать ему. Пока что Павел Ницеевский ходил вокруг импровизированного бивака и осматривал окрестности. Вокруг, слава Богу, никого видно не было. «Волки» или иные «иррегулярные части» в глубь гор, как и обещал капитан из Анкары, не полезут, а и сами драгуны тоже, потеряв свою «дичь», вернутся на дорогу. Вот только, когда прочёсыванием гор займётся турецкая пехота… но это будет, наверняка, ещё не скоро. Пока что горы принадлежат им и только им.

Словно опровергая его мысли, издали донесся звук выстрела. Кто стрелял, где и даже с какой стороны, узнать было невозможно – эхо шло как бы одновременно отовсюду. На всякий случай капитан Ницеевский огляделся по сторонам. Вокруг никого не было, кроме его «сонного царства».

Сибириец сменил его по расписанию, можно подумать, что он чувствует положение солнца на небе даже с закрытыми глазами и видя сны. Какие сны могли сниться Сибирийцу, капитана Ницеевского не беспокоило, главное – это то, что он делает наяву.

Чапского с Сибирийцем он встретил на следующий день после разгрома «Московского». Когда Павел то на четвереньках, то ползком выбирался с поля последней битвы Пятьдесят Пятого пехотного полка, он ни о чём не думал, кроме как о том, чтобы его не заметили осматривающие поле турки. К счастью, когда он пришёл в себя, придавленный чьим-то трупом, уже начинало темнеть, так что говорившие на непонятном языке силуэты на фоне сумеречных гор не обратили внимания на некоторое шевеление среди мёртвых тел.

Подвернувшийся под ногу камень (теперь он точно вспомнил, что споткнулся о камень за мгновение до того, как его компания была выкошена картечным залпом) спас ему жизнь. Другой булыжник, лежавший сантиметрах в десяти от его головы, тоже очень ему помог. Именно тем, что оказался в десяти сантиметрах дальше, а не ближе. Ещё помог ему плутонговый Семёнов, упавший точно на своего капитана и тем закрывший его от турецких глаз. Они прошли мимо не получившего ни царапины капитана Ницеевского, даже не заметив его. Об этом свидетельствовал хотя бы «кольт», оставшийся у него в руке (хотя курок был спущен, наверное, он нажал на спуск, ударившись о землю) и кошелёк с выданным ещё по ту сторону моря жалованьем (все серебряные гривны лежали там, где и были должны, ни одна не пропала).

Он пробрался в рощу и оттуда, осторожно оглядываясь по сторонам. Идти было удобно, дорогу освещала почти полная луна, вот только он не знал, куда именно. В конечном счёте, ему нужно было вернуться на земли Цесарства, но идти прямо на Восток, через захваченный врагом Спер было невозможно, переправляться ночью через быструю речку – было невозможно ещё более, поэтому он направился на юг, в горы, благо это там выше можно было уже идти по пустой дороге. Дорога это, понятно, не даже близко не припоминала Ягеллонского тракта, но она имела, по крайней мере, утрамбованную поверхность, по которой легко было идти.

Через пару часов он добрался до какого-то села. Чьё оно было – турецкое или армянское, он не имел понятия. Наверное, всё-таки, турецкое – раз жители не ушли на восток, а где-то в глубине лаяли собаки. Капитан Ницеевский взвёл курок своего револьвера и, отодвинув занавеску (дверь была открыта). Хозяев он нашёл на крыше, где они спали, то есть уже не спали, а прислушивались к шуму, доносящемуся из дома. К счастью для капитана, они были слишком перепуганы его вторжением, чтобы поднять тревогу и разбудить соседей.

Хозяин дома (жена, прижав к себе детей, сидела тихо, как мышка), увидев ствол «кольта», сразу понял, что от него хочет «юзбаши-эфенди». Что-то бормоча то ли по-турецки, то ли по-армянски, он собрал мешок самой разной еды – от сушёного мяса до сушёных же фруктов (каких именно, Павел не понял – масляная лампа давала слишком мало света). К фруктам сушёным он добавил свежие персики, два из которых голодный «эфенди» съел сразу же, как десерт к какой-то копчёной колбасе. Уходя, он припомнил себе, что офицер Цесаря Многих Народов должен всё-таки чем-то отличаться от обычного разбойника, поэтому он вложил в руки хозяина гривну (этого, по его мнению, должно было хватить и за в три раза больший мешок). Хозяин, увидев блеск серебра, сразу же успокоился и, как показалось капитану Ницеевскому, собрался поторговаться, но стальной блеск атлантического чуда техники отвёл его от такого намерения. Флягу капитан наполнил в местном заменявшем колодец фонтане. Теперь, сытый, он был готов к походу через вражескую территорию.

Как раз на следующий день, спускаясь с другой стороны гор, он и наткнулся на уланского поручика и его вахмистра. Они, как оказалось, уцелели после разгрома при Ерзнка и тоже пробирались на восток, только другой дорогой, то конно, то пешком. Вначале они пробовали пройти через Карин, но город, как оказалось, был уже в руках турок, и они ушли в горы. В общем, теперь они точно знали, что враги окружают их со всех сторон. Поручик принял известие спокойно, даже стоически: «На то они, чёрт побери, и турки, чтобы мешать нам жить», а вахмистр просто почесал затылок.

Идти обратно через готы к Сперу было бессмысленно, и маленький отряд капитана Ницеевского отправился (впрочем, тоже через горы) в направлении города Саригамиш. Где именно этот город находится, никто из них толком не знал, но Сибириец (так и только так называл вахмистра его поручик) «точно помнил», что он расположен на восток от Карина.

Почему Игнатия Куника прозвали «Сибирийцем», выяснилось после пары дней путешествия с ним. На каждом привале он расписывал прелести Сибири и возможности, которые она открывает перед предприимчивым человеком. Сам «Сибириец», как оказалось, в своём вожделенном краю не был ни разу – зато, как он уверял, сразу по окончании службы намеревался, не ожидая ни дня, уехать в Иркуцк, где намеревался промышлять извозом. «А что», – говорил он, – «в Сибирь сейчас все едут, и не просто едут, а с багажом, и изрядным. А багаж, его надо везти – это туда. А обратно – товар из Китая идёт, чай, шёлк, всё такое, его тоже надо кому-то везти. А ещё там заводы-фабрики сейчас строят, что там твоя Хортица – так продукцию тоже вывозить надо, всё извозчику хлеб. Найду заказчиков, найму десяток-другой мужичков подводы водить и вот оно – добрый день, пан Куник, как здоровье, пан Куник, а что! Или ещё лучше – пан Куницкий, так звучит лучше!».

Планы у Сибирийца были с истинно сибирским размахом – в своих сибирских мечтах он уже видел себя послом на Цесарский Сейм от Иркуцкого воеводства или же сенатором от Восточной (Западной тоже может быть) Сибири. Пока же всё его имущество умещалось в единственном ранце (хотя поручик Чапский в приватной беседе рассказывал, что изрядную часть «багажа» Сибирийца занимают стопки золотых монет самой разной чеканки), которые тот добывал всеми правдами и неправдами. «Если когда-нибудь Бог решит снова послать на землю новый всемирный потоп, то если кто в нём и уцелеет, это точно будет Сибириец», – говорил он. Такая алчность (или же «практичность») Сибирийца ничуть не шла вразрез с выполнением его обязанностей, как подофицера – в чём-чём, а в трусости Игнатий Куник не был замечен никогда. Похоже, опасности и их преодоление он «собирал» точно так же, как свои золотые монеты.

Кстати, оказалось, что он не только не «сибириец», но и не «кракус», а даже и не «Куник». На одном из привалов он обмолвился, что родился ни больше, ни меньше, как в Москворуссии. Говорить о своём «цивильном» прошлом он не любил, но капитан, так или иначе, слово за слово, вытянул из него правду. Сибириец нехотя признался, что происходит из деревни Уваровка, что в Можайском воеводстве.

В войске он оказался после фатальной неудачи с любимой девушкой. Его невеста в самый последний момент вышла замуж за местного богатого лабазника⁹⁰. Разочарованный и обиженный на весь белый свет Игнатий Куницын, не желая каждый день видеть обманувшую его женщину под ручку с торжествующим соперником, поехал в Можайск и завербовался в местный полк. Позже (он так и не сказал, как именно, но капитан предполагал, что без изрядной взятки не обошлось) он перевёлся из Можайского в Краковский, причём кавалерийский, полк. Объяснялось это просто – в сформированных в Москворуссии частях было принято в приватных разговорах говорить по-москворусски (все разговоры по службе, а тем более, уставные команды, естественно, велись на польском), а у Куницына этот язык вызывал бередящие его старую сердечную рану воспоминания о бросившей его невесте. Записавшись к «кракусам» рядовой «Куницын» превратился в «Куника», точно так же, как он сам, «Никеев», стал в своё время «Ницеевским».

Отряд понемногу рос – к нему присоединился измождённый поручик Дружинко, с, оказавшийся (вот неожиданность!) младшим сыном хозяина знаменитого новгородского банка «Дружинко и сын» и «живыми счётами», способным сложить-умножить-вычесть-разделить что угодно в уме, а также «живой картой», помнящим все города, горы и дороги чуть ли не всей Европы в придачу с Арменией и Турцией, а потом – два украинца вместе с горцем с Татр. Последние не то, чтобы «прибились», а «чуть не взяли в плен» капитана Ницеевского и всех его людей. То, как они, держа капитана на прицеле, долго и упорно беседовали между собой на бог знает каком языке (даже каких языках, поскольку украинский и гуральский⁹¹ имеют между собой немного общего), выясняя, свои перед ними или чужие, довело поручика Чапского до приступа гомерического смеха. Наконец, решив, что турки вряд ли умеют разговаривать по-польски, они перешли в подчинение капитана Ницеевского, отрапортовав по всей форме, хотя и с жутким акцентом (опять же – акцентов было два).

-----------------------

⁹⁰ Лабазник (москворусск.) – хозяин мучного склада (лабаза)

⁹¹ т.е. диалект горцев с Подгалья

А потом, когда его отряд пополнился десятком армянских солдат и встал вопрос об очередном пополнении запасов провизии, они решили напасть на штаб-квартиру предводителя башибузуков в каком-то придорожном армянском селе, о которой им рассказал, прежде чем умереть, пленный турецкий оборванец. Им всем хотелось мстить и хотелось есть, поэтому возражений против решения их капитана не было.

В селе не оказалось главного «волка» (того самого, о котором предупреждал офицеров «Московского» покойный генерал Госевский), но зато, перебив охрану дома, где как раз и должна была находиться эта штаб-квартира, они нашли там нечто, что можно было назвать «полевым борделем» – несколько комнат с пленными армянками, которых башибузуки использовали «для развлечения» по мере надобности. И именно там ему пришлось успокаивать выкрикивавшую на незнакомом языке непонятные горькие слова совершенно голую девушку, имени которой он тогда ещё не знал.

Тр-рах! От выстрела задрожал воздух. Капитан Ницеевский вскочил на ноги.

– Всем занять круговую оборону! – солдаты были уже на ногах и сжимали оружие, – Часовой! Доложите, что происходит!

– Осмелюсь доложить, сюда подходит группа вооружённых людей численностью, как минимум, до плутонга, – отрапортовал Сибириец, предусмотрительно укрывшись за деревом и держа карабин наизготовку, – Вот они!

Действительно, на гребне холма замерли (тоже с карабинами наизготовку) люди в странной форме. Капитан Ницеевский внимательно присматривался к новому противнику.

[Urubana]

Действительно, на гребне холма замерли (тоже с карабинами наизготовку) люди в странной форме. Капитан Ницеевский внимательно присматривался к новому противнику.

Цесарские войска?

[moscow_guest]

Цесарские войска?

Униформа цесарских солдат не могла бы показаться капитану "странной".

Подробности, впрочем, воспоследуют. ;)

[Urubana]

Жду))))

[moscow_guest]

Люди с гребня холма точно так же настороженно присматривались к отряду капитана Ницеевского. Точно так же, как они – поверх стволов карабинов. Во-первых, их было значительно больше, чем его людей, во-вторых, их одежду можно было назвать «униформой» только с очень большой натяжкой. Некая упорядоченность в ней, правда, присутствовала. На всех были коричневые куртки и широкие синие шаровары, а вот уже с цветом широких поясов начинались разногласия – у одних они были синими, у других – красными, у третьих – какими-то то ли клетчатыми, то ли полосатыми, с его места было плохо видно. На всех были обычные в этих местах обмотанные войлочные шапки.

На турок пришельцы похожи не были – с лица армяне и турки, разумеется для северянина, относятся к одному типу, но башибузуки одеваются совсем по-другому (по сравнению с их лохмотьями одежду ополченцев Княжества можно считать парадным мундиром), а самое главное – им нечего делать в горах, они носятся по равнинам и убивают армянских селян, а не лазят по горам с риском попасть в засаду. Для облавы в горах нужен кто-то вроде курдских «мухаммадие», привычных к этому роду военных действий, или регулярной пехоты, способной спокойно и дисциплинированно прочесать склоны. Ни те, ни другие не надевают ничего подобного. Зато капитан Ницеевский слышал о достаточно экзотических нарядах, которые носят армянские ополченцы – даже те, кто шли вместе с ним, выглядели по-разному – командиры разных полков одевали своих людей в зависимости от имевшихся в наличии средств и собственной фантазии, зачастую довольно оригинальной.

Следовательно, перед ними армянские ополченцы, так же, как они уцелевшие после катастрофы и отходящие на восток. Иными словами, сейчас они целятся в своих союзников. А те, соответственно – в своих.

– Эй, не стреляйте, – капитан Ницеевский вышел из-за дерева, разведя руки в стороны, но не кладя пока что «кольта» в кобуру, – мы не турки!

Неизвестные ополченцы продолжали держать карабины наизготовку, но начали оглядываться куда-то назад. Может быть, просто не понимали по-польски? В любом случае, обязаны были понять, что язык этот явно не турецкий.

– Ми кракецекх! Энкернер энк менк!⁹² – теперь из-за дерева вышла Арпине, такая, как есть – в униформе хорунжего, с кинжалом на поясе, с непокрытой головой и с длинной чёрной косой, свисающей через плечо.

-----------------------

⁹² Не стреляйте! Мы друзья! (арм.)

Ополченцы с другой стороны начали опускать свои карабины. Павел должен был признать, что даже он сам был бы шокирован подобной неожиданной встречей, случись она где-нибудь на лесной тропинке с ним самим. Тем не менее, это был удачный момент, чтобы взять переговоры с гостями в собственные руки.

– Эй, кто у вас главный? Вы понимаете по-польски? – выкрикнул капитан Ницеевский, переводя взгляд с одного стоящего наверху армянина на другого.

Если всё же окажется, что они не понимают, пришлось бы договариваться с ними через переводчика, то есть «банкира» Дружинко, успевшего (неизвестно когда и как) выучить армянский. В таком деле участие женщины, да ещё и так странно (особенно по армянским обычаям) одетой, было бы явно нежелательным.

– Я здесь главный! – вышел вперёд один из ополченцев, шаровары которого были расшиты неким отдалённым подобием лампасов, – А ты кто тут такой?

Говорил он вполне понятно, только с изрядным армянским акцентом. Капитан Ницеевский подумал, что в этом ему повезло. А вот в остальном не очень – субъект явно игнорировал его офицерские эполеты.

– Капитан Павел Ницеевский, Пятьдесят Пятый пехотный полк! – капитан отсалютовал собеседнику, как бы не заметив столь вызывающего поведения.

– Хорошо устроился, капитан, – продолжал между тем командир ополченцев, даже не пытаясь представиться, – девок, вижу, набрал, не скучаешь, видать. Только вот полк у тебя какой-то маленький. Ничего, присоединяйся. Воробей в руках лучше, чем голубь не крыше.⁹³

-----------------------

⁹³ Польская пословица, эквивалент «Лучше синица в руках, чем журавль в небе»

– Благодарю Вас, командир, – поблагодарил его капитан Ницеевский, как ни в чём не бывало, – Постройте Ваших людей, я принимаю командование…, – он оценил количество ополченцев, – компанией, – он положил руку на рукоять сабли.

Павел уже отчётливо представлял, что сейчас произойдёт, но это его не пугало, он видел всю сцену отстранённо, как-то «со стороны», и понимал, что всё делает правильно и другого пути просто не существует. Оставалось надеяться, что Чапский, Сибириец, «банкир» и остальные его люди правильно поняли отведённую им роль. Уж за Арпине он был совершенно спокоен.

– Ты! Принимаешь командование! Моими фидаинами! – скорее рыкнул, а не рассмеялся армянин, – А вот это ты видел? – он хлопнул себя по ягодице.

Капитан Ницеевский молчал, не снимая руки с сабли, и ждал, пока фидаин «заведётся» и сам сделает то, что от него ожидалось.

– Вы, поляки, думаете о себе невесть что! – объявил не представившийся командир, – Великие, могучие, непобедимые! Наш цесарь, наше Цесарство! И где это ваше Цесарство со всеми этими вашими многими народами теперь! – распалялся он всё больше, – Турки взяли вас с вашим паршивым гетманом, как берут паршивую шлюху!

Павел по-прежнему молчал, хотя и был наготове.

– Да я тебе даже ломаного гроша не дам, не то чтобы своих людей! Я тебя самого зарежу и в землю закопаю!

Две сабли выскочили из ножен одновременно и с громким звоном встретились на полпути. Ни одному из противников не удалось зарубить соперника одним ударом. Они отошли и начали движение по кругу, рассчитывая подловить другого на опрометчивом движении. Точнее, таковы были планы армянина, капитан Ницеевский намеревался сделать нечто совсем другое.

Павел перебросил саблю в левую руку. Вообще-то левой рукой он фехтовал несколько хуже правой, но его противник этого наверняка не знал. Правой же он выхватил из кобуры револьвер, взвёл курок большим пальцем (в Бранденбурге пришлось потратить изрядное количество времени, отрабатывая это движение) и выстрелил, пока его противник только начал делать свой выпад. Пуля калибра одиннадцать с половиной миллиметров пресекла атаку командира фидаинов. Он на мгновение остановился, а затем так же в полный рост рухнул на землю. Сабля выпала у него из рук.

– Baczno??!⁹⁴ – в свой голос Павел вложил все силы, которые у него были.

– Лсел болорин!⁹⁵, – голос Арпине был значительно тоньше, чем у её мужа, но ничуть не менее громким.

Чапский, Сибириец и прочие выступили вперёд. Даже Дружинко – и тот с решительным видом взбирался к растерявшимся фидаинам.

– Kompania! W dwuszeregu! Zbi?rka!⁹⁶

-----------------------

⁹⁴ Смирно! (польск.)

⁹⁵ Слушать всем! (арм.)

⁹⁶ Компания! В две шеренги! Стройся! (польск.)

Тех из фидаинов, которые не спешили встать в строй сами, подгоняли его «старые» солдаты: кого просто рукой, а кого и пинком под зад. Они выстроились вдоль гребня горы в относительно ровном строю, когда все сроки, отведённые на это регуламинами, давно уже прошли. Ничего, войско цесаря сумеет сделать человеком любого цивильного разгильдяя.

– Меня зовут капитан Павел Ницеевский! С сегодняшнего дня вашей компанией командую я! Все мои приказы, а также приказы назначенных мной командиров вы выполняете беспрекословно!

С правой стороны от него стояла Арпине – как всегда, в униформе, с кинжалом и с косой через плечо. Место с левой стороны занял Чапский, справа от Арпине встал Дружинко. На фланге шеренги застыл по стойке «смирно» Сибириец. Бывшие при нём солдаты заняли места командиров плутонгов и дружин, как-то на глазок распределив их между собой. Всё шло так, как оно и должно идти на общем построении.

– Вы все меня поняли?! Поняли, я спрашиваю?!

– Tak jest.⁹⁷

– Nie s?ysz?! G?o?niej!⁹⁸

– Tak jest, Panie kapitanie!⁹⁹

– G?o?niej! G?o?niej, m?wi?!¹⁰⁰

– Tak jest, Panie kapitanie !!!¹⁰¹

Что касается предыдущего главы фидаинов, имя которого так и осталось неизвестным, то капитан Ницеевский решил похоронить его сразу после построения. Как-никак, это была христианская душа.

-----------------------

⁹⁷ Так точно. (польск.)

⁹⁸ Не слышу! Громче! (польск.)

⁹⁹ Так точно, господин капитан! (польск.)

¹⁰⁰ Громче! Громче, говорю! (польск.)

¹⁰¹ Так точно, господин капитан!!! (польск.)

Изменено 17 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[Urubana]

ИМХО как то мэрисьюшно вышло, хотя это все таки только мое мнение)))) Но по крайней мере он их не в одиночку и голыми руками, всех убил, как это часто бывает в книгах)))))))

[moscow_guest]

ИМХО как то мэрисьюшно вышло, хотя это все таки только мое мнение)))) Но по крайней мере он их не в одиночку и голыми руками, всех убил, как это часто бывает в книгах)))))))

Почему "мерисьюшно"? Убить надо был только одного, а остальные банально подчинились победителю (а куда им деваться?). Конкурент капитана накачал себя адреналином и банально не пропустил в голову мысль, что его противник, кроме сабли, может пустить в ход и огнестрел.

Собственно, мне очень понравилась аналогичная сцена в "Индиане Джонсе и последнем крестовом походе". :secret:

Изменено 16 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[Urubana]

Почему "мерисьюшно"? Убить надо был только одного, а остальные банально подчинились победителю (а куда им деваться?).

Дать залп по победителю? Именно это мне кажется "мэрисьшным" что все так просто подчинились, вместо того что бы убить капитана и Арпине. Ну или взять его в заложники, или направить стволы на Арпине и угрожать ее жизни.

[moscow_guest]

Дать залп по победителю? Именно это мне кажется "мэрисьшным" что все так просто подчинились, вместо того что бы убить капитана и Арпине. Ну или взять его в заложники, или направить стволы на Арпине и угрожать ее жизни.

Тут есть несколько аспектов, почему они так не сделали.

а. Они привыкли, что "цесарский" всегда выше "княжеского" - просто по определению.

б. Они деморализованы поражением и надеются в первую очередь на командира (типа - "он знает, что делать").

в. Им, по большому счёту, наплевать, кто ими командует, лишь бы вывел отсюда.

г. Чтобы взять заложников, нужно принять решение, а некому - командир мёртв.

д. Формально капитан в своём праве - как старший по званию (тем более "цесарский"~"белый человек") именно он должен принять командование.

Соответственно, с точки зрения ополченцев имеет место классическая "битва двоих альфа-самцов", а их дело - идти за тем, кто возьмёт верх.

[sanitareugen]

Более того, он принял командование, пусть с этим прежний командир и не согласен. То есть для хотя бы части - это не убийство командира, а военно-полевая кара за непослушание.

Да и не уверен, что прежний предводитель "выбран демократическим путём", вполне возможно, что он принял власть, кого-то и застрелив, или хотя бы запугав.

[Cмельдинг]

* марширует с плакатом "moscow_guest велик!!!"*

[moscow_guest]

* марширует с плакатом "moscow_guest велик!!!"*

Ну вот, дослужился

Л.И.Брежнев, 1976 г., после присвоения ему звания Маршала Советского Союза (с)

:drinks:

Изменено 17 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[Urubana]

Тут есть несколько аспектов, почему они так не сделали.

Ну тогда снимаю все свои возражения )))) Убедили)))

Жду проды.

[moscow_guest]

Остаток дня капитана Ницеевского прошёл в налаживании управления новой компанией. Прежде всего он сделал перекличку. Всего в его распоряжении оказалось восемьдесят шесть человек, включая его собственных – вполне полноценная компания. «Приблизительное» разделение на плутонги, которое осуществили его люди в момент «начального построения», оказалось на удивление удачным по количеству людей в каждом плутонге. Некоторых ополченцев пришлось, однако, переместить из одних плутонгов в другие так, чтобы в каждом оказалось примерно одинаковое количество солдат, понимающих по-польски.

В связи с тем, что его «старые» солдаты оказались командирами дружин и плутонгов, капитан Ницеевский повысил их в звании: так Джахоенко и Кургоченко стали отныне капралами, а Дылонг – сержантом. Нашивки им придётся самим вырезать ножом из каких-нибудь старых обрывков в заплечных мешках. Сибириец тоже получил повышение – он стал старшим вахмистром и остался, таким образом, самым старшим из всех имевшихся в его распоряжении подофицеров. Это вполне устраивало капитана – он уже привык полагаться в управлении солдатами именно на него.

Впрочем, на сегодня (а, скорее всего, и на завтра) у Сибирийца было другое, гораздо более важное задание, чем муштра ополченцев. Капитан Ницеевский отправил его в разведку окрестностей. Было совершенно недопустимо, что они продвигаются вслепую, не имея ни малейшего понятия, где находится неприятель. Пока что им везло, но то, что проходит с двумя десятками, не пройдёт с сотней с лишним. Отдельно от Сибирийца он выслал новопроизведённого капрала Джахоенко – если у Сибирийца он доверял его исполнительности, то у жителя Кавказа – его знанию гор. Пока оба разведчика выбирали людей, с которыми им предстояло идти (что несколько убавило число «стариков», хотя украинец неожиданно взял с собой двоих солдат «нового» состава), Павел при содействии поручика Дружинко (наконец-то после расспросов их новых товарищей сообразившего, где они находятся, и нарисовавшего некое подобие карты ножом на земле) устанавливал, в каком направлении должны производить поиск обе группы.

Конечной целью их движения должен был быть город Саригамиш, точнее, его окрестности, ещё свободные от турок. Потом, как утверждал поручик, вырезая ножом направление ещё дальше на восток, нужно было двигаться на Карс и далее – через Восточную Армению (о которой не известно даже, есть там уже турки или нет) севернее какого-то озера на территорию собственно Цесарства в Закавказье. Когда «банкир» начал рассуждать об опасности сбиться с дороги и попасть то ли в Картлию, то ли в Кахетию, правители которых (или которой – Павел так и не понял, одно это государство или два) не особенно любят ни армян, ни Цесарство, капитан резко его прервал. Рассуждения поручика Дружинко о чём угодно могли продолжаться часами, а времени им терять не стоило.

Лунная ночь – лучшее время для разведки, так что капрал и старший вахмистр ушли вместе со своими людьми, не дожидаясь захода солнца. «Новые» солдаты были сами, беженцев с ними не было, так что увидев пришедших с капитаном женщин, они поглядывали на них со всё возрастающим интересом. Те, надо сказать, тоже были весьма заинтересованы новыми мужскими лицами (и торсами), что вызывало понятное недовольство тех из его «стариков», что уже успели «сойтись» с некоторыми красавицами.

Павел поморщился. Что ему нужно сегодня в самой меньшей степени, так это драки из-за женщин, да и драки вообще. Которые, увы, неизбежны, если всё пустить на самотёк. Худшее, что может случиться с армией – это безделье и отсутствие общей цели. Тогда на первое место у солдат выходят цели маленькие, частные: лучше поесть, лучше поспать, увильнуть от работы. А раз общей цели (по крайней мере, до возвращения разведчиков) нет, следует её им выдумать. К примеру, заставить их заняться строевой подготовкой на какой-нибудь относительно ровной поляне. Желательно так, чтобы к вечеру они все вымотались до конца и выбились из сил, став, таким образом, неспособными к чему-либо ещё.

Лучше всего получалось «гонять» ополченцев, как ни странно, у поручика Дружинко. Умеющий проводить прямые линии и перпендикуляры, как в голове, так и на земле, он занимался теперь построением прямых линий из людей.

– Pluton! W szeregu! Zbi?rka!¹⁰²

Польские команды армянские ополченцы, слава Богу, понимали, хотя бы потому, что других в Армении не было.

– Baczno??!¹⁰³

– W lewo – zwrot!¹⁰⁴

– W ty? – zwrot!¹⁰⁵

-----------------------

¹⁰² Плутонг! В шеренгу! Стройся! (польск.)

¹⁰³Смирно! (польск.)

¹⁰⁴Нале – во! (польск.)

¹⁰⁵Кру – гом! (польск.)

Раз за разом ополченцы выполняли команды «банкира» всё более слаженно, во всяком случае, уже перестав путать правую и левую сторону.

Чуть в стороне капрал Кургоченко учил своих людей ползать по-пластунски:

– Ворушай сiдницою! Та не так! Нижче! Нижче! Не пiднiмай її вiд землi! Повзий далi! Ще далi! Швидше! А щоб тебе муха!

Оставалось надеяться, что украинскому наречию армяне тоже успеют выучиться, и, желательно, быстрее.

Дылонг строил и перестраивал своих в самые немыслимые линии и прямоугольники. Иногда успешно, иногда – не очень, но в целом всё правильно. Ополченцы потели, краснели и тяжело дышали.

С парой из них капитан Ницеевский немного поговорил. Они оказались совсем не из этих мест, а совсем издалека – из окрестностей самой столицы Ерзнка. Опустив голову, они признались, что с поля битвы попросту сбежали, когда попали под обстрел турецкой артиллерии с того направления, которое они поначалу считали тылом. Потеряв чуть ли не половину своего состава в столкновениях с турецкой кавалерией (единственное, что удалось узнать конкретно, так это только то, что так «обкорнала» ополченцев именно регулярная кавалерия, а не башибузуки) полк (а изначально это был именно «Семьдесят Второй полк ополчения Княжества») отказался от идеи двигаться по дорогам и ушёл в горы, где и блуждал все эти две недели, прошедшие с трагического Шестого Сентября.

По дороге остатки полка рассыпались на части. Причины были просты – кто-то, махнув на всё рукой, подался туда, где раньше был его дом, кто-то решил, что знает дорогу «в Польшу» лучше других, и ушёл, кто-то с кем-то поссорился – и тоже ушёл. В общем, осталась только эта, так кстати попавшая в руки капитана Ницеевского, компания. Точнее – сборище вооружённых мужиков в грязной униформе, из которой он был намерен сделать компанию войска, Цесарства или Княжества – неважно, пока что своего собственного. Пусть она называется… ну, допустим, «Фидаины Христа» – для начала сойдёт, тем более что они и без него называют себя как раз так.

Между прочим, оказалось, что в заплечных мешках «Фидаинов Христа» имелось в наличии изрядное количество съестного, да и сами они не выглядели изголодавшимися. Объяснялось это просто – башибузуки, уничтожая армянские сёла, не трогали турецких, становившихся, таким образом, лакомым куском для фидаинов. Башибузуки уходили, фидаины приходили – и селянам турецким приходилось платить их долги селянам армянским. Что ж, такова война. Капитан намеревался превратить подобные грабежи в «организованные реквизиции» (есть-то солдатам надо в любом случае) и ограничить неизбежное при этом насилие необходимым минимумом.

Ревизию содержимого мешков капитан провёл в перерыве между занятиями. Это, естественно, вызвало глухое недовольство его «новых» людей, но решительный вид «старых» заставил их примириться с неизбежностью. Для демонстрации серьёзности своих намерений капитан Ницеевский заставил вынуть из мешков всю снедь, а потом, проследил, чтобы она была переложена так, чтобы у каждого оказалось примерно одинаковое её число. После этого он объявил, что выпорет каждого, посмеет украсть что-то у товарища. Для придания веса словам капитана Кургоченко изображал самые зверские мины, на которые был способен (а был). Всё равно, Павел был уверен, что завтра у украинца точно найдётся повод поработать своей нагайкой, которую он, как примерный казак, сохранил, даже потеряв коня. По предварительным прикидкам выходило, что еды у них в запасе примерно дня на три. А потом придётся пополнить её запасы, отобрав у неприятеля. Какого именно и где – предстояло оценить по возвращении разведки.

День подошёл к концу. Когда над лесом появились звёзды, а где-то между кронами забрезжил свет полумесяца, капитан Ницеевский провёл вечернее общее построение (на этот раз это было больше похоже на нормальное войско) и объявил отбой. Большинство его людей, и «новых» и «старых», прямо-таки повалилась с ног, и заснуло прямо там, где стояла, благо особой разницы на поляне не было – многим не понадобились даже костры. Оно и хорошо – меньше Караулы Павел тоже назначил «смешанные», так что можно было рассчитывать, что врасплох их не застанут. Сам он тоже вымотался за этот кошмарный день выше всякой меры и чувствовал единственное желание – забыться и заснуть, как его солдаты.

Но увидев, как на него смотрит Арпине, он понял, что силы ему ещё понадобятся – и притом много. В самом деле: первая брачная ночь в свете звёзд и луны под соснами на собственном расстеленном плаще и с храпящими чуть поодаль фидаинами – разве не об этом пишут все авторы французских романов? Арпине, похоже, считала точно также, а в льющемся с неба серебряном свете сияла прямо-таки неземной красотой. И ещё она была такая тёплая…

В общем, на следующий день капитана Ницеевского по-прежнему тянуло в сон, но дел было по-прежнему невпроворот.

Изменено 18 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[moscow_guest]

Следующий день прошёл так же, как предыдущий. Солдаты маршировали, ползали, падали и вставали. Потом снова строились, маршировали, падали, вставали и ползали. Будь это в Потсдаме, он использовал бы соседнюю поляну в качестве стрельницы, но здесь, в горах, послать за пулями и порохом на склад было решительным образом невозможно, так что о стрелковой подготовке приходилось забыть.

Что касается женщин, то их он занял приготовлением еды. Сварить что-то вроде супа здесь было невозможно – вода была только та, которая во фляжках, а до ближайшей реки, родника или колодца ещё нужно было дойти. Поэтому оставалось только жарить то мясо и колбасы, которое было в наличии. За хворостом во главе группы армянок он отправил Арпине – после вчерашней ночи у жены было деятельное настроение, и она ни за что не хотела сидеть на месте. Занять же её «лучшим делом» при свете дня и на глазах своих людей он, естественно, не мог. Для охраны он выделил им троих солдат – одного «старого» и двоих «новых». Оставшихся он тоже занял делом – расчищать от сухих веток участок для костра, чтобы ненароком не подпалить весь лес.

Когда группа вернулась обратно, под глазом у одного из «новичков» сиял огромный синяк, а к порезанной щеке он постоянно прикладывал какую-то тряпицу. Армянки бросали на него презрительные взгляды, а Арпине периодически поглаживала кинжал у себя за поясом. Было заметно, что бедолага старается держаться от «капитанши» как можно дальше, правда, к остальным женщинам, старается тоже не подходить. Увы, убежать от изрядного роста рядового Тертерянца (так назывался его «старый» солдат) он не мог, и поэтому на каждом шагу затравленно озирался по сторонам. Увидев капитана, рядовой затрясся, как осиновый лист, но убежать не убежал, видимо из-за трясущихся коленей. Ожидал он, похоже, самого худшего и, несомненно, дождался бы, если супруга капитана пожаловалась бы мужу на его поведение. Павел понимал, что позволь он кому-либо обижать свою жену, с уважением фидаинов ему придётся распроститься навсегда, так что он уже приготовился потратить ещё одну пулю из барабана револьвера.

Но Арпине не сказала ни слова. Она просто прошла мимо незадачливого охранника, сильно толкнув его плечом. Вслед за ней это проделали и прочие армянки, при чём несчастный боялся даже отойти в сторону. Наконец, Тертерянц не стал миндальничать, а прикрикнув на нарушителя порядка: «С дороги!», так толкнул его, что тот полетел лицом прямо в пыль, а потом долго ловил ртом воздух, стоя на четвереньках. Тертерянц же подошёл к капитану Ницеевскому, отсалютовал, как полагалось, двумя пальцами и объявил:

– Господин капитан, Ваше задание выполнено! За время моего дежурства никаких происшествий замечено не было! – и переглянулся с Арпине.

Следует отметить, что гонявший поблизости своих «орлов» Кургоченко приостановил занятия и построил свой плутонг по стойке «смирно» – чтобы те могли как следует насладиться изощрённым унижением фидаина Дарбинянца (так звали неудачливого насильника), которым капитан Ницеевский решил заменить смертную казнь. Увидев, как неудачник ползает по земле, они расхохотались совершенно гомерическим смехом. Здесь вмешался капрал, и всему его плутонгу пришлось многократно падать и вставать обратно. Виновника всего этого безобразия Павел тоже отдал в руки украинца, который стал показывать подопечным (на примере Дарбинянца, само собой), как следует «снимать» вражеских часовых, чтобы они не успели издать ни звука.

Что касается Арпине, то её это приключение даже рассмешило. Поцеловав мужа в щёку и немного поотнекивавшись, она рассказала капитану, что нападению подверглась вовсе не она, а одна из её подруг. Похотливый фидаин, однако, достал от не растерявшейся Вардануш коленом… по соответствующему месту, потом кулаком в глаз от рядового Тертерянца, а потом, сама Арпине, как старшая, оставила ему на щеке памятку своим кинжалом. В общем, великан Тертерянц был прав – никаких происшествий не было.

Обед получился почти что семейный. Потом после небольшого отдыха капралы вместе с солнцем продолжили выжимать из фидаинов седьмой пот. Ночь прошла без происшествий – все, кроме Павла и Арпине (капитану, правда, послышались похожие звуки откуда-то с другой стороны), по-прежнему спали без задних ног. Утром капитан провёл уже привычное построение: за две ночи никто не дезертировал – и это уже само по себе было хорошо.

А потом вернулся Сибириец и, кроме своих людей без всяких потерь, привёл ещё кое-кого, кто, по мнению старшего вахмистра, мог оказаться полезным для его капитана. Что ж, он не ошибся.

[Antabus]

:angry22: ... на самом интересном месте!

[moscow_guest]

... на самом интересном месте!

Закон жанра, однако... :secret:

[asdetr]

Тут с некоторым опозданием возникла мысль - а не совершил ли генерал Госевский большой ошибки со штыковой атакой? Если у него было большое превосходство в стрелковом оружии (винтовки Дрейзе против штуцеров) - не следовало ли ему навязать противнику перестрелку, тем более, что у него же чуть раьше с курдами получилось так удачно?

[Владислав]

Закон жанра, однако...

Ну так нельзя :resent:

[moscow_guest]

Тут с некоторым опозданием возникла мысль - а не совершил ли генерал Госевский большой ошибки со штыковой атакой?

Фактор времени, однако. Пока он перестреливается с одним турецким полком, могут подойти и другие турецкие части, и он окажется в окружении. Или он раскидает вражескую пехоту, не успевшую укрепить позиции, сейчас же, или его раздавят подошедшие подкрепления. А к Госевскому-то точно никто не придёт на помощь. В общем, пан или пропал, особых вариантов нет.

Если у него было большое превосходство в стрелковом оружии (винтовки Дрейзе против штуцеров) - не следовало ли ему навязать противнику перестрелку, тем более, что у него же чуть раьше с курдами получилось так удачно?

Курды - это одно, а регулярная пехота - совсем другое. Его турецкому оппоненту достаточно перекрыть дорогу и ждать помощи, а Госевскому "нужна одна победа".

Изменено 19 Jul 2012 пользователем moscow_guest

[Nagel]

Тут с некоторым опозданием возникла мысль - а не совершил ли генерал Госевский большой ошибки со штыковой атакой? Если у него было большое превосходство в стрелковом оружии (винтовки Дрейзе против штуцеров) - не следовало ли ему навязать противнику перестрелку, тем более, что у него же чуть раьше с курдами получилось так удачно?

А мне непонятна вялая реакция Цесарства на действия турок.

Неужели у поляков такая слабая армия?

Почему не было попытки отбить Трапезунд высадив десант ЧФ?

Почему в Армению были переброшены такие маленькие силы?

Что делает группировка цесарской армии в Фракии и районе проливов?

Напрашиваются 2 вывода:

1. Цесарство очень недооценило турок - считалаа что новая Турецкая империя такая же как старая османская - с бардаком и коррупцией.

2. Цесарство сознательно сдало туркам обнаглевшего вассала - Княжество искало себе нового покровителя? Англию, Францию, Австрию?