Книги Евгения Токтаева

[Инженер]

Тут Каминский пишет околоримскую мрачнятину, как я понял дарк-фэнтезийную.

И чё-та тоже захотелось.

 

– Вот, Неваляшка, смотри. Если он бьёт сверху, вот так, то щит выше и наклони верхний край вперёд. Видишь? Рука его в кромку придёт. Можно кость сломать. Понял?
Бергей ни словом, ни жестом не отреагировал, но Скариф к этой предерзостно-угрюмой роже уже привык. Хотя и постоянно хотелось накормить злобного щенка песком.
– Встань с Тремулом. Работайте.
Стабиула-Неваляшка повернулся к тирону, лет на пять старше себя. Тот был вооружён, как мирмиллон, а Бергей, как "фракиец".
– Наставник! – возопил Тремул, – можно не с ним?
– Да что ты за ссыкливая псина! – рассердился Скариф, – работать!
– Он отбитый! – выдохнул, будто всхлипнул гладиатор, которого "Дрожащим" прозвали вполне заслуженно.
– Работать!
Бергей смотрел исподлобья. Здесь, в школе Креонта, у него только такой взгляд и видели. Он редко говорил и спустя почти месяц, как попал сюда, всё ещё напоминал дикого зверя. Если бы не Фламма, все обитатели школы считали бы его немым. Кухонному мальчишке удалось кое-что вытянуть из сына Сирма и благодаря ему Скариф выяснил, что Бергей из семьи знатного воина. После чего доктор уже не удивлялся весьма сносному обращению с мечом в исполнении пятнадцатилетнего сопляка. Лучше большинства тиронов, а ведь все они были старше.
Креонт испытывал те же затруднения, что и его главный конкурент, Гай Помпоний – лучших гладиаторов скупщики, не жалея денег, выманили у ланист для великих игр Траяна. Увезли в Рим. Опытных осталось немного и даже на их фоне Бергей смотрелся весьма недурно.
Юноша поднял щит, изготовился. Тремул пританцовывал перед ним. Деревянный меч в его руке находился постоянно в движении, но скупом на размах. Дрожал.
Бергей шагнул с левой ноги, ударил щитом в щит, сразу же шаг вправо, и выпад. Слегка искривлённая наподобие серпа деревяшка метнулась бурой молнией в намерении подсечь колено сбоку сзади. Тремул всё же успел закрыться своей здоровенной "дверью". Укол в ответ, но мимо, в щит.
Бергей двигался очень быстро, а его противник топтался на месте, поворачивался, как неуклюже танцующий медведь, и немного пятился. Он почти не работал мечом, будто забыл про него, всей его невеликой выучки хватало только на то, чтобы помнить про щит, коим он худо-бедно парировал наскоки Бергея, да и то лишь потому, что скутум закрывал его почти полностью.
Неваляшка обнаглел, стал раскрываться и бить в щит противника ногой. Подглядел у Феррата и других, до того, как мальчики Помпония пустили им кровь в Филиппах.
– Чо ты! Чо ты, хер бодливый! – возопил Тремул, – уймись, козлота!
Бергей не отвечал. Римских ругательств он запомнил достаточно, но в словесные перепалки не втягивался. Лишь бил злее. Его уже и немногие оставшиеся опытные обитатели школы называли не иначе, как "бешеная псина".
– Ты, дрожащая членобаба! – рассердился доктор, – от кого ты пятишься? Это сопля зелёная перед тобой! Нападай, или я тебя сам порву от жопы до макушки!
Угроза немного подстегнула трусливого мирмиллона, он начал махать мечом. Пармула Бергея затрещала. Раз, другой.
– Коли! – рычал доктор.
Но Тремул, сердце которого рвануло в галоп, сих ценных указаний не воспринимал. Вновь прямой рубящий сверху… и хруст костей.
Мирмиллон истошно заорал. Бергей сотворил с ним именно то, что продемонстрировал ему Скариф – верхним краем щита навстречу вверх под рубящую руку.
Бергей сбил противника с ног. Тот орал, рука явно сломана.
– Да ты что творишь, ублюдок?! – возопил Скариф.
Он подскочил к юноше и обрушил на него град ударов. Бергей защищался и двигался быстро, но опытнейший доктор всë равно моментально раскрыл его. И вот уже затрещали кости Бергея. Бедро, плечо. Не спасло и то, что у Скарифа не было щита.
Неваляшка покатился по песку.
Встал.
Вновь был сбит. Снова попытался встать.
Удар ногой опрокинул его на спину.
– Ты кого калечишь, мерзавец? Ты знаешь, сколько он стоит? – прошипел Скариф.
Доктора трясло от злости. Увечья в подготовке "ячменников" совсем не редкость и Скариф сам наносил их нерадивым без зазрения совести.
Но только не сейчас, когда школа обескровлена и даже самый бестолковый тирон внезапно сделался очень ценным.
– В камеру его! – рявкнул доктор, – пусть остынет!
– Тебе то же самое не помешает, – раздался голос Креонта.
Скариф обернулся.
Секст Юлий выполз во двор впервые после трёхдневного запоя. Заливал горе. Не случалось ещё такого, чтобы проклятый толстяк уделал его всухую. Лучших из оставшихся парней утащили в мертвецкую. А тут продолжается порча имущества.
– Господин, – склонился Скариф, – прости меня, я погорячился.
– Оба поломались? – процедил ланиста.
Выглядел он скверно. Бледный, небритый, мешки под глазами. 
– Уверен, Неваляшка к утру оклемается, – пообещал доктор, – и верно, невероятно живуч. Никогда не видел такого прежде.
– Ладно. Не бери в голову. Все мы сейчас не в себе. Скажи лучше, что думаешь о парне.
– О Неваляшке?
– Да.
– Злобный и упрямый малолетка, – ответил Скариф, – никогда не видел, чтобы об раба сломали столько палок, а он продолжал смотреть зверем.
– Так и молчит? – спросил ланиста.
– Да, слова не вытянешь. Но какой же способный! На лету схватывает. И невероятно живуч. Завтра даже синяков не будет. Никогда такого не видел.
– Мелкий с ним болтает, мне доносили, – сказал ланиста, – через него надо парня разговорить. Может он колдун и ему помогают варварские боги? Это следует выяснить. Бесплатный сыр, Скариф, только в мышеловке. Надо бы узнать, какова будет цена таких способностей.
– Может он сам не знает.
– Может и так. Но Мелкого надо научить. Языком чесать осторожно, но в правильную сторону. А вдруг этот парень – наше спасение? Аккуратнее надо, Скариф. Не ломать. Тоньше работай.
– При всё уважении, господин… – набычился доктор, который совершенно не представлял, как это – "тоньше".
– Да знаю, – отмахнулся ланиста, – что не понимаешь. Я и сам не понимаю. Думать буду.
Бергей лежал на старом пропахшем потом тюфяке и скрипел зубами. Доктор, похоже, сломал ему ключицу, и так взбеленился, что даже осмотреть не удосужились. Да и наплевать. Кости срастались и очень быстро. Бергей понимал это по тому, что под кожей бегали сто тысяч муравьёв.
Ныли мышцы, ломило кости. Всё это было очень похоже на…
Бергей похолодел.
Какой сегодня день?
Он совсем потерял им счёт. Неужели этой ночью снова?
Мышцы скручивало, будто они превратились в волосяные торсионы баллисты. Глаза наливались кровью. Красная пульсирующая тьма неумолимо пожирала разум. Хотелось орать, выть.
В маленьком зарешеченном окошке камеры, почти по самым потолком, виднелся край серебряного денария, что горел на тёмно-синем небосводе.
– Бергей! – позвал Фламма, – я тебе поесть принёс.
Мальчишка с коптящей лампой сунулся в небольшое окошко на двери, в которое можно было просунуть миску с кашей. Надсмотрщики очень любили через них смотреть, как гладиаторы обжимаются с "волчицами". Давали советы и ржали. Те бесились.
– Уходи! – прорычал Бергей чужим низким хриплым голосом, – убирайся!
Фламма не послушался. Заглянул в окошко.
И заорал от ужаса.
Миска упала и разбилась вдребезги.
Мальчик попятился, не переставая орать. Повернулся и бросился наутёк.
– А-а-а! Та-а-ам!
– Что? – всполошилась стража.
Двое прибежали к камере Бергея.
А тот с разбегу обрушился на дверь. Она вздрогнула.
Охранники заглянули внутрь и тоже заверещали.
– Держи!
– Подпирай!
Дверь открывалась наружу, в коридор. Была она довольно прочной, висела на добротных петлях и запиралась надёжным железным засовом. Всё потому, что буяны, сильные, как Аякс, были в гладиаторских школах не так уж редки.
Но сейчас двери предстояло выдержать испытание, на которое она совсем не была рассчитана.
Она снова вздрогнула.
– А-а-а!
– На помощь!
– Держи!
– Та-а-ам! А-а-а!
– Что случилось?! – на шум прибежал доктор и с ним ещё двое охранников.
Никто не мог ничего объяснить, все орали от невыразимого словами ужаса.
Скариф заглянул в окошко и побледнел. Да что там, он даже поседел в одно мгновение.
Внутри камеры билась, рычала и выла здоровенная волосатая тварь с оскаленной мордой, в которой не было ничего человеческого.
Дверь ходила ходуном. Гвозди, которыми были прибиты петли, с каждым ударом вылезали всё сильнее.
– Брёвна! – заорал, срывая голос Скариф, – тащите!
Трое стражников бросились исполнять. На тренировочном дворе школы валялось несколько тяжёлых брёвен, которые гладиаторы таскали на плечах. Их подволокли к камере.
– Подпирай!
Один из охранников примчался с несколькими копьями.
– Дай сюда! – рявкнул доктор.
Волосатая когтистая лапа вылезла из окошка и шарила, до кого бы дотянуться.
– Н-на! – Скариф ударил копьём в окно.
Тварь внутри взвыла. Попал!
Копьё вырвалось у него из рук и исчезло в камере.
– Ещё!
Доктор схватил другое. Ударил снова, чувствуя, как наконечник продавливает плоть.
На дверь обрушился ещё один мощный удар. Тварь возопила как дюжина львов.
– Колите! – срывая голос взвизгнул ланиста, который тоже прибежал на шум, а теперь пятился, прятался за спины своих людей.
Несколько копий ударили одновременно. Тварь захрипела и будто бы обмякла. Удары прекратились.
– Убили? – прошептал Креонт, – оно сдохло?
– Открыть дверь? – прохрипел доктор.
– Нет! – взвизгнул ланиста.
До утра вся школа стучала зубами. Дверь решились отворить лишь тогда, когда солнце проделало половину пути к зениту.
Внутри лицом вниз лежал Бергей. Голый. На полу, в большой бурой высохшей луже валялись клочки его туники.
Юношу перевернули на спину древками копий. Он явно был жив, хотя и без сознания, а на теле виднелись лишь несколько еле заметных новых шрамов.
– Я ведь попал… – прошептал Скариф, – и не раз…
– Что это за тварь? – простучал зубами один из охранников.
– Надо добить! – доктор вскинул копьё.
– Нет! – воскликнул Креонт, – не смей!
– Почему? – удивился Скариф.
– Это же ликантроп! Настоящий ликантроп! Я слышал о нём. Говорили, будто человека-волка видели к северу от Керкинея.
– Тварь очень опасна, господин. Нужно немедленно её прикончить!
– Нет! – воскликнул ланиста, – тащите его в железную клетку, пока не очухался.
– Господин!
– Скариф, как ты не понимаешь?! Эта тварь дороже самого свирепого льва! Она не имеет цены!
– На ней не заработать, господин, – покачал головой доктор.
– Посмотрим, – отрезал ланиста, в глазах которого зажёгся алчный огонь.
Железная клетка в школе имелась. Бесчувственного Бергея впихнули туда и заперли. Когда он после полудня пришёл в себя, то на прутья уже не бросался. Скорчился в углу и молчал.
Креонт послал за бабкой-травницей, которая слыла в Амфиполе сагой, причём сильной.
Ведьма посмотрела на Бергея, дозналась у свидетелей подробностей произошедшего. Все они путались в показаниях. Одни видели волка, другие волосатого человека, третьи лемура. Бабка пошептала у клетки, подымила какой-то вонючей травой и подтвердила предположение ланисты:
– Ликантроп.
– Он снова… обернётся ночью? – проговорил, запинаясь, Креонт.
– Не исключено.
– Его можно убить? – спросил Скариф.
– Когда человек – да. Станет волком – хлопотно будет.
– Надо прикончить его сейчас, господин, – уверенно заявил доктор.
Ланиста поджал губы.
– Можно его опоить чемерицей, – предложила бабка, – тогда ночью вялый будет. А там и луна на убыль пойдёт. Сейчас-то, пока он человек, вы с ним справитесь.
Чемерица, геллебора – считалась лекарством от безумия.
– Вчера было полнолуние, – сказал ланиста, – это бывает только в полнолуние?
– Да, – подтвердила сага, – и один-два дня после.
– И если бы его вчера опоили, то он бы не обернулся?
– Возможно, – уклончиво ответила бабка.
– Тащи свою чемерицу, по оплате столкуемся, не обижу.
– Господин, это очень опасно, – снова подал голос доктор, – давай его просто прикончим. Поползут слухи, весь город на уши встанет.
– Да, – спохватился ланиста, и посмотрел на стражников, – никому ни слова! Всем по пятьдесят денариев. И чтобы языки за зубами. Кто будет его сторожить – стану доплачивать. А проговоритесь – сгною!
Стражники поспешили пообещать, что будут немы, как могила. Секст Юлий скривился. Видно было – не очень поверил.
Он наклонился к бабке и прошептал на ухо:
– А тебе триста. За молчание. И столько же, если его тихим и спокойным сделаешь.
Сага тоже часто-часто закивала.
– Тут не только чемерица потребна. Ещё кое-какие травы нужны.
– Ну так тащи, вари, чего там надо. Действуй, короче.
– Чего ты хочешь, господин? – встревоженно спросил доктор, – неужто приручить тварь надеешься?
– Он так-то денег стоит, Скариф.
– Да не таких уж больших.
Секст Юлий поморщился. Последние убытки вынуждали его цепляться за каждый асс, а тут ещё и непредвиденные траты для запирания языков.
– Приручить, не приручить, а кое-какое применение найду. Ты не трясись, Скариф, – сказал смелый ланиста, который ещё несколько часов назад вынужден был сменить запачканную тунику, – тварь конечно же следует прикончить. Но не бесплатно. Понимаешь?
– Нет, – признался доктор.
Ланиста вздохнул.
– Давай ещё месяцок поглядим на него. До Вулканалий? В клетке посидит. Всё ещё не понимаешь? Есть у меня одна идея.
Доктор скрипнул зубами.

 

Изменено 1 May 2025 пользователем Инженер

[Инженер]

Началась публикация книги "Волки. Часть 2. Дети ночи".

"Мы побеждаем, потому что боги за нас!" Так говорят римляне.
Но правда ли это? На чьей стороне боги? И боги ли они вообще?

Наступило мирное лето 107 года. Но для благополучного тихого провинциального городка Филиппы оно окажется очень неспокойным.

По несчастливому стечению обстоятельств на него обратят внимание такие силы, о каких смертным лучше бы не знать...

Выкладывается по две главы во вторник-четверг-воскресенье. Книга полностью написана. Финал будет 5 августа.

[Инженер]

Треугольник

Сколько ей было тогда? Совсем юная девчонка, на которую впервые надели платье с пышными юбками, обнажавшее грудь. Шла она гордо, задрав нос. Как нынешние спартанки в день Гимнопедий шествуют голые, чтобы всякий мог оценить их совершенство, отсутствие малейших признаков разгульной жизни, чревоугодия. Прочие эллинки в обморок упадут, если им предложат вот так прогуляться, пред взорами всего народа. Для них даже дорийский хитон, на боках не сшитый – ужас и разврат. А важные мужи устраивают судилище над Мнесарет-Жабой, за то, что осмелилась позировать Праксителю голой, изображая Афродиту. Как изменилось всё…

Она ведь тоже была спартанкой, хотя нынешним и не чета. Не родня. Первый раз её так одели, подобающе девице из знатного рода, к коему боги особо благосклонны. "Быков приносящая" невеста. И правда, саму впору сватать, сколько можно от людей прятать?

Сказать по правде, и не прятали. Да только ныне все взоры не на неё, сколько не задирай нос. Женихи богоравные и не смотрят даже, у них иное на уме. Другая должна назвать имя. Двоюродная сестра. Все взгляды только на неё, все думы о ней. У иных, особо нетерпеливых, уж и китуны пониже пупа красноречиво топорщатся.

А на эту Каллиройю сопливую, с двумя прекрасными гранатами[1] спереди, если и глядят, то не замечают. Серая утка, чирок, которую обрядили в цветастые тяпки.

Эх, если бы знать… Упрятать куда, отослать, да хоть за прялку усадить дурёху, с глаз долой… Когда бы им ещё пересечься? Да никогда!

Судьба… Она сильнее всех…

Они прошли мимо друг друга. Он обернулся. Вот ведь, мерзавец проницательный, солнце моё рыжее – знал, что обернулась и она.

– Радуйся, красивая!

 

***

 

Рыжий осторожно взял в руки табличку. Её недавно обожгли в печи, и теперь знаки ахейского письма сохранятся навеки.

– Жертвую Владычице Атане двадцать кувшинов вина, десять баранов и золотой браслет, – громко прочитал он.

А потом заметил, что брат ванакта только усмехнулся, подивившись скромности жертвы. Ещё бы, Рогач богат, и рассчитывает на ещё большее богатство после победы. Но Остров невелик, и его царь не может совершить гекатомбу[2].

Зато Рыжий обладал большим преимуществом перед другими богоравными героями. Правда невидимым. И стремился таковым его и оставить. Гордился им, но предпочитал помалкивать. Он хорошо различал, когда следует держать язык за зубами, а когда время говорить. И не просто говорить – разить словом, что в его устах острее меча.

Когда в собрании царей хмель брал верх над разумом и все они принимались хвалиться друг перед другом колесницами, резвыми лошадьми, красивыми рабынями и золотом, Рыжий всякий раз отмалчивался.

Одни думали – от стыда нищебродского. Царь свинопасов, сын Садовника. На китуне пониже спины дыра – задницу видать. И даже рабыни нет, чтобы заштопала. А чего рабыню-то не заведёт? Да тут половина лагеря – сплошь бабы! И все местные, не тащить же богоравным мужам их из-за моря. Здесь похватали. На всех достало. Правда поделить по уму не смогли, отчего немало шишек набили. И воют теперь, дескать, все беды от баб. Ну да, как обычно… Голова другая думает, не та, что на плечах, а пониже. От того и беды.

Как солнце за Узкое море упадёт, по лагерю не пройти, чтобы женских стонов не слышать. Кто-то наигранно поёт, сладострастно. Мало здесь искренности. Почти нет. Одна за браслетик золотой старается, другая просто за кусок хлеба. Лишь бы каждый день доставался. Некоторые и правда от боли… По-всякому тут.

У Рыжего в шатре всегда тихо.

Другие видели в его извечном молчании, покуда не спросят, признак… Нет, не великого ума, до такого их мысль не дотягивала. Хитрость они видели. Коварство. Дескать, молчит Рыжий, а сам глазами зыркает, всё подмечает, запоминает. Коварство его, конечно же, от зависти. А зависть откуда? Так нищеброд же!

Лишь свои, свинопасы, да и то не все, только самые близкие, знали – если бы скромность господина за серебро продавать – уже бы дворец больше, чем у ванакта отгрохал. А ему такой и не нужен.

Все они правы. Все заблуждаются.

Он действительно нищий, царь далёкого Острова на задворках Ойкумены. Да только не заботит это его совсем. Ни золото, ни власть не нужны.

Он действительно хитёр, а также коварен и мстителен. Паламед мог бы о том немало поведать, да уже не расскажет.

Что же до скромности… Рыжему тоже не чуждо тщеславие. Оно стоило жизни Аяксу Большому.

О том, каков он на самом деле, из всех смертных знают лишь трое. И среди них нет отца и матери. Только верный хромой слуга, любимая нянюшка-кормилица, да старый преданный пёс, что давно живёт вопреки пёсьей природе. Не сдаётся смерти. Ждёт. Они остались там, далеко за виноцветным морем. В его памяти.

Только трое.

Из смертных.

И я.

Гордость Рыжего – милость богини. Её дар – видеть незримое.

Отдавая табличку жрецу, он смотрел на меня. Я стояла напротив. Его взгляд скользил по золотистой чешуе доспеха, пышным многоярусным юбкам из красных и синих полос, шлему из кабаньих клыков. Он щурился от солнечного зайчика, что послал ему в глаза наконечник копья в тонких девичьих руках. Он видел длинные тёмные пряди волос, что трепетали от невидимого ветерка. И яркие синие глаза, ярче неба.

Он смотрел на меня и взгляд этот был мне дороже любых жертвенных даров.

– От царя Итаки! – возвестил старший жрец, принимая табличку.

Во всём потребен порядок. Много ныне жертв принесено Владычице Атане от разных царей. Как же ей распознать, чьи дары от кого, деля меж богоравными героями свою милость? Для этого всё должно быть сочтено и записано, а записи сохранены в храме.

Отцу, должно быть, до сих пор обидно. Много ли воды утекло с той поры, когда ему, Зевсу Диктейскому, жертвовали куда меньше, чем Колебателю Земли или Атане Конной? Люди забыли, а таблички помнят.

Нет нужды поминать былое, но едва ли он послушает этот совет. Неизменно стремится утвердить своё "Я" повсюду, докуда в силах дотянуться.

Громовержец, Отец народов трёх сторон света, что ныне пришли в великое движение. Дрожат от их поступи старые царства. Льётся жертвенная кровь и звенят незримые струны – нити, что тянутся от алтарей в невидимый мир богов. Отец теперь в большой силе, она всё возрастает. Давно уже шагнули в сторону с его пути те, кто прежде был в великой славе и мощи.

Ничтожного Зевса Диктейского, коему масла приносили меньше, чем Гере, сменил Додонский Бог Грозы, и уже прежний владыка этой части Ойкумены, Посейдон-Пелагий, Колебатель Земли, удовольствовался прозванием Средний, уступил дорогу. Я же, та, кто известна под именем Атана Потния Иквея, Владычица коней, великая богиня, назвалась Дочерью, рождённой без матери. Всё это – признание чужой силы, ведь нет в тонком мире ничего значимее имени, к коему относится также эпитетон. Здесь, в вечных сумерках, нет ни отцов, ни дочерей. Все мы дети Творца. Того, Кто Выше. Дочь, Отец – лишь символы. Просто слова. И нет ничего могущественнее этих "просто слов". Даже в мире смертных символ способен разрушить великое царство. Или построить на костях и пепле новое.

Царь Итаки передал табличку жрецу, а затем его люди принесли жертвы. Он наклонил голову так, чтобы я поняла – предназначено это лишь мне. Я улыбнулась ему в ответ и подняла руку. На ней уже блестел подаренный браслет, тот, что лежал на алтаре. Золотая вещица ныне воплощена одновременно в двух мирах. Она стала почти вечной.

Я стояла в круге ахейцев, видимая лишь для одного мужа, в излюбленном и неизменном своём облике. В этой части Ойкумены Атану Конную несколько столетий почитали превыше иных богинь и, щедро напитанная жертвенной силой, я могла без труда стать кем угодно, хоть совой, хоть Ифтимой, дочерью Икария, как тогда, при нашей первой встрече с моим рыжим солнцем. Поступала я так очень редко, не видела в том нужды, ибо от начала времён, от первых наших речей во снах смертных заметно отличалась от себе подобных. То, что неудержимо влекло их, пьянило, даже сводило с ума от жажды обладания, оставляло меня трезвой.

Мною руководили две иных страсти – познать и научить. Пряжа и холст, глиняный горшок, флейта, колесница, корабль, законы. Государство! Вот, что занимало меня без остатка, не оставляя место для суетных, ничего не созидающих мыслей о собственном облике или одежде. Образ девы в броне и шлеме, с копьём пророс в самую суть мою так крепко, что уже не изменить себе. Да и зачем?

Почти всегда смертные видели меня одинаково. Неосязаемую, доступную взорам избранных. И очень редко одетую плотью.

Сородичи мои были не таковы.

Вот Нинсианна-Иштар, здесь, на западе от её прежних, скажем так, угодий, быстро оценила, что ещё одной бабе с копьём ловить нечего. Человечишки запутаются. Война – это так сложно. Куда выгоднее сыграть в другую игру. Косность вредна. Всегда неплохо иметь две ипостаси. А лучше три. Или ещё больше. Хотя, нет, опять запутаются.

Главная ипостась Госпожи Утренней Звезды – война, жестокая распря. Но есть и другая – Любовь. Плотская, страстная. А здесь, на западе, какая любовь со всеми этими многослойными юбками? Ну совсем скверная. Пока герой их все задерёт, вконец утомится. В Чёрной Земле утомлением называют вечный сон, когда бренная оболочка уже туго спелёнута льном. Нет уж. Лучше что-нибудь воздушное. Будто пена морская. На далёком острове Алаши, став из Иштар Астартой, она даже новый эпитетон себе придумала про это – "Пенорожденная". А потом и новое имя. Ещё одно к многочисленным другим.

У неё это легко получалось – избавляться от одежды. И в тонком мире, а уж здесь, будучи одетой плотью – и подавно. А я так и не смогла победить саму свою суть. Она для всех нас теперь – как корни. Даже когда дерево свалишь – никуда не денутся.

Даже и мысли не возникало взглянуть на себя со стороны. И что бы там увидела? Мужеподобную бабу, с вечно строгим лицом. Одним и тем же, когда она-я подсказывает рабыням-мастерицам в ткацких мастерских ванакта новый узор, или придумывает законы для города своего имени.

А на лицах смертных, до кого снизошла, неизменно священный трепет. Владычица Атана, да. Оцепенение. А если без шлема, копья и величественной призрачной фигуры, если в редкие воплощения, но неизменно – умная, рассудительная и строгая жена. И опять мужи заикаются, от смущения.

Психопомп всегда потешался. Гляди, мол, как Пенорожденная грудями разок качнула перед носом одного пастушка и сразу наповал. Учись, как приобретать симпатии. Ты же любишь учить и учиться.

К великому обманщику, вору из воров, я всегда прислушивалась. Не было больше в тонком мире сущности, к коей лучше подходили бы слова – "родственная душа". Он – прадед моего Рыжего. И на целую вечность – единственный, кто способен понять…

Хотя шутки очень часто у него злые. Почти ведь смог, мерзавец, всех убедить, что "Реса" написал "Враг женщин"[3]. И где я принимала облик Афродиты и воодушевляла Париса, скажем так, несвойственным мне способом.

Может ли богиня принять облик другой богини?

Это выдумки досужих людей. Нет у нас никакого изначального облика, лишь многовековые привычки к атрибутам. Иногда странным и безобидным, вроде моего копья и шлема, бесполезным в тонком мире. Есть среди них и значимые, весьма и весьма, власть над стихиями, например, у Среднего и Младшего, "Отца, пришедшего последним". Недопустимость их узурпации оставалась неписаным, нерушимым правилом тысячу лет и сохраняла наш хрупкий мир от нового потрясения, подобного тому, что мы пережили под стенами Трои, на Поле Куру, у безымянного моста через туманную северную реку.

А может ли богиня надеть любое из лиц смертных, сменить внешность, будто одежду?

Конечно. Такова я и была, когда он вошёл в мегарон[4], где бабе не место. Тогда, в Спарте, куда съехались сто и ещё пятьсот богоравных героев, просить у Тиндарея руки его дочери.

Шутка это, конечно. Тридцать семь их было. Всего-то.

Мой Рыжий тоже "понаехал", сам не зная, зачем.

Мы оба встретили там друг друга и свою судьбу. Это оказалось не одно и то же.

 

***

 

Цари и герои стремились в Спарту. Один из них должен был стать мужем прекраснейшей из смертных женщин. Каждый рвался получить желанную награду, они жаждали править Спартой после Тиндарея.

Глупцы сами шли в ловушку, тщательно расставленную нами. Елена должна была стать нашим прекрасным оружием в предстоящей войне, что вызревала давно. Очень давно.

Не только на берегах Мисогийского моря[5]. Старые гнойники норовили лопнуть и в иных местах, бесконечно далёких друг от друга для обитателей тесных теменов[6], но слитых воедино в нашем космосе.

Там, в Спарте, каждый из нас хотел заранее присмотреться к смертным, кто из них станет избранником, нашим оружием победы. Пусть покажут себя на деле, кто чего стоит!

Я находилась там не ради Рыжего. Я не подозревала о его существовании. Моя рука в те дни незримо лежала на плече молодого аргосского царя Диомеда, сына Тидея и Дейпилы, моего избранника.

Рыжего во дворце никто не встретил. Он даже оскорбился. Одно дело, самому говорить, что Итака маленький и бедный остров. А другое – убедиться в этом на деле.

Во дворце все без порядка суетились, встречали ванакта. Вот уж жребий выпал – сделать великим царём этого человека. Я бы поступила по-иному.

Рыжий стоял у входа во дворец, перед ним метались рабы, ругались возницы и воины басилеев, чьи колесницы не могли разъехаться в воротах. Никому не было дела до жениха в неброской китуне с ничтожной свитой из полудюжины парней, от которых далеко разило свиньями. Парни, правда, были сплошь крепкие, и суровые настолько, что своими взглядами каким-то образом умудрялись пробудить мелкий звон панцирных пластин воинов Тиндареевой дружины.

Среди толпы он заметил юную девушку, в платье с пышными юбками, и открытой грудью. Конечно же, сразу сообразил, что "хозяйское" платье может носить только девица из знатного рода. Вот и обратился к ней.

– Радуйся, красивая! Вижу, что ты дочь благородного дома. Не откажи, позови отца или братьев. Я приехал в Спарту, как гость, но где найти здесь хозяев, не знаю!

Она покраснела, беседовать с молодыми мужчинами ей было непривычно. Да и смущало, что рыжий гость, коему на вид и двадцати нет, глаз не мог оторвать от двух её прекрасных гранатов. Ей сказали, что так следует ходить благородной женщине. Ведь она двоюродная сестра невесты, и сама скоро станет невестой. Это заставляло сердце биться чаще.

"Радуйся, красивая!"

Такого ей прежде никто не говорил. Девушка привыкла жить в тени старших сестёр – Ифтимы, Лаодики, Гипсипилы. Вот они – красавицы, а она так, невзрачный чирок, "серая шейка". На сдачу отцову семени от Геры. Много он дочерей настрогал. Сыновей ещё больше. Счастлив Икарий большим семейством, но весьма озабочен, как девок выгодно сбыть. Старших вроде удалось, хотя и не без труда. Ну вот кто такой Эвмел из Фер, муж Ифтимы? Феры, это же в Фессалии, за тридевять земель. Там и людей-то нормальных нет, говорят, только дикие кентавры по горам носятся.

Во всём виновата племянница Икария, Елена, дочь брата его, Тиндарея. Как приедет в Спарту жених, так остолбенеет, сражённый её красотой. На дочерей Икария уже и не смотрит. Как не нашёптывали ему специальные люди, тайком от Тиндарея, что Елена уж и не девица давно с тех пор, как в двенадцать лет была похищена Тесеем и Пирифоем, всё бестолку.

"Хочу Елену!"

Вон их сколько, желающих. Если каждый по камню притащит, можно крепость покруче, чем в Тиринфе отгрохать. Безо всяких там циклопов.

Девушка убежала, но не от смущения. Она тут же созвала рабынь, слуг, известила отца. Царя Итаки разместили, как должно. И даже с большим почётом, чем он того, сказать по правде, заслуживал. Всё благодаря деятельной заботе юной родственницы Елены, дочери Икария, Пенелопы.

Мы не всеведущи. Откуда мне знать, что так было? Солнце моё на эту тему всегда помалкивал. Да просто "серая шейка" в возбуждении пришлёпала к старшей сестре, Ифтиме, что тогда гостила у родителей. Ей всё и разболтала. Размечталась, дурёха. Рыжий приковывал к себе незримыми цепями с первого взгляда. И в тот день. И, что самое скверное, на следующий.

– Что делать, брат? Они ссорятся трезвые, а как напьются, так и вовсе хватаются за мечи. Только каким-то чудом мы ещё не потонули тут в крови.

Тиндарей нервно расхаживал по мегарону, заложив руки за спину. Временами поглядывал на брата, что сидел на стуле рядом с его пустующим троном. Басилей Спарты, значит, вопрошал Икария, а тот, не зная ответа, одним движением глаз перебрасывал вопрос своей старшей дочери. Ифтима безмолвной тенью подпирала одну из колонн.

В мегароне ей, конечно, находиться не полагалось, но оба брата плевали на обычаи. Ифтима прослыла умом, отец привык с ней советоваться.

Вот только в этот день она сидела за ткацким станком в Ферах, а не торчала в мегароне Спарты, "в гостях у родителей". Это же не Амиклы[7], чай, по гостям разъезжать. Далековато.

Я смотрела на Икария и молчала. Давать советы не хотелось. Принято считать, да мы и сами иногда распространяли такие слухи, что это наше прекрасное оружие порождено Отцом как раз для того, чтобы поубавить поголовье богоравных героев. Всё потому, что палица Мусорщика на Флеграх[8] нагнала на нас такого страху, какого от начала времён мы не испытывали. Ибо убивала навсегда. Да, наших врагов, но не один только Отец тогда крепко задумался, чем это всё может закончиться.

А ведь он, Громовержец, и был главным виновником нашего страха. Настрогал детей, кобелина, обогнал даже Среднего. Нет большего вожделения для обитателя тонкого мира, нежели тело из плоти. Гложет нас, бессмертных, бесплотных, вечная тоска. Жизни хочется нам, настоящей, полноценной. Как у людей, пусть и коротка она у них. Засадить кулаком в глаз недругу. Засосать амфору хиосского, не разбавляя. Задвинуть кой-чего промеж круглых женских ягодиц. Или, наоборот, на этом прекрасном инструменте вдоволь попрыгать, тряся не менее круглыми молочными чашами. Тварный мир населён существами двух полов, а все мы закостенели в своих изначальных предпочтениях, снова и снова выбирая одни и те же роли. Мужчина – всегда мужчина. Женщина – всегда женщина. Смертным себя не изменить, а когда меняются боги – весь отлаженный космос трещит по швам.

У всего есть своя цена. Наша – велика. Тело Ифтимы сковывало меня жёстче плохо подогнанного доспеха. То не была дочь Икария. Слишком хлопотно, в самом деле, тащить её сюда из Фер, чтобы в итоге, использовать. Ещё и наградить ни в чём не провинившуюся передо мной женщину безумием. Я могла и могу принять любой облик. Могла и могу находиться в нём дольше других, ибо я – Владычица Атана, а не какая-то там дриада или нимфа.

Я не хотела давать советы Икарию. Не собиралась идти против Отца. Я всего лишь присматривала за сыном Тидея, ибо не желала преждевременной порчи своего избранного неотразимого копья, моего собственного прекрасного оружия в грядущей войне всех против всех, о неизбежности которой знала прежде, чем эта мысль оформилась в могучих разумах Отца и Троянца, Бога Врат.

– Мой царь! – на пороге возник раб властителя Спарты, – твоего внимания ищет молодой басилей Итаки.

– Сейчас не время, – буркнул Тиндарей, – скажи ему, я приму его позже.

– Ещё один, – прошипел Икарий, – "Мне! Отдай мне! Я! Только я достоин!" А сам-то от свиного дерьма до конца не отмылся.

– Мой царь, – не уходил раб, – он говорит, будто знает, как разрешить твоё затруднение с женихами.

Икарий и Тиндарей переглянулись. Басилей Спарты косо взглянул на раба и будто через силу кивнул. Тот удалился, а вскоре вернулся, пропустив вперёд молодого человека, невысокого и при этом весьма широкоплечего, коренастого, огненно-рыжего. Наверное, некрасивого.

Молодой человек слегка прихрамывал. Прежде, чем он вошёл, я, "Ифтима", удалилась в тёмный угол мегарона. Он не видел меня, а я его хорошо разглядела.

Мне стало интересно. Он почтительно приветствовал хозяина дома и города, а также его брата. Голос хриплый, низкий, хоть и молодой.

– Радуйся и ты, царь Итаки, – кивнул в ответ Тиндарей, – я знавал твоего почтенного родителя. Здоров ли он?

– Батюшка в добром здравии, хотя делами царства более не занимается, уступил его мне.

Возникла неловкая пауза. Они не знали, что сказать. В них разрасталось раздражение, ведь очень вероятно, что наглый юнец напросился на приём обманом и, конечно, сейчас начнётся слышанное уже три десятка раз нытьё: "Мне! Отдайте мне!"

Рыжий тряхнул головой.

– Позволь мне не ходить вокруг да около, басилей Тиндарей. Я вижу, мой визит не слишком тебя радует. Я изложу кратко. Тут нечего долго говорить.

– Ты вовсе не раздражаешь меня, сын достойного Лаэрта. Но, раз таково твоё желание – прошу, говори.

– Предложи им, всем нам, принести клятву. Каждый из нас поклянётся, что кого бы ни выбрала Елена, остальные придут избраннику на помощь по его первому зову, каково бы ни было его затруднение.

У меня дыхание перехватило от гениальной простоты этого предложения. Я пропала. До сих пор не могу понять, как это могло произойти со мной. Так быстро.

Тиндарей и Икарий переглянулись.

– Так просто…

– Поистине, исключительно мудрый совет, – признал Тиндарей, – если всё пройдёт успешно, я буду твоим должником, Одиссей, сын Лаэрта.

– Что ты пожелаешь? – встрял Икарий, – более близкого знакомства с Еленой, дабы направить, скажем так, её выбор?

Они не поняли, не прочитали его, а я уже знала.

"Предложи им".

Ему не нужна Елена.

Рыжий повернулся к Икарию.

– У меня есть одна просьба. К тебе, почтенный Икарий, сын достойнейшего Периера. Не сочти за дерзость. Я прошу руки твоей младшей дочери, Пенелопы.

Тогда я ещё не вполне сознавала, насколько тверда рука проклятого "сынка" Пенорожденной.

Всё это лишь байки, сочинённые смертными. Никакой он не сынок, конечно же. Один из даймонов, что "кормятся" со стола Нинсианны-Иштар-Афродиты. Смертного он и правда может свести с ума, мучая неразделённой любовью. Но не меня.

Легче ли от этого? Тогда я просто восхитилась этим рыжим умницей. Мне захотелось всего лишь получше его узнать.

Мука необладания настигла позже. Гораздо позже.

Елену получил Менелай, младший брат ванакта Агамемнона. А также верных союзников, связанных клятвами. Дочь Тиндарея выбрала его сама, без принуждения. Может, в этом таилась великая ложь, слишком много моих сородичей увивалось тогда вокруг. Я далека от наивного предположения, что никто из них не вёл там многоходовую игру. Прекрасное оружие уже блистало, извлечённое из ножен. Но мне вдруг стало как-то на всё это наплевать.

А Рыжий тоже нашёл жену. Я его выбор одобрила. Благоразумно жениться – что может быть лучше для достойного мужа.

Так и сказал он приятелю. Кому? Ах, да, Диомеду сказал.

– Все стремятся сорвать прекрасную розу из Спарты. Сверкает она пышною красотой и манит благоуханьем. А рядом растёт синий лён, и скромный цветок его людей не прельщает. Но я ценю его больше. Есть в нём и красота, но и польза немалая. Если бы не синие эти цветы, так и ходили бы мы, как дикари, с голым задом!

Да, тогда я одобрила его выбор. Что же, даже боги ошибаются.

 

***

 

Тридцать семь женихов. Один взял самоотвод. Две свадьбы. Один брак счастливый. Поначалу. Другой непонятный. Полный загадок и в начале, и в конце. Даже для меня. Даже сейчас, по прошествии тысячи лет.

Сказку про обиженку Эриду, золотое яблоко и суд Париса, конечно, придумали сказители-аэды. Хотя даже среди них нашлись те, кто не очень-то в это верил, старался зрить в корень, пытался докопаться до скрытой сути. Кто им, интересно, подсказал эту байку про идею Отца "облегчить бремя Геи"? Всё это глупости, конечно. Не Гея стонала. По швам трещал тонкий мир, наш космос.

От первых алтарей миновало несколько тысяч лет. Время робкой пробы сил, осознания себя и своего могущества. Дни, годы, века кропотливого преумножения достояния, когда одни преуспели, а другие смотрели с завистью.

От рождения мира мы, дивы, даймоны, духи, возомнившие себя выше изначальной природы, те, кто смертным назвались богами, обладали непреодолимой слабостью – невозможностью уничтожить себе подобных. А противоречий, зависти, злобы, ненависти, за века накопилось в избытке.

В нашем мире вызревал чудовищный нарыв. И он прорвался безумием стихий, потопом и засухой, что привели в движение десятки племён. Во главе их шли вожди, герои, опутанные нашей ложью, уверенные в своей высокой судьбе.

Некоторые из них перестали быть людьми.

Наша жажда воплощения уталялась двояко.

Те из нас, кто вознёсся на невидимые вершины могущества, создавали себе тела из нитей, что тянулись от алтарей. При этом щедро расходуя накопленную силу.

Был иной способ добиться желаемого – захватить смертное тело, поработить, даже убить слабый разум хозяина. Лёгкий путь. Все бы избрали его, не терзаясь муками совести, изначально неведомой обитателям тонкого мира, если бы не три сделанных нами открытия.

Первое моих сородичей не сильно расстроило. Когда бог покидал оболочку смертного, тот сходил с ума. Чаще всего затем умирал. Выдержать соседство с богом в одном теле, и сохранить хотя бы толику рассудка могли лишь поистине выдающиеся из смертных.

Второе открытие поставило стену поперёк этого пути. И преодолеть её большинство из нас не рискнуло. Не только бог неудержимо подавлял своим присутствием сознание смертного, но происходило и обратное – душа человека, не изгнанная полностью из тела, оказалась ядом для нас. Он действовал очень медленно. Незаметно.

Цена слишком высока. Впрочем, нашлись и те, кто охотно её заплатил. Безумные боги…

За три поколения до Троянской войны случилось третье открытие. Именно оно и привело к чудовищной бойне, в которой воспетое аэдами противостояние на земле Вилусы-Илиона оказалось лишь одним эписодием трагедии, даже не самым значительным.

Всё началось после того, когда выяснилось – "нисхождение" бога, аватара, как называют это в Индии, порождает живое оружие, способное убить бога навсегда.

Кое-кто в нашем мире грезил о такой возможности уже тысячи лет…

 

Лишь увидал людобоец Apec Диомеда героя,

Бросил тотчас он лежать Перифанта огромного там же,

Где, умертвивши его, у сраженного душу исторгнул,

И устремился навстречу Тидееву храброму сыну.

После того, как, идя друг на друга, сошлись они близко,

Первым ударил Apec над ярмом лошадей и вожжами

Медною пикой, пылая желанием душу исторгнуть.

Но ухватила рукой совоокая дева Афина

Пику, толкнула ее, и она меж колес пролетела.

После того Диомед размахнулся могучеголосый

Медною пикой. Ее устремила Паллада-Афина

В низ живота, где Apec опоясан был повязью медной:

Пику туда он вонзил и, прекрасную плоть растерзавши,

Выдернул пику обратно. Apec заревел меднобронный

Так же, как если бы девять иль десять воскликнуло тысяч

Сильных мужей на войне, зачиная аресову распрю.

Дрогнули в ужасе все, – и дружины троян, и ахейцев;

Так заревел на все поле Apec, ненасытный войною[9].

 

Дрогнули не только "дружины троян и ахейцев". Надменный Бог Врат, самоуверенная госпожа Утренней Звезды, тупой и угрюмый людобоец Эниалий бежали в страхе от моего избранника, "живого копья", Диомеда, сына Тидея.

От меня в его теле.

Торжествовала ли я в сей момент?

Нет. Сердце моё трепетало от ужаса даже большего, ибо я видела пред собой конец нашего мира.

Но мы оказались куда трусливее смертных героев, тысячи которых сложили головы под стенами Трои. Нам хватило одной только раны Ареса.

Мне удалось прекратить это безумие, воззвать к сородичам, употребив всё своё красноречие. Я была услышана ими, многими из них. Именно поэтому в последующие века, воплощаясь в мире смертных, я с гордостью называла себя прозвищем, что получила в тот день от Гермеса Психопомпа – Софроника.

Благоразумная.

Увы, я была услышана не всеми. Кровавая бойня на земле Илиона оказалась лишь каплей в море безумия, что захлестнуло Ойкумену в дни Великой войны богов.

 

***

 

Мне приписывают изобретение войны, однако на самом деле, создав себе облик девы в шлеме, со щитом и копьём, я редко следила за распрями смертных в прежние времена. Но под Троей находилась почти неотлучно. Потому что там оказался он.

Рыжему, счастливому отцу новорождённого сына не удалось отвертеться от этого безумия. Нашлась хитрость и на него, хитрейшего из мужей. Он запомнил. Дождался своего часа и отомстил. Но случилось это далеко не сразу после отбытия царя Итаки на эту совершенно чужую для него войну. А поначалу он даже меня смог обвести вокруг пальца словами, что не способен ненавидеть и умеет лишь любить.

Я себе удивлялась. Одиссей молился у моего алтаря, я приходила, и мы разговаривали обо всём. После самой первой нашей встречи я более не надевала маску Ифтимы. Он видел перед собой призрак женщины в панцире и шлеме, и в отличие от прочих не испытывал священного трепета. Он был прост и непосредственен, как ребёнок. Я обожала это его качество.

Одиссей пил вино, изливал мне свою душу, жаловался на твердолобого ванакта, его братца и прочих вождей. Я видела, что он, сын Лаэрта-Садовника, любителя ездить в Страну Тростника за чудными и редкими иноземными растениями на боевых кораблях, разбирается в военном деле куда лучше Агамемнона, Менелая, Аяксов, Большого и Малого. Они были могучими, умелыми воинами, но полководцами просто никакими. Мой Рыжий превосходил познаниями даже Диомеда, хотя никогда не водил большие рати в битву, а сын Тидея уже прославился, как вождь эпигонов, победитель Семивратных Фив.

Мне было интересно с ним, как ни с кем доселе. Я привыкла, что смертные слушают меня, пусть они и неспособны осознать весь смысл моих слов. И только он научился понимать. Я делилась с ним мечтами. В моих невысказанных никому, лишь ему грёзах, по всей Ойкумене вырастали огромные города, которые управлялись справедливыми законами. Мудрецы день за днём упражняли разум, порождая на благо народа великие идеи. Искусные ремесленники неустанно совершенствовались в своём мастерстве. На свет появлялось множество хитроумных вещей, для которых ещё не имелось названий.

Пока победа таилась где-то вдали, я была слишком занята войной. Но вот уже приближался решающий день. Силы сторон истощены взаимным истреблением. Прах многих великих героев упокоился под курганами и поставить на то, устоит крепкостенная Троя, или падёт, не взялся бы и Отец.

– Всё это слишком затянулось, мой друг, – сказала я моему рыжему солнцу, – пора бы заканчивать. Хочу поделиться с тобой одной идеей.

Он улыбнулся.

– Я тоже, госпожа моя.

Эта смущённая улыбка заставляла меня трепетать сильнее, чем те аргосские девушки, что жертвовали мне свои волосы перед замужеством.

Всегда самоуверенный на людях, царь Итаки в глубине души сомневался в каждом своём слове, поступке, тщательно выверяя и взвешивая их. И я, оберегая каждую его мысль, как слабые лепестки новорождённого огня, всегда уступала ему, позволяла говорить первым. Ибо знала – такой лепесток, не уничтоженный ветром, может вспыхнуть ярчайшим маяком во тьме.

Я тоже улыбнулась.

– Говори первым.

– Я каждый день смотрю на корабли Мегета.

Я кивнула, знала о ком он. Мегет с острова Дулихий не был ахейцем. Он происходил из сикулов, что пришли с запада, когда началось великое движение народов. Немало сикулов присоединилось к Агамемнону, не только Мегет, который привёл сорок кораблей. Впрочем, друзьями ахейцев сикулы не стали. Итака ныне оказалась в кольце. Я знала и то, что в большей степени именно сикулы, а не покойный ныне Паламед, способствовали тому, что мой Рыжий не смог увернуться от этой войны. Тёплых чувств он к ним не испытывал, но шатры итакийцев и дулихийцев стояли рядом, а Одиссей никогда и ничем не выказывал своей неприязни к Мегету и его людям. Хотя меня блеск его глаз не мог обмануть.

– …не на "длинные" смотрел, – продолжал Одиссей, а на "круглые", те, что Мегет взял под Угаритом.

– Много воды утекло, – сказала я, – старые они.

– Да, – согласился он, – но "кони" людей Страны Пурпура хороши. Лучше наших. Служат долго. Крутобокие, вместительные.

Я насторожилась, чувствуя, что тянет его на дорогу, по которой уже прошлись мои мысли.

Я не ошиблась.

– Человек пятнадцать можно спрятать под палубой так, чтобы все свободное пространство забить товаром. Может и поменьше, но десяток точно поместится.

Мы стояли на берегу недалеко от их шатров. Одиссей задумчиво водил прутиком по песку, а я теперь не могла оторвать взгляда от вытащенных на берег ладей Мегета, носы которых увенчаны конскими головами. Так их любят украшать в Стране Пурпура. В честь Йамму, "Всадника на волнах", как именовал себя в тех краях Пелагий.

– Вчера я спросил Эпея, сможет ли он поставить такого "коня" на ноги. Он, конечно, удивился. Ноги нужны, чтобы "конь" получился большим, вровень со стеной. Заодно это уменьшит охоту лезть наверх и внутрь.

– Всё равно полезут.

– Кто-то слазит поглядеть, – согласился он, – но дары разбирать не станут. Если не побоятся твоего гнева, госпожа моя, так поленятся.

– Моего гнева?

– Ну да. Это будет подношение Владычице Атане Конной. Наше искупление. Финикийский "конь", полный богатых даров. Под завязку ими забитый. Почти.

Была бы я сейчас воплощена, сердце бы просто выпрыгивало из груди. Я дар речи потеряла.

Пытаясь удержать эту войну в русле аристомахии, благородного сражения, я заключила тайный договор с покровителем Трои, Богом Врат, Апаллиуной. Мы пошли не несколько взаимных уступок. Я принесла клятву, что ахейцы не узнают, как построить хеттскую хуршану, "подвижную гору".

Эпей, сын Панопея, пытался дойти до этого своим умом, но не преуспел. Теперь Одиссей просит его поднять "круглый" корабль Мегета на "ноги". И, верно, предложит использовать полуразрушенный остов второй неудачной попытки Эпея соорудить осадную башню.

Я могла в этом помочь. Подсказать. Было ли это нарушением клятвы? Я не осадную башню им собиралась помогать строить. Дед моего солнца, Автолик Гермесид, клятвопреступник, вор, герой, щедро осыпанный хулой и хвалой, непременно одобрил бы. Ну и прадед, конечно же. Этот без допущения "бы". Он в восторг пришёл. Позже, когда я поделилась с ним. Когда всё уже кончилось.

Их было девять. Одиссей, Диомед, Менелай, Неоптолем, Ферсандр, Сфенел, Акамант, Фоант и Махаон.

Как Рыжий и придумал, они скрылись в трюме "коня", "круглого" корабля Мегета. Их укрывали амфоры с маслом, целая гора ярко окрашенных тканей, богато расшитых одежд, коими славилась Вилуса. Много прекрасной чеканной серебряной и золотой посуды. Дорогое оружие, роскошные паноплии[10].

Всё это ахейцы, отчаявшиеся сокрушить Трою, преподнесли в дар Атане Конной. Жертва во имя благополучного возвращения.

Корабль был поднят на второй ярус осадной башни, одной из двух, построенных Эпеем. Первую ахейцы не смогли сдвинуть с места, она была слишком тяжела, оси колёс не выдержали. Для второй уже попытались использовать катки из гладко оструганных брёвен, как в диолке[11], но это не помогло. Вторая вышла слишком лёгкой, непрочной и она разрушилась под весом воинов.

Скорее всего Эпей, путём проб и ошибок построил бы удачную башню, но, выслушав предложение Рыжего, вожди отказались от этого замысла. На восемьсот лет их потомки забудут, как штурмовать города.

Полуразрушенный остов восстановили, укрепили.

Один из кораблей Мегета волоком на катках дотащили до башни, что стояла напротив восточной части городской стены, там, где холм был пологим. Это была непростая работа. Корабль пришлось тащить вокруг всего города. Рабы, большинство которых захватили в этой несчастной стране, насыпали земляной пандус, по нему подняли корабль.

Затем ахейцы отплыли, оставив приаму Хиланни[12] брошенный лагерь.

Наутро троянцы вышли из города. Недоумённо бродили по опустевшему лагерю. Приблизились к "коню". Несколько человек влезли наверх. Осмотрелись, восхитились.

Лаокоона и змей придумали аэды, хотя недоверчивых всё же в тот день хватало.

Бойтесь данайцев, даже дары приносящих.

Никто не рискнул давать приаму совет спалить "коня". Дар Владычице, конечно же, должен был стоять в Трое.

Некоторые рассказывают, будто троянцы разобрали часть стены, чтобы втащить его. Вздор, это заняло бы слишком много времени. Осадная башня, "ноги коня", достигала зубцов крепостной стены. Её подвели по пологому склону к цитадели. Корабль перетащили на первую террасу. Он был, конечно, тяжёл, но и тогда троянцы не рискнули тронуть дары Атане. Работа заняла весь день.

Дело было сделано.

Где же находился Бог Врат? Почему он не пресёк моё коварство?

Договор уже был заключён. Бог Врат продал свой город. Как говорил Филипп Македонский: "Осёл, гружёный золотом, перешагнёт стены любой крепости".

Плата, полученная Апаллиуной за предательство смертных, что поклонялись ему, питали его силы, была невероятно щедрой. Расширение его темена, новые святилища и храмы к западу от Мисогийского моря, включая самый главный их них, в Утробе, в Дельфах. Жрецы, жертвы, могущество, власть, едва ли не первенство. Отец согласился заплатить эту колоссальную цену. Апаллиуна стал Аполлоном, лучезарным Фебом.

А что же смертные?

 

Казнью без приговора проросла седина на висках

Что же это за Город, о котором будут помнить века?

И нет числа могилам, защищавших землю, где родились.

Что им давало силы, чтоб сражаться, почему не сдались?[13]

 

В ночь, когда девять ахейцев открыли изнутри Скейские ворота, бог, что защищал их прежде, воплощённый в нагого прекрасного юношу стоял в целле подле смрадной бездны, источавшей серу. Его ладони лежали на округлом камне. Изящные пальцы поглаживали узлы сети, высеченной на поверхности камня. Омфал. Пуп земли. Он стал вирой уже не Бога Врат, а Феба. Возмещением ущерба.

Бог улыбался.

А я стояла на вершине Скейских ворот и смотрела на жадное пламя, что бесновалось внизу.

Метались тени. Ночь рвали высверки мечей, жуткие крики и безответные мольбы убиваемых, торжествующий рёв победителей.

Женщины, дети, старики…

Что я наделала? Почему позволила этому случиться?

Эти люди жили, любили. Не они пришли в чужую землю с мечом в руке.

За что?

Я видела этот вопрос в глазах каждого из тех, чья жизнь обрывалась сейчас там, внизу. В том числе и рукой человека, к которому я испытывала глубокую симпатию.

У меня не было ответов для них. Я могла обманывать лишь себя. Миру пришло время меняться. Так решила не я, а те из нас, чью сторону я приняла, поддержала. Пусть всё изменится. Старые дворцы сгорят, но возникнут новые. Прежние великие царства застыли, окаменели. Нужен прилив новой крови. К чему хитроумные письменные знаки, если ими записывают только счёт горшков, назначенных в жертву Владычице Атане?

А люди… Что же, лес рубят – щепки летят. Для кого-то – время чёрной беды и смерти. Для кого-то – час великих возможностей.

– Пощадите!

– Смилуйтесь!

– Умоляю, пощадите!

Леденящие душу крики. Хохот и возбуждённый рёв, предвкушающий весёлую потеху и удовольствия. Чавканье мечей, пронзающих плоть. Треск раздираемой ткани. Звуки торопливо свершаемого насилия. Хрипы. Стоны.

Вот тому ребёнку, голову которому разбили походя, чтобы не ревел, той девушке, которую изнасиловали впятером, а потом перерезали горло – им можно объяснить, что всё это ради будущих новых прекрасных городов и справедливых законов?

Я стремилась соблюдать аристомахию. Благородная война. Герои, что чинно съезжаются на колесницах и вступают в единоборства. Их будут прославлять в песнях тысячу лет. Великая слава… Когда один на один. Или один на сто.

Это – не аристомахия. Это – война. Изобретение которой мне будут потом приписывать.

Великие цели, возможности, прекрасный новый мир на руинах старого… Я лгала самой себе. Всё куда проще. Я купила свой город, его жизнь. Микены, Пилос, Тиринф будут преданы огню и мечу следующими волнами завоевателей, что уже ведёт Отец. Мой город минует эта участь. Пусть лучше умирают те, что возносил своему богу молитвы песней, звенящими струнами лиры, чем обитатели земли совы и оливы. Только не мои жрецы. Только не моя паства.

Да, всё просто.

А ведь эти мысли, обман, ненужные никому оправдания – это яд. Их просто не могло быть совсем недавно.

Это яд. Я отравлена, возможно, необратимо.

 

После того Диомед размахнулся могучеголосый

Медною пикой. Ее устремила Паллада-Афина

 

Вот как он проник в мою суть. Вот какова цена торжества над Прекраснозадой, Троянцем и Убийцей людей. "Нисхождение" и верно – чудовищное зло, что искажает нашу неизменную от начала времён суть.

– Почему-то мне кажется, это прекрасное безумие пойдёт тебе лишь во благо, – скажет потом Психопомп.

И будет при этом чрезвычайно задумчив.

Это случится позже. А пока я стояла на Скейских воротах и безмолвно взирала на жадный огонь, что пожирал некогда великий город.

Троя пала за семнадцать дней до летнего солнцеворота.

 

***

 

– Века пройдут, но люди будут помнить твоё имя, – сказала я Рыжему.

Он лишь равнодушно пожал плечами. Громкая слава и немалая доля в великой добыче его не сделали счастливым.

– Чего же ты хочешь, мой друг? Проси, ты получишь от меня любую поддержку. Я проведу твои корабли к Чёрной Земле. Сын Лаэрта-Садовника должен истребовать плату за все те обиды, что причинили черноногие твоему отцу. Ты увидишь руины дворцов и более великих царей, нежели те, что дымятся за твоею спиной.

Он покачал головой.

– Не хочу больше никому мстить. Не хочу воевать, возвращать неверных жён, набивать мешки окровавленным золотом. Я хочу лишь одного – вернуться к ней, увидеть сына. Только благодаря ей и моей памяти я не сошёл здесь с ума, – признался мой Рыжий.

Или… не мой?

Это странное, новое чувство жгло, будто раскалённым железом. Впилось в мою душу, как наконечник стрелы.

Он не мог вернуться. Никто из них. Таков был договор, в существовании которого я не созналась никому из смертных, даже ему, моему солнцу.

Ахейцы не могут вернуться. Их путь только один – дальше на восток. Вглубь земель Хатти, разорванных в клочья междоусобицей. И ещё дальше – в Страну Пурпура, Чёрную Землю.

Таков был договор между Отцом, Богом Врат и другими.

Ахейцы, их союзники лелеги и пеласги должны убраться. Куда угодно. Склонятся перед волей Отца – и он подарит им новые победы, новые земли, полные невероятных богатств. Если же нет… Горе им тогда. Всех на родине ждёт смерть. Ибо Отец побывал во множестве воплощений и "нисхождений". Он, как я теперь понимала, безнадёжно, необратимо отравлен. Могучий бог, один из сильнейших, он в то же время сродни земным царям. Он злопамятен и, конечно, не забыл, сколько жертвенных даров причиталось Зевсу Диктейскому, мелкому, незначительному божку, едва ли не даймону.

Не нужны ему ахейцы в Куретии, Беотии, Аттике, Фессалии, Пелопоннесе. Пусть ищут себе новую родину. А он приведёт других. Тех, для кого он, Бог Грозы – Наилучший, Величайший.

А эти пусть убираются.

Мой Рыжий не мог вернуться. Я не могла этого позволить ему, ибо скована Договором.

Но тогда, на берегу, стоя спиной к скорбному пепелищу, глядя на уже распустившиеся паруса, я вовсе не о Договоре думала.

"Я хочу вернуться к ней".

Я отравлена. Безнадёжно, необратимо. Словно чаша в руках, полная горькой, смертельной цикуты. Имя ей – ревность.

Мне предстояло выпить её до дна.

Тогда я бросилась искать помощи. Так и было, хотя об этом поступке я буду жалеть вечно. Вечность у меня есть, а возможности исправить прошлое нет.

Я пришла к Колебателю Земли.

– Человек оскорбил тебя, – сказала я Посейдону, – он принёс жертвы всем богам и богиням, но так, будто давал милостыню нищему. Или бросил кость голодному псу. Он считает только себя единственным отцом победы. От жертв Одиссея тебе не будет проку! Те, кто строил "коня" в изначальной его ипостаси, возносили молитвы тебе, "Морскому всаднику". Но, творя свою хитрость, сын Лаэрта не вспомнил твоё имя. Он оборвал твои нити, Черновласый!

Я всегда считала Среднего недалёким. Веками мы делили с ним верховную власть в этой части Ойкумены. Он был издавна зол на меня, ибо не получил Аттику. Но эта неодолимая стихия не озаботилась поиском скрытого смысла в моих странных речах. Поистине, сила есть – ума не надо. Он, в общем-то тоже, как и Отец, Младший, изрядно напитался этим странным безумием, насаживая смертных женщин на свой приап.

Я сама, собственными руками направила волю Пелагия так, что путь домой для моего милого Рыжего оказался отрезан.

Начались годы его скитаний. Мой сердечный друг носился по волнам, терял корабли и спутников, одного за другим. Ссора с Атридами. Попытка пройти западным берегом и битва с киконами, родичами Орфея во Фракии. Жестокий шторм, что не позволил обогнуть Малею[14] и унёс корабли далеко на юг, к Чёрной Земле.

Там, на этом извилистом пути, наедине с опасностями, Одиссей принадлежал только мне. Без помощи богини он давно бы уже пропал, так сам всегда и говорил, не подозревая во мне истинную виновницу его несчастий. А я то и дело приходила ему на помощь. Выручала из бед, заступалась перед другими богами. Поддерживала в самых тяжёлых испытаниях. И была почти счастлива.

Если бы он только не стремился домой! Я подарила бы ему наибогатейшее царство! Я неизменно видела, как милы ему эти долгие беседы со мной там, под яркими звёздами, на пустынных берегах, когда корабль отдыхал на земле, а спутники безмятежно спали у костров. Я была уверена, что и он счастлив.

Я не сомневалась, что он любил меня. Именно так, как я это понимала. Он тоже нуждался в ком-то, кто оценит его блестящий, острейший ум по достоинству. Выслушает и поддержит. С кем он будет разговаривать о кораблях и битвах, о сражениях и дальних странах. С кем он обсудит мудрые законы, что я собиралась преподать людям. Разве Пенелопа могла знать об этом? Что ей известно о военных хитростях и искусстве управления страной? Что она знает, кроме прялки и колыбели?

Почему же Одиссей так настойчиво стремится на Итаку? Я день за днём долго размышляла об этом, но всякий раз ошибалась.

"Просто он человек и подчиняется страстям", – так решила однажды. Но я не женщина из плоти и крови, а сама мысль. Бестелесный дух. Незримая сила.

А его жена обладала вполне осязаемым телом. Полные груди, крутые бёдра. Мужи теряют голову от них, это я знала, но лишь впервые задумалась, каким же необоримым может быть это влечение.

Тогда я пришла к Хозяйке зверей, "Той, что возвращает мужчинам их истинный облик", и сказала ей:

– Скоро в твой дворец придёт великий герой. Если он тебе понравится – возьми его. Я не ревнива. Можешь удерживать его столько, сколько я скажу. Это будет долгий срок, ты насладишься сполна.

Я решила, что Одиссей не устоит перед прекрасной нимфой, куда до неё этому невзрачному чирку, "серой шейке" Пенелопе. Да и вообще никто из смертных женщин не сравнится по красоте с Киркой.

Так и случилось, верность Пенелопе тут же была забыта.

– Вот и цена мужским обещаньям, – сказала я себе, – хоть в свинью и не превратился, но истинный облик явил.

Мне было даже весело, когда я наблюдала за ними. В те долгие дни, что мой Рыжий провёл на острове Ээа у Хозяйки зверей я почти излечилась от терзавшей меня ревности. Я неизменно приходила к нему для бесед, упивалась ими, светилась от счастья обладания. А чьи он там груди при этом мнёт, меня совершенно не заботило. Он – мой!

Только вот Рыжий не излечился от тоски. Вскоре он уже вовсю тяготился сладострастной темницей. И просил меня о помощи в бегстве.

Что ж… Богиня снова пришла на помощь, и странствия Одиссея продолжились. Не из всех опасностей он выбрался без потерь. Все спутники погибли, разбился корабль, но борясь с пучиной, на краю смерти, последнюю свою мысль он готов был посвятить только ей.

Я не позволила погибнуть моему солнцу, и предприняла ещё одну попытку, погрузив его в новый любовный дурман у нимфы Калипсо. Та делила с ним ложе, родила от него сына и уговаривала забыть Итаку. Он тосковал по Пенелопе.

Жалея его, я навещала Итаку. Являлась к "серой шейке" во снах, представая Ифтимой, любимой старшей сестрой.

Я наблюдала, как она стареет. В уголках глаз появились морщинки, в волосах засеребрилась первая седина.

Хозяйка в доме, она ткала и пряла сама, управляла гинекеем, своим маленьким царством, пыталась принести хоть толику блага и царству побольше, Итаке. Ссорилась и мирилась с Ментором, другом детства мужа и воспитателем сына. А к ночи неизменно шла к алтарю Владычицы Атаны, возлагала дары и молила вернуть мужа из странствий, отказывалась верить, что он мог погибнуть. Просила, чтобы отец вернулся к сыну. Откуда у неё находились силы всё это выдержать? Всего лишь слабая смертная женщина.

Я смотрела на неё и думала – тяжело же быть человеком. Особенно женщиной. Кровь и боль, долгие страдания и редкие мгновения счастья. А потом быстрая старость и смерть. Незавидная судьба.

Я дарила ей сны, полные покоя, обещала, что с их сыном, Телемахом, не случится ничего плохого.

Понимала она, что к ней приходит богиня? Ну конечно, чай ведь не дура. Ифтима в далёких Ферах уже нянчила внуков.

Я пыталась понять, чем так мила младшая дочь Икария моему солнцу. Да, когда-то она была вполне миловидной, но не писаная красавица, а я дарила Одиссею таких, что могли запросто поспорить и с Еленой. Что в ней такого? Не зря же её назвали чирком. Разве это достойное имя для дочери царя? Будто насмешка. Она не сравнится красотой с другими. А умом ей не тягаться и со многими смертными женщинами, не говоря уж обо мне.

Ну что в ней такого? Чем она заслужила такую необъяснимую верность? Душевную привязанность мужа, не соблюдавшего верности плотской.

Так не могло более продолжаться, не было сил делить его с ней, пора уже самой получить всё.

Я решилась.

Измученный царь Итаки, утлый плот которого в очередной раз разбила волна, снова спасся чудом и выбрался на берег острова Дрепана, принадлежавшего народу феаков.

Он сидел на камнях, почти голый, всклокоченный. От всех его кораблей, воинов, богатств, царю Итаки остался лишь старый и драный плащ, в который он безуспешно пытался завернуться, дрожа от холода.

Над морем горел золотистый закат. Одиссей смотрел на него отстранённо, будто разум его давно уже спал мёртвым сном.

Галька хрустела под чьими-то лёгкими шагами. Он повернул голову.

По гладким, окатанным морем камням к нему шла молодая обнажённая женщина. Его Пенелопа. Пышные черные волосы развевались на ветру. Она была в точности той, какую он покинул много лет назад, отплывая на проклятую войну. Другой, постаревшей, поседевшей, он не знал.

Я не пыталась обмануть его, выдав себя за другую. Лишь надела милую его сердцу маску. Мне не нужны были слова, чтобы назвать ему своё истинное имя. Он знал, кто перед ним.

Он не вскочил, не издал ни звука. Лишь дыхание его, ровное, медленное, вдруг оборвалось и снова пошло – только глубже, прерывистей. Я видела, как оживал его затуманенный взгляд. Потухшие глаза зажглись.

Я подошла ближе. По коже моей, по волосам растекались языки рыжего пламени. Я давно не видела в его взгляде священного трепета, с которым он расстался уже много лет назад. Не было его и сейчас.

Я шла словно во сне, пьяная от собственной смелости.

Он встал. Нас разделяли три шага. Я остановилась и закрыла глаза. Пусть их пройдёт он.

И взлетела в воздух, подхваченная сильными руками. Голова кружилась. Верно, так и сходят с ума.

Наше дыхание смешалось. Мы опустились на плащ, упавший с его плеч. Галька была неудобной, жёсткой, но для него, спавшего на голых досках и сырой земле, сейчас она словно ложе царей. Я робко, неумело покрывала его тело поцелуями, смывая взглядом и прикосновением следы всех бед, битв, кораблекрушений, страданий. Каждый шрам, каждую новую морщину у глаз я покорно принимала, как тяжкую свою, неизбывную вину.

Его жёсткие мозолистые ладони скользили по моей дрожащей коже, разгоняя призрачные красные сполохи.

Когда он вошёл в меня, я охнула. Бессмертная богиня – совсем как девица на брачном ложе. Сказать – "будто молния пронзила" – слишком банально. Зналась бы прежде с харимту, храмовыми жрицами любви Иштар-Афродиты, там, на востоке, может бы сумела подобрать слова. Но я не зналась. И слов не нашлось. Даже и сейчас не подберу.

Я просто начала отвечать ему, моему рыжему солнцу, подхваченная, как пушинка его сильными руками. Он смотрел на меня во все глаза, и я читала в них – он знает. Он знает всё про меня.

Мой мир, мой прекрасный храм вздрагивал и трещал при каждом толчке.

Что ж, на пике могущества Трою разрушило землетрясения. Она возродилась, хотя и не стала прежней. И в сей миг я увидела свою судьбу – мне не стать прежней.

Наши тела двигались во всё ускорявшемся ритме.

Быстрее!

Ещё!

Ещё!

А потом… Я до сих пор не знаю, как описать это чувство. Единственное, что приходит на ум – "малая смерть". Я будто умерла. Окончательно. Бесповоротно. Не было больше сущности по имени Атана Конная. Сгинула. Растворилась без следа. Имя сохранилось. Разум. Память. Но принадлежали они кому-то другому. Другой – мне.

Это сильнейший яд. Он отравляет нас. Убивает навсегда. хотя и не стирает из ткани бытия, подобно смертным.

Он пьянит сильнее любого вина и вкусив его раз, уже невозможно отказаться.

Мы, старшие дети Творца, слабы и беспомощны перед ним. Нет ничего во всей Вселенной страшнее этого яда. Нет ничего прекраснее.

Когда закат почти совсем угас и на небе вспыхнули первые яркие звёзды, мы лежали обнявшись. Пальцы мои и его лениво скользили по разгорячённой коже. Волны шептали у наших ног. Его дыхание вновь стало ровным.

Казалось, что я сейчас в сумеречном тонком мире. Во вселенной без времени, на вечной нерушимой границе меж светом и тьмой. Мне так хотелось остаться здесь навсегда. Вечно длить это мгновение.

Я поднялась на ноги и шагнула к воде. Обернулась. Он сидел на плаще, так и не произнеся ни слова за всю нашу долгую и в то же время мимолётную встречу.

– Возвращайся к ней, – сказала я, – она ждёт тебя, твоя Пенелопа. Уже долгие годы царицу Итаки именуют вдовой и немало мужчин добивается её руки. Твой дом разоряют женихи, угрожают твоему сыну. Возвращайся, Одиссей. Она верна тебе.

Он встал. Сделал шаг ко мне. Я покачала головой.

– Я могла бы изменить твою память. Ты бы забыл, что я сделала. Я так не поступлю. Прости меня, Одиссей. Я люблю тебя, но вместе мы быть не можем. Между нами она. Возвращайся к ней. А я…

Он встал передо мной на колено. Склонил голову.

– Ты – моё солнце, Атана. Как я могу таить зло и обиду на тебя?

Это были его первые слова. И последние на этом берегу.

Я коснулась рукой его огненных волос.

– Я всегда помогу тебе. Мы с тобой пройдём рука об руку до самого конца. Но прошу тебя, друг мой, больше не зови, даже в мыслях своих, меня ни Владычицей, ни Атаной. Зови – Софроникой.

Я отвернулась и шагнула прочь. Знала – он смотрит. Он так и не оторвёт взгляд от медной, горящей пламенем фигуры обнажённой женщины, пока та не растает в воздухе без следа.

Вот теперь я по-настоящему узнала людей. Им не нужна слава через века. Они живут здесь и сейчас, их век короток. А радости мало. Дом и семья, вот и всё, пожалуй. Обнимать жену, видеть, как растут твои дети. Человеческая жизнь – это краткий миг, и несчастья в нём больше, чем радости.

Я смирилась. И отпустила его.

Это было очень благоразумно – отпустить.

Его странствия подошли к концу. Я всегда была рядом. Незримо стояла возле двенадцати топоров с кольцами, глядя, как он, превращённый мною в согбенного старика в лохмотьях, натягивает лук, который не смогли осилить злополучные женихи. Как поёт тетива и стрела летит сквозь кольца, а старик расправляет плечи.

Я смотрела, как он возвращается. Как смотрит на свою жену, чьё имя станет символом верности. Я держала его за руку после того, как свершилась справедливая месть.

Короток век человека. Годы мелькают его, словно спицы несущейся вскачь колесницы.

Нет такой силы, что прошлое вспять обратит. Может богиня внушить, то, что захочет. Люди поверят, что это старик, убогий и немощный, слабый от прожитых лет. Может богиня развеять морок. Но не сумеет вернуть ему молодость, бессильна и пред смертью.

Одиссея не дождалась мать, Антиклея, но бабка его, Амфитея увидела внука. Дождался и верный пёс Аргус, чтобы испустить дух на руках у хозяина, лизнув на прощание руку.

Короток век человека, быстро мелькают годы его. Но над богами время бессильно.

Сто лет прошло, может, и больше. Погибель Трои слишком дорого обошлась и людям, и богам. Прежний мир лежал в руинах. От некогда великих царств остались лишь тени.

Давно в прах обратились и Одиссей, и жена его, и даже потомки. Время безжалостно к людям.

Подобие прежней жизни сохранялось только в Аттике. Хотя, по правде сказать, то была не жизнь, а лишь растянутое на век или два медленное умирание. Никого не получилось у меня обмануть тем Договором. Только себя.

Я бродила бесцельно по обветшавшей цитадели Тесея. Тяжкое зрелище. Она возвышалась над равниной, но там давно уже не было настоящего города. Только несколько семей жило на скале.

Всё изменилось в тонком мире. Многим из тех, кто раньше был в силе, теперь оставалось лишь мечтать о прежних богатых жертвах, которые приносили им люди.

Незримая смертным, как и всегда, я поднялась на полуразрушенную крепостную стену моего города. Отсюда открывался хороший вид на окрестности. Далеко видно. Но богиня может охватить взглядом гораздо большие пространства, заглянуть за самый край мира.

Золотой браслет, подаренный царём Итаки, вдруг стал непомерно тяжёлым. Хоть эта вещь давно затерялась в земле или волнах морских, здесь, в тонком мире она по-прежнему существовала.

Я сняла браслет и положила на камни. Сила, заключённая в жертве, смогла поднять один камень и поставить его на другой. А потом исчезла, уже навсегда.

Но вновь появился разумный порядок.

Пора его вернуть, пора строить новую жизнь. Город Афины, мой удел на земле, должен подняться из руин. И я это сделаю, Камень за камнем, судьба за судьбой лягут в основу славного города.

Одиссею всё же досталась награда, к которой он вовсе не стремился. Слава на века. Люди помнят о царе Итаки, его жене и сыне. И о том, как помогала ему богиня Афина.

А так ли было на самом деле, людям знать не дано. Только моя память неизменна. Впереди у меня вечность. Я всегда буду вспоминать о нём. И жалеть, и раскаиваться. И радоваться, что однажды любила.

 

 

Я ткала нить победы над стеной,

Где кровь и медь встречались в песне битвы.

Он был один – чей ум острее бритвы

И чья душа – как мой с Горгоной щит.

Я шла за ним, где горизонт горит,

Стирая грань меж вечностью и тленом.

Он стал моим дыханьем сокровенным,

Моим вторым, незримым существом.

 

Был краткий час: в сиянье серых глаз

Мелькнуло то, что смертным не под силу.

Я в этот миг, признаюсь, полюбила

Его порыв, его коварный смех.

Но ждал причал. И изначальный грех -

Слепая верность дому и порогу -

Вела его, избитого, дорогу

Искать туда, где ждёт его она.

Ему – жена. Мне – вечная вина.

 

Она сидит у тусклого холста,

Распутывая пряжу по минутам.

Я ревность пью, как горькую цикуту,

Смотря на верность этих тонких рук.

Я – мудрость, я – копье, я – меди звук,

Но я слаба пред этой тихой тенью.

И, подчиняясь странному веленью,

Я шлю ей сны. Я ей даю покой,

Своей божественной и ледяной рукой.

 

Я помогаю ей – чтоб он дошёл.

Чтоб он обнял её в закатном свете.

А мне – дым выжженных десятилетий

И свист копья над стоптанной травой.

Пусть он вернётся. Смертный. Но живой.

Я буду ждать его в чертогах выше,

Пока он там, внизу, дыханье слышит

Той, что милей, чем звёздная броня.

Он выбрал жизнь. Он не избрал меня.

 

Он стал моим дыханием

Я знала…

---

[1] Каллиройя – "прекрасный гранат", символ женской груди в древнегреческой поэтике.

[2] Гекатомба – жертва ста быков.

[3] "Мисогин", "Враг женщин" – прозвище Еврипида, данное за трагические образы его героинь, а также за репутацию женоненавистника, которому изменяли две его первых жены. "Рес" – трагедия о фракийском царе Ресе, участнике Троянской войны на стороне Трои. Долгое время её автором считали Еврипида.

[4] Мегарон – большой зал с очагом в центре в микенских царских дворцах и домах знати.

[5] Мисогийское, "междуземное" – первоначальное название Эгейского моря.

[6] Темен – священная округа, посвящённая конкретному богу. В данном случае – земли, где живут люди одной культуры, до поры не знающие о существовании других культур. Темену покровительствует, "владеет," бог или группа богов.

[7] Амиклы – пригород Спарты.

[8] Флегры – древняя вулканическая кальдера в Италии возле Везувия. Согласно мифам, здесь произошла битва богов с гигантами. На стороне богов выступал Геракл.

[9] "Илиада" в переводе Вересаева. Песнь пятая.

[10] Паноплия – комплект доспехов.

[11] Диолк – волок для кораблей длиной 6 километров, пересекавший Коринфский перешеек и соединявший порты Кенхереи и Лехей.

[12] Приам Хиланни – о том, почему тут слово "приам" с маленькой буквы и кто такой Хиланни – читайте наш цикл "Илиада настоящая".

[13] "Город", стихи Юлии Токтаевой.

[14] Малея – мыс в юго-восточной оконечности полуострова Пелопоннес.

[Урус-хай]

Красиво и сильно!

[Инженер]

автор разрешает разместить текст переработанный ии?

А зачем он был переработан ИИ?

[Инженер]

В общем вызвать вас  на поединок с нейросетью

Мне тоже нравятся новые технологии. Для создания иллюстраций. С моими текстами делать ничего не надо. Никакие баттлы с нейросетью меня не интересуют. Развлекайтесь с какими-нибудь другими текстами.

Блин, ведь зарекался выкладывать что-то на ФАИ. Надо было слушать себя.

[Сеня]

Блин, ведь зарекался выкладывать что-то на ФАИ

я же не выложил текст без вашего согласия. Чинно попросил разрешения. Не хотите-не выложу

Изменено 5 February пользователем Сеня

[Урус-хай]

Блин, ведь зарекался

Ваш текст очень прекрасный!

Сильно, ярко и герои... реально предстают перед глазами.

 

Как я понимаю, вы рассматриваете Олимпийских богов примерно вроде ангелов (детей Создателя) - которые экспериментируют, стараются понять что значит быть человеком?