Бегущие тигры, сосредотачивающийся медведь

[Marten]

Кстати я слышал, что в начале 90-х Пол Верховен хотел снять с Арни фильм про Крестовый поход, но он был отменен, но его пытались возродить. Может в вашем мире этот фильм увидит свет?

Поискал информацию о нем, проект интереснейший, и может получиться вполне лихо, как со «Звездным десантом»: он может стать культовым среди аудитории партии LPF и вообще среди европейских правых, несмотря на то, что Верховен закладывал в него совсем другое. Возможные контраргументы: этот проект задумывался им еще за пределами таймлайна, а после, кажется, разговоров о возвращении к нему не было. С третьей стороны, его выход почти гарантированно отменит «Царство небесное» Ридли Скотта, что любопытно с точки зрения АИ… Буду думать.

Изменено 6 August пользователем Marten

[Marten]

МОЁ!

Среда, 3 августа 2004 г.

Дожить до сорока: Юрий Хой начал отмечать свой день рождения с губернатором, а закончил с женой.

На прошлой неделе нашему земляку Юрию Николаевичу Клинских, которого страна знает под псевдонимом Юрий Хой, исполнилось сорок лет. Дата, которую в русской традиции не любят отмечать с помпой. «Сорок лет — сорок бед», — гласит народная мудрость, и у лидера «Сектора Газа» имеются особые основания относиться к ней всерьёз. Четыре года назад он уже заглянул за черту, и возвращение оттуда было долгим, мучительным и, по его собственным словам, «похожим на второе рождение».

 

Лихие гастроли с Жириновским.

Во второй половине девяностых Хой неожиданно сблизился с Владимиром Жириновским. Лидер ЛДПР, питавший искреннюю слабость к народному року, не раз публично признавался, что слушает «Сектор Газа» в машине. Результатом этого сближения стали должность помощника депутата Государственной Думы и диплом «За развитие русской культуры», вручённый музыканту в торжественной обстановке.

 

Но дружба с политиком едва не стоила Хою жизни. Избирательная кампания 2000 года превратилась для него в бесконечный гастрольный марафон: Жириновский был намерен провезти артиста за собой по всей стране, и Клинских, по собственному признанию, «пел почти на каждом митинге». Наложенный на сугубо рок-н-ролльный образ жизни, этот темп дал предсказуемый сбой: в апреле 2000 года, во время концерта в Нижнем Новгороде, музыкант почувствовал острую боль в груди прямо на сцене. Сердце. Его увели под руки, концерт оборвался. Дальше были долгие месяцы восстановления, больничные палаты и строгий запрет врачей на прежние нагрузки.

 

Жириновский, надо отдать ему должное, всё это время следил за состоянием подопечного, звонил, присылал врачей. Но прежней близости уже не было. Едва встав на ноги, Хой начал давать интервью, в которых о политике отзывался резко, посылая ее в место, отчасти созвучное названию его крайнего альбома, а о ЛДПР — мягче, но без обиняков: «Я никогда их по-настоящему не поддерживал. Просто выступал на их концертах, потому что просили». Партия, в свою очередь, дистанцировалась от бывшего агитатора без лишнего шума. Обоюдное охлаждение оказалось на удивление мирным.

 

«Восставший из ада» и добровольное затворничество.

Символическое совпадение, которое сам Клинских называет «чёрным юмором судьбы», состояло в том, что именно в период его восстановления увидел свет альбом «Восставший из ада». Полная инфернальной символики пластинка, записанная ещё до болезни, вышла, когда фронтмен заново учился дышать полной грудью. Название альбома и тексты песен с их упырями и вурдалаками немедленно обросли мистическими толкованиями, хотя сам музыкант утверждал, что материал был готов задолго до кризиса.

 

После «Восставшего» Хой резко ограничил концертную деятельность. Гастрольные графики сократились до минимума, а на вопросы разочарованных поклонников Юрий Николаевич отвечает с привычной усмешкой: «Хотите увидеть — приезжайте сами. Воронеж большой, места всем хватит».

 

И они едут. Воронеж давно стал для армии фанатов «Сектора» чем-то вроде точки паломничества, а сам Клинских — живой достопримечательностью, не слишком стремящейся к публичности.

 

Почётный гражданин? Не в этот раз.

В преддверии юбилея по городу поползли слухи: якобы мэрия или областная администрация готовят нечто особенное. Называлось даже конкретное звание — «Почётный гражданин города Воронежа». Консервативно настроенные активисты немедленно развернули кампанию против: тексты «Сектора Газа», по их мнению, несовместимы с таким высоким статусом.

 

В итоге мэр Александр Цапин, который в последние месяцы всецело поглощён реформой трамвайной сети и закупкой в Европе нового подвижного состава, для встречи с юбиляром времени не нашёл. Зато Хоя принял в своем офисе губернатор Владимир Кулаков. Церемония вышла короткой, почти протокольной: твёрдое рукопожатие, несколько приветственных слов и вручение почётной грамоты — без фанфар, но и без налёта натужной торжественности. Что именно было написано в грамоте, стороны не уточнили, однако сам жест со стороны областной власти говорит о негласном признании: бунтарь, эпатировавший обывателя четверть века, стал частью местного культурного ландшафта.

 

Тихий вечер.

Остаток дня рождения Клинских провёл там, где, по его собственным словам, ему лучше всего дышится, — дома. Рядом находилась его жена Ольга, давняя поклонница, с которой музыкант недавно зарегистрировал брак — во второй раз и, как уточняют знакомые пары, без малейшей огласки. Даже ближайшие друзья узнали о свадьбе постфактум. «Юра вообще стал суеверным, — заметил в телефонном разговоре один из бывших участников коллектива. — После всего, что случилось, он бережёт то, что имеет. И правильно делает».

 

Так миновал его сороковой день рождения. Если сорок лет — возраст, когда пора подводить промежуточные итоги, то Хой подводит их молчанием. Он жив, здоров, по-прежнему пишет песни и изредка балует земляков камерными выступлениями. И если примета советует не искушать судьбу шумным застольем, то скромное рукопожатие губернатора и тихий вечер с женой — вполне достойный способ обмануть и возраст, и судьбу.

Роман Прытков.

Изменено 7 August пользователем Marten

[Дарт Аньян]

МОЁ!

ХОЙ ЖИВ!!!

 

На прошлой неделе нашему земляку Юрию Николаевичу Клинских, которого страна знает под псевдонимом Юрий Хой, исполнилось сорок лет

Тыц по ссылке. Простите, не удержался... 

[Marten]

ХОЙ ЖИВ!!!

Всегда живой!!!

При этом внутри статьи спряталось, пожалуй, еще более масштабное отклонение)

Изменено 7 August пользователем Marten

[Marten]

…я в некотором смятении по вопросу «задействовать или нет». Первоначально не планировал, но…

В сеть слили пилот (скорее трейлер) мультсериала «Волик», о котором ходило сколько слухов. В хорошем качестве притом. Если одним предложением, что это, то, как кто-то написал в коментах под видео, «Фентезийный фурри мультсериал в славянском сеттинге с вайбами Дона Блута».
В чем суть? Его делали с 1994 года для продажи на Запад, но по каким-то причинам заказчик всё отменил. Над ним работал Харальд Зиперманн (!!!) а режиссером был Александр Люткевич, у которого еще «Незнайка на Луне». Собственно, без «Волика» «Незнайки» и не было бы: именно там команда сработалась.
В отсутствии дефолта «Незнайка на Луне» выходит без такого длинного разрыва и без вырезанных сцен… А вот дальше студия, в теории, может вернуться к «Волику», но уже для внутреннего рынка. А может, и нет. Но вышло бы красиво. Буду думать, пока рассматривать это лучше просто как возможность. (Тем более, что на очереди ЮВА: там уже много всего накопилось).

Изменено 8 August пользователем Marten

[Юзернейм]

Давайте Волик. Скорее всего провалится, но будет образцом могущества русской анимационной индустрии. Кстати, а что с российской и СНГ анимацией в этом мире?

[Marten]

Кстати, а что с российской и СНГ анимацией в этом мире?

В 90-е в целом, по предварительным соображениям, всё печально, но немного менее печально, чем в РИ. Чтобы ответить, нужно прицельно смотреть, что и по каким причинам не взлетело. Проекты студии FAF тут как раз наиболее показательны. В нулевые уже пойдет пободрее, а дальше дойдет по полноценной "руниме"-традиции: сначала совместно с японцами, а постепенно уже и сами тоже.

Изменено 8 August пользователем Marten

[Юзернейм]

Ясно, кстати я тут нашел интересные материалы по Фантастической Четверке(https://gamerant.com/peyton-reed-fantastic-four-ant-man/). Если тут Фокс и Марвел больше рискуют, то может ФЧ Рида и увидит свет. Кстати в роли Дума(если он там будет) можно будет Роберта Дауни- младшего взять (он говорил, что ему предлагали эту роль в 00-е). Ещё один момент- в Пауке Рейми должен был появится Росомаха, но там расписание не совпало и сцену не стали делать. Если все пойдет нормально, то мы можем лицезреть КВМ из Паука и Людей Икс. 

[Юзернейм]

Кстати, Адам Сендлер мог сыграть Донни Доновица в Бесславных ублюдках

Изменено 8 August пользователем Юзернейм

[Дарт Аньян]

В сеть слили пилот (скорее трейлер) мультсериала «Волик», о котором ходило сколько слухов. В хорошем качестве притом.

Сам как раз ознакомился на «премьере»  Прикольная вещь, в принципе. Но есть нюанс...

 

А вот дальше студия, в теории, может вернуться к «Волику», но уже для внутреннего рынка.

На мой взгляд, это исключено. Для студии это прошедший этап — твёрдо и чётко. К тому же от студии это не особо зависит. «Волик» делался по иностранному заказу — и если сам заказчик не вернулся к этой идее, то и студия не вернётся. А про иностранного заказчика практически ничего не известно. Может быть, позже удастся выяснить подробности про этот мультик. Но, исходя из того, что мы знаем о «Волике» сейчас — оснований для реанимирования этого мультика нет.

 

Для того, чтобы «Волик» вышел на экраны, нужна куда более ранняя развилка — ориентировочно в начале 90-х или в конце 80-х.

[Marten]

Ещё один момент- в Пауке Рейми должен был появится Росомаха, но там расписание не совпало и сцену не стали делать.

Если график Дугрея позволит, то он может там появиться - именно как камео. А вот единой вселенной в духе "Мстителей" тут не планируется, интереснее было бы фрагментированное развитие.

Но есть нюанс...

Тоже к этому склоняюсь. Грустно, но что делать, а древнерусскую тему тут отобьют за счет "Князя Владимира" и, может быть, чего-то еще. Но совсем отказываться от идеи с "Воликом" тоже не буду, перенесу в наметки к следующему таймлайну, какому-нибудь "Миру президента Бурбулиса".

[Число пи]

А вот единой вселенной в духе "Мстителей" тут не планируется

(((

древнерусскую тему тут отобьют за счет "Князя Владимира" и, может быть, чего-то еще

Киберслав!!! 

[Marten]

Киберслав

Еще не родился, а даже если родился, то ни на что не сгодился - даже в ИРЛ. Сколько они там серий за все эти годы выпустили, пять? Позор какой-то.

[Число пи]

то ни на что не сгодился - даже в ИРЛ. Сколько они там серий за все эти годы выпустили, пять? Позор какой-то.

Ну так можно исправить! 

[Marten]

И без него дерзких анимационных проектов хватит: "Парагейт" уже открыл портал.

[Marten]

Архипелаг Тутут.

Президент Сухарто, бывший генерал-лейтенант, правивший четвертой по численности населения страной мира в течение тридцати четырех лет, пережил бури, которые потопили многих его современников. Мягкая посадка азиатских экономик и стабильный спрос на индонезийскую нефть, газ и пальмовое масло сохранили экономические патронажные сети, на которых, вместе с ABRI и силами специального назначения зиждился его «Новый порядок». План преемственности, который Сухарто разрабатывал в течение почти десяти лет, достиг своей кульминации осенью 2002 года, когда престарелый, но еще бодрый разумом президент объявил о своей отставке и передаче власти избранному им преемнику. Вернее, преемнице.

 

Преемницей стала Сити Хардиянти Рукмана, известная также под своим детским прозвищем Тутут. Старшая дочь президента провела предыдущие годы, накапливая, которые ее отец считал необходимыми для гладкого перехода: министр социальных дел, заместитель председателя партии Голкар, затем вице-президент и одновременно член совета директоров нескольких государственных предприятий. Утром 19 апреля 2002 года на церемонии, проходившей во дворце Мердека и транслировавшейся по всем национальным телеканалам, Сухарто подписал заявление об отставке, а его дочь была приведена к присяге в качестве второго президента с 1966 года. В своей инаугурационной речи она обещала «новую открытость» — программу постепенной либерализации, которая должна была реформировать экономику, ослабить самые драконовские ограничения на политическое самовыражение и открыть каналы связи с гражданским обществом, которое было подавлено, но никогда не уничтожено. Военные под руководством генерала Виранто по-прежнему оставались главным гарантом стабильности государства; муж второй дочери экс-президента Прабово Субианто продолжал командовать войсками специального назначения; сама власть в Индонезии в значительной степени оставалась «семейным делом».

 

Однако осуществляемые с 2002 годы сдвиги не были лишь рекламными ходами: иностранные наблюдатели честно фиксировали, что положение в самых разных сферах начинает действительно меняться. Цензура прессы, которая ранее осуществлялась посредством телефонных звонков Министерства информации редакторам, а не формальными указами, была ослаблена до такой степени, что разрешила публикацию осторожно критических редакционных статей и появление ток-шоу, в которых ставилась под сомнение государственная политика, при условии, что вопросы не затрагивали семью президента или прерогативы вооруженных сил.

 

Политические заключенные, категория, численность которой сократилась в результате контртеррористических кампаний конца 1990-х годов, но которая всё еще включала несколько десятков известных активистов из Ачеха и Западной Папуа, освобождались партиями, а их помилования приурочивались к визитам иностранных торговых делегаций.  Хосе Александр Гусмао, бывший лидер движения за независимость Восточного Тимора ФРИТЕЛЕН, арестованный в 1992 году и проведший десять лет в тюрьме Чипинанг в Джакарте, был освобожден в начале 2003 года. Условием его освобождения стал немедленный отъезд в Мозамбик, португалоязычную страну, правительство которой после деликатных переговоров между Джакартой и Мапуту согласилось принять бывшего лидера партизан в качестве постоянного жителя. Гусмао принял это предложение – оно сохраняло ему возможность для продолжения борьбы хотя бы в каких-то формах, чего делать из тюремной камеры было невозможно. Власти Мозамбика исключили возможность их «гостя» выехать за пределы Мапуту, но не ограничивали его в общении с прессой и использовании интернета, что давало партизанскому вожаку платформу. В Индонезии его высказывания закономерно цензурировались, по сделать это полностью было крайне затруднительно.

 

Оттепель, хотя и неполная, совпала с периодом возобновления динамизма в регионе в целом. «Тигрята» — экономики Юго-Восточной Азии, продолжавшие индустриализацию за счет тарифных барьеров и привязки валют, — двигались вперед, опираясь на инерцию. Тиланд, Филиппины и  только начинавший пробуждаться Вьетнам привлекали иностранный капитал, но Индонезия, с её огромным внутренним рынком и стратегическим положением на Малаккском проливе, была самым большим призом из всех. Японские торговые дома, корейские чеболи и суверенные фонды стран Персидского залива конкурировали за контракты на инфраструктурные проекты, а президентский дворец в Джакарте принимал поток посетителей, в портфелях которых находились меморандумы о взаимопонимании по вопросам электростанций, платных дорог и контейнерных терминалов.

 

Длинная тень Дамадолы.

Гибель Усамы бен Ладена в марте 2003 года была отмечена ораторами в самой радикальной части мусульманского мира как акт мученичества. Для филиалов «Аль-Каиды» в Юго-Восточной Азии смерть основателя стала призывом к действию. «Джемаа Исламия», подпольная сеть, созданная в начале 1990-х годов с целью установления исламского халифата в Индонезии, Малайзии и на юге Филиппин, в предыдущие годы в основном бездействовала; её руководство довольствовалось вербовкой, обучением и ожиданием, так как более активные действия привлекли бы внимание силовых структур. Падение бен Ладена изменило расчёты. Оперативный командир сети Нурдин Мохаммед Топ летом 2003 года выпустил коммюнике, в котором заявил, что джихад будет продолжаться и что враги ислама, как внешние, так и внутренние, почувствуют тяжесть мести.

 

Последовавшая за этим кампания была направлена с помощью продуманной логики. Боевики «Джемаа Исламия», которые годами создавали ячейки по всему архипелагу, совершили серию нападений, направленных против символов интеграции Индонезии в мировую экономику и ее приспособления к немусульманскому миру. В октябре 2003 года на Бали был взорван ночной клуб, часто посещаемый австралийскими туристами, в результате чего погибло тридцать один человек и более ста получили ранения. Серия скоординированных взрывов в христианских церквях на Сулавеси унесла жизни двадцати трех человек. В январе 2004 года был атакован отель Marriott в Сурабае, его вестибюль превратился в воронку из осколков стекла и искореженного металла. Нападавшие не делали различий между западными неверными и индонезийскими мусульманами, которые, согласно их представлениям, предали веру, участвуя в институтах светского государства.

 

Но самое резонансное нападение, задуманное для того, чтобы символически обезглавить само индонезийское государство, произошло в феврале 2004 года. Сухарто даже после ухода с поста президента сохранял влияние на дочь и публичное присутствие, принимая делегации иностранных бизнесменов в особняке в Джакарте, который на закате его жизни превратился в своего рода второй двор.

 

Утром 12 февраля 2004 года Сухарто встречался с группой японских инвесторов в конференц-зале выставочного центра JCC. Территория охранялась президентской гвардией, но в тот день это не предотвратило трагедию. Примерно в 10:30 утра взрывное устройство, спрятанное в портфеле, было приведено в действие террористом-смертником, проникшим в здание под видом сотрудника кейтеринговой службы. Более десятка человек получили ранения разной степени тяжести; два японских торговых атташе и переводчица погибли мгновенно.

 

Самой высокопоставленной жертвой стал Бухаруддин Юсуф Хабиби, бывший протеже Сухарто, который стал при Тутут председателем президентского консультативного совета и являлся локомотивом большинства программ технологической модернизации. Хабиби сидел рядом с бывшим президентом в момент взрыва. По стечению обстоятельств именно тело реформатора защитило Сухарто от ран, которые в ином случае почти наверняка стали бы смертельными. Благодаря этому осколочные ранения не угрожали его жизни, но полученное повреждение нервов навсегда парализовало правую сторону его лица. Телевизионные кадры, показанные в течение часа на внутренних каналах и быстро подхваченные международными агентствами, демонстрировали, как пожилого государственного деятеля выносят с места теракта; его лицо искажено, словно маска, одновременно ужасающая и вызывающая жалость. Сити, обращаясь к нации вечером из дворца, объявила трехдневный национальный траур и пообещала, что виновные будут преследоваться со всей силой государства.

 

Последовавшие за этим репрессии, как с тревогой отмечали международные правозащитные организации, были беспощадными: в последующие годы подозреваемых боевиков преследовали на самых отдаленных островах архипелага, их семьи задерживали для допроса, их мечети закрывали, их имущество конфисковывали. Нурдин Мухаммед Топ, непосредственный организатор теракта, был убит при задержании уже через неделю. Абу Бакар Баашир, отрицавший свою причастность к взрыву, был задержан во время предрассветного рейда на его исламскую школу. Вскоре в новостных лентах промелькнуло сообщение о его смерти в результате сердечного приступа (или «сердечного приступа», как предполагали скептичные комментаторы). Карательная кампания подорвала оперативный потенциал «Джемаа Исламия», но также укрепила, в степени, которая беспокоила реформистское крыло собственной администрации Тутут, институциональный вес аппарата безопасности. Копассус, сыгравший важную роль в контртеррористических операциях, вышел из этой кампании с восстановленной репутацией и сохраненной автономией. Экономическая либерализация и политическая оттепель продолжались, но всё это происходило с одобрения армии, которая в очередной раз продемонстрировала свою незаменимость.

 

Пределы автономии.

Территория Восточного Тимора, бывшей португальской колонии, представлявшей собой половину острова, которую Индонезия оккупировала и аннексировала в 1975 году, на протяжении всего правления Сухарто была гноящейся раной. Копассус, под командованием офицеров, чья карьера была построена на контрповстанческих кампаниях 1970-х и 1980-х годов, поддерживал жесткий военный контроль над провинцией, её деревни подвергались периодическим зачисткам, а население находилось под контролем системы информаторов и контрольно-пропускных пунктов, что делало организованное сопротивление самоубийственным предприятием. Партизанское движение за независимость, ФРЕТИЛИН, продолжало действовать из горных районов, численность его бойцов сокращалась, а атаки сводились к редким засадам, которые встречали сокрушительный ответный удар. Международное сообщество периодически публиковало заявления с выражением обеспокоенности, но не предпринимало никаких значимых действий: Индонезия при Сухарто была союзником Запада, оплотом против коммунизма во время холодной войны и надежным торговым партнером в последующие десятилетия, и судьба восьмисот тысяч тиморцев оставалась вопросом, который ни одна великая держава не хотела поднимать до уровня кризиса.

 

Смена власти создала ранее несуществовавшую возможность. Новый президент понимала, что оккупация Восточного Тимора является самым большим препятствием на пути к дальнейшей нормализации отношений Индонезии с Западом, а следовательно, и для ее программ модернизации. Она также понимала, что любое движение к независимости встретит ожесточенное сопротивление со стороны военных, которые рассматривали статус Восточного Тимора как вопрос национальной чести и стратегической необходимости. Решение, выработанное в 2003-2004 годах в ходе серии закрытых переговоров при участии администрации Тутут, командованием индонезийских вооруженных сил и посреднической группы ООН, в которой первую скрипку играл опытный дипломат Сержиу Виейра ди Меллу, представляло собой рамочное соглашение о «специальной автономии».

 

Согласно условиям этого соглашения, подписанного весной 2004 года, Восточный Тимор должен был стать Специальным административным районом Республики Индонезия — обозначение, в общих чертах смоделированное по китайским соглашениям с Гонконгом и Макао, но адаптированное к особым условиям тиморского контекста. Территория должна была избирать собственное законодательное собрание с полномочиями в области образования, здравоохранения, внутреннего налогообложения и культуры, в то время как оборона, внешние отношения и разработка запасов нефти и газа в Тиморском проливе оставались под контролем Джакарты.

 

Условия соглашения не предусматривали независимости, и Гусмао, находясь в изгнании, осудил его как предательство. Но эти условия, по меркам того, что было возможно при Сухарто, представляли собой трансформацию, а альтернативой стало бы продолжение оккупации в условиях эскалации исламистского террора. Тиморское сопротивление, кадры которого старели, а внешняя поддержка сокращалась, не могло преуспевать в дальнейшей борьбе, что бы оно ни заявляло.

 

Для контроля за выполнением соглашения была создана миссия ООН по наблюдению, Управление ООН в Восточном Тиморе; ее наблюдатели в голубых касках были размещены в районных столицах, а ее сотрудники по правам человека впервые получили доступ к военным и полицейским объектам.

 

К лету 2004 года Восточный Тимор находился в подвешенном состоянии между оккупацией и самоопределением. Контртеррористическая операция на материковой части страны, взрывы на Бали и в Джакарте, парадоксальным образом отвлекли военные ресурсы от Восточного Тимора, поскольку подразделения Копассус были передислоцированы на контртеррористическую кампанию, и провинция впервые в своей кровавой истории пережила относительный, непрочный мир. Однако ситуацию осложняло то, что должность главного администратора территории продолжала оставаться вакантной. Поиски лидеров среди изгнанников ФРЕЛИЛИНа, растворившихся в диаспоре Португалии и Австралии отвергались военными. Человек, обладавший моральным авторитетом, необходимым для руководства автономным регионом, единственный тиморец, который хотя бы в теории мог быть принят как Джакартой, так и ячейками повстанцев, был не политиком или командиром партизан, а епископом Римско-католической церкви.

 

Ключи от Царства.

Карлуш Фелипе Шименеш Белу, апостольский администратор Дили, с самых мрачных лет оккупации был голосом тиморского народа, человеком, чьи осуждения военной жестокости принесли ему Нобелевскую премию мира в 1996 году и неугасающую вражду индонезийского аппарата безопасности.

 

Белу, измученный долгим служением, покинул провинцию осенью 2002 года, не поверив в ослабление режима и не испытывая доверия к власти, оставшейся в пределах всё той же династии. Он отправился в Португалию для  медицинской консультации, а затем, из своей резиденции в салезианском доме в Лиссабоне, обратился к Святому Престолу с просьбой освободить его от епископских обязанностей. Просьба была удовлетворена, с личной благодарностью Папы, весной 2003 года.

 

Однако правительство в Джакарте пришло к неохотному выводу, что никакая другая фигура не сможет в достаточной мере завоевать доверие населения Тимора и уважение международного сообщества. Реформисты, ослабленные, но не утратившие доступа к госпоже президенту после гибели Хабиби, уверяли, что Белу имеет огромное преимущество уже в том, что он не член повстанческого движения. Наконец Сити Хардиянти санкционировала решение обратиться к отставному епископу. Португалия, бывшая колониальная держава, предоставила площадку для серии встреч в монастыре под Лиссабоном, на которых представители Джакарты и Государственного секретариата Ватикана попеременно пытались убедить Бело вернуться на родину.

 

Экс-епископ сопротивлялся несколько месяцев. Он говорил своим посетителям, что посвятил свою жизнь делу Тимора и не желает заканчивать свои дни в качестве администратора провинции, которая будет восприниматься как собственным народом, так и миром как индонезийская марионетка. Переговоры надолго встали на паузу, а затем возобновились с сенсационной новостью. В заявлении, опубликованном через португальское информационное агентство Lusa в июне 2004 года, Белу заявил, что после периода изоляции от людей, размышлений и молитвы он пришел к выводу, что его долг перед народом Восточного Тимора перевешивает его личные склонности. Он согласился бы занять пост главы Специального административного района при условии, что его назначение будет легитимизовано путем народных консультаций. «Если народ Восточного Тимора примет меня, — подчеркнул Белу в заявлении, зачитанном на пресс-конференции в Лиссабоне, — я буду служить им как пастырь, который никогда не переставал любить свое стадо».

 

Условие было хитрым, требованием хотя и не референдума, но акта народного волеизъявления, от которого индонезийское правительство, поставившее на карту свою международную реабилитацию благодаря процессу автономии, не могло отказаться, лишь наложило сверху фиговый лист «консультативного» характера этого опроса. Результаты опроса, проводимого при наблюдении ООН, не вызывали сомнений: семьдесят два процента одобрили назначение Карлуша Белу первым главным администратором региона. На инаугурации, состоявшейся в соборе Дили 20 июля 2004 года, присутствовали министр внутренних дел Индонезии, посол Португалии и было показано видеообращение Папы Иоанна Павла II, который призвал жителей Тимора построить общество, основанное на примирении и справедливости.

 

Территория, унаследованная Белу, была истерзана четвертьвековой оккупацией: инфраструктура была ничтожной, население травмировано, а политический класс расколот на тех, кто сотрудничал с индонезийцами, и тех, кто сопротивлялся. Остатки ФРЕТИЛИН еще таились в удаленных районах; некоторые из их командиров приняли соглашение об автономии, а другие осудили его. Тем временем интернациональные доноры, включающие в себя Австралию и страны Европейского Союза, влили средства в восстановление территории, систематически обедненной десятилетиями оккупации, и улицы Дили, все еще испещренные следами пожаров прошлых лет, начали демонстрировать неуверенные, неравномерные признаки восстановления.

 

Тиморский вопрос, который на протяжении двадцати восьми лет был постоянным пунктом повестки дня Комитета ООН по деколонизации, осенью 2004 года воспринимался менее остро. Дальнейшая жизнеспособность этого положения зависела от снисхождения властей Индонезии, постоянного участия международного сообщества и дальнейшего выживания одного бывшего священника, взявшего на себе бремя посредника. Однако, как сам Белу закончил свою первую речь в качестве администратора, «Fac officium, Deus providebit».

Изменено 8 August пользователем Marten

[Marten]

Матерь Земли тысячи островов, идеализированно-плакатный образ, пропущенный дополнительно через призму западного восприятия Юго-Восточной Азии.

[Marten]

Мини-спойлер: я уже упоминал "Турецкий гамбит", но тут вдобавок к нему пойдут фильмы, прославляющие Потемкина, Суворова и так далее. А сериал по гранинским "Вечерам с Петром Великим" выйдет раньше и будет дороже и известнее. Почему? Тому есть явные причины. Подробности (если всё будет в порядке и без форс-мажоров) завтра.

Изменено 8 August пользователем Marten

[Григорий Разоренов]

приведена к присяге в качестве второго президента с 1966 года

А так она была бы третьей по счёту с момента независимости.

[Marten]

была бы третьей

Тут отсчет с момента переворота, так что Сукарно не в счет)

[Тарн]

Здрайвствуйте коллега Marten

 

У меня есть вопрос, в Вашем таймлайне возможно, что смогут снять фильм «Фредди против Джейсона против Эша»? ( ссылка на подобную идею https://kiri2ll.livejournal.com/3532.html )

 

[Marten]

смогут снять фильм «Фредди против Джейсона против Эша»

Хм, раньше не слышал о такой идее. Не исключено, но чем конкретно тут Рэйми после "Паука" будет заниматься, я еще не продумывал.

Изменено 9 August пользователем Marten

[Marten]

Господарь Петру.

Республика Молдова вступила в свой постсоветский период в состоянии хрупкости. Ее политический класс был разделен на тех, кто смотрел на Запад, в Бухарест, считавший молдаван потерянными братьями румын, и тех, кто смотрел на Восток, в Москву, которая помнила эту территорию как бывшую часть СССР и поставщицу вин. Избрание зимой 1997 года пророссийского* кандидата Петра Кирилловича Лучинского (или Петру Лучински, как он предпочитал называть себя с определенного момента), бывшего первого секретаря Коммунистической партии Молдовы, после провозглашения независимости недолгое время занимавшего пост посла Республики Молдова в России, казалось, склоняло чашу весов в сторону последних. Лучински был представителем старой номенклатуры, человеком, понимавшим протоколы кремлевской власти и имеющим «тесные контакты» с ней, о чем сам Лучински в ходе кампании не уставал напоминать. Западные СМИ аттестовали его как «русского человека, остающегося ориентированным на советское прошлое» (что, впрочем, было преувеличением); в Москве кабинет Черномырдина не скрывал удовлетворения его избранием.

 

Экономический контекст его первого срока был, по меркам 1990-х годов, на удивление благоприятным. Российская казна оставалась полнее, чем могла бы, спасенная стабильными ценами на нефть и сохраняющимся спросом со стороны азиатских экономик. Молдавские домохозяйства, которые хранили свои сбережения на рублевых счетах, могли оставаться спокойны. Правительство в Кишиневе, имея достаточные налоговые поступления и управляемые внешние обязательства, могло выплачивать зарплаты и пенсии с такой регулярностью, которая была бы немыслима еще несколько лет назад, и социальный мир, который эта регулярность обеспечила, стал самым мощным политическим активом Лучински.

 

Отношения с Россией поддерживались благодаря институциональным механизмам Содружества Независимых Государств. В отличие от некоторых своих коллег в более неспокойных постсоветских столицах, взявших курс на отдаление от Содружества и связанных в ним структур, Лучински регулярно посещал саммиты СНГ, сумев подать себя как надежного партнера. Публичная позиция президента была тщательно выверена: Молдова, заявил он в речи перед Парламентской ассамблеей Совета Европы, — европейская страна, неразрывно связанная  с институтами Запада, но она не станет разрывать экономические и культурные связи, которые соединяют ее с постсоветским Востоком. Формула была достаточно расплывчатой, чтобы удовлетворить европейских доноров, и достаточно гибкой, чтобы успокоить Черномырдина, который в частных беседах со своими министрами характеризовал Лучински как человека, с которым можно вести дела. А в кремлевском лексиконе тех лет такое определение считалось высшей формой похвалы.

 

Но действительно хорошие карты пришли на руки Лучински после дела Оджалана и заморозки переговоров России и Турции по «Голубому потоку». Данные события усилили зависимость Кремля от украинской транзитной сети, по которой осуществлялась основная часть экспорта «Газпрома» в Европу. В новых условиях Черномырдин не мог не рассматривать Молдавию как потенциальный транзитный маршрут для газа, который в конечном итоге будет поступать по новым трубопроводам на Балканы и в Центральную Европу. Планировщики «Газпрома» уже чертили линии на картах; в свете диверсификации маршрутов ранее малоизвестная республика, чей политический класс предыдущее десятилетие спорил о латинском алфавите и наследии пакта Молотова-Риббентропа, оказывалась в совсем ином положении.

 

Лучински воспользовался этой возможностью с ловкостью опытного аппаратчика, каким он и оставался. В июле 1999 года, после почти шести месяцев переговоров, которые велись как в коридорах саммитов СНГ, так и на официальных заседаниях двусторонней экономической комиссии, Республика Молдова и Российская Федерация заключили всеобъемлющее газовое соглашение. По условиям, объявленным на совместной пресс-конференции в Кишиневе, Лучински и заместителем председателя «Газпрома» Вячеславом Шереметом, Молдавия получила скидку на импорт, которую правительство немедленно преобразовало в регулярную выплату заработной платы и пенсий. В обмен на это «Газпром» получал долгосрочный транзитный контракт, гарантирующий объем и тарифную структуру балканского маршрута. Также, посредством обмена долга на акции, погасившего накопившуюся после распада Советского Союза задолженность, он получал 50-процентный пакет акций «Молдовагаза», акционерного общества, управлявшего трубопроводной сетью и распределительной системой республики. Прорумынская оппозиция в парламенте осудила эту договоренность, но общественность, получающая теперь пенсии вовремя, восприняла эти изменения с удовлетворением, которое не могла перебить никакая националистическая риторика.

 

Политическая архитектура президентства Лучински была построена на том же фундаменте выверенных уступок и взаимной выгоды. Противостояние между президентом и парламентом, парализующее государство,  никак не могло быть разрешено легким способом. Парламент сопротивлялся попыткам президента укрепить свою власть или хотя бы сохранить ее в прежнем виде, и это противостояние сковывало законодательную повестку дня на месяцы. Лучински, инстинкты которого были скорее президентскими (и даже суперпрезидентскими в моменты наиболее честолюбивых мечтаний), чем парламентскими, понимал, что для разрешения ситуации необходимо соглашение с крупнейшей оппозиционной силой, а крупнейшей оппозиционной силой была Коммунистическая партия Владимира Воронина.

 

Воронин, бывший депутат Верховного Совета в советской республике и человек, который восстановил коммунистический бренд как инструмент социальной защиты и  ностальгии, пользовался лояльным и дисциплинированным блоком избирателей, не затронутых националистическими страстями 1990-х годов. Однако его международное положение было бы дипломатически невозможным: президент-коммунист в стране, граничащей с Европейским союзом, получающей значительное финансирование от Европейского банка реконструкции и развития и зависящей от доброй воли румынского правительства для доступа к западным рынкам, стал бы приглашением к изоляции. Лучински, который также был пророссийски настроен, но с советским бэкграундом смягченным репутацией космополитичной компетентности, был гораздо более приемлемой фигурой для западных канцелярий. И потом, доказывал собеседнику Лучински, в Кремле сейчас кто? В Кремле сейчас Собчак. Как думает Владимир Николаевич, кому из них двоих будет проще с ним договориться? Не сразу, но в конце концов Воронин принял предложение президента: пост премьер-министра и значительную долю в кабинете министров в обмен на конституционное соглашение, сохраняющее президентскую республику, и обещание, что Лучински, а не Воронин, будет кандидатом от их объединенного лагеря на предстоящих выборах.

 

Таким образом, Молдавия осталась полупрезидентской республикой; перераспределение власти в пользу парламента провалилось. Воронин, занимавший пост премьер-министра, управлял внутренней экономикой и сельскохозяйственными субсидиями, которые поддерживали спокойствие в сельской местности. Лучински же проводил внешнюю политику, курсируя между Москвой, Брюсселем и Бухарестом.

 

Российские рынки молдавского вина, фруктов и овощей оставались открытыми и доступными на протяжении всего этого периода, что правительство Лучински преподносило как ощутимый дивиденд от дипломатического сотрудничества. Сельскохозяйственный сектор, в котором работала почти половина трудоспособного населения, держался на плаву благодаря, казалось бы, неисчерпаемому спросу российских потребителей на продукцию Карпатских склонов. Молдаване продолжали уезжать на строительные работы в Москву, на сбор урожая в садах Кампании и Андалусии, а также в неформальную экономику Европы, но они уезжали не как беженцы, спасающиеся от экономического коллапса, а как мигранты, ищущие более высокую заработную плату; их денежные переводы поступали обратно через банковскую систему и подпитывали скромное, неравномерное процветание, которое было заметно по новым крышам и спутниковым антеннам, начавшим появляться в деревнях.

 

Козак на запад держит путь.

Замороженный конфликт на левом берегу Днестра, после короткой, кровопролитной войны 1992 года, продолжался в виде дипломатического тупика, который никого не устраивал. Приднестровская Молдавская Республика, полоса советской тяжелой промышленности и русскоязычных поселений, отделившаяся от Молдовы и сохранившаяся под защитой остатков гарнизона 14-й российской армии, оставалась непризнанной, изолированной и поддерживалась сочетанием контрабанды, российских субсидий и упрямой гордости своих жителей. Правительство в Кишиневе, со своей стороны, не могло восстановить свою власть, не спровоцировав военное противостояние

 

Решение пришло с востока и носило имя «Меморандум Чурова» или «План Козака-Чурова». В строгом смысле, второе название было точнее, поскольку заместитель главы администрации президента, как и многие по-настоящему умудренные жизнью российские политики, избегал самостоятельных решений. Но в этом случае он дал убедить себя одному из наиболее деятельных министров в правительстве Собчака, министру юстиции Дмитрию Козаку. Именно Козак подготовил меморандум, предлагающий всеобъемлющее урегулирование приднестровского вопроса путем преобразования Молдовы в асимметричную федерацию. Чуров, которому было поручено провести анализ замороженных конфликтов на постсоветской периферии, сначала воспринял предложение Козака как излишне дерзкое, а потом задумался – может, и есть в нем резон. Это означало бы игру по-крупному, но риск того стоил.

 

Согласно первоначальному проекту, ПМР и автономный регион Гагаузия, тюрко-христианский анклав на юге страны, должны были получить особый статус в составе федеративной республики, а их полномочия в области языка, образования и местной безопасности должны были быть закреплены в новой конституции. В меморандуме предлагалось сохранить российское военное присутствие в качестве гаранта урегулирования конфликта сроком максимум до двадцати лет — положение, к которому Лучински, когда ему представили проект на конфиденциальной встрече в Кишиневе, отнесся со смесью интереса и глубокой настороженности.

 

Положение о российской базе должно было успокоить руководство Тирасполя и российское военное командование, но Лучински, его внутренняя оппозиция и европейские наблюдатели, ознакомленные с планом, рассматривали его как постоянное закрепление российского военного присутствия на молдавской земле. Президент, дальнейшее политическое выживание которого зависело от поддержания хрупкого равновесия между пророссийскими и проевропейскими фракциями в его собственной коалиции, сообщил Москве, что не может принять меморандум в его нынешнем виде. Переговоры, которые сначала шли с такой скоростью, что это удивляло даже их авторов, грозили скатиться к привычной схеме взаимных обвинений и тупика.

 

Для президента России такая реакция стала причиной понервничать. К приднестровскому руководству во главе с Игорем Смирновым он относился, откровенно говоря, с усталым раздражением смотрителя зоопарка, ухаживающего за особенно вздорным животным. Он уступил бы не без облегчения, но для этого требовалось сделать то, что для любого российского лидера было крайне сложно – «прогнуться» на международной арене и подставить себя под удары оппозиции под занавес срока. Но с другой стороны, конфликт тормозил более широкий проект интеграции Молдовы в российскую экономическую сферу, становился постоянным источником трений с ОБСЕ и Европейским союзом, а также препятствием для всеобъемлющего урегулирования, которое позволило бы «Газпрому» управлять своими молдавскими активами без постоянной тревоги, вызванной замороженной зоной конфликта. В этих условиях он хотел выслушать голоса главы правительства и того, кто, как довел Собчак до сведения Чурова, «заварил эту мамалыгу».

 

В середине октября 2003 года Собчак вызвал Козака и премьер-министра Рема Вяхирева в свой кремлевский кабинет. Говорил, главным образом, Козак, который заранее успел «сесть на уши» пожилому премьер-министру и убедить его в верности своей позиции. База в Тирасполе это, главным образом, бремя для оборонного бюджета, который переориентирован на модернизацию стратегического вооружения и расширение контртеррористических возможностей.  Ликвидировав ее, выведя войска по пересмотренному совместно с молдаванами графику, который можно представить как передислокацию, Россия мало что потеряет, зато в перспективе получит взамен всю Молдову: федеративное государство, связанное с Москвой энергетической зависимостью и экономической интеграцией. Собчак дал им поуговаривать себя какое-то время, а затем согласился с аргументацией. В более поздних статьях в интернете иногда описывается, что в финальной части встречи он снял трубку телефона, говоря, что хочет посоветоваться с мэром Санкт-Петербурга, но хоть каких-либо подтверждений этому, устных или письменных, нет, так что это чистой воды фольклор.

 

Политическая оппозиция в Москве, как и ожидалось, раскололась. Зюганов осудил вывод войск как предательство русскоязычного населения и капитуляцию перед Западом. Александр Лебедь, бывший губернатор Красноярска, карьера которого была построена именно во время приднестровского кризиса 1992 года, когда его десантники остановили молдавское наступление, предупреждал, что оставление гарнизона станет пятном на чести нации. Но Жириновский внезапно выступил в качестве противовеса, публично поддержав меморандум настолько, что это временно обезоружило националистическую оппозицию. Лидер ЛДПР взял слово в Думе и заявил, что настоящая победа России не в сохранении базы на Днестре, а в «возвращении Молдавии из румынских лап без единого выстрела». Зрелище Жириновского, профессионального трикстера, играющего роль миротворца, было достаточно дезориентирующим, чтобы на какое-то время запутать общественную дискуссию и дать администрации возможность действовать.

 

Меморандум был подписан в Кишинёве 23 ноября 2003 года на церемонии, которая транслировалась в прямом эфире по молдавскому и российскому государственному телевидению. Президент Лучински, со спокойным выражением, не выдававшим ни малейшего намека на политическую бурю, которую ему пришлось пережить, подписал документ от имени Республики Молдова. Глава приднестровской администрации Смирнов, власть которого годами поддерживалась российским гарнизоном, подписывал документ с видом человека, которому не оставили другого выбора. Выражение лица гагаузского губернатора Георгу Кройтора оставалось непроницаемым. Российская Федерация, представленная делегацией, в которую входили Козак, Чуров и заместитель министра иностранных дел Анатолий Адамишин, выступала как гарант урегулирования. Президент Украины Юрий Оробец, хотя и не являлся стороной соглашения, отнесся к нему лояльно: оно не противоречило интересам Киева.

 

Пока первые партии российской тяжелой техники начали переправляться через мосты через Днестр, трубопровод под Днестром работал бесперебойно. Лучински понимал, что цена за это соглашение высока, но сейчас был способен представить его молдавскому народу как свою победу.

Не верите? А зря! Цитаты в этом абзаце – чистый реал. Можете погуглить, а лучше найти статью в Лос-Анджелес Таймс на его избрание.

Изменено 11 August пользователем Marten

[Marten]

Финский слон.
Социал-демократ Мартти Ахтисаари, руководивший Финляндией с 1994 по 2000 год, был дипломатом глобального масштаба и посредником в балканском вопросе, номинированный совместно с Виктором Черномырдиным на Нобелевскую премию мира, доставшуюся, впрочем, «Врачам без границ». Следующий после него президент Финляндии был более приземленной фигурой, что отнюдь не значило «более узкой мышлением».

Эско Ахо представлял интересы скорее аграрных кооперативов Остроботнийской равнины, чем атлантистских салонов прибрежной элиты Хельсинки, но при этом мог поставить себе в заслугу, что именно он привёл Финляндию в Европейский союз в 1995 году, будучи тогда премьер-министром. На выборах он оторвался от соперницы, социал-демократки Тарьи Халонен, на 2,5 процента благодаря отлаженной организации его партии «Финляндский центр» в сельских районах.

С избранным в том же году Анатолием Собчаком Ахо впервые встретился в Хельсинки в сентябре. Эта встреча была протокольной в своей сущности, но последующие приносили уже реальные плоды: обязательство модернизировать железнодорожное сообщение между Хельсинки и Санкт-Петербургом, создание совместной рабочей группы по экологическому сотрудничеству в Финском заливе и, что наиболее важно, соглашение об изучении возможности упрощения режима пересечения границы для жителей соседних регионов.

Соображения, обусловившие эту инициативу, были главным образом экономическими. Российский средний класс, народившийся при Черномырдине и разросшийся за счет доходов от энергетического бума и расширения потребительского кредитования, обнаружил в Финляндии место отдыха, одновременно доступное и экзотическое. На торговых улицах Хельсинки и на прибрежных курортах Савонлинны стали чаще звучать русские слова, что, по сообщениям финской прессы, напоминало последние десятилетия правления царей. Приграничные города Лаппеэнранта и Иматра, экономика которых пришла в упадок после краха торговли советской эпохи, обрели новое предназначение, став бенефициарами пилотной программы, запущенной в 2002 году. Эта программа позволяла российским гражданам, прибывающим поездом из Санкт-Петербурга и Выборга, въезжать в муниципалитеты на срок не более тридцати шести часов — период, рассчитанный на день покупок, обед и отдых с ночевкой в отеле, — без официальной визы. Официально названная «инициативой трансграничной мобильности», она представляла собой осторожный, ограниченный эксперимент, но ее успех был немедленным. Поезда из России, и без того переполненные торговцами и туристами, заполнились пассажирами нового типа: семьями, приезжающими на выходные, молодыми парами, рассматривающими достопримечательности, и мелкими предпринимателями, делающими запасы у оптовых продавцов электроники.

Слухи, циркулировавшие в российских газетах во времена Собчака — о том, что президент в глубине души мечтает о переносе столицы из Москвы к северо-западу, восстановлении имперской географии Петра Первого, — никогда не были подтверждены ни одним официальным источником, но с настойчивостью засели в финском воображении. Приток российских туристов, углубление энергетического партнерства между «Газпромом» и финской государственной энергетической компанией «Fortum», регулярные встречи глав этих государств и их министров иностранных дел, — все это способствовало ощущению того, что отношения между двумя государствами вступают в новую фазу. Финские ритейлеры уже лоббировали расширение программы на другие пограничные города, а правительство, оправдавшее свои первоначальные опасения, начинало процесс о более широком безвизовом режиме.

Интеллектуалы партии «Наш дом – Россия», круг экономистов и политологов, собранный под покровительством Сергея Шахрая, рассматривали «Финляндский центр» Ахо весьма внимательно, и их отчеты ложились на стол всё еще контролирующему «партию власти» Черномырдину.  НДР была центристской организацией в самом широком смысле, коалицией региональных администраторов, руководителей энергетических компаний, а также предпринимателей разной величины, присягнувших постепенным реформам и упорядоченному распределению доходов от ресурсов, поддерживающих государство. Идеология финской партии, смесь сельского коммунитаризма, финансовой сдержанности и децентрализованного недоверия к столичным элитам, описанная политологами как «северный аграризм», представляла собой иной, но не такой уж далекий вариант центризма. Финская модель, с ее акцентом на консенсус и неброским процветанием, мало чем отличалась от того образа будущего, которое пропагандировали брошюры НДР, распространявшиеся в региональных центрах. Вглядываясь в нее, стратеги НДР искали формулу, которая поможет сделать позиционирование их партии более самобытным и укорененным в российской почве.

Финская киноиндустрия долгое время оставалась ориентированной на внутренний рынок и редкие европейские совместные проекты. Теперь она начинала начала привлекать российские инвестиции, и фильмы, созданные в результате этого нового партнерства, отражали в своем содержании изменившуюся структуру двусторонних отношений. Александр Рогожкин, известный своей серией «Особенностей…», завершил в 2002 году работу над фильмом, который было бы трудно представить еще десять лет назад. Фильм «Кукушка» уже не был комедией; его действие разворачивалось в 1944 году, а к уже снимавшимся у Рогожкина Вилле Хаапасало и Виктору Бычкову добавилась саамская актриса Анни-Кристина Юусо. Неспособность их персонажей понимать друг друга вместо ожидаемого фарса выводила на размышления о человеческой связи. Фильм имел умеренный успех в прокате в обеих странах, зато стал победителем целого ряда фестивалей: его темы примирения и отказ от националистической глухоты идеально соответствовали духу диалога Ахо-Собчака.

Следующий фильм Рогожкина был снят совместно с финнами и представлял собой биографию Густава Маннергейма, барона и генерала русской армии. Новости о его съемках сопровождались бурными, переходящими на мат, дискуссиями на российских форумах и в соцсетях, однако фильм, вопреки ожиданиям, практически не затрагивал политические вопросы, посвященный перипетиям личной жизни барона (Петер Францен) и его непростых отношениях с женой, Анастасией Араповой (Юлия Ауг). Самым близким к тому, что напоминало в фильме о политике, была пара коротких эпизодов с участием Николая II, уже в третий раз сыгранного Александром Галибиным. Премьера вызвала некоторое оживление в российской и финской прессе, но действительным событием фильм не стал, оставшись интересным, скорее, как пример совместного кинопроизводства. Повторное внимание он привлек к себе уже в следующем десятилетии, в связи с внезапным кенийским ремейком, в котором актеры, разумеется, были чернокожими (впрочем, это обосновывалось тем, что так представлял себе персонажей юный кенийский слушатель, который никогда не покидал пределов родной деревни).

 

Изменено 10 August пользователем Marten

[Marten]

Грешен, приплел сюда «Кукушку». Но она прямо сама ложилась в строку, тут этот фильм еще уместнее, чем в РИ.

Изменено 10 August пользователем Marten