Балтика 1526-1530 ситуация в странах соседних с Россией. В мире Князя Барбашина http://samlib.ru/r/rodin_d_m/

[Роман Широков]

 

Камские Мудрецы. Колониальные этюды. Новела двадцать шестая

В землях, где могучая Кама несла свои воды сквозь вековую тайгу, вдали от суетливых боярских палат Москвы и ратных тревог на западных рубежах, раскинулся град, о котором шептали с опаской и восхищением. Имя ему было Княжгород. Удаленность его была не проклятием, а благословением, ибо она, словно плотный туман, скрывала от чужих глаз великие тайны и еще более великие дела.

 

Княжгород XVI века был не просто городом, а настоящим ульем, где гудели не пчелы, а молоты, скрипели пилы и шипели тигли. Здесь, в сердце Урала, сосредоточились производства, опережавшие свое время. Соляные варницы, где из земных недр добывали «белое золото», дымили денно и нощно. Медеплавильные печи изрыгали пламя, превращая руду не только в котлы и церковные колокола, но и в грозные пушки, чей голос мог бы заставить дрогнуть любую крепость. Здесь же, к удивлению заезжих купцов, мастера-умельцы создавали пузатые самовары, а стеклодувы творили чудеса: от толстых оконных стекол, что были роскошью даже в столице, до хрустальных кубков и зеркал, чистых, как лед на Каме. В типографии, пахнущей свинцом и краской, печатались не только богослужебные книги, но и чертежи, и трактаты о механике. А на верфях, под стук топоров, рождались крепкие речные суда, готовые бросить вызов любой реке.

 

Но сердцем и мозгом этого промышленного чуда была Княжгородская школа, детище местного князя, человека дальновидного и властного. Он понимал, что сила не только в мечах, но и в знаниях. Со всей Руси и из-за ее пределов он собирал лучшие умы. Из Италии и Германии, соблазненные щедрыми посулами, прибыли механики, чьи головы были полны идей о рычагах, шестернях и водяных колесах. Из далекой Персии приехал седобородый звездочет, знавший тайны движения небесных светил, и мастер-булатник, хранивший секрет гибкой и острой стали. Греческий философ вел с учениками беседы о природе вещей, а рудознатцы и алхимики искали способы превращать одно в другое.

 

Для всех иноземцев путь в Княжгород был дорогой в один конец. Въехав в его ворота, они становились почетными пленниками, чьи знания теперь принадлежали этой земле. Их жизнь была обеспечена, работа интересна, но свобода передвижения осталась за стенами города.

 

Выпускники школы, «розмыслы», как их здесь называли, были людьми особого склада. Они сочетали в себе глубокие теоретические знания с мозолистыми руками. Практика на заводах была обязательной частью обучения. Юноша, только вчера изучавший труды Архимеда по-гречески, сегодня уже стоял у токарного станка, вытачивая ось для нового механизма, или вместе с мастерами отливал сложную деталь.

 

Именно в 1520-х годах этот сплав теории и практики дал невиданные плоды. Мастерские Княжгорода, превратившиеся в настоящий завод по производству машин, начали выдавать продукцию, способную изменить лик всей страны.

 

Скрипучие, медленные лесопилки, приводимые в движение силой воды, распускали вековые сосны на доски с невиданной скоростью

 

 

. Токарные станки, жужжа и вибрируя, с легкостью обрабатывали и податливое дерево, и упрямый металл, создавая детали с точностью, недоступной ручному резцу. Сверлильные и точильные станки ускоряли работу оружейников и плотников.

 

Но настоящая революция начиналась на полях. Из ворот завода выезжали диковинные для крестьянского глаза машины: жатки, что одним махом срезали колосья целого ряда, сеялки, ровно укладывавшие зерно в борозду, и веялки, отделявшие зерно от плевел с помощью хитроумной системы сит и вентиляторов. Тяжелые деревянные сохи уступали место железным плугам на конной тяге, которые глубже и чище вспахивали землю.

 

Текстильные мануфактуры по всей Руси получили дар, о котором не смели и мечтать. Прядильные и ткацкие станки из Княжгорода, приспособленные для работы со льном, шерстью, привозным хлопком и драгоценным шелком, работали в разы быстрее сотен прях и ткачей. Производство канатов, жизненно важных для флота и строительства, получило новое оборудование, позволявшее вить веревки любой толщины и прочности.

 

А на реках появилось настоящее чудо. Механизмы для самоходных барж, приводимые в движение конным приводом, позволяли судам идти против течения без изнурительного труда бурлаков. Лошади, шагая по кругу на палубе, вращали вал, который через систему шестерен приводил в движение большие гребные колеса по бортам. Это было медленно, шумно, но это работало.

 

Каждую весну, когда Кама освобождалась ото льда, из Княжгорода отправлялся особый караван. Вместе с гружеными солью баржами вниз по реке шли суда, на палубах которых стояли укрытые рогожей станки и механизмы. Этот груз был дороже соли и мехов. Он был будущим.

 

Заказчики уже ждали. Механизмы для самоходных барж отправлялись в Астрахань, в контору Русско-Персидской компании, чтобы возить шелка и пряности вверх по Волге. Московское купеческое сто закупало их для торговли с Литвой по Днепру, где сильное течение делало бурлацкий труд особенно тяжелым. Северное Товарищество ставило их на свои плоскодонки, ходившие по Северной Двине к Белому морю, а «Руссобалт» — на речные суда, доставлявшие пеньку и воск к портам Балтики: Нарве, Риге и Невскому устью.

 

Ткацкие и прядильные станки расходились по мануфактурам, что росли как грибы вдоль Волги, от Нижнего Новгорода до Твери, и концентрировались у древних торговых центров — Новгорода и Пскова. Сельскохозяйственные машины охотно покупали богатые монастыри для своих обширных вотчин и предприимчивые бояре, осваивавшие плодородные черноземы на южных рубежах. Канатное оборудование уходило в земли, богатые коноплей, а лесопилки — в лесные края, где их тут же ставили на быстрых речках.

 

Камские мудрецы не искали славы. Их имена были неизвестны за пределами Княжгорода. Они не участвовали в придворных интригах и не вели войска в бой. Но их розмыслы, воплощенные в дереве и металле, тихо и неумолимо меняли страну. Их станки ткали не только полотно, но и новое экономическое могущество Руси. Их плуги вспахивали не только землю,

 

 

но и сеяли семена грядущих перемен. А их самоходные баржи, упорно гребущие колесами против течения, тянули за собой не просто грузы, а саму Россию — из дремучего средневековья в новую, неведомую эпоху.

 

И пока в Москве бояре мерились знатностью родов, а на границах звенела сталь, в тишине уральских лесов, в мастерских Княжгорода, ковалось истинное будущее державы. Тихо, без лишнего шума, но прочно, как булатный клинок, выкованный персидским мастером на берегу Камы.

 

Слава о княжгородских диковинах, хоть и медленно, но просачивалась сквозь завесу удаленности. Иностранные купцы, видевшие в Нарве или Астрахани суда, идущие без паруса и весел против ветра, лишь недоуменно крестились и строили догадки о черной магии. Литовские шляхтичи, захватив в стычке обоз с железными плугами, долго не могли понять их назначения, принимая за изощренные орудия пыток. Но были и те, кто понимал.

 

В Европе, где мануфактурная революция только набирала обороты, слухи о «сибирском механическом чуде» вызывали живейший интерес. Разведчики и шпионы от торговых домов Аугсбурга и гильдий Антверпена пытались проникнуть в загадочный Княжгород, но все они бесследно исчезали в бескрайних пермских лесах или задерживались бдительной стражей задолго до цели. Княжгород ревностно хранил свои секреты.

 

Сами же «розмыслы» не останавливались на достигнутом. В недрах школы, в закрытых мастерских, кипела работа над проектами, которые показались бы современникам чистым безумием. Старый итальянский механик, подражая великому Леонардо да Винчи,был одержимый идеей полета, строил вместе с учениками орнитоптер — махолет с крыльями из промасленного шелка и деревянных ребер. Немецкий часовщик, собравший уже несколько башенных курантов для монастырей, корпел над созданием «самобеглой повозки», приводимой в движение сложной системой пружин и шестерен. А персидский звездочет, получив от стеклодувов линзы невиданной чистоты, и  ране сделанную зрительную трубу, пытался ее улучшить и создать первый в мире телескоп, мечтая приблизить звезды и разгадать их тайны.

 

Не все проекты были успешны. Орнитоптер рухнул с высокого речного обрыва, едва не погубив смельчака-испытателя. Пружинный механизм повозки оказался слишком слаб, чтобы сдвинуть ее с места. Но каждая неудача была лишь ступенью. Опыт, полученный при расчете крыла, пригодился при создании более эффективных лопастей для ветряных мельниц. А точнейшие шестерни, выточенные для самобеглой повозки, нашли применение в новых, более сложных навигационных приборах.

 

Княжгород жил своей, обособленной жизнью, создавая вокруг себя островок будущего. Его влияние распространялось по стране незримыми нитями технологий. Богатство, которое приносили соль и машины, позволяло князю содержать собственное, прекрасно вооруженное войско, оснащенное не только княжгородскими пушками, но и первыми многозарядными пищалями, созданными местными оружейниками. Которое не раз выступало в поход для зашиты Руси , и царь, зная о силе и богатстве уральского владыки, который одновременно был ,боярином,  главой Морского Приказа, наместником Ливонии и  государевым ближником и советником , и ценя его преданность и полезность, предпочитал не ссориться, а сотрудничать, размещая в Княжгороде самые важные государственные заказы. А самого князя осыпая наградами.

 

Так, вдали от мировых центров, на берегу Камы, мудрецы и мастера строили новую реальность. Они не знали, что в далекой Англии и Голландии лишь зарождаются идеи, которые они уже воплощали в металле и дереве. Они просто делали свое дело, движимые жаждой познания и стремлением подчинить природу разуму человека. И воды Камы, уносящие вдаль их творения, разносили по всей русской земле не просто товары, а весть о новой силе, рожденной в глубине страны, — силе ума, труда и дерзкой мечты.

[Роман Широков]

Вендско Бургундская война. Колониальные этюды. Новела двадцать седьмая.

Глава 1: Возвращение Короля (Осень 1527 – Весна 1528)

Холодный осенний ветер, пахнущий солью и увядающей листвой, трепал штандарты на мачтах кораблей, бросивших якорь в одном из норвежских фьордов. На берег сходили люди, чьи лица были обветрены не только морскими штормами, но и битвами. Это были три тысячи шотландских наемников – закаленные в клановых войнах горцы, чья верность измерялась звонкой монетой и славой их командира. А командовал ими тот, кого одни называли законным монархом, а другие – тираном. Кристиан II, изгнанный король Дании, Норвегии и Швеции, вернулся, чтобы вернуть себе хотя бы одно из своих королевств.

 

Его высадка в октябре 1527 года не была тайной. Весть о флоте изгнанника летела впереди него, и сторонники Кристиана, недовольные правлением датского узурпатора Фредерика I, начали стекаться под его знамена. Норвежская знать, помнившая о былой автономии, видела в Кристиане меньшее из зол. С ним пришли не только шотландцы, но и тяжелая осадная артиллерия, грохот которой должен был напомнить гарнизонам Фредерика, что время переговоров прошло.

 

Зима прошла в стремительных маневрах. Крепость за крепостью сдавались либо после короткой осады, либо добровольно, открывая ворота перед армией Кристиана. К весне 1528 года пали последние оплоты Фредерика – могучий Берген и столичный Осло. Собранная датским наместником армия, состоявшая из немецких ландскнехтов и немногочисленных верных Фредерику норвежцев, попыталась дать решающее сражение в поле. Но против дисциплины и ярости шотландцев, поддержанных норвежскими повстанцами, они устоять не смогли. Поле битвы осталось за Кристианом. Норвегия была в его руках.

 

Новость о триумфе изгнанника громом прокатилась по берегам Балтики. В Копенгагене король Фредерик I рвал на себе волосы, а в конторах Любека купцы Ганзы подсчитывали будущие убытки. Кристиан II был их старым врагом, покровителем голландских конкурентов. Ответ не заставил себя ждать: Дания и Ганзейский союз объявили о закрытии пролива Зунд для всего торгового судоходства, идущего в или из Норвегии. Это был удар по экономике, но Кристиан был к нему готов.

 

Куда сложнее для его врагов оказалось организовать карательную экспедицию. Переговоры между Данией и Ганзой зашли в тупик. «Кто будет платить?» – этот вопрос звучал в ратуше Любека и в королевском дворце Копенгагена. Ганза только что закончила разорительную войну с Великим княжеством Московским и страдала от финансового кризиса. Казна Фредерика была пуста. Союзники смотрели друг на друга с подозрением, пока Кристиан укреплял свою власть в

Норвегии, готовясь к неизбежной буре.

 

Глава 2: Флот, Добыча и Роковая Ошибка (Лето 1528 – Весна 1529)

К лету 1528 года буря, наконец, начала собираться, но оказалась куда слабее, чем ожидали. Великий Ганзейский союз трещал по швам. Из всех его могущественных городов лишь Вендский квартет во главе с Любеком решился на открытую войну. Да и то, их единство было показным. Штральзунд и Грайфсвальд, еще не оправившиеся от прошлогоднего падения соседнего Щецина под натиском померанских герцогов, были вынуждены официально заявить о нейтралитете. Их помощь Любеку шла тайно, по ночам, с риском навлечь на себя гнев своих новых сюзеренов. Города Мекленбурга, напуганные недавним русским десантом на острова Борнхольм и Пёль, предпочли тратить деньги на оборону – рытье стратегического канала от Висмара до Эльбы, – а не на норвежскую авантюру Фредерика.

 

Швеция, раздираемая собственной гражданской войной и помнящая о долгах перед Любеком, затаилась, соблюдая строгий нейтралитет. Король Густав Ваза с тревогой следил за успехами своего старого врага Кристиана, но вмешиваться не спешил.

 

Неожиданная помощь пришла с юга. Герцог Альбрехт Прусский, женатый на дочери Фредерика, Доротее, не мог остаться в стороне. Он обещал выставить десять хорошо вооруженных кораблей, чтобы поддержать тестя.

 

В июне этот разношерстный союзный флот – корабли Любека, других вендских городов и Пруссии – высадил у стен Осло пятитысячный отряд. Армия состояла из немецких наемников и датских вассалов, верных Фредерику. Осада началась.

 

И тут была совершена роковая ошибка, продиктованная жадностью и пустой казной. Командующий флотом, любекский адмирал, рассудил, что держать боевые корабли на якоре у Осло – непозволительная роскошь. Главными спонсорами Кристиана были голландцы, вечные конкуренты Ганзы. Их торговые суда, груженые сельдью и сукном, были лакомой добычей. Оставив датский королевский флот и транспортные суда с припасами для осад

 

ной армии в порту, адмирал повел основные силы – вендские и прусские корабли – на каперский промысел к берегам Голландии.

 

Этот шаг стал для Кристиана II подарком судьбы. Его собственные каперы, базировавшиеся в норвежских фьордах, только и ждали такого шанса. Пятнадцать их быстроходных, низкобортных судов, словно стая волков, ринулись на оставшиеся в гавани четыре больших датских военных корабля. Датчане были лучше вооружены, их пушки били дальше, а борта были выше. Но в тесной акватории порта эти преимущества были сведены на нет. Каперы Кристиана взяли их на абордаж. Завязался отчаянный бой, где число оказалось важнее качества. Один за другим датские флагманы были захвачены или потоплены. Следом пришел черед беззащитных транспортов. Все припасы, порох и провиант, предназначенные для осадной армии, оказались в руках Кристиана.

 

Для пятитысячного войска Фредерика под стенами Осло это был смертный приговор. Лишившись снабжения и артиллерийской поддержки с моря, они оказались в ловушке. Снимать осаду и ждать помощи было бессмысленно. Командиры приняли отчаянное решение: прорываться по суше через враждебную Норвегию и Швецию в датскую провинцию Сконе. Этот марш-бросок превратился в катастрофу. Измотанная голодом и постоянными атаками норвежских ополченцев, армия таяла на глазах. Те немногие, кто сумел добраться до шведской границы, были либо перебиты, либо взяты в плен. Первая попытка вернуть Норвегию закончилась полным разгромом.

 

Глава 3: Голландский Лев и Английская Болезнь (Весна 1529 – Зима 1529)

Рейд любекского флота к берегам Голландии принес богатую добычу, но вызвал ярость, которую ганзейцы не учли. Нидерланды, и в первую очередь гордый и богатый Амстердам, не собирались терпеть пиратство у своего порога. Их ответ был быстрым и мощным. Под командованием адмирала Фландрии в море вышел флот из пятидесяти прекрасно оснащенных боевых кораблей. Это была не просто помощь союзнику Кристиану – это была демонстрация силы и защита собственных торговых интересов. Голландский лев проснулся.

 

Эта внушительная морская поддержка развязала Кристиану руки. Но еще большим подарком для него стала эпидемия, пришедшая с юга. Таинственная и скоротечная болезнь, известная как «английский пот» или потница, косой прошлась по северной Германии и Дании. Она поражала самых сильных и здоровых, вызывая лихорадку и обильное потоотделение, и часто убивала за считанные часы. Мобилизация, объявленная Фредериком и его ганзейскими союзниками, была сорвана. Лагеря наемников опустели, города закрыли ворота на карантин. Паника и страх стали лучшими союзниками Кристиана.

 

Пока его враги боролись с мором, он нанес удар. Его армия, закаленная в норвежских кампаниях, молниеносным броском пересекла пролив и заняла всю провинцию Сконе. Не встречая серьезного сопротивления, его войска высадились на острове Зеландия, у самых стен Копенгагена. Одновременно другой десант был отправлен в Ютландию, где весть о возвращении "народного короля" подняла крестьянское восстание против датских и немецких феодалов.

 

В это же время его верный адмирал, легендарный капер Северин Норби, которого враги считали не иначе как морским дьяволом, совершил дерзкий рейд и захватил стратегически важный остров Готланд, бывший когда-то его вотчиной.

 

События развивались с калейдоскопической быстротой. Флот Фредерика был разбит или заперт в портах голландцами. Его армия на суше, ослабленная эпидемией и деморализованная поражениями, не могла противостоять натиску ветеранов Кристиана и ярости восставших крестьян. К началу осени 1529 года почти вся Дания, за исключением нескольких хорошо укрепленных крепостей и столицы, оказалась в руках вернувшегося изгнанника.

 

Пока Кристиан и его полководцы праздновали победу на суше, в море разворачивалась своя драма. Союзный флот, теперь состоявший из двадцати кораблей Любека, десяти судов из других вендских городов и десяти прусских вымпелов, отчаянно пытался переломить ход войны.

Глава 4: Год Огня и Воды. 1529 год.

Ветер с моря нес запах соли и дыма. Пока король Кристиан II и его верные сторонники, высадившись в Сконе, лихо теснили войска Фредерика I, на воде разворачивалась иная, не менее жестокая драма. Союзный флот, собранный под знаменами Любека, Вендских городов и герцогства Пруссия, стал стальной стеной на пути нидерландской армады. Сорок могучих кораблей – когги, каравеллы и хольки – сошлись с голландцами в трех яростных сражениях в узких проливах.

Вода кипела от ядер, трещали мачты, и крики тонущих смешивались с ревом пушек. Вендские моряки, чьи предки веками правили этими водами, сражались с яростью львов. К концу лета нидерландский флот перестал существовать. Цена победы была высока: двадцать союзных кораблей нашли свой покой на дне Балтики, но цель была достигнута. Морские пути между датскими островами и континентом были перерезаны для врага.

В этих грандиозных битвах не участвовал личный каперский флот Кристиана. Его корабли под командованием легендарного адмирала Сёрена Норби были заняты куда более важным делом – они перевезли короля из осажденного Копенгагена в Сконе, обеспечив плацдарм для наступления. Выполнив задачу, эскадра Норби ушла на соединение с остатками своего флота и, не рискуя вступать в бой с превосходящими силами вендов, укрылась на Готланде, превратив остров в неприступное пиратское гнездо на зиму.

На континенте удача отвернулась от Кристиана. Фредерик I, оправившись от первого удара, сумел к концу лета собрать новую армию. Его войска, закаленные в боях, перешли в контрнаступление и к декабрю, словно ледоход, смели сторонников Кристиана, вернув под свой контроль всю Ютландию.

Тем временем война расползлась по всем морям. В Северном море, пока главные флоты бились в проливах, ганзейские каперы устроили безжалостную охоту на голландских купцов и рыбаков. Их «селедочные флотилии» и богатые торговые суда становились легкой добычей. На Балтике же с наступлением холодов Сёрен Норби, укрепившись на Готланде, начал свой террор, перехватывая корабли Дании и Вендских городов, мстя за поражение голландского флота.

Глава 5: Год Великой Битвы. 1530 год.

С приходом весны война на море разгорелась с новой силой. Число каперов, действовавших под флагами Ганзы от Бремена до Ревеля, достигло сотни вымпелов. К ним, словно стервятники на запах крови, присоединились польские и литовские пираты, оставшиеся без дела после заключения мира между Испанией и Францией. Северное море превратилось в кипящий котел.

Нидерланды, чье процветание зависело от морской торговли, ответили с упорством, достойным их богатства. Верфи Амстердама и Роттердама работали день и ночь, и вскоре в море вышел новый флот – шестьдесят больших, хорошо вооруженных каракк и каравелл, закованных в железо и готовых к мести.

В Дании чаша весов вновь склонилась в сторону Фредерика. Его армия, поддержанная с моря остатками союзного флота, методично возвращала себе острова в проливах. Наконец, войска подошли к стенам самого Копенгагена, последнего оплота Кристиана II на датской земле. Судьба короны должна была решиться здесь.

Августовское солнце палило нещадно, когда у стен столицы разыгралось грандиозное морское сражение. Тридцать союзных кораблей, среди которых гордо шли десять прошлогодних голландских трофеев, бросили вызов армаде из девяноста вражеских судов. Против них стояли шестьдесят новейших нидерландских кораблей и тридцать закаленных в боях каперов Кристиана под личным командованием неукротимого Сёрена Норби.

Это была битва Давида и Голиафа. Но венды доказали, что не зря их предки были владыками здешних вод. Они сражались как львы, идя на абордаж, маневрируя в тесноте с невероятным искусством и осыпая врага градом ядер. Кровавый закат окрасил воды пролива в багровый цвет. К итогу дня сорок вражеских судов были потоплены или горели, как факелы. Остатки флота Норби, потрепанные и разбитые, отошли к Мальмё. Нидерландцы же, потеряв половину своей армады, в панике укрылись в порту Копенгагена.

Но передышки им не да ли. Той же ночью союзники нанесли последний, сокрушительный удар. Из обломков захваченных и поврежденных вражеских судов они спешно соорудили брандеры. Эти корабли-смертники, набитые смолой и порохом, под покровом темноты были направлены в переполненную гавань. Ночной кошмар озарился пламенем. Огонь перекидывался с одного голландского корабля на другой, взрывы сотрясали воздух.

К утру нидерландский флот в очередной раз перестал существовать. Но для победителей это оказалась Пиррова победа. В строю у союзников осталось всего три корабля, которые, не в силах удерживать блокаду, спешно отступили к Любеку. По их пятам, словно раненый волк, уже шел Сёрен Норби на уцелевших каперах, жаждущий реванша.

1531 год: Год Истощения. Глава 6

Осада Копенгагена продолжалась, но теперь уже без мощной поддержки с моря. Вендские города, наскребая по сусекам последние талеры и рекрутов, сумели снарядить новую эскадру. Этот флот, хоть и уступал прежнему в мощи, превосходил его в отчаянной решимости. Моряки Любека и Ростока выследили Норби в открытом море. В коротком, но яростном бою удача наконец отвернулась от морского волка. Его потрепанная флотилия была разбита, а сам адмирал с горсткой уцелевших кораблей был заперт на своем последнем прибежище – Готланде, лишенный возможности влиять на ход войны.

Нидерланды же в очередной раз продемонстрировали миру упорство своих бюргеров и почти бездонную толщину их кошелька. Словно феникс из пепла, из верфей вышел новый, третий по счету за эту войну, флот. Семьдесят тяжелых, хорошо вооруженных судов вышли в море. Однако горький опыт двух предыдущих разгромов научил их осторожности. В коварные датские проливы, ставшие для них братской могилой, они больше не лезли. Вместо этого новая армада сосредоточилась на том, что у голландцев получалось лучше всего: защите своей торговли. Они принялись методично зачищать Северное море, устраивая безжалостную охоту на ганзейских каперов и пиратов всех мастей, отвоевывая обратно свои морские пути.

К концу года война зашла в тупик. Истощение стало главным противником для всех сторон.

Глава 7: Щецинский мир

Ветер над Балтикой пах солью, дымом и усталостью. Уже который год море, бывшее некогда оживленной торговой артерией, превратилось в арену ожесточенной борьбы. Война, начатая с большими надеждами и громкими декларациями, выдохлась, оставив после себя лишь пустые казначейства и разоренные земли.

 

На одной стороне этого изнурительного конфликта стоял Фредерик I, король Дании, опиравшийся на мощь Вендских городов, амбиции герцога Пруссии и неутомимого Карла Гелдернского. Последний, словно цепной пес, все эти годы терзал Голландию с суши, отвлекая силы и ресурсы от морского театра войны. Но даже их объединенные усилия иссякли. Казна была пуста. Золото, питавшее наемников и строившее корабли, превратилось в долговые расписки. Торговля, главный источник богатства ганзейских патрициев, замерла. Рыбацкие флотилии сгнили у причалов, боясь выйти в море, где хозяйничали то датские каперы, то голландские блокадные эскадры.

 

На другой стороне находился свергнутый Кристиан II, чьи претензии поддерживала Голландия. Именно голландские купцы, самые заинтересованные в свободной балтийской торговле, несли основное финансовое бремя этой войны. Их корабли составляли костяк флота, их гульдены оплачивали солдат. Но и их терпение, и их кошельки подошли к концу. Война разрушила то самое, за что они боролись: торговые пути были перерезаны, склады пусты, а налоги, взимаемые для продолжения бойни, душили коммерцию. А удар по армадам ловцов сельди нанесённый каперами противника поставил на грань разорения.

 

Первыми затрещали по швам Вендские города. В Любеке, Гамбурге, Ростоке назревал бунт. Бюргеры, чьи мастерские простаивали, и мелкие торговцы, чьи лавки были разорены, с ненавистью смотрели на патрициев. Эти гордые семейства, чьи богатства были построены на морской торговле, втянули города в разорительную войну, а теперь не могли ни победить, ни заключить мир. Улицы полнились гневным шепотом, который вот-вот готов был перерасти в звон набатных колоколов и стук булыжников о двери ратуш.

 

Словно стервятники, почуявшие запах падали, на ослабевшие земли слетелись соседи. Графы Шауэнбурги, давно точившие зуб на датскую корону, вторглись в Голштинию, стремясь вернуть свои «исконные» владения. Казалось, весь регион погружается в хаос, где каждый воюет против всех.

 

И в этот момент на сцену вышла третья сила. Сила, которая доселе наблюдала, копила мощь и ждала своего часа. С востока, из Кронштадта и Ревеля, вышел русский флот. Это были не те неповоротливые ладьи, что бороздили Балтику в старину. Это были современные, хорошо вооруженные корабли, построенные по лучшим европейским образцам. Их появление в южной Балтике произвело эффект разорвавшейся бомбы. Флот не вступал в бой. Он просто был. Его эскадры демонстративно проходили вдоль побережья Померании, бросали якорь в виду Копенгагена, блокировали выходы из ганзейских портов.

 

Послания русского государя, доставленные всем воюющим сторонам, были вежливы, но тверды. Государь выражал глубокую озабоченность страданиями народов и упадком торговли, от которых несет убытки и его держава. Он не предлагал, а требовал прекратить кровопролитие и собраться для переговоров. Местом встречи был назначен Щецин, столица Померании, чей герцог давно и прочно находился в орбите русского влияния. Угроза была ясна и недвусмысленна: тот, кто откажется от мира, будет иметь дело с мощью России. И никто не осмелился отказать.

 

Так, под сенью русских пушек, в старинном замке герцогов Померанских собрались вчерашние враги. Делегации были многочисленны и пестры: напыщенные датские аристократы, хмурые голландские купцы в строгих черных камзолах, растерянные ганзейские патриции, послы императора Священной Римской империи, встревоженные столь резким усилением «московитов». И над всеми ними, словно дирижер этого сложного оркестра, возвышалась фигура русского посланника, говорившего от имени силы, которая не потратила в этой войне ни одного солдата и ни одного рубля, но теперь была готова забрать весь выигрыш.

 

Переговоры были недолгими. У сторон не было ни сил, ни желания спорить. Русский проект мира был положен на стол, и его пункты не подлежали обсуждению.

 

Итогом конференции стал Щецинский мир, перекроивший карту Южной Балтики до неузнаваемости.

 

Первым и главным итогом стало окончательное крушение датской гегемонии. Корона Фредерика I потеряла контроль над Норвегией с ее заморскими владениями – Исландией и Фарерскими островами. Норвегия, вместе со Сконе и островом Бронхольм, отходила под скипетр его соперника, Кристиана. Стратегически важный Готланд становился герцогством под властью рода Северинов, но как вассалов норвежского короля. Голштиния возвращалась своим прежним правителям, графам Шауэнбургам. За Фредериком и его потомками оставалась лишь сама Дания и герцогство Шлезвиг – тень былого величия.

 

Вторым ударом был сокрушен Вендский союз, некогда гроза Балтики. Договор объявлял все союзы и соглашения между городами ничтожными. Более того, чтобы разорвать тесные семейные и деловые узы, связывавшие ганзейскую верхушку, патрициям, имевшим родственников в соседних городах, запрещалось занимать государственные посты. На города Мекленбурга, входившие в союз, распространялся новый городской устав, аналогичный тому, что ранее под давлением своих герцогов приняли города Померании, что ставило их под более жесткий княжеский контроль. Ганза как политическая сила перестала существовать.

 

Но главным победителем, снявшим все сливки, стала Россия. За свое «содействие» в установлении мира она получала небольшой, но стратегически бесценный архипелаг Кристиансё у Бронхольма – идеальную якорную стоянку для контроля над всей западной Балтикой. Но это было лишь малой частью приза. Под эгидой России формировался Северный союз – мощный военно-политический и экономический блок. В него, во главе с Россией, вошли королевство Норвегия с вассальным Готландом, герцогства Померания и Курляндия, а также Голштиния и оба Мекленбургских герцогства. Союз скреплялся не только договорами, но и династическими браками, связывавшими правящие дома с русской династией, и общими экономическими проектами, которые должны были переориентировать торговые потоки в пользу его членов.

 

Ключевым пунктом договора стала судьба Зунда. Знаменитые Зундские пошлины, веками бывшие золотой жилой датских королей, отныне переходили под контроль Северного союза. Причем условия их сбора кардинально менялись. Пошлина в размере всего 1% от стоимости товара взималась теперь не со всех подряд, а только с судов, перевозивших чужие товары для перепродажи. Русские купцы, везущие товары из России

 

 

или своих заморских колоний, от пошлины освобождались. А вот если они покупали что-то в Швеции или Западной Европе для перепродажи, платить приходилось. Официально заявленной целью сбора этих денег была борьба с пиратством и обеспечение безопасности на Балтике, но все понимали, в чью казну на самом деле потечет этот золотой ручеек и чьи военные корабли будут эту «безопасность» обеспечивать.

 

Глава 8: Finalize the Treaty and Aftermath:

Послы императора Священной Римской империи, присутствовавшие на переговорах, оказались в сложной ситуации. С одной стороны, столь резкое усиление России и создание под ее эгидой мощного союза, в который вошли и имперские князья (герцоги Померании, Мекленбурга, Голштинии), было прямым вызовом авторитету Вены. С другой – у императора не было ни сил, ни желания начинать новую войну на севере, когда на юге его подпирали турки, а в самой Германии разгорался пожар Реформации. И русские выступали в этих конфликтах в качестве союзников императора а ранее оказали серьезную помощь против Франции.

В итоге был найден компромисс. Император признавал все территориальные изменения, легитимность Северного союза и новый порядок взимания Зундских пошлин. В обмен на это Россия и ее не имперские союзники (Норвегия, Курляндия) давали гарантии никогда не действовать против императора и Священной Римской империи. Также было оговорено, что члены союза, не являющиеся имперскими сословиями, не будут вмешиваться во внутренние дела Империи, в частности, в отношения императора с его вассалами, даже если те тоже входят в Северный союз. Это была попытка сохранить лицо и предотвратить прямое русское вмешательство в германские дела, хотя все понимали, что отныне голос Москвы будет звучать в имперском рейхстаге громче, чем когда-либо.

Глава 9: The New Baltic Order:

Так завершилась эпоха. Балтийское море, бывшее некогда «датским» или «ганзейским», стремительно становилось «русским озером». Для России исчезла сама угроза повторения Ливонской войны, какой она случилась в реальной истории при Иване Грозном. Вместо враждебного окружения из Дании, Швеции, Ливонского ордена и Польши, Россия получила на своих западных морских рубежах надежный тыл в лице Северного союза. Этот блок, контролировавший ключевые порты и проливы, стал мощным инструментом российской политики и экономики.

Пользуясь сверхвыгодной конъюнктурой, русские торговые компании начали невиданную экспансию. Освобожденные от пошлин, защищенные мощью русского флота, их корабли вытесняли голландских и английских конкурентов с балтийских маршрутов. Потоки зерна, леса, пеньки, мехов и железа из России и ее союзников хлынули в Европу, принося колоссальные прибыли. Одновременно в обратном направлении пошли технологии, мастера, оружие и предметы роскоши.

Северный союз стал не просто военным блоком, а единым экономическим пространством. Началось строительство каналов, соединяющих речные системы Мекленбурга с Эльбой, в Гольштинии Балтийское и Северное море, создавались совместные мануфактуры, унифицировались меры и веса. Норвежские моряки и корабелы находили работу на русских верфях, голштинские агрономы помогали поднимать сельское хозяйство в новгородских землях, а померанские купцы контролировать торговлю и судоходство по Одеру.

Щецинский мир не принес региону вечного спокойствия.   Созданный в противовес союз Польши, Швеции и Дании называемый в шутку союз битых в ближайшие года если не десятилетия мог только мечтать о реванше.

  У Швеции которая поле гражданской войны которая закончилась в конце 1532 года и лежала в руинах за заключения союза с Польшей скреплённый династическим браком Россия в 1533 отобрала Финляндию, взяв под свою руку в качестве герцога Финляндии Нильса Стуре.

  Короля Сигизмунда, русский царь, сконцентрировав все силы сумел разгромить, отняв большую часть Великого княжества Литовского Русского и Жмудского и заключив выгодный мир за месяц до своей смерти.

  А Дания и в этой реальности после смерти Фредерика пережила Графскую Распрю в те же года и сроки, которую устроили ободранные в ходе прошедшей войны и после нее бюргеры датских городов и бонды которых дворяне с позволение короля в том числе и голшитнские которым король как верным вассалам раздал щедро земли ютладских бондов этих самых бондов сделали бесправными крепостными.

  Подстрекаемые и поддерживаемые щебетуным и неугомонным мэром Любека Юргеном Волленвевером. Правда в отличии от ри о гегемонии, штапельном праве и закрытии Проливов, и соре с голландцами и тем более русскими он даже не думал.

  Причина конфликта стал долг и привилегии Любека в Дании, которые Фредерик сразу после Щецинского мира отказался платить и отменил. И переговоры о том, чтобы все решить мирно Любек с Данией сразу после этих событий несколько лет.

  Ну и в отличии от ри Мекленбург как города, так и герцог остались в стороне от конфликта не желая нарушать условия Щецинсткго мира, а молодой король остался без поддержки Швеции.

В глубине Германии росло недовольство русским влиянием. Но это все будет потом. А пока над Балтикой вставала заря новой эры – эры русского доминирования, рожденной не столько в грохоте сражений, сколько в тиши кабинетов, подкрепленной мудрой дипломатией и демонстрацией силы в нужный момент и в нужном месте.

[Роман Широков]

 Гольштинская авантюра. Колониальные этюды. Новелла двадцать восьмая. 

 

(Дополнение и продолжение. Широка река Лаба. Колониальные этюды. Новелла десятая. https://fai.org.ru/forum/topic/52034-baltika-1526-1530-situatsiya-v-stranah-sosednih-s-rossiey-v-mire-knyazya-barbashina-httpsamlibrurrodin_d_m/?do=findComment&comment=1994496 )

 

Гольштинская авантюра. Колониальные этюды. Новелла двадцать восьмая.
  
  (Дополнение и продолжение. Широка река Лаба. Колониальные этюды. Новелла десятая.  https://fai.org.ru/forum/topic/52034-baltika-1526-1530-situatsiya-v-stranah-sosednih-s-rossiey-v-mire-knyazya-barbashina-httpsamlibrurrodin_d_m/?do=findComment&comment=1994496  )
  
   Пролог: Балтика в огне
  
  *Конец 1520-х годов*
  
  Северное море кипело от ярости войны. Вендско-голландский конфликт, вспыхнувший с невиданной силой, выплеснулся за пределы Балтики, превратив устья рек в кладбища кораблей. Немецкие порты замерли в блокаде, и только самые отважные - или самые безумные - решались выйти в море.
  
  В гавани Штаде стояли корабли под странными флагами - двуглавые орлы на багровом поле. Русские купцы. Их суда, защищенные царскими пушками, были среди немногих, кто мог прорваться сквозь военный хаос.
  
  Мэр города, фрайхерр Клаус фон дер Декен, смотрел из окна ратуши на русскую эскадру. Его город умирал - торговля замерла, казна пустела. А эти северные гости предлагали не просто товары, а нечто большее - будущее.Он же дал русским ключ к влиянию на нижней Эльбы через свои связи.
  ---
  
   Часть первая: Игра начинается
  
  *1530 год, Москва*
  
  Князь Андрей Иванович Барбашин, главный адмирал империи и губернатор Ливонии, только что вернувшийся из Испании развернул на столе карту Северной Европы. Его пальцы скользнули по извилистым линиям Эльбы, остановившись на Голштинии.
  
  'Ольденбурги получили эти земли предательством, - тихо произнес он. - Шауэнбурги - вот истинные хозяева Гольштейна, а нам нужен порт на Эльбе и канал из Балтики к Океану.'
  
  Рядом стоял молодой дипломат, только что вернувшийся из Штаде. 'Граф Йобст согласен, ваша светлость. Но у него тринадцать детей и пустая казна.'
  
  Барбашин улыбнулся. 'Деньги найдутся. Пусть у епископов католических попросит. Главное - найти правильного сына.'
  
  После чего уже серьезным голосом добавил " Мы ему дадим наш второй шотландский легион , пушки и доставив все это по мрю,ну и сотороны Балтики от датчан прикроем, задача графа собрать оплату нашим парням на 3 месяца,этого хватит"
  
  Выбор пал на Отто - тринадцатилетнего мальчика, предназначенного отцом для духовной карьеры. Вместо епископского посоха ему предстояло держать герцогский скипетр. И учиться в Московском университете.
  
 
  Часть вторая: Сеть заговора
  
  Зима 1530-1531 годов стала временем тайных встреч и шепотов в полутемных кабинетах.
  
  Граф Йобст колесил по Нижней Саксонии собирая денег на оплату 3 тысячной армии наемников котрая последние пару лет защищала Голландию от герцога Карла , стучась в двери князей-епископов. В Бремене, Любеке, Ратцебурге, Хильдесхайме он рассказывал одну и ту же историю - о католической лиге, о защите от протестантской угрозы, о восстановлении справедливости.
  
   Деньги графу в итоге дали, конечно не из его красноречия а из боязни протестантов которые набирали силу в империи и не боялись ее применять последние года.. Архиепископ Бремена дал немного, но прислал конницу. Епископ Любека, изгнанный из своего города, вложил в предприятие последнее. Графы Ольденбурга, опасавшиеся своих протестантских братьев, прислали войска. Епископ Ратцебурга наскреб не много. А епископство Хильдесхайма Шауэнбурги для предстоящего похода выдоили до суха
  
  А в это время в Пиннеберге, родовом замке Шауэнбургов, собиралась армия. Три тысячи шотландцев - закаленных ветеранов морем переброшены из Голландии,. Тысяча рыцарей в сияющих латах выделенных союзниками и самим графом . И пушки - дюжина осадных монстров и столько же легких единорогов с опытными русскими пушкарями .
  
    Часть третья: Удар молота
  
  *Весна 1531 года*
  
  Когда первые корабли с десантом появились у берегов Голштинии, защищать герцогство было практически некому. Дворяне с своими отрядами осаждали Копенгаген вместе с герцогом Фредериком и его сыном Кристианом.
  
  Замки стояли полупустые, с гарнизонами из стариков и юнцов. Запасы пороха и провианта - на грани истощения.
  
  Первый же замок, решивший оказать сопротивление, стал уроком для остальных. Осадные пушки, привезенные русскими, за несколько дней превратили каменные стены в груду развалин. Гарнизон, отказавшийся сдаться, был вырезан до последнего человека.
  
  Весть об этом разнеслась по герцогству быстрее, чем скакали гонцы. Один за другим замки открывали ворота, города спускали флаги. Контрибуции текли в казну победителей.
  
  В Готторпском замке, резиденции Ольденбургов, оставались лишь женщины и дети. Когда перед воротами появились 'шотландские' знамена, герцогиня Доротея поняла - игра проиграна.
  
  Ее, жену Фредерика, жену принца Кристиана и младших сыновей герцога взяли под стражу. Теперь они были не правительницами, а заложницами.
  

 

   Часть четвертая: Битва в проливах
  
  *Конец лета 1531 года, Каттегат*
  
  На горизонте показались паруса - десятки, сотни их. Великий торговый караван возвращался домой: русские галеоны, каравелы и ладьи, груженные колониальными товарами из Нового Света, пряностями с Востока, серебром из Америки, тканями из Фландрии и Англии.
  
  Это был ежегодный ритуал - в конце лета, русские купцы собирались в огромный конвой для безопасного прохода через опасные проливы. И традиционно их встречал царский военный флот.
  
  Но в этом году все было иначе.
  
  Из туманной дымки на севере вынырнули другие корабли - низкие, быстрые, с черными парусами. Ганзейские каперы, вытесненные из Северного моря Третьим по счету флотом Бургундии, искали новую жертву для грабежа. С ними шли остатки вендского флота , овеянные славой не бывалых побед последних лет они искренне верили что поражение от русских в 1527 всего лишь досадная случайность и недоразумение, при этом отчаявшиеся и озлобленные много месячной не выплатой жалования.
  
  Командующий русской эскадрой, воевода Барбашев Младший, оценил ситуацию одним взглядом. Противник превосходил числом почти вдвое: сорок пять кораблей против двадцати пяти русских. Но морской воевода знал преимущества своих судов.
  
  'Курс на сближение! - скомандовал он. - Скорострельные пушки к бою! Зажигательные снаряды приготовить!'
  
  Русские корабли, более легкие и маневренные, развернулись на ветре. Их паруса ловили каждый порыв, корпуса скользили по воде как тюлени. Ганзейцы, привыкшие к тяжелым торговым судам, не ожидали такой прыти.
  
  Первыми заговорили русские пушки. Мощные и скорострельные единорги. Их ядра, начиненные греческим огнем, прошивали вражеские паруса, оставляя за собой шлейфы пламени.
  
  Вендский флагман попытался сблизиться для абордажа, но русский корабль 'Святой Георгий' ловко ушел под его нос, дав залп всем бортом. Зажигательные снаряды впились в деревянные борта, и через минуту корабль превратился в пылающий факел.
  
  Любекские корабли, более тяжелые и неповоротливые, стали легкой добычей. Русские суда кружили вокруг них, как волки вокруг лосей, методично расстреливая из дальнобойных пищалей. Когда один из ростокских кораблей попытался бежать, его догнал самый быстрый русский корабль 'Сокол' и отправил на дно тремя точными выстрелами в ватерлинию.
  
  Битва длилась три часа. Когда солнце начало клониться к западу, на воде оставались лишь обломки и пятна горящего масла. Из сорока пяти вражеских кораблей уцелело меньше десяти - те, что успели бежать в начале боя.
  
  Русские потери: два корабля повреждены, тридцать семь человек убито. Вражеские: тридцать шесть кораблей потоплено или сожжено, около двух тысяч моряков погибло или утонуло.
  
  Вечером, когда раненых перевязывали, а корабли чинили временные заплаты, князь Барбашин получил донесение от племянника через голубиную эстафету . Он прочитал его, медленно свернул пергамент и улыбнулся.
  
  Теперь у него был не просто повод - у него был козырь. Прямое нападение на царский флот, защищавший русские торговые суда. Это был casus belli, о котором можно было только мечтать.
  
  На следующее утро курьер из Ржаной бухты ямской гоньбой поскакал в Москву. С ним везли не только донесение о победе, но и предложение князя Барбашина: использовать эту победу как предлог для официального вступления России в войну. Для защиты русских интересов. Для установления русского порядка на Балтике. В том числе помощи дружественной Норвегии. И для окончательного закрепления успеха в Голштинии.
  ---
  Часть пятая: Щецинский мир
  
  *Осень 1531 года, Щецин*
  
  В роскошных залах померанской резиденции собрались те, кто решал судьбу Северной Европы. Русские дипломаты в парчовых кафтанах, норвежцы в мехах, датчане с бледными от бессильной ярости лицами.
  
  Князь Барбашин вел переговоры с холодной расчетливостью гроссмейстера. Но теперь у него в рукаве был новый козырь - донесение о битве в Каттегате.
  
  'Ваше величество, - обратился он к датским представителям, - ваши союзники атаковали царский флот, защищавший русские торговые суда. Это акт войны.'
  
  
  На столе легла копия донесения Барбашина Младшего. Рисунки горящих кораблей. Списки потопленных судов. Подписи свидетелей.
  
  'Российская империя, - продолжал Барбашин, - имеет полное право ответить. И мы ответим. Но мы предлагаем мир. На наших условиях.'
  
  Каждый его аргумент теперь звучал как ультиматум:
  
  
  'Гольштиния исторически принадлежит Шауэнбургам.'
  
  'Ольденбурги получили ее незаконно.'
  
  'Народ желает возвращения законной династии.'
  
  'А те, кто нападает на русские корабли, будут уничтожены.'
  
  Мирный договор, подписанный в ноябре 1531 года, стал триумфом русской дипломатии:
  
  
  1. **Отто Шауэнбург** признавался герцогом Голштинии
  
  2. До его совершеннолетия регентом становился брат **Адольф**
  
  3. Россия получала **торговый двор в Альтоне** с правами экстерриториальности
  
  4. **Кильский канал** становился русским предприятием
  
  5. **Союзный договор** привязывал Голштинию к России
  

 

   Часть шестая: Новая реальность
  
  *Весна 1532 года, Альтона*
  
  На берегу Эльбы, там, где воды реки встречались с морским прибоем, началось строительство. Русские плотники, присланные из Архангельска и Новгорода, возводили стены торгового двора - не просто фактории, а маленького русского города на немецкой земле.
  
  За стенами этого 'двора' действовали русские законы. Здесь не платили налогов Шауэнбургам, не подчинялись имперским чиновникам. Здесь будут жить русские купцы, имея права бюргеров и собственное самоуправление.  
  
  Этот клочок земли на Эльбе был не просто торговым постом. Это был ключ - ключ к торговле на великой реке, к влиянию в Священной Римской империи, к контролю над балтийскими проливами. И в будущем центром притяжения товаров и денег который затмит Антверпен с Лондоном.  
  
  А в Москве тринадцатилетний Отто Шауэнбург начинал учебу в университете. Его ждала не только наука, но и помолвка с дочерью князя Барбашина. Из мальчика, предназначенного для монашеской кельи, делали герцога - и будущего союзника России.  
  

 

Эпилог: Цена победы  
  
  Граф Йобст не дожил до триумфа сына - он умер в июне 1531 года, за четыре месяца до подписания мирного договора. Но его дело продолжили другие.
    Земли Голштинии перешли новым владельцам - двум третям достались верным вассалам Шауэнбургов, одной трети - офицерам 'шотландского' корпуса. Тех, кто остался верен Ольденбургам, лишили всего.
    Русские получили то, что хотели: порт на Эльбе, канал между морями, союзника у границ Дании. И нечто большее - репутацию силы, с которой нужно считаться.
    А на берегах Балтики началась новая эпоха - эпоха, когда русские корабли стали постоянными гостями в немецких гаванях, когда двуглавые орлы реяли над эльбскими водами, когда Москва диктовала условия в щецинских дворцах.
   Гольштинская авантюра удалась. Битва в проливах дала России повод для вмешательства. А князь Барбашин получил то, о чем мечтал - официальное признание русских интересов на Балтике.
  
  Но это была только первая партия в великой игре, которая только начиналась...

 

 

 

Изменено 15 February пользователем Роман Широков

[Роман Широков]

 карта Шведских Герцогств созданных Густавом Вазой своим сыновьям
  границы ри
  оранжевое Эрика
  Красная Магнуса
  Зеленое Карла
  отличие в книге
  синяя граница России после 1533 года
  фиолетовая вассальное от России Герцогство Финляндия с Нильсом Стуре герцогом
  коричневое Герцогство Норланд данное Юхану вместо Герцогства Финляндия

Изменено 20 February пользователем Роман Широков

[Роман Широков]

Цикл рассказов "Москва купеческая" 

Белая изба
  Иван, приказчик гостя московского Феофана Бровкина, спрыгнул с телеги, заскрипевшей под его грузным телом, и с удовольствием потянулся. Воздух в деревне Ольховке, что под Вязьмой, был чист и пах дымом, прелой листвой и скотиной. Привычный, родной запах. Но именно с дымом и предстояло сегодня бороться.
  
  - Здрав будь, Прохор! - крикнул он мужику, вышедшему из почерневшей от копоти избы. - Принимай гостей!
  
  Прохор, мужик кряжистый, с недоверчивым прищуром, поклонился, но без особой радости.
  - И тебе не хворать, Иван Афанасьевич. С чем пожаловал? Лён еще не трепан, до пряжи далеко.
  
  - С добром я, Прохор, с добром! - усмехнулся приказчик, хлопнув по плечу своего младшего товарища, местного купчину Акима, который уже распоряжался выгрузкой. - Гляди, что привезли!
  
  На землю с грохотом полетели чугунные заслонки, колосники, связки кованых гвоздей. Рядом Аким осторожно ставил ящик, из которого доносился тонкий звон.
  
  Прохор недоуменно смотрел на это железо.
  - К чему мне это, Афанасьевич? Печь у меня добрая, кормилица.
  
  - Добрая, да черная, - кивнул Иван. - Вся изба в саже, и товар твой в саже будет. А нам от тебя не рогожа нужна, а батист тонкий, кружева для боярынь московских. Такой товар копоти не терпит.
  
  Он обвел рукой деревню. Почти все избы были курными, с низкими, закопченными потолками и крохотными оконцами, затянутыми бычьим пузырем. Зимой внутри стоял полумрак, а едкий дым выедал глаза, прежде чем найти выход в волоковое окно под крышей. Прясть и ткать в таких условиях тонкую, белую нить было мучением, а результат - лотереей. Чуть зазевалась хозяйка - и вот на белоснежной ткани серое пятно. Такой товар гость Бровкин не примет, а если и примет, то за полцены.
  
  - Так ведь печь по-белому ставить - разоренье чистое! - вздохнул Прохор, выражая общую мысль, витавшую в деревне. - Кирпич где взять? Печника сыскать? А крышу-то! Солому скинешь, а тес класть - это ж корову продать надо!
  
  - Вот за тем мы и здесь, - деловито сказал Иван. - Московское сто, которому мы с Акимом служим, дело по-умному решило. Не серебром вам платить будем, а делом поможем.
  
  Аким, молодой и хваткий, уже развернул свиток.
  - Слушай, Прохор. В пяти верстах отсюда, на речке, мы лесопилку ставим и кирпичный заводик. Наши люди тебе печь сложат, с трубой, как положено. Крышу покроем пиленой доской. Она хоть и не тес, да не хуже, коли дегтем с воском пропитать. А в горницу твою, где бабы прясть будут, - он с гордостью приоткрыл звенящий ящик, - вот! Окно поставим!
  
  Он извлек мутноватый, но все же пропускающий свет стеклянный кругляш размером с ладонь. Вся деревня, уже сбежавшаяся поглазеть на диковинку, ахнула. Стекло! Такое только в церквях да в боярских теремах видали.
  
  - И все это, - продолжал Аким, поймав момент, - мы даем тебе в долг. А долг ты и твоя семья вернете нам не деньгами, а работой. Льном, пряжей, холстиной. За три года рассчитаешься. И
  
  
  и изба твоя станет белой, светлой. Светелка будет, где жена и дочери твои смогут и зимой, и вечером при лучине работать, не слепнув от дыма. Товар чистый пойдет, дорогой. И нам выгода, и тебе прибыток.
  
  Прохор чесал в затылке. Предложение было заманчивое, но непривычное. Влезть в долг к купцу - дело рискованное. Но и перспектива жить по-новому, в чистоте, да еще и зарабатывать больше, прельщала. Он посмотрел на свою жену, Марфу, которая с немым восторгом смотрела на стеклянный кругляш в руках Акима. В ее глазах он прочел ответ.
  
  - Ладно, - решительно махнул он рукой. - Будь по-вашему. Давайте свой договор, подпишу. Только чтоб без обману, купцы.
  
  - Слово гостя Бровкина - крепче камня, - солидно произнес Иван, и уже через час бригада печников, привезенная Акимом из соседнего городка, споро разбирала старую печь-каменку.
  
  Новость о сделке Прохора разнеслась по Ольховке и окрестным деревням быстрее дыма. Сначала смотрели с недоверием, качали головами. Но когда через неделю над крышей Прохора, уже покрытой ровными рядами просмоленных

досок, поднялся ровный, прямой столбик дыма из кирпичной трубы, а в стене избы засияло настоящее окно, впуская внутрь невиданное доселе количество света, - недоверие сменилось завистью, а потом и деловым интересом.
  
  К Ивану и Акиму потянулись ходоки. Каждый хотел себе такую же "белую избу". Купцы только этого и ждали. Их лесопилка гудела, не переставая, выплевывая горы досок. Кирпичный заводик пыхтел, обжигая тысячи кирпичей. Из Москвы шли обозы с чугунным литьем, гвоздями и ящиками с драгоценным, хоть и мутноватым, стеклом. Вместе со стеклом привозили и цветастые бусы, которые Аким с выгодой менял у деревенских баб на яйца, масло и прочую снедь для своих работников.
  
  Началась великая перестройка, охватившая сотни деревень. Менялся не просто быт - менялось сознание. Крестьянин, веками живший в полумраке и копоти, вдруг увидел свой дом светлым и чистым. Женщины, получив светлые горницы-светелки, могли теперь ткать тончайшие узоры, о которых раньше и не помышляли. Их руки, привыкшие к грубой работе, создавали теперь кружева, не уступавшие заморским.
  
  Московское сто получало то, чего хотело: непрерывный поток качественного товара, который шел и на государев двор, и за границу в Литву, Польшу, Крымское ханство и Османскую империю, принося баснословные прибыли. А по деревням и селам, от Смоленска до Нижнего, от Вологды до Тулы, вставали новые избы. Белые избы с кирпичными трубами и стеклянными окнами, ставшие символом новой эпохи, где хитрость купеческая обернулась не разорением, а неожиданным прогрессом для сотен тысяч крестьянских дворов. И никто уже не помнил, что началось все это с простого желания литвинских модниц носить тонкие батистовые рубашки.
  
  Понятно что скоро сказка сказывается да не скоро дело делается.Далеко не каждый крестьянин готов был накладывать на себя кабалу и многие те же печи по по-новому делали сами не из кирпичей а глинобитные покупая кирпичи только для труб.
  Да и не всех изначально к таким печкам и обстройству светлиц приказчики принуждали, с начало речь шла о самых тонких и дорогих тканях и кружевах. И только позже ради увеличения продажи кирпичей стали к печам по белому принуждать всех.
  С другой стороны сами крестьяне оценив удобство и не желая оставить от соседей сами стали себе их обустраивать без понуждения. Конечно после того как за счет дополнительных доходов от промыслов закрыли свои потребности более важные с их точки зрения в металическом интервенте и скоте.
  Пол и потолки из пиленных досок и стеклянные кона внедрялись медленней чем печки, но и они все шире и шире становились популярными. Как итого печи по белому появились в большинстве изб на свете и хат на юге к середине 1540ых а новый тип избы с подклетью, полом ,потолком и дверьми из досок и как минимум с одним стеклянным окном шириной в 3 бревна сруба стал господствующим в центральных уездах в 1550ые
  
  Новые избы получились просторней, теплей, суши , чище и светлей. И в них стали меньше и реже умирать особенно дети. Причем к концу 1520ых это уже стало довольно сильно заметно. В тех семьях кто не стал затягивать с новинками на фоне их соседей.