Бегущие тигры, сосредотачивающийся медведь

[Marten]

Итак, если я правильно понял прочитанные правила, то таймлайны открываются в этом разделе. Это альтернативные 90-е, снова. Для начала, хочу поблагодарить авторов других сходных таймлайнов: с «президентом Немцовым», «главой Союзного государства Лукашенко» и «временной победой Зюганова». Мои замыслы роились у меня в голове еще задолго до этого, но теперь я решил оформить их яснее. Каждый из таймлайнов о 90-х, безусловно, имеет свои сильные стороны. Возможно, что-то неосознанно, по чистой случайности, будет перекликаться, но конкретно эта тема все-таки о другом. Здесь вообще две независимые развилки, и более важная из них с Россией напрямую даже не связана. Основное направление я себе представляю, но вообще «как пойдет».

 

Скажу сразу, если для кого-то это важно: некоторое участие ИИ здесь есть. Но это НЕ «таймлайн, написанный нейросетью», тут всё сложнее. Меня могут упрекнуть в потворстве личным филиям и подыгрывании, и этот упрек не будет несправедлив. Но кем бы мы были без наших персональных предпочтений и копиума? Охотно признаю, что местами тут может быть довольно залихватски и «широкими мазками». Что-то, возможно, по ходу будет редактироваться, уточняться и дополняться. Но каковы цели всего этого?

 

1. Во-первых, конечно, представить таймлайн, хоть в малейшей степени отражающий мои представления «о прекрасном». Это не утопия. Это не мечты «как обустроить Россию». Но местами – «художник так видит», и это может влиять.

 

2. Во-вторых, сделать так, чтобы это было хоть немного интересно.

 

3. В-третьих, стараться избегать детерминизма, где только будет получаться. Понятно, что совсем так не получится, но уже лет через пять после старта этот мир должен стать заметно иным, и дальше различия должны только нарастать.

 

4. В-четвертых, стараться держаться хотя бы минимального реализма, не обрывая грубо причинно-следственные связи просто из прихоти.

 

Начнем же! БТСМ. Год 1996-ой. Россия. Москва.

 

Изменено 3 часа назад пользователем Marten

[Marten]

Усталость царя Бориса.

К зиме 1995–96 годов рейтинг одобрения Бориса Ельцина упал до однозначных чисел. Его здоровье заметно ухудшалось, и его ближайшее окружение опасалось коммунистической реставрации при Геннадии Зюганове, а следовательно, национализации и потери их активов. «Семья», олигархи и доверенные лица, окружавшие Ельцина в начале 1996 года проанализировали результаты серии частных опросов. Данные не обнадеживали: они пророчили разгромное поражение в первом же туре.

 

Вместо того чтобы рисковать, проводя отчаянную манипулятивную кампанию, окружение решило убеждать Ельцина уйти в отставку. В первые дни нового года глава службы безопасности президента Александр Коржаков, зять президента Валентин Юмашев и еще несколько доверенных лиц осаждали Ельцина почти непрерывно. Второй тур против Зюганова в его нынешнем положении был невозможен, говорили ему. Лучше назначить преемника и остаться в истории тем, кто смог не допустить возвращения красного флага. Его лучший выход, утверждали они, — это управляемая смена власти. Иной выход – это полная отмена выборов, но это путь к гражданской войне. Решающим для Ельцина стало мнение его дочери, Татьяны Дьяченко: Ельцин опасался даже не столько поражения самого по себе, сколько немыслимого для главы огромной страны публичного унижения, и дочь, хорошо знающая отца, сумела на этом сыграть. Пока шла эта осада, олигархи, финансировавшие восхождение Ельцина, вместе с силовиками и директорами советского промышленного комбината объединялись вокруг альтернативы: премьер-министра Виктора Черномырдина. Второе лицо в стране, он мыслился естественным преемником, а в опросах его фамилия стояла на первом месте среди условно «провластных» кандидатов: ноябрьские рейтинги показывали его отрыв от Егора Гайдара на три процента.

 

15 февраля 1996 года выглядящий измождённым Ельцин появился на телевидении, чтобы объявить, что не будет баллотироваться на второй срок. Без малейшей бравады, ровным голосом, он объявил, что снимает свою кандидатуру по состоянию здоровья и поддержал своего премьер-министра.

 

«Когорта хозяйственников» против «правительства народного реванша».

Черномырдин, крепкий, нехаризматичный, известный специфической манерой выражаться, советский технократ в энергетической отрасли, основавший «Газпром» и возглавлявший правительство с 1992 года, шел на выборы от партии «Наш дом – Россия», и представители именно этой партии численно доминировали в его штабе. Он обращался к измученному войной и инфляцией населению с простым обещанием: никаких больше радикальных экспериментов, «рынок, но не базар».

 

Кампания Черномырдина, не прибегая к надрывному «Голосуй, или проиграешь!», строилась на образах стабильности и корпоративной ответственности с лозунгами «Порядок и достаток» и «Тепло в каждый дом». В ход шли административный ресурс глав регионов и мощь «Газпрома»; не будучи умелым оратором, Черномырдин мог, тем не менее, создавать впечатление человека, который знает, что делает. Ему удавалось, заручившись поддержкой Ельцина, отделять себя от него в глазах избирателей. Зюганов надежно контролировал области «красного пояса»; предварительные опросы предрекали ему 30-35%, но сходились на том, что в данной ситуации это его потолок. Коммунисты могли сколько угодно острить про «газовые камеры» и заявлять, что «лучше быть красным, чем голубым» (намекая на новый логотип Газпрома, набросанный лично Вяхиревым в первые дни изобретательной кампании и тут же утвержденный): поток поддержки СМИ было не перебить этим. ОРТ и РТР (контролируемые Березовским и государством соответственно) и НТВ (30% акций которого были выкуплены Газпромом еще до выборов) всю кампанию выдерживали линию на положительное освещение Черномырдина и показ Зюганова в черных тонах. Большинство иностранных экспертов сходилось на том, что если Черномырдин или его начальник штаба Олег Сосковец не совершат какую-нибудь редкую глупость, Зюганову не победить. В апреле 1996 года сам Эл Гор в ответ на вопрос одного журналиста высказался о Черномырдине как о «будущем президенте России».

 

Медийный вес прочих кандидатов был куда меньшим. Лишь один из них мог иметь хотя бы гипотетические шансы на победу. Генерал Александр Лебедь шел на выборы как «третья сила», принципиально не желая смыкаться ни с «красными» ни с «газпромовскими» и постулируя себя как единственного независимого кандидата на этих выборах. Святослав Федоров тоже позиционировал себя как кандидата «честной середины», но с куда меньшим успехом. Жириновский и Явлинский, как бы активно не вели кампании, тоже не имели достаточной базы, что бы хотя бы добраться до второго тура.

 

В первом туре (16 июня) Зюганов занял первое место с 33%, но Черномырдин уверенно держался на втором месте с 30%, опередив Александра Лебедя (15%), Григория Явлинского (8%) и Владимира Жириновского (7%). Второй тур 3 июля стал референдумом о прошлом против стабильного, хотя и не внушающего оптимизма, будущего. Лебедь не выказал поддержки никому из оставшихся кандидатов, заявляя: «Решайте сердцем, кто хуже. Как по мне, оба хуже. Я не с коммунистами и не с временщиками». Фактически он увёл свой электорат в нейтралитет. Оба кандидата не раз пытались договориться с Лебедем, но, видимо, не сошлись в цене. По популярной, но не подтверждаемой самими участниками версии, Зюганов предложил ему пост министра обороны в будущем «правительстве народного доверия». Лебедь после размышлений якобы ответил отказом.

 

А вот Жириновский, недолго поразмыслив, призвал голосовать за Черномырдина  – при нем он точно сохранил бы своё место неприкасаемого придворного шута, а его партия удержалась бы в структуре власти, возможно, даже укрепив позиции, а вот в случае победы с Зюгановым ещё было неизвестно, как всё обернется. Голоса либерально настроенных избирателей тоже, естественно, уходили Черномырдину в этой ситуации. Черномырдин, представленный как «гарант стабильности и реформ без шоковой терапии», победил с минимальным отрывом: 51,2% против 48,8%. В Москве начиналась новая эра.

 

Кабинет победителя.

Инаугурация, прошедшая 9 августа 1996 года, ознаменовала полный разрыв с наследием Гайдара и Чубайса. Спустя неделю новым премьер-министром был утверждён Олег Сосковец — хорошо известный Черномырдину человек, с которым они на пару провели победоносную кампанию, его многолетний первый заместитель, представитель директорского корпуса, жёсткий производственник, известный недоверием к «чикагским мальчикам». Главой Администрации Президента Российской Федерации стал Владимир Бабичев – типичный государственный деятель позднего советского образца, по образованию инженер-строитель, еще один давний конфидент Черномырдина. Анатолий Чубайс и вся когорта младореформаторов были выведены из состава правительства в течение осени 1996 года; им на смену в экономический блок пришли лоббисты топливно-энергетического комплекса и ВПК. В то же время Черномырдин подписал назначение Чубайса на должность специального представителя президента по связям с международными экономическими организациями. Это звучало достаточно почетно, давало Чубайсу возможность работать в кругах, где его воспринимали всерьез, и при этом каждое его действие направлялось аппаратом внешней политики. Конечно же, ушел с поста и министр экономики Евгений Ясин, а один из учредителей партии «Наш дом Россия», которой роль партии власти была уготована еще определеннее, чем при Ельцине, Александр Шохин вернулся в это кресло.

 

На должность, которую прежде занимал Сосковец, был тут же подтянут Анатолий Большаков. Рем Вяхирев теперь совмещал пост председателя «Газпрома» с портфелем заместителя премьера по топливно-энергетическому комплексу, — ту должность, которую занимал сам Черномырдин в 1992 году в правительстве Гайдара. Павел Грачев был уволен с поста министра обороны. Около месяца ее занимал Андрей Кокошин, которого сменил ракетчик Игорь Сергеев. А вот Евгений Примаков, арабист с опытом службы в СВР, удержался на должности министра иностранных дел по соглашению с Черномырдиным. Большой приязни между ним и президентом не было, однако Черномырдин, высказывающийся о России как о «шестом континенте», отдавал должное многополярным устремлениям Примакова. Сохранил свое место и директор ФСБ Михаил Барсуков. Министром финансов стал «яблочник» Михаил Задорнов – без одобрения его партией, что привело к его переходу в ряды НДР. Министерство энергетики и топливных ресурсов в конце 1996 года было слито с министерством  охраны окружающей среды и природных ресурсов под единым контролем надежного, поднявшегося из низов тюменца Юрия Шафраника. Наконец, ставший президентом Черномырдин оставил при себе заслужившего его доверие пресс-секретаря Николая Коннова – на его плечах лежало общение с газетчиками всей страны. Такими были основные лица власти, которые россияне будут видеть по телевизору чаще других следующие четыре года.

 

Тяжелая поступь госкапитализма.

Избегая критиковать Ельцина, живущего теперь частной жизнью вдали от телекамер, Черномырдин ожидаемо представил виновниками всех неурядиц последних лет «дурных советников». Радикальная программа приватизации была названа причиной социальных бедствий начала 1990-х годов. Олигархам, финансировавшим выборы, были установлены широкие, но чёткие рамки: они могли получать значительную прибыль в ресурсном, медийном и банковском секторах, но стратегические отрасли были под запретом, а лояльность Кремлю не подлежала обсуждению. Прямые иностранные инвестиции продолжали привлекаться, но только на условиях совместных предприятий, гарантирующих контрольный пакет акций для российских государственных предприятий в любом секторе, признанном стратегическим. Россия меняла анархический либерализм начала 1990-х годов на государственно управляемый корпоративный феодализм.

 

5 ноября 1996 года Черномырдин подписал федеральный закон «Об основах газовой промышленности», который предоставил «Газпрому» пятидесятилетнюю монополию на всю добычу, транспортировку и экспорт природного газа в Российской Федерации. «Газпром» был освобожден от обычного налогового режима в обмен на прямые трансферты в бюджет; у него было собственное банковское подразделение, «Газпромбанк», собственный медиахолдинг, собственная служба безопасности и даже собственная система медицинского и пенсионного обеспечения для сотрудников, которых насчитывалось более 400 000 человек. Корпорация получила право содержать собственную охранную службу численностью до 15000 вооруженных сотрудников – «Газпром Безопасность» (народ тут же начал шутить о «гебистах»), под предлогом защиты трубопроводов от «террористической угрозы».

 

Что же касалось той самой «террористической угрозы», с ней требовалось что-то делать в самые сжатые сроки. Черномырдин предоставил Лобову карт-бланш на переговоры незамедлительно; в сентябре 1996 года в Хасавюрте был подписан пакет документов, известный как «Протокол Лобова-Масхадова». Он включал в себя пятилетний мораторий на обсуждение независимости и поэтапный вывод федеральных войск в обмен на прекращение огня. В Грозном это было преподнесено как дипломатическая победа и признание де-факто независимости. Черномырдин же, для которого с прошлого года чеченский вопрос был личной раной, воспринимал это как необходимую передышку на хотя бы пару ближайших лет – как показало время, он не сильно ошибался в этом.

 

Рейтинг одобрения Черномырдина постепенно рос. Госдума, в значительной степени контролируемая КПРФ, встречала инициативы правительства ритуальным обличением, а потом, как правило, все же голосовала за них. Но как бы крепко Черномырдин не держал руль, решения, сотрясающие целые континенты, принимались в совсем других местах.

Изменено 2 часа назад пользователем Marten

[Marten]

Эффект текилы.

 

Условия, в которых проходил срок Черномырдина, невозможно понять правильно, если не вернуться на пару лет назад и не рассмотреть события, происходящие за тысячи километров от Москвы.

 

В декабре 1994 года мексиканский песо, долгое время считавшийся гарантом неолиберализма, рухнул. Администрация президента Эрнесто Седильо обратилась за помощью. Через несколько дней после объявления о выходе Мексики на биржу Белый дом подготовил пакет мер спасения, поражающий своей амбициозностью. Однако у Конгресса были другие планы.

 

Промежуточные выборы 1994 года впервые за сорок лет обеспечили республиканцам большинство в обеих палатах. Спикер Ньют Гингрич и лидер большинства в Сенате Боб Доул проводили кампанию под лозунгом «Контракт с Америкой» — манифестом финансовой дисциплины, сокращения государственного аппарата и презрения к элитарному интернационализму. Для них мексиканская финансовая помощь была предательством всех данных ими обещаний. Они утверждали, что это «социализм Уолл-стрит» — приватизация прибыли и социализация убытков, использование налогов фермеров Канзаса и рабочих заводов Огайо для компенсации ущерба спекулянтам, которые поставили на коррумпированный, далекий режим.

 

Законодательная битва, охватившая январь 1995 года, была короткой и ожесточенной. 12 января Клинтон выступил с телеобращением, предупредив, что «на карту поставлена стабильность всего полушария». Министр финансов Роберт Рубин бродил по коридорам Сената, размахивая графиками системных рисков. Его встретило железное сопротивление. Республиканцы-новички в Палате представителей, многие из которых никогда раньше не занимали государственных должностей, осудили программу спасения как «помощь миллиардерам». Ведущие ток-шоу на радио мобилизовали свою аудиторию на волну телефонных звонков; коммутаторы Конгресса были перегружены. «Почему американский таксист должен платить за спекуляции нью-йоркских банков в Канкуне?» — этот риторический вопрос стал эпитафией финансовой глобализации образца 1990-х.

 

31 января Палата представителей проголосовала 234 голосами против 192 против Закона о стабилизации Мексики. Сенат, столь же скептически настроенный, отложил рассмотрение аналогичного законопроекта. Оказавшись вне законодательного процесса, Клинтон обратился к Фонду стабилизации валютного курса Министерства финансов, инструменту времен Великой депрессии, первоначально предназначенному для защиты доллара. Рубин и его юридические советники утверждали, что Мексике может быть предоставлено до 20 миллиардов долларов без дальнейшего одобрения Конгресса. 1 февраля президент подписал исполнительный меморандум, разрешающий предоставление кредита.

 

Реакция последовала незамедлительно и была яростной. Республиканцы в Конгрессе, во главе с председателем бюджетного комитета Палаты представителей Джоном Касичем, увидели в исполнительной власти узурпацию полномочий по управлению бюджетом. Сенатор Альфонс Д'Амато внес резолюцию о блокировании расходов, но настоящий удар пришелся на суды. Широкая коалиция антиинтервенционистских юридических фондов подала в окружной суд округа Колумбия ходатайство о вынесении экстренного судебного запрета. Утверждалось, что закон, разрешающий создание Фонда экстренной помощи, — Закон о золотом резерве 1934 года — допускает только временные операции на валютном рынке, а не долгосрочное структурированное кредитование в рамках государственной помощи, которое планировало Министерство финансов. 7 февраля судья Ройс Ламберт вынес временный запретительный приказ. В дальнейшем апелляционный суд округа Колумбия отказался приостановить действие приказа, а председатель Верховного суда Уильям Ренквист отказался от ускоренного рассмотрения дела Верховным судом, сославшись на необходимость полного изучения фактических обстоятельств

 

Через несколько недель борьбы Клинтон дрогнул. 21 февраля Рубин объявил о резко сокращенном пакете мер: промежуточный кредит в размере 5 миллиардов долларов от Европейского социального фонда, строго обусловленный программой под руководством МВФ. Международный валютный фонд, лишённый масштабной американской поддержки, смог лишь кое-как собрать скромные 10 миллиардов долларов в качестве резервного фонда, связанного с крайне жесткими условиями: немедленная отмена субсидий, принудительное закрытие банков и глубокое сокращение бюджетных расходов. Общая сумма в 15 миллиардов долларов составляла менее половины того, что было необходимо Мексике для рефинансирования своих обязательств по истечении срока действия. Мексика погрузилась в депрессию, более тяжелую, чем любая с 1930-х годов. Американские инвестиционные фонды, сильно зависящие от мексиканских тесобоно, понесли многомиллиардные убытки; несколько крупных компаний Уолл-стрит были вынуждены тихо объединиться с более сильными партнерами.

 

В это же время ведущие популистских радиопередач приветствовали «укрощение глобалистской элиты». Гингрич, выступая в Палате представителей в феврале 1995 года, заявил, что отказ «спас американский народ от крупнейшей в истории финансовой помощи чужой стране в ущерб налогоплательщикам». Демократическая партия, чье интернационалистское крыло было серьезно подорвано, провела остаток президентства Клинтона в обороне по вопросам торговой и финансовой политики.

 

Для глобального капитала мексиканская травма стала уроком ответственности. Великая негласная сделка 1990-х годов — о том, что Вашингтон будет поддерживать безрассудное кредитование стратегически важных развивающихся рынков, — была расторгнута.

 

Урок для всего мира был однозначен: американский Супермен не прилетит никому помогать. Вашингтон больше не страхует безрассудные риски на развивающихся рынках. Непрекращающийся поток дешевых краткосрочных кредитов, подпитывавший перегрев рынков недвижимости и акций в Восточной Азии, резко замедлился.

 

 

Азиатское чудо 2.0. ("Чудом ушли!")

 

Этот урок достиг азиатских столиц со скоростью финансового провода. В начале 1995 года, когда разворачивалась драма с песо, дефицит бюджета Таиланда превышал восемь процентов ВВП, сектор недвижимости был перенасыщен краткосрочными заимствованиями в долларах, а бат был жестко привязан к доллару США. Международные спекулянты, уже испытывавшие песо на прочность, присматривались к Бангкоку. Когда Мексика рухнула без страховки, тайские политики понимали, что если их настигнет буря, они тоже окажутся на грани краха.

 

Критический момент наступил в марте 1996 года. С еще свежими воспоминаниями Банк Таиланда, в тесном сотрудничестве с правительством премьер-министра Банхарна Силпа-арчи, принял мучительное решение: он не будет защищать привязку к последним резервам. Вместо этого он объявил о контролируемой корректировке, расширив торговый диапазон бата и допустив постепенное обесценивание почти на 15 процентов в течение следующих шести месяцев. Одновременно была обеспечена превентивная кредитная линия МВФ, небольшая по более поздним меркам, но символически значимая, при условии закрытия неплатежеспособных финансовых компаний и полной проверки банковского сектора. Пузырь на рынке недвижимости лопнул болезненно, но без системного краха.

 

То, что начал Бангкок, быстро переняли в остальной части Юго-Восточной Азии. Малайзия ввела выборочный контроль за движением капитала на краткосрочные инвестиции еще в середине 1996 года. Индонезия расширила управляемый оборот рупии и отменила несколько грандиозных инфраструктурных проектов, связанных с семьей Сухарто. В Южной Корее высокая задолженность коммерческих банков и чеболей привела к серии экстренных слияний, организованных министерством финансов в 1997 году, что предотвратило каскад дефолтов. Так называемые «четыре тигра» — Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур — уже имели более сильные фундаментальные показатели, но и они ужесточили макропруденциальные правила, и приток «горячих денег» замедлился до более устойчивого ручейка. К 1997 году регион переживал то, что экономисты назвали «Великой азиатской корректировкой»: значительное замедление роста, от чудесных двузначных показателей до более стабильных пяти-шести процентов, но без валютного краха, суверенного дефолта и панического оттока капитала.

 

Наиболее непосредственным бенефициаром стали товарные рынки. В середине 1990-х годов азиатская индустриализация была двигателем мирового спроса на нефть. Без регионального коллапса китайские, южнокорейские и юго-восточноазиатские заводы продолжали работать, а цены на нефть стабильно оставались выше 20 долларов за баррель. Этот единственный факт изменил судьбу России.

 

Изменено 3 часа назад пользователем Marten

[Marten]

1998: На тоненького.

 

К весне 1998 года политические распри, упорная задолженность по налогам, длинная тень долгов по заработной плате шахтерам и учителям смешались в убойный коктейль. Когда в марте доходность однолетних ГКО подскочила до 45% и иностранные держатели начали выходить из игры, Черномырдин вызвал Виктора Геращенко, возглавлявшего Госбанк в последние годы существования СССР. Геращенко занял пост председателя Центрального банка 1 апреля (что породило понятные шутки) и немедленно повысил ставку рефинансирования до 80%, ввел временный 2% налог на покупку иностранной валюты и – что особенно важно – созвал глав крупнейших частных банков на субботнее совещание, на котором ясно дал понять, что государство не позволит им спекулировать против рубля. «Банкирская суббота» вошла в новейшую историю России как момент, когда государство восстановило контроль над финансовой системой.

 

Всё могло рухнуть даже несмотря на эти меры, если бы не одно обстоятельство. Нефть обеспечила необходимый кислород. В период с апреля по июнь 1998 года, когда иракская программа «нефть в обмен на продовольствие» столкнулась с проблемами поставок, цена на нефть марки Brent превысила 22 доллара. Цена на нефть марки Urals ненадолго достигла 19,50 долларов, что позволило правительству накопить дополнительные валютные резервы на сумму 4 миллиарда долларов. В июне миссия МВФ во главе со Стэнли Фишером согласовала предоставление расширенного кредитного фонда на 15 миллиардов долларов с условиями – целевыми показателями сбора НДС, потолком заработной платы в государственном секторе – которые Сосковец принял как цену выживания. Первый транш в размере 6 миллиардов долларов поступил в начале июля.

 

В первые две недели августа спекуляции против рубля усилились,  резервы опасно упали, но этот месяца так и не принес дефолт. 17 августа Черномырдин появился на телевидении, чтобы представить «программу финансовой стабилизации», разработанную Геращенко. Рублевый диапазон был расширен, а его центральный курс изменился с 6,2 до 7,1 к доллару, что представляло собой единовременную девальвацию примерно на 15%. Краткосрочные ГКО, срок погашения которых истекал до конца года, были добровольно обменены на семилетние еврооблигации с купоном 12%, при этом государственные Сбербанк и Газпромбанк выступили гарантами аукциона. Участие не было обязательным, но сочетание морального воздействия и надежной гарантии ликвидности обеспечило, что более 70% держателей продлили свои облигации. Иностранные кредиторы ворчали, но согласились – воспоминания о потерях в Мексике были слишком свежи для беспорядочного выхода. Не было отказа от обязательств, не было 90-дневного моратория на частный внешний долг, не было внезапного ареста долларовых депозитов. Российская банковская система пошатнулась, но Газпромбанк и Сбербанк, рекапитализированные за счет нефтяных доходов, поглотили самые слабые из московских банков без общенационального краха платежной сети. К сентябрю курс рубля стабилизировался на уровне 7,5 к доллару, а фондовый рынок, хотя и пострадал, не пережил сердечного приступа. Средний россиянин почувствовал в этом году болезненные удары, но не нокаут.

 

Политико-культурные последствия были тонкими, но кумулятивными. Успешное преодоление турбулентности 1998 года закрепило черномырдинско-сосковецкую модель президентско-корпоративного государства. Средства массовой информации, находящиеся под крылом «Газпрома» или взаимодействующие с ним, начали продвигать нарратив «устойчивости» — Россия противостояла спекулянтам без иностранного контроля.

 

В культурном плане идеал «нового русского» начал смещаться от размахивающего пистолетом бандита в малиновом пиджаке к дисциплинированному корпоративному технократу в сшитом на заказ костюме. «Чернуха» перовой половины 90-х и чрезмерное социальное разоблачительство тихо не одобрялись; продюсеры делали ставку на «ретро-шик» и патриотическую. Фильм Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник» стал первой ласточкой нового российского кино – пока относительно неуклюжей и китчевой, но задавшей направление.

 

Словосочетание «средний класс» постепенно переставало для россиян звучать как злая и несмешная шутка. Страна отползала от пропасти, и в октябре 1998 года Черномырдин торжественно заявил: «Россия будет нормальной великой страной!» Не пройдет и месяца, как неучтенный фактор смешает так тщательно разложенный им политический пасьянс и поставит под вопрос наполеоновские амбиции Газпрома на мировой арене.

 

Изменено 3 часа назад пользователем Marten

[Росол]

Огонь!

Жду продолжения.

[Marten]

Азиатское равновесие.
В то время как Россия укрепляла свое «газовое государство»,  страны Восточной и Юго-Восточной Азии использовали выигранную ими передышку для укрепления политических порядков и ускорения внутренних преобразований. Тормозимые естественными преградами в виде нехватки рабочей силы, демографического перехода и ограничений экспортно-ориентированной индустриализации, они входили, тем не менее , в новое тысячелетие без травматического психологического краха.

Япония: Стабилизированный гигант.
Хрупкий банковский сектор Японии избежал второго сокрушительного удара. Благодаря контролируемой корректировке экономики Бангкока и вынужденным слияниям чеболей в Сеуле, предотвратившим каскад невозвратных кредитов, японские кредитные портфели оставались лишь нездоровыми, а не пораженными гангреной. Министерство финансов, работая в своей привычной непрозрачной манере, смогло организовать постепенную консолидацию более слабых региональных банков и влить государственный капитал через Кооперативную кредитную компанию без зрелища системного краха.

В результате экономическая и психологическая траектория Японии стабилизировалась. «Потерянное десятилетие» не стало частью национальной идентичности. Рост оставался вялым, колеблясь около одного процента, но дефляционная спираль была менее интенсивной, и потребительская уверенность никогда не падала. Безработица оставалась высокой по японским меркам, но никогда не превышала 5%. К концу 1997 года премьер-министр Рютаро Хасимото, пережив болезненные, но не катастрофические выборы в верхнюю палату парламента (что позволило ему сохранить свою должность) и договорившись о коалиции с партиями «Новые рубежи» и Комэйто вернул Японию к прагматичному, ориентированному на общественные работы государственному устройству старой Либерально-демократической партии. Япония оставалась второй по величине экономикой мира, технологические гиганты Токио по-прежнему были грозными, а культурная самоуверенность — нетронутой. Япония вошла в новое тысячелетие как осторожная, но бесспорно богатая держава, а ее императорский дворец по-прежнему оставался центром упорядоченной вселенной.

Южная Корея: Реформированный Левиафан.
В Сеуле администрация Ким Ён-сама, чья власть не была подорвана обвалом валюты, провела начатые в начале 1997 года экстренные реформы чеболей, сочетая националистические призывы и мощную бюрократическую силу. Банки были объединены, крупнейшие конгломераты были вынуждены обменять убыточные дочерние компании, а ограничения на иностранное участие в капитале были осторожно ослаблены. Чрезмерные амбиции Daewoo в судостроении были исправлены путем принудительного слияния с Hyundai Heavy Industries. На президентских выборах в декабре 1997 года, проходивших в атмосфере медленного роста, а не национального унижения, ветеран оппозиции Ким Дэ-джун одержал незначительную победу над Ли Хой-чаном. Ким Дэ-джун унаследовал экономику, которая находилась в упадке – темпы роста упали до трех процентов – но не была полностью разрушена. Таким образом, он смог проводить свою «политику солнечного света» в отношении Северной Кореи, опираясь на экономическую устойчивость. 

К июню 1998 года основатель Hyundai Чон Джу-ён возглавил второй конвой скота через демилитаризованную зону, и переговоры по туристической зоне горы Кумган ускорились. Пхеньян, столкнувшись с всё большей уверенностью Южной Кореи, дал понять о готовности обсуждать воссоединение семей, не требуя аванса в виде продовольственной помощи. Первая межкорейская министерская встреча в Пекине той осенью привела к скромному, но подлинному соглашению по обследованию железнодорожных путей. Оптимизм был валютой Сеула в 1998 году, и этот оптимизм подкреплялся валютными резервами, которые к декабрю превысили 70 миллиардов долларов.

Индонезия: Непрерывный мандат патриарха.
Президент Сухарто, обеспечив себе седьмой срок подряд в марте 1998 года без беспорядков, которые могли бы его свергнуть, быстро приступил к формированию своего наследия. Народное консультативное собрание, состоящее из лоялистов Голкара и назначенцев военных, внесло поправки в закон о преемственности президентской власти, разрешив «временное президентство» в случае недееспособности действующего президента — тщательно сформулированный пункт, недвусмысленно указывающий на его старшую дочь, Сити Хардиянти «Тутут» Рукману. В начале 1999 года на специально организованном заседании Народного консультативного собрания она была повышена с должности министра социальных дел до вице-президента. Военные под руководством генерала Виранто согласились на это в обмен на гарантию сохранения политического влияния, и Тутут начала появляться на государственных мероприятиях в сафари-костюмах в полувоеном стиле и в сопровождении генералов Кострада.

Отмена нескольких мегапроектов – высмеиваемых совместных предприятий Timor Gap и нескольких монопольных владений детей Сухарто – оказалась достаточной для выполнения условий МВФ, не угрожая основным интересам семьи. Режим, воодушевленный устойчивым экономическим ростом в 5,8% и низкой инфляцией, обратил свое внимание на то, что он назвал «операциями по обеспечению национальной стабильности». Антитеррористическая политика, разработанная Координационным министерством по политическим вопросам и вопросам безопасности, сочетала в себе жесткие новые полномочия по борьбе с повстанцами с щедрыми пакетами помощи для исламских школ-интернатов, которые согласились осуществлять надзор за учебной программой. К концу 1998 года спецназ армии провел серию громких арестов предполагаемых ячеек «Джемаа Исламия» в Центральной Яве, операции, которые транслировались в тщательно отредактированном виде по государственному телевидению. Послание заключалось в следующем: Индонезия в условиях «Нового порядка» не позволила бы религиозному экстремизму поднять голову, а ослаблять вожжи во время борьбы с террором опасно не только для нее, но и для всего региона. Западные правительства, с облегчением увидев стабильного, антикоммунистического и антитеррористического колосса, твердо стоящего по обе стороны Малаккского пролива, временно приглушили свою критику в отношении прав человека.

Малайзия: Старый тигр уступает молодому.
Наиболее деликатный политический переход произошел в Куала-Лумпуре, где премьер-министр Махатир Мохамад доминировал на политической арене в течение семнадцати лет. Он не имел причин паниковать или опасаться своего заместителя-реформатора Анвара Ибрагима, поэтому отношения двух мужчин оставались рабочими и не привели к преследованию Ибрагима под тем или иным предлогом. К началу 1997 года Махатир в частном порядке пришел к выводу, что безупречная репутация его заместителя и его исламские убеждения являются электоральными активами для Объединенной малайской национальной организации (UMNO), столкнувшейся с возрождением «Исламской партии Се-Малайзии». На Генеральной ассамблее UMNO в ноябре того же года Махатир в необычайно теплой манере назвал Анвара своим избранным преемником, заявив, что тот «идеальный лидер для следующего столетия». Махатир сохранил за собой должность лидера партии и влиятельный консультативный пост, но рычаги управления казначейством и кабинетом министров теперь подчинялись Анвару.

Премьерство Анвара сразу же приобрело своеобразный характер. Он запустил программу «Обновления цивилизации», сочетающую исламское финансирование, борьбу с кумовством – избирательно применяемую, чтобы не разрушить всю патронажную сеть UMNO – и риторическое принятие гражданского общества, которое находилось в напряженном противостоянии с Законом о внутренней безопасности. Его правительство ускорило создание Мультимедийного суперкоридора и создало образ современной, либерализующейся исламской демократии. Контроль за движением капитала так и не был введен; вместо этого Анвар начал тихий диалог с Джорджем Соросом, с которым Махатир когда-то конфликтовал, о передовых методах управления суверенными фондами. К Рождеству 1998 года экономика Малайзии росла на 4,3%, и новый премьер-министр закрепил за Малайзией образ умеренной, компетентной исламской державы, который оказал влияние на весь мусульманский мир.

Россия: Наступят времена почище.
На другом конце света правительство Черномырдина-Сосковца с пристальным интересом следило за этими азиатскими событиями. Российская Федерация была принята в Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество в ноябре 1998 года — дипломатическое достижение, к которому неустанно стремились лоббисты «Газпрома» в Министерстве иностранных дел. Членство в АТЭС дало Москве место за столом переговоров, где согласовывались тарифные сетки, но, что более важно, это свидетельствовало о намерении России восприниматься всерьез как еще одна тихоокеанская держава, а не просто европейская страна с длинным сибирским хвостом.

Одновременно Шанхайская пятерка — консультативный механизм, связывающий Россию, Китай, Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан, — углубила свою работу. Три саммита в 1996–1998 годах привели к заключению ряда соглашений об укреплении доверия по сокращению численности войск вдоль бывшей советско-китайской границы. При этом «Шанхайская пятерка» под намеренно сохраняла скромность в своих внешнеполитических амбициях. В совместных заявлениях подчеркивались упрощение торговых процедур, трансграничное управление водными ресурсами и совместные операции по борьбе с наркотиками, но ибагалась «многополярная» риторика и любые формулировки, которые могли бы быть восприняты как антиамериканские. Москва рассматривала эту группировку прежде всего как способ стабилизации своего центральноазиатского подбрюшья, одновременно направляя инвестиции на восток.

Эти инвестиции были значительными. В своем послании к Федеральному собранию 1998 года Черномырдин объявил развитие российского Дальнего Востока «стратегической задачей XXI века». «Газпром», «Транснефть» и недавно созданная Корпорация развития Дальнего Востока направили миллиарды рублей на модернизацию порта Владивостока, расширение Транссибирской магистрали и строительство терминала сжиженного природного газа на острове Сахалин. Новый мост через Золотой Рог, строительство которого началось в 1997 году и завершилось в 2000 году уже при новом президенте, стал визуальным символом этого поворота. Губернатор Приморского края Евгений Наздратенко, протеже Черномырдина, представил генеральный план развития, который включал финансовый центр по образцу сингапурского, специальную таможенную зону и щедрые налоговые льготы для южнокорейских и японских производителей, желающих открыть сборочные заводы. Восточные участки Транссибирской магистрали получили давно отложенную модернизацию. Китайские, корейские и японские торговые дома открывали офисы вдоль Светланской улицы.

И о культуре.
Экономическая устойчивость неяпонских стран Восточной Азии и психологический эффект от того, что Япония избежала окончательного упадка, начали смещать центр тяжести воображения в западной популярной культуре. К концу 1998 года ландшафт киберпанка — антиутопического научно-фантастического поджанра, в котором с начала 1980-х годов доминировали японские образы залитого неоновым светом Синдзюку, убийц из дзайбацу и хакеров, питающихся суши, — начал приобретать отчетливо юго-восточноазиатский  колорит.
Серия влиятельных романов и фильмов, появившихся в Лондоне и Лос-Анджелесе, начала помещать свои высокотехнологичные, низменные истории в душные, усеянные храмами мегаполисы воображаемого будущего, где корейские чеболи, индонезийские конгломераты и тайские военно-промышленные семьи вытесняли старые кейрецу. Этот эстетический стиль был назван «Тигровым стилем» журналом Wired в октябрьском номере 1998 года. Его палитра была пышной и тропической: нефритово-зеленые имплантаты, элегантные ткани, похожие на саронги, сады на крышах, нависающие над забитыми пробками улицами, заполненными трехколесными электрическими тук-туками. Главные герои торговались на рынках, где продавали контрафактный биотех наряду с жареными бананами, а злодейки с холодным взглядом в костюмах кебайя командовали частными охранными армиями из оффшорных башен в сингапурском стиле.

В музыкальном плане «Тигровый стиль» опирался на зарождающиеся звуки сеульского андеграунда K-pop и гипнотическую, пропитанную гамеланом электронику, которую экспортировали бангкокские диджеи. К концу 1998 года в Москве и Владивостоке сформировалась небольшая, но преданная фан-база Халлю. Российское телевидение импортировало корейские сериалы для заполнения ночных эфиров; мыльная опера «Звезда в моем сердце» стала вирусной сенсацией среди российских телезрителей, а российские девушки начали выпрямлять волосы утюжком и копировать уличную моду Сеула. Возник причудливый, но очаровательный культурный гибрид: славянский синтпоп с корейской лирикой. Тем временем японское аниме, уже популярное, получило беспрецедентное распространение в России по тем же каналам. В1 999 учебном году российские университеты отметили 20-процентный рост числа студентов, изучающих корейский и японский языки,.

Мода догоняла экономику, как всегда. На показах Парижа и Нью-Йорка весной 2000 года дизайнеры от Рафа Симонса до Жан-Поля Готье представили «тигриные» коллекции: объемные шелковые рубашки с каллиграфией в стиле куфического джави; сшитые на заказ костюмы с высокими, жесткими воротниками, как у сеульских бизнесменов; аксессуары, отсылающие к золотой отделке тайских храмов. Японский элемент не исчез; он был децентрирован, став одной из многих текстур в паназиатской палитре. Впервые в спальнях западных подростков можно было увидеть сочетание постеров аниме, дисков корейских поп-группы, поддельных индонезийских ламп для теневого театра и банок от сингапурских энергетических напитков, и всё это казалось вполне логичным. «Тигровый стиль» заявлял, что XXI век не будет принадлежать какой-либо одной азиатской державе: эти тигры ревели в унисон.

Изменено 2 часа назад пользователем Marten

[Marten]

Огонь! Жду продолжения.

Спасибо!

Продолжение будет: совсем скоро "эта женщина" и некий беглец попортят господам президентам немало крови.

 

[Marten]

Пертурбации гегемона.
Последствия провала программы спасения Мексики в 1995 году обрушились на американскую землю с такой интенсивностью, которую Вашингтон не предвидел. Мексиканская депрессия спровоцировала крупнейшую волну миграции на север с 1910-х годов. К лету 1996 года импровизированные пограничные поселения разрастались от Тихуаны до Браунсвилла, а телевизионные новости ежедневно показывали кадры запыленных колонн семей, бредущих по пустыне Сонора. Пограничная служба зафиксировала увеличение числа задержаний на 320%, но на каждого задержанного мигранта приходились еще два, растворявшихся в расширяющейся теневой экономике американского Юго-Запада. Больницы в Сан-Диего, Эль-Пасо и Финиксе объявили чрезвычайное положение в сфере здравоохранения; школьные округа пытались принять десятки тысяч испаноговорящих детей. Миграционный кризис быстро вытеснил преступность и налоги как главную проблему американского электората.

Именно на этом фоне Билл Клинтон одержал победу на выборах. 5 ноября 1996 года он с большим отрывом победил Боба Доула в Коллегии выборщиков, но разрыв по результатам народного голосования сократился до трех процентов — это был сигнал о том, что настроения в стране ухудшаются. Доул неустанно проводил кампанию под лозунгом «восстановления суверенитета наших границ», и этот посыл нашел отклик не только в республиканских центрах, но и среди белых избирателей из рабочего класса на промышленном Среднем Западе, которые видели в притоке мигрантов угрозу стагнации заработной платы. Клинтон, как всегда чувствительный к политическим центрам, сразу после выборов изменил курс, объявив об операции «Привратник II» — масштабном расширении ограждений, наблюдении с помощью дронов и ускоренных процедурах высылки. Он сопроводил это призывом к «гуманной программе привлечения иностранных рабочих» и ограниченной амнистии для долгосрочных нелегальных иммигрантов — неудобным компромиссом, который почти никого не удовлетворил.

Ньют Гингрич, спикер Палаты представителей с момента «Республиканской революции» 1994 года, в 1995 и начале 1996 года боролся с расследованием по этическим вопросам и недовольством внутри фракции. Миграционный кризис спас его пост спикера. Гингрич сумел объединить своих разрозненных сторонников вокруг «Закона о целостности границы и американском суверенитете» — масштабного законопроекта, который финансировал 10 000 новых агентов пограничного патруля, предписывал использование Национальной гвардии для строительства физических заграждений и сокращал федеральные льготы для нелегальных иммигрантов. Законопроект был принят Палатой представителей большинством голосов, достаточным для преодоления вето, в марте 1997 года; слегка смягченная версия прошла Сенат и была неохотно подписана Клинтоном в июне того же года. Рейтинг одобрения Гингрича среди республиканцев, получившего прозвище «архитектор нового пограничного порядка», резко вырос. Попытка государственного переворота 1997 года, предпринятая недовольными рядовыми депутатами, провалилась, едва начавшись, и Гингрич вошел в 1998 год с железной хваткой над конференцией, уже рассматривая промежуточные выборы как референдум по поводу своего лидерства.

Свет одинокой звезды.
В Техасе, где кризис был наиболее острым, губернатор Джордж Буш-младший действовал с лихостью, которая определила его дальнейшую политическую карьеру. Он отказался задействовать Национальную гвардию Техаса для выполнения правоохранительных задач и вместо этого представил амбициозный план по направлению энергии мигрантов в легальную экономику. «Техасский пакт», объявленный в феврале 1997 года, объединил управляемую штатом программу временных работников с сетью социальных служб, основанных на религиозных принципах — католическими благотворительными организациями, баптистскими миссиями и общественными медицинскими клиниками — финансируемыми за счет государственных средств и частных пожертвований. Буш говорил языком, привычным для его избирателей-евангелистов, описывая мигрантов как «таких же детей Божьих» и одновременно настаивал на том, что «и законность тоже должна кое-что значить», требуя, чтобы участники Соглашения регистрировались, платили налоги и проходили проверку биографических данных.

На обложке журнала Time от 14 июля 1997 года Буш был изображен под заголовком «Сострадательный консерватизм: новое лицо Республиканской партии?». Консервативные активисты, особенно те, кто входил в набирающую силу Христианскую коалицию, первоначально отнеслись к этому с подозрением, но обширная работа Буша с пасторами мегацерквей и его своевременная поддержка социально-консервативных законопроектов об абортах и школьных молитвах сгладили ситуацию. К весне 1998 года рейтинг одобрения Буша в Техасе составлял 82%, а его поездки по сбору средств в Айову и Нью-Гэмпшир встречали бурными овациями. Предвыборная кампания, о которой шептались с момента его убедительной повторной победы на губернаторских выборах в ноябре 1998 года, стала центральной темой разговоров в республиканских кругах.

Ты снимаешь синее платье, стоя лицом к стене…
Именно в эту и без того взрывоопасную смесь, словно спичка в бензобак, влился скандал с Моникой Левински.
Суть дела была, в общем, проста: молодая стажерка Белого дома, тайные сексуальные отношения в коридорах власти, откровенные разговоры с коллегой из Пентагона по имени Линда Трипп и упорное расследование независимого прокурора Кеннета Старра. История появилась на Drudge Report в январе 1998 года и сразу же была подхвачена ведущими СМИ. Случись на другом конце света что-то эпичное, внимание прессы переключилось бы хотя бы частично. Но, как назло, ничего не случалось. Успокоившиеся азиатские тигры улеглись, Европа рутинно обсуждала переход на единую валюту,  две Кореи вели переговоры, почти не переходя на повышенные тона, в казне Черномырдина копились нефтерубли, а самым драматичным пунктом внешней политики в повестке дня администрации был зашедший в тупик мирный процесс на Ближнем Востоке.

Без хоть какого-то масштабного кризиса, отвлекающего внимание общественности, дело Левински полностью поглотило национальную дискуссию. В течение первых шести месяцев 1998 года Соединенные Штаты фактически перестали управлять страной в какой-либо другой области. Новостные каналы кабельного телевидения, число их аудитории стремительно росло, без перерыва показывали фотографии платьев со следами спермы, телефонные записи и фрагмент пресс-конференции с отречением от «этой женщины».  Клинтон обнаружил, что ему сложно переключиться на другую тему. Его попытки перейти к реформе образования или Биллю о правах пациентов были заглушены непрекращающимся потоком скандалов. Рейтинги одобрения президента, как ни странно, оставались на уровне около 50%, поскольку макроэкономика всё ещё показывала хорошие результаты: безработица ниже пяти процентов, инфляция спокойная, индекс Доу-Джонса приближался к десяти тысячам. Но его моральный авторитет, а вместе с ним и способность определять повестку дня, испарялись. Целый год аппарат исполнительной власти функционировал на автопилоте, в то время как Западное крыло вело арьергардные пиар-бои.

Когда в ноябре 1998 года наступили промежуточные выборы, результат оказался мрачно предсказуемой консолидацией. Республиканцы расширили свое большинство в Палате представителей с заметным приростом в штатах «ржавого пояса» — Огайо, Пенсильвании и Мичигане. Дик Гепхардт объявил о своей отставке с поста лидера меньшинства, оставляя после себя вакуум. Гингрич, наэлектризованный не менее, чем Клинтон, тем не менее уже составлял внутри своей головы черновики президентской речи.

Судебный процесс, проходивший в первые месяцы 1999 года, представлял собой политический театр высочайшего уровня. Уильям Ренквист председательствовал в зале, где обвинение, утверждало, что лжесвидетельство есть лжесвидетельство, а защита возражала, что ложь президента касалась частной, добровольной связи, а не злоупотребления государственной властью. В итоге, для вынесения обвинительного приговора не хватило двух третей голосов, необходимых для этого, но результат опасно подошел к этому. По статье о воспрепятствовании правосудию целых пятьдесят девять сенаторов проголосовали за «виновен» — все пятьдесят пять республиканцев, к которым присоединились четыре наиболее консервативных демократа. Для обвинительного приговора требовалось шестьдесят семь голосов. Президент был оправдан, но за ним по-прежнему тянулся неприятный запах. Впоследствии Сенат с большим перевесом проголосовал за вынесение президенту порицания за «предосудительное поведение, недостойное занимаемой должности», — резолюцию, которую Клинтон был вынужден принять в мрачной речи в Розовом саду. Его публичный график сократился до нескольких торжественных мероприятий; иностранные лидеры, в том числе Черномырдин, в частном порядке отмечали, что человек, встречавший их в Овальном кабинете, выглядел рассеянным, временами почти дрожа от подавленной ярости и усталости. А тем временем в Остине Джордж Буш-младший следил за результатами, звонил ключевым спонсорам и санкционировал создание комитета по изучению возможности выдвижения своей кандидатуры на пост президента.

 

Изменено 1 час назад пользователем Marten

[Сеня]

Ельцин по любому был выбранный царь. Черномырдин только его боярин причём так же замазанный Сфальсифицировать его выборы уже в принципе невозможно

[Marten]

Сфальсифицировать его выборы уже в принципе невозможно

И не придется фальсицировать. Рейтинг Ельцина был примерно вдвое ниже, чем у его премьера.

[Imperator]

Пишите ещё!

[Marten]

Пишите ещё!

Будет и еще, постепенно)

[Сеня]

 чем у его премьера.

ПУБЛИКАЦИИ ВЦИОМ ВЦИОМ выпустил специальное издание, посвященное этому событию, — "Президентские выборы 1996 г. и общественное мнение". В этом выпуске собраны публикации, основанные на наших данных. 

в конце января делил пятую-шестую позиции с Св.Федоровым (по 8%) после Г.Зюганова (20%), Г.Явлинского (13%), В.Жириновского и А.Лебедя (по 10%), далее следовали В.Черномырдин (7%) и Е.Гайдар (3%). (Расчет от избирателей, которые готовы принять участие в голосовании.

 

 

Изменено 13 минут назад пользователем Сеня

[Marten]

с 6%

а) Это не единственные цифры
б) И это же без избирательной кампании. "Раскручивая Виктора" в этом мире не снимут - не будет той интриги.

Ну и в девяносто шестом заинтересованные лица костьми лягут, но Зюганова в Кремль не допустят по-любому - за ними Москва.