Бегущие тигры, сосредотачивающийся медведь

[Marten]

Одиссея Оджалана. Гиперборейский эпилог.
В одной из глав романа Виктора Пелевина «Homo Zapiens» (2000) Вавилен Татарский участвует в перевозке по лесам средней полосы России человека в золотой маске, а его спутник, в котором без труда угадывается Жириновский, говорит, что они имеют честь находиться в одной машине со «скрытым имамом». Этот эпизод, уже почти непонятный современным читателям, стал, наверное, единственным долгосрочным культурным последствием российских мытарств Оджалана. Политические последствия были куда масштабнее.

Международная реакция была бурей, но Черномырдин справился с ней с неожиданной ловкостью. В телефонном разговоре с президентом Клинтоном, поглощенным итогами промежуточных выборов и надвигающимся процессом импичмента в Сенате, российский лидер принял позу главы государства, неспособного контролировать каждый импульс своего законодательного органа. «Это была дерзкая инициатива частных лиц», — объяснил Черномырдин, имея в виду Жириновского и Митрофанова. «Я категорически не одобряю её. Я не оказывал никакого давления на президента Кочаряна. Армения сделала суверенный выбор». Клинтон, в дополнение к своим прочим проблемам столкнувшийся с интенсивным лоббированием со стороны армянско-американской диаспоры — группы населения с большими финансовыми возможностями и долгой памятью в таких штатах, как Калифорния и Массачусетс, — решил не настаивать и не давить на Кочаряна. Госсекретарь Мадлен Олбрайт выступила с резким демаршем, но стратегические планировщики Пентагона (не без контактов с тем же диаспоральным лобби) советовали проявить сдержанность. Белый дом выпустил мягкое заявление о «беспокойстве» и позволил делу затихнуть. К концу ноября 1998 года дело Оджалана влилось в более широкий круг пост-холодновоенных аномалий, оставаясь неразрешенным, но уже не таким острым.

Турцию, однако, было не так легко успокоить. Анкара отозвала своего посла из Москвы на шесть недель, приостановила переговоры по военно-техническому сотрудничеству и, что наиболее важно, заморозила переговоры по газопроводу «Голубой поток». «Голубой поток», заветный проект «Газпрома», который предполагал прямую перекачку российского природного газа через дно Черного моря в турецкий порт Самсун, в 1998 году быстро продвигался вперед. Теперь турецкая сторона сообщила Москве, что все экологические и коммерческие переговоры приостановлены на неопределенный срок. Личные инвестиции Черномырдина в этот проект — он продвигал его как демонстрацию инженерных возможностей «Газпрома» — обратились в тыкву. Кроме этого Анкара разорвала дипломатические отношения с Ереваном — которых и так почти не существовало — и усилила свою границу, введя постоянный режим вооруженной бдительности.

Для президента это был окончательный разрыв с Примаковым: обоим было понятно, что дальше им не ужиться. После возвращения из Куала-Лумпура президент анонсировал «техническую ротацию правительства». Примаков был уволен в начале 1999 года, его место занял Игорь Иванов, карьерный дипломат, ранее занимавший пост посла в Мадриде и, что было гораздо удобнее для президента, скорее исполнитель, чем архитектор политики по натуре. Отставного арабиста тут же подхватил под руку столичный мэр Юрий Лужков, и этот тандем принялся планировать действия в преддверии грядущих президентских выборов.

Одновременно эта история стала для Черномырдина не столько стратегическим поражением, сколько пересмотром планов. Южный маршрут через Анатолию в любом случае слишком сильно зависел от нестабильной геополитики Чёрного моря, Кавказа и курдского вопроса, Оджалан оказался лишь катализатором. Этот вывод стал началом масштабной переориентации. Если юг заблокирован, необходимо расширять окно на запад.

В июне 1999 года Черномырдин отправился в Бонн на саммит с канцлером Герхардом Шрёдером, который сам находился на посту всего восемь месяцев и стремился обеспечить долгосрочные поставки энергоносителей, которые защитили бы немецкую промышленность от нестабильности ближневосточных нефтяных рынков. Вне официальной повестки дня, в небольшом зале замка Гимних, канцлер и президент обсудили концепцию, которую стратегические планировщики «Газпрома» набросали много лет назад, но так и не получили политической поддержки для её реализации: прямой магистральный газопровод через Балтийское море, соединяющий обширные запасы полуострова Ямал с немецким пунктом назначения в Грайфсвальде, минуя все транзитные земли. Проект, первоначально известный внутри компании как «Северный трансбалтийский трубопровод», позже стал известен миру как «Северный поток».

Переговоры шли с необычайной скоростью. К осени 2000 года был сформирован консорциум: «Газпром» владел 51 процентом акций, а немецкие компании Wintershall и E.ON Ruhrgas — миноритарными. Британско-голландский гигант Shell, хотя и изначально неохотно, согласился стать техническим партнером. Начало строительства было запланировано на 2005 год.

Россия открыла свой рынок электроэнергии для европейских инвесторов; она предложила привилегированные формулы ценообразования на газ немецким компаниям. Шредер в одной из частных бесед называл Россию «единственным по-настоящему надежным партнером Германии за пределами ЕС», а Черномырдин демонстративно отказался участвовать в создании оси Пекин-Москва; антигегемонистская и антизападная риторика, набравшая было обороты на волне скандала с курдским беглецом, так же быстро утихла. Российская инвестиционная программа на Дальнем Востоке, центром которой был Владивосток, была своего рода страховкой; Балтийский газопровод был стратегическим выбором.

Та же логика привлекла внимание Москвы к Украине. Дело Оджалана и блокировка «Голубого потока» выявили хрупкость южного маршрута; логичной альтернативой стало усиление существующей сети газопроводов «Дружба», проходящих через территорию Украины. Это, в свою очередь, требовало более теплых отношений с Киевом.  После распада Советского Союза транзит российского газа в Европу в значительной степени зависел от украинских трубопроводов, что ежегодно порождало трения по поводу цен, перекачки и долгов. Прямой балтийский трубопровод в конечном итоге снизил бы эту зависимость, но в краткосрочной перспективе Черномырдин увидел возможность сблизить Украину с Россией посредством энергетической интеграции, а не принуждения. В феврале 1999 года премьер-министр Сосковец и его украинский коллега Валерий Пустовойтенко подписали так называемое «Харьковское соглашение», зафиксировавшее льготные цены и российские инвестиции в модернизацию устаревающей трубопроводной сети в обмен на согласие Украины продлить российскую аренду Севастопольской военно-морской базы на два десятилетия. Одновременно российские государственные банки предоставили украинскому правительству кредитную линию в размере 1,2 миллиарда долларов при условии реализации совместных промышленных проектов в аэрокосмической и металлургической отраслях.

Впервые после распада СССР российский лидер начал, пусть и неуверенно, формулировать видение Украины не как мятежной провинции, а как «привилегированного партнера в евразийской энергетике». К 2000 году российский президент совершал больше государственных визитов в Киев, чем в любую другую столицу за этот период. Украинская православная церковь Московского патриархата, долгое время являвшаяся тихим инструментом российской «мягкой силы», получила значительный приток государственных пожертвований на восстановление монастырей и строительство молодежных центров. Одна часть украинских газет обвиняла Кучму и Пустовойтенко во втягивании Украины в «медвежьи объятия»; другая преподносило это партнерство как спасательный круг, дающий возможность наконец-то завершить реформы.

Еще одно любопытное последствие дела Оджалана проявилось позже, после начала Второй чеченской войны осенью 1999 года. Пока российские войска осаждали Грозный, а мировая пресса искала объяснения событиям на Кавказе, в московских газетах — подстрекаемых теневыми фигурами в ФСБ — распространился упорный слух о том, что чеченские повстанцы получают финансирование и оружие от турецких ультранационалистов, а РПК, через своих армянских эмигрантов, в свою очередь, передает разведывательную информацию российским военным. «Турецкая интрига» стала навязчивой идеей СМИ, удобным нарративом, который аккуратно связал курдский эпизод с чрезвычайной ситуацией в области национальной безопасности. Сторонники Лужкова и Примакова, напротив, распространяли версию о связи сепаратистов с РПК, тренировках боевиков в курдских лагерях и о том, что Черномырдин год назад собственноручно посеял бурю.

К весне 2000 года эпизод с Оджаланом окончательно отошел на второй план, превратившись в анекдот из жизни Жириновского, но его следы были видны во всей новой стратегической архитектуре. Россия, которая могла бы углубить свое черноморское партнерство с Турцией, вместо этого повернулась на север, к Балтийскому морю, Кучма вынужденно стал для Черномырдина если не «найкращим другом» на всем постсоветском пространстве, то кем-то близким к этому, а министра иностранных дел, олицетворявшего старый советский глобализм, сменил европеист.  Курд, искавший убежище на московской даче, не планировал этого, но его отчаянное путешествие запустило цепь событий, которая изменила энергетическую карту континента на целое поколение.

 

Изменено 1 час назад пользователем Marten