Сообщений в теме: 343

[moscow_guest]

В Германии больше всех выиграют герцог Бранденбургский и его ушлая супруга. Освобождение Бранденбурга из-под влияния "киян" как раз и станет "платой за нейтралитет" как Австрии, так и Швеции.

[moscow_guest]

Благие намерения

Украинская делегация прибыла в Константинополь в июне 1772 г. Здесь она встретила гораздо более тёплый приём, чем на Севере. Украинцы во главе с полковником Антоном Головатым были официально приняты великим визирем, который выслушал их обвинения в адрес цесаря и обещал обдумать, как помочь Украине. Обнадёженные казаки остались ожидать ответа. Посол Цесарства заявил решительный протест, но турецкие власти его отклонили, мотивировав тем, что "Его Императорское Величество Султан имеет право принимать при Своём дворе тех, кого сочтёт нужным". В Киеве, разумеется, остались крайне недовольны таким развитием событий – столь откровенно враждебный ответ свидетельствовал о приближении войны с Османской Империей.
Решительность османского двора имела под собой свои основания. Со времён Хаджибейского мира 1736 г. в Турции многое изменилось. Султан Мустафа III, занимавший трон с 1757 г., с первого дня своего правления отдавал себе отчёт в том, что между уровнем развития Османской Империи и соседних европейских держав (в первую очередь Австрии и Цесарства) существует большой разрыв. Султан намеревался преодолеть это отставание, проведя в государстве глубокие реформы армии и государственного аппарата. Он приглашал иностранных (в первую очередь французских) военных советников и заботился о воспитании собственных кадров, основав, в частности, Академию Математики, Мореплавания и Науки.
Реформы Мустафы встречали яростное сопротивление среди янычар и имамов, вполне довольных своим существующим положением и не желавших связанных с риском перемен. Для укрепления своего авторитета султанское правительство отчаянно нуждалось во впечатляющем успехе, способном склонить общественное мнение в Константинополе на свою сторону. Лучшим из всех возможных успехов стал бы, естественно, успех на поле боя, причём с серьёзным противником. Таким образом, рассматривались два варианта: война с Австрией и война с Цесарством.
Война с австрийцами представлялась, глядя из Константинополя, предприятием более рискованным: традиционные союзники Османов – французы (в лице своего посла графа Франсуа-Эммануэля Гиньяра де Сен-При) не проявляли энтузиазма в отношении участия Франции в антиавстрийской коалиции. Это было логично – французы наблюдали за развитием обстановки в британских колониях Северной Америки и намеревались "протянуть к ним руку", не отвлекаясь на второстепенные (с их точки зрения) направления. Вообще, нынешнее положение Франции склоняло её к занятию в турецких (и вообще восточноевропейских) делах строгого нейтралитета. Цесарство же могло (в случае гипотетической австро-турецкой войны) выступить против Турции, взяв её "в два огня".
Война же с Цесарством представлялось султану и его Дивану оптимальным вариантом – австрийский посол в конфиденциальных беседах обещал дружественный нейтралитет императора Иосифа II и императрицы Марии-Терезии (мать и сын считались соправителями). Его обещаниям можно было верить – всем было известно, что в Вене недовольны возросшим польским влиянием в Восточной Германии и всячески стараются "освободить" от присутствия цесарских войск Бранденбург. Наличие же "внутренних союзников" – гетмана Перебийноса и (в меньшей степени) "комиссара" Хлопуши ещё более облегчало дело Турции.
Притом, не на одних только украинцах и "садовниках" строили свои расчёты в Константинополе. Высокая Порта собиралась использовать в своих целях давно назревавший взрыв в Молдавском Княжестве.
Как уже говорилось, Молдавия находилась в состоянии перманентной анархии. Князь существовал исключительно, как чисто номинальная фигура и не имел никакой реальной власти за пределами своего дворца и принадлежавших ему лично поместий, будучи связанным по рукам и ногам решениями Великого Совета. Бояре-члены Великого Совета вели между собой постоянную закулисную борьбу, так что политика Совета была непоследовательной и неопределённой. Теоретически, над Великим Советом стояло Собрание, но "единогласный" принцип принятия им решений делал их принятие практически невозможным – всегда находился, по крайней мере, один депутат, не согласный с мнением остальных и (зачастую будучи подкуплен) срывал сессию Собрания. Так были сорваны сессии 1763, 1766 и 1771 г.
Сменявшие друг друга польские послы в Яссах действовали в княжестве по принципу "divide et impera", используя в своих интересах одни боярские роды против других. Цесарство даже не нуждалось в присутствии в Молдавии крупных воинских контингентов – после подавления восстания Леонида-Андроника нескольких размещённых в Яссах, Сучаве и Васлуе пехотных и кавалерийских полков считалось достаточным для подавления любого организованного выступления молдаван. Польское влияние было велико и в неполитических сферах – к 60-м гг. XVIII столетия польский язык практически полностью вытеснил молдавский из жизни боярских семей. К концу 60-х польский возобладал и на сессиях Собрания, которое теперь называли уже не столько по-молдавски "Adunarea", сколько по-польски "Zgromadzenie". Молдавский к тому времени остался в употреблении только как "мужицкое наречие", так что сколько-нибудь образованные слои княжества старались избегать его употребления.
Среди многих образованных молдаван – как из числа боярства, так и из числа зарождающейся буржуазии, постепенно распространялись идеи Просвещения. Многие из местных "вольнодумцев" бывали в Европе, вели корреспонденцию с французскими просветителями, и никак не могли удовлетвориться идеей "сидеть сложа руки". Кружок молдавских патриотов (прозванных "французами" за их приверженность "французским идеям") активно искал выход из сложившегося тупика. К началу 1770-х гг. "французы" приобрели в Молдавии сильное влияние – так, канцлером Молдавии стал масон и многолетний корреспондент Вольтера Антоний Жора, а главой Великого Совета – сторонник идей Монтескье Зенон Корнеску.
Вначале молдавские патриоты надеялись на помощь их официального "протектора" – польского цесаря. Но в Киеве отвечали депутациям из Молдавии уклончиво, не обещая ничего конкретного. Александра, его канцлера и всё цесарское правительство полностью устраивало состояние молдавской "управляемой анархии", позволявшей удерживать контроль над княжеством, не опасаясь его выхода из альянса с Цесарством, и одновременно не предпринимать никаких усилий по упорядочению внутренних дел Молдавии.
Не получив конкретного ответа из Киева, "французы" обратили свой взор на Вену. Австрийский двор был, разумеется, заинтересован в выходе Молдавии из-под цесарского скипетра, но, привыкнув к мирной жизни, не желали начинать военные действия против Цесарства. Но хитроумный канцлер Кауниц подсказал "французам" идею, которая, в случае удачи, позволила бы Австрии утвердить своё влияние в Молдавии если не "в белых перчатках", то, по крайней мере, "малой кровью".
Суть "плана Кауница" заключалась во втягивании в молдавские дела Османской Империи. Порта должна была послужить главной "ударной силой" против Цесарства, в то время как Австрия продолжала бы хранить нейтралитет, впрочем, в отношении турок вполне дружественный. А затем, когда Турция вытеснила бы из княжества поляков, вступила бы в действие австрийская дипломатия. Кауниц не сомневался, что просвещённые "французы" предпочли бы иметь своим "протектором" Австрию, а не Турцию. Последняя, таким образом, должна была бы "вытащить каштаны из огня" для Австрии – и, сделав своё дело, уйти.
В самой Турции, понятно, догадывались, что Австрия, обещая дипломатическую поддержку, действует далеко не бескорыстно. Но дело казалось "стоящим свеч" – успех в Молдавии выбил бы почву из-под ног противников реформ. Поэтому Мустафа III решил воспользоваться первым же поводом для вмешательства в дела Молдавии.
Составился странный международный заговор, направленный против "просвещённого цесаря", в который вошли как такие же "просвещённые" молдаване и австрийцы, так и "дикие" турки. Политические интересы, как всегда, оказались сильнее культурных и религиозных привязанностей.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 09 Октябрь 2011 - 20:24:14

[moscow_guest]

Благие намерения (окончание)

Молдавские "французы", тем не менее, считали такую "конфигурацию" оптимальной для дела реформ в княжестве. Даже более – они гордились своим хитроумием, позволившим (по их мнению) в равной степени использовать в интересах Молдавии "коня и трепетную лань" в одной упряжке. После получения тайного известия из Вены о положительном отношении австрийского двора к "делу Просвещения на Дунае" патриоты решили перейти от слов к делу. 9 мая 1772 г. канцлер Жора поставил на голосование Собрания проект "Статута государственных институций Княжества Молдавского", фактически превращавший Молдавию в наследственную конституционную монархию со значительным расширением прав "низших" сословий.
К слову сказать, основные положения Статута были скопированы из законодательства "старшего брата" – Цесарства Многих Народов. Согласно замыслов "французов" Молдавия должна была стать "Цесарством в миниатюре". Такое "приближение" Княжества к Цесарству должно было (по замыслу Корнеску, Жоры и др.) примирить цесаря Александра с независимостью его дунайского вассала.
Гладко было, однако, только на бумаге. В реальности Александр Собесский отнюдь не обрадовался такому "прогрессу политической мысли" в Яссах. Разумеется, он относил себя к "просвещённым монархам" и относил со всеми основаниями. Проблема в польско-молдавских отношениях заключалась, однако, отнюдь не во враждебности цесаря к успехам молдавского Просвещения. Она заключалась в выборе союзников для распространения этого самого Просвещения. Усиление австрийского, а тем более – турецкого влияния в Яссах, было для Цесарства совершенно неприемлемым.
Вплоть до последнего момента цесарский посол уверял Киев в том, "французы" разобщены и не способны к конкретным действиям. Майские события в ясском Собрании оказалась для дипломатии Многих Народов полной неожиданностью. Корнеску и Жора посвятили в свои планы только узкий круг реформаторов, так что информация о готовящемся событии (редкость для тогдашней молдавской политики) не успела "выйти в свет" вплоть до самого последнего момента. Это, впрочем, давало возможность противникам "Статута" (а таких было среди боярства достаточное количество) обвинить "французов" в "заговоре" и "революции", подрывающей государственные устои.
Так и случилось. Ряд недовольных бояр, собравшись в августе 1772 г. в г.Ботошаны (на север от Ясс) объявили "Статут" незаконным и отказались ему подчиняться. Имевшиеся в их распоряжении силы позволили им установить контроль над Северной Молдавией (вдоль границы с Цесарством) и начать поход на Яссы. Правительство Корнеску не имело в своём распоряжении регулярной армии (княжеская гвардия была, скорее, репрезентационной, чем боевой единицей) и покинуло Яссы, забрав с собой князя Мауриция Лупула, причём тот непрерывно рыдал и причитал: "Всё пропало, и я пропал тоже!".
Заняв столицу, мятежные бояре провозгласили отмену "Статута" и возвращение к "старым порядкам". При этом они жестоко мстили всем "французам", не успевшим покинуть город вместе с князем (который, впрочем, по-прежнему считался главой государства). В Яссах были казнены десятки приверженцев "революции". Канцлер Жора же, между тем, не поддавался унынию, будучи уверен в своём плане. Он разослал письма в Вену и в Константинополь, где призывал "просвещённые дворы" (двор турецкий также "по умолчанию" включался в их число) к помощи Молдавии. Кауниц ответил ему посылкой небольшой "субсидии" в золоте и письмом, полным восхищения "мужественными молдаванами", но не обещавшем никаких конкретных военных шагов.
Вместе с тем, Турция решилась направить против "мятежных бояр" свою армию. Теперь это имело совершенно законный вид, поскольку турок официально пригласили как князь Мауриций, так и избранные "представители народа" (та часть депутатов Собрания, которая ушла вместе с ним). Турецкая армия вступила в Молдавию. 30 сентября 1772 г. силы ясского правительства были наголову разбиты турками под Фокшанами.

[moscow_guest]

Человек предполагает, а Бог располагает

Турецкая армия вошла в Яссы 15 октября 1772 г. Мятежники бежали из столицы, "французы" ликовали. Праздник торжества прогресса портили только приходящие с занятых турками территорий жалобы на весьма вольное обращение "освободителей" с имуществом "освобождённых". Это, впрочем, виделось совершеннейшей мелочью по сравнению с возвращением Молдавии на путь просвещения. На всякий случай, однако, канцлер Жора обратился к австрийскому послу с просьбой склонить своего партнёра к "большей умеренности". Австрийцы могли чувствовать себя довольными – план Кауница по привлечению Молдавии на свою (а не турецкую) сторону начал давать свои плоды.
Одновременно в Киеве нарастали настроения тревоги. "Садовники", украинцы, теперь молдаване – всё это представлялось в Мариинском дворце звеньями одной цепи, одним единым заговором, направленным против Цесарства. Даже то, что "традиционный враг" на Севере не подавал признаков враждебности, казалось подозрительным. Выше уже объяснялись причины, склонившие Фредрика (по-прежнему) Молодого к невмешательству в дела Цесарства, но "кияне" отнюдь не были уверены в том, что такое миролюбие будет продолжаться долго. Поэтому, несмотря на угрозу на Юге, гарнизоны в Прибалтике и Новгороде не ослаблялись. Александр предпочитал "дуть на воду".
К счастью, к концу 1772 года пламя мятежа Огродницкого удалось, в основном, потушить. Кровавые методы Ксаверия Браницкого принесли свои результаты. Хлопуша был схвачен и отправлен в столицу в цепях, а остатки отрядов "садовников" были изведены под корень, превратившись не более чем в разрозненные шайки лесных разбойников, не требовавших для борьбы с собой целых армий. Теперь способности цесарского генерала могли быть успешно использованы на другом фронте против других мятежников. Против украинцев Перебийноса.
Браницкий оценивал свои силы, как недостаточные для наступления на Черкасск. Тем не менее, он рассчитывал, что ему удастся успешно сдерживать мятежников в границах "их" комиссарии, пока главные силы цесарского войска будут заняты войной с Турцией. Гетман Перебийнос же, в свою очередь, понимал, что если он хочет уцелеть, он должен перейти в наступление немедленно. Украинские войска начали вторжение в "чужие" земли одновременно с турками – того же самого 30 сентября, когда турки громили войско молдавских бояр под Фокшанами, украинцы предприняли штурм стоящего на берегу Дона Воронежа, относящегося к Москворуссии.
Ни для кого не было секретом, что в Москворуссии на конфликт между Киевом и Черкасском смотрели, как на ещё один спор о полномочиях между различными ветвями власти. Будучи лояльными подданными цесаря, они, тем не менее, не особенно стремились поддержать своего суверена в его конфликте с черкасским гетманом. Впрочем, и сам Перебийнос не мог рассчитывать на какую бы то ни было поддержку ни у комиссара Салтыкова, ни у москворусских послов как центрального, так и комиссариального Сейма. Москва, фактически, самоустранилась от участия в разрешении "украинского кризиса", не встав ни на ту, ни на другую сторону. Конец этому "безразличию" как раз и положило вторжение украинцев на земли Москвы.
Перебийнос, лично возглавлявший поход на Воронеж, планировал захватить город внезапно. Воронеж был крупным торговым центром, так что к его набережным причаливали торговые суда как из Москворуссии, так и с Украины, а рынок был всегда полон самых разных торговцев, в том числе и из Гетманщины. Поэтому проникновение в город не представляло для украинцев проблемы. Затем Перебийнос рассчитывал, что его люди, заранее предупреждённые о приближении гетманского войска (его авангард плыл по Дону под видом купцов), захватят городские ворота и набережные и будут их удерживать, пока главные силы будут входить в город. Но гетмана подвели вспыльчивые черкесы – на одной из стоянок между одним из украинских "купцов" и остановившимися по соседству на ночлег москворусами произошла ссора, и черкесы схватились за сабли, которых у них оказалось слишком много для мирных купцов. Большую часть москворусских купцов украинцы перебили, но в ночной темноте одному из них удалось уйти.
Добравшись до Воронежа, он рассказал местному воеводе, что к городу приближается враждебно настроенное украинское войско. Воевода, также опасавшийся украинцев (правда, его беспокоили в основном участившиеся беспорядки в черте города) решил принять меры безопасности. По его приказу украинским торговцам было предписано немедленно покинуть город "по причине военного положения". Люди гетмана, узнав об этом, решили напасть на него немедленно. На улицах Воронежа начались вооружённые схватки между городской стражей и солдатами гарнизона с одной стороны и заговорщиками с другой. Но поскольку последние так и не дождались гетмана, перевес оказался на стороне "москалей" – восстание в Воронеже было подавлено.
Поэтому, когда Перебийнос подошёл к Воронежу, ему никто не открыл ворот, а даже напротив – его встретил орудийный огонь со стен. Однако гетман не отступил, а повёл своих людей на штурм. Москворусы были готовы к его отражению, и около тысячи украинцев осталось лежать под стенами. Не удалась и атака с реки – у воронежских артиллеристов было время хорошо пристреляться, и теперь они одно за другим топили суда гетмана. После провала штурма гетман взял город в осаду. Но перелом в войне уже произошёл: теперь Москворуссия помимо своей воли стала одной из сторон конфликта – и не по стороне Украины.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 27 Ноябрь 2011 - 02:31:18

[moscow_guest]

Человек предполагает, а Бог располагает (продолжение)

Нападение на Воронеж как бы пробудило Москворусскую комиссарию ото сна, в котором она пребывала после окончания Войны за Бранденбургское Наследство. Москворуссия целиком и полностью переключилась на решение повседневных вопросов собственного хозяйства, оставив "высокую политику" на попечение киевского двора. Восстание "садовников", хоть и происходило на землях, по части относящихся к Москворуссии, было далеко и не могло вытянуть местных жителей "из четырёх стен". Не так было с Воронежем, через который шёл основной поток торговли Москворуссии (и Новгорода) с той же Украиной и далее – с Турцией. Военные действия вокруг этого важного города (и вынужденная ими блокада пути через Украину) грозили сильно "ударить по карману" москворусских купцов.
Под давлением общественного мнения комиссариальный Сейм в Москве принял решение о выделении дополнительных средств на формирование сверхсметных полков, призванных направиться на Украину. В Киев была направлена верноподданическая декларация на имя цесаря, где выражались заявления "истинной верности Светлейшему Пану Многих Народов, каковую издавна хранят его москворусские подданные". Это было чистейшей правдой – престиж династии Собесских был в Москве традиционно высок.
На этот раз вместе с "москалями" поддержали эти декларацию и представители Костромы. Властителем дум тамошнего образованного общества по-прежнему был князь Щербатов, занимавший (ещё со времени восстания Огродницкого) максимально "лоялистскую" позицию. Спокойствие Костромы даже позволило вывести из поволжского воеводства три полка (традиционно в Костроме размещались дополнительные силы на случай мятежа) и направить их на помощь гарнизону Воронежа.
Подкрепления подошли к городу по реке. Перебийнос пытался заблокировать Дон выше по течению своими чайками, но превосходство в артиллерии у его противников расстроило его планы. В конце октября осаждённые получили припасы и подкрепления. Видя, что его шансы удержать осаду города стремятся к нулю, гетман в начале ноября снял осаду и отошёл на юг. Прибывшие из Москворуссии под Воронеж войска присоединились к силам Браницкого, весьма улучшив его положение и, соответственно, усложнив положение мятежных украинцев.
Тем временем не стояли на месте дела в Молдавии. Командующим "молдавской армией" (в смысле, "армией для операций в Молдавии", а не "армией княжества Молдавского") был назначен герой войны со шведами Пётр Румянцев, ставший к тому времени уже гетманом. В Военной Комиссии понимали, что турки будут иметь в Молдавии численное превосходство, поэтому "ставили на качество" – в Молдавскую армию были направлены лучшие военачальники Цесарства, в т.ч. великолепно показавший себя против мятежников Александр Суворов.
Однако начало войны с Турцией поставило Цесарство перед рядом внешнеполитических проблем, требующих немедленного решения. При европейских дворах начали говорить о "бранденбургском вопросе". После войны со Швецией Герцогство Бранденбургские находилось под фактическим протекторатом Цесарства. Польский вельможа Станислав-Антоний Понятовский, ставший герцогом Бранденбургским под именем Станислава-Августа I гарантировал, казалось, вечную верность Берлина Киеву. Тем более что количество польских войск, размещённых в герцогстве, превышало количество войск бранденбургских.
Польская доминация усугублялась ещё и тем, что среди бранденбургских вельмож не было согласия между собой. Среди бранденбургских "партий" особенно выделялось две: партия "придворная" или "берлинская", поддерживавшая политику двора, и партия "генеральская", державшаяся с могучим фельдмаршалом фон Зейдлицем.
Фельдмаршал сыграл важную роль при переходе Бранденбурга на польскую сторону двенадцать лет тому назад, в 1760 г. С тех пор он удержал и даже упрочил свою позицию. Его бывший протектор, генерал фон Цитен, по-прежнему жил в своём поместье, не проявляя никаких политических амбиций, зато громко объявляя о намерении "насладиться плодами мира". "Свято место" тут же занял горячий и решительный Зейдлиц, твёрдо решивший оставаться "на коне" и во время мира. В этом ему помогли его близкие отношения с герцогиней Софией (ей, кстати, союз с бароном оказался полезен в ещё большей степени). Поговаривали даже, что настоящим отцом курпринца Евгения-Августа Понятовского (Kurprinz Eugen-August Poniatowski), родившегося в 1764 г. был на самом деле именно военный министр фон Зейдлиц. Серьёзные историки, впрочем, отвергают эту версию, как досужий вымысел – известно, что в первые годы их брака августейшая чета вела достаточно активную совместную жизнь.
Зейдлицу, разумеется, не нравилось, что ему приходится делить свою любовницу с "ничтожным фигляром" Станиславом-Августом, отличавшимся слабым характером и большей склонностью до поэзии, чем до политики. В реальности тот стал герцогом более благодаря интригам своей "Софи", чем благодаря собственным заслугам (его успехи в качестве цесарского дипломата были, как известно, делом рук его будущей жены). Теперь он также был известен, не столько, как "сильный человек", сколько как покровитель наук и искусств, а также организатор знаменитых "обедов по четвергам" у себя во дворце, на которых присутствовал цвет тогдашней немецкой литературы. Многим обязана Станиславу-Августу также и архитектура Бранденбурга – так по его приказу в Потсдаме в 1764 г. было начато (в 1767 г. завершено) строительство дворцового ансамбля Сан-Суси (фр. "sans soussi" - "без забот"), куда герцог и перенёс свою резиденцию в 1768 г. (эскизы своей будущей резиденции герцог-меценат нарисовал сам). Потсдам, таким образом, превратился в "немецкие Афины", оставив "грязную политику" Берлину, то есть герцогине Софии-Фридерике-Августе Понятовской и её любовнику-сопернику Фридриху-Вильгельму фон Зейдлицу. Герцог писал меланхолические и философские стихи, а его супруга вела государственный корабль Бранденбурга в направлении полной независимости от цесаря.
В этом отношении Софию полностью поддерживал и фон Зейдлиц – он надеялся, что вывод польского войска из герцогства сделает его, военного министра, истинным хозяином Бранденбурга. Вместе с тем и герцогиня и её всесильный министр понимали, что прямое военное столкновение Цесарства и Герцогства чревато для последнего катастрофой. Поэтому герцогиня воспользовалась своим дипломатическими талантами. В первую очередь, она сделала всё, чтобы укрепить отношения с бывшим протектором Бранденбурга – Фредриком II Шведским. Естественно, сделать это таким образом, чтобы её семья осталась в выигрыше. Для этого она разыграла "гольштейнскую карту".
Её (и покойного Карла-Ульриха) сын Пауль-Фридрих по-прежнему оставался герцогом Гольштейна. Все усилия его датских воспитателей, стремившихся выставить его мать в "чёрном свете" не достигли успеха – чувства ставшего совершеннолетним в 1768 г. (по достижении 14 лет) молодого герцога к по-прежнему считавшейся в Гольштейне "persona non grata" Софии-Фридерике-Августе не изменились – она оставалась для него "любимой матушкой". Он сразу же отменил запрет на её пребывание на территории Гольштейна, так что в декабре того же 1768 г. они смогли, наконец-то, встретиться. Датской королеве Анне-Кристине, ясное дело, такие родственные чувства в таком "скользком" контексте не нравились.
Но Пауль-Фридрих был, как ни крути, законным герцогом Гольштейна, так что любая вооружённая акция против него дала бы окружающим державам (в первую очередь Швеции) формальный повод к вмешательству. Сведя вничью недавно закончившуюся (июнь 1768 г. – Гётеборгский мир) войну на море, Дания имела все возможности проиграть гипотетическую войну на суше – сухопутная армия Фредрика Молодого считалась одной из лучших в мире. Как бы в качестве "тонкого намёка" команду над шведскими войсками в Померании принял фельдмаршал де Карналль, имевший репутацию "непобедимого". Цесарство же заявило своё полное "désinteressement" в гольштейнском вопросе, поэтому Анна-Кристина сочла за лучшее согласиться на вежливое предложение герцогини Софии.
Заботливая мать предложила обменять владение её милого сына в обладающем непонятным статусом Гольштейне на власть в принадлежавшем Дании западногерманском Ольденбурге. Позитив для копенгагенского двора был в том, что Гольштейн превратился бы в обычную датскую провинцию. Позитив для Пауля-Фридриха был в том, что в качестве герцога Ольденбургского он стал бы, наконец, полностью суверенным государем и мог бы править, не оглядываясь на Данию. Позитивом же для Софии Понятовской и Фредрика II стало бы заключение шведско-бранденбургского союза, направленного против позиций цесаря Александра в восточной Германии.
"Ольденбургская сделка" вошла в жизнь в мае 1770 г. Пауль-Фридрих стал независимым герцогом Ольденбургским. Цесарь не имел возможности "поставить на своём" в Бранденбурге – в его собственном тылу к тому времени восстали "садовники". Наконец, после известия о турецком вторжении в Молдавию неутомимая герцогиня решила наконец-то избавить свою землю от иностранного военного присутствия. В своих многочисленных письмах в Киев она всё чаще и чаще стала вставлять всё более ясные намёки на то, что размещённые а Бранденбурге войска цесарь мог бы с большей пользой использовать против турок.
В этом была доля истины – как уже упоминалось, турецкие силы в несколько раз превосходили направленные против них войска гетмана Румянцева. Когда тексты подобного содержания стали появляться в письмах из Стокгольма, а затем и из Вены, в Киеве поняли намёк. Цесарство должно было вывести Бранденбург из своей "сферы влияния" под угрозой возобновления большой антипольской коалиции. При том, что "традиционный" французский союзник явно не собирался выступить на стороне цесаря, сила была не на стороне польского монарха.
30 апреля 1773 г. цесарь Александр сделал "хорошую мину при плохой игре" и отдал приказ своим войскам покинуть территорию герцогства Бранденбургского, чтобы "идти с сикурсом для Наших войск, противу Турок действующих". Гетман Румянцев получил заметное подкрепление, а женская логика хитроумной "Софи" очередной раз одолела грубую мужскую силу.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 11 Декабрь 2011 - 22:13:38

[Владислав]

moscow_guest сказал:

176

В каком-каком?

[moscow_guest]

1764-ом, разумеется. Опечатка-с...

Сообщение отредактировал moscow_guest: 11 Декабрь 2011 - 14:02:37

[moscow_guest]

Человек предполагает, а Бог располагает (продолжение)

Политические интриги вокруг Герцогства Бранденбургского не остановили войны на юге. Наоборот, понимание того, что соседние державы заинтересованы в максимальном затягивании польско-турецкой войны, цесарь и вслед за ним Военный комиссар требовали от генералов молдавской армии "виктории, виктории и ещё раз виктории" (дословная цитата из послания цесаря Александра гетману Румянцеву от 15 ноября 1772 г.). Гетман не остался в долгу – его вообще не отличала склонность к чрезмерной "осторожности". Молдавская армия изначально приняла наступательную тактику – планировалось вынудить врага дать генеральное сражение и наголову его разбить.
Румянцев вторгся в Молдавию с севера, уже 10 ноября 1772 г. заняв Ботошаны. Одновременно с востока непосредственно в турецкие владения вторгся Суворов – примерно тогда же он без сопротивления занял Хаджибей. Ещё ранее из Балтийского моря в Средиземное были направлены крупные морские силы для отвлечения внимания турок от Александрова и Квиринова, где базировался флот Чёрного моря. Польский флот под командованием адмирала Михала Чапского и турецкий под командованием капудан-паши Джезаирли-Гази-Хассана встретились 20 декабря в Хиосском проливе. Потерпев поражение, Хассан-паша отвёл свой флот из Хиосского пролива. Из-за шторма Чапский не стал его преследовать, но сам укрылся от шторма в расположенной неподалёку, на азиатском побережье, Чесменской бухте. В принципе, в бухте у турок были береговые укрепления, но гарнизон, увидев, с какими силами им предстоит иметь дело, предпочёл оставить крепость и уйти.
Суворов же после взятия Хаджибея двинулся к Бендерам, которые и взял штурмом 20 декабря. Румянцев же в это время был занят наступлением на крупные турецкие силы в районе Сучавы. 80-тысячный турецкий корпус был разбит. Эти победы привели к тому, что уже к концу 1772 г. север и юго-восток Молдавии уже были под полным контролем цесарских войск.
Новый, 1773 г. принёс новые успехи для Цесарства. 10 января Румянцев вступил в Яссы. Командовавший турками великий визирь Ивасзаде-Халил-паша, узнав о битве при Сучаве, решил не рисковать и отступить на юг на соединение с главными силами и ближе к линиям снабжения. Канцлер Жора ушёл на юг вместе с визирем, князь же Мауриций, разочаровавшийся в турецких "союзниках" и потерявший какую бы то ни было надежду на успех, под видом купца бежал вместе со своей семьёй в австрийскую Трансильванию. Побег организовал Зенон Корнеску, возглавлявший Великий Совет, уже потерявший вместе с прочими органами власти Княжества Молдавского всякое значение. В феврале он был уже принят в Вене канцлером Кауницем (император Иосиф II уклонился от встречи с "князем без княжества" из дипломатических соображений), который снова заверил его в дружественных чувствах Австрии к делу Просвещения. Разумеется, никаких обещаний вооружённого вмешательства Маурицию Лупулу дано не было. Но ему, по крайней мере, было назначено "приличное его сану" содержание в одном из замков в Тироле.
Не посрамил цесарского доверия и действовавший против украинских мятежников генерал Браницкий. После победы под Воронежем он, вместе с москворусским подкреплением, двинулся далее в пределы Украины. 10 января 1773 г., по стечению обстоятельств в тот же самый день, когда Цесарство захватило Яссы, он занял Черкасск. Перебийнос дал ему оборонительное сражение у стен столицы, но проиграл его и отступил вниз по Дону к Азову. Захваченная столица Украины превратилась в обитель скорби – Браницкий производил расправу и казнь над схваченными сторонниками Перебийноса. Репрессии возымели свой эффект – многие из приверженцев гетмана стали всерьёз задумываться о том, что стоит, пока не поздно, "сменить фронт".
К Браницкому в захваченный Черкасск прибыли тайные эмиссары от абадзехов и убыхов, сообщившие, что они, взамен за прощение, готовы выступить против Перебийноса и его людей. Браницкий не доверял хитрым полковникам, но знал, что с мятежом должно быть покончено как можно быстрее. Поэтому он согласился на примирение с "раскаявшимися" старшинами. С формальной стороны дело было представлено так, что мятежники "просто выполняли приказы гетмана", не задумываясь об их правомочности. Но теперь, когда преступность замыслов своего предводителя стала для них окончательно явной, они, полные раскаяния, возвращаются на сторону "Светлейшего Пана". 12 марта 1773 г. во время сражения при Усть-Аксайском стане (примерно 40 с небольшим км к северу от Азова) часть украинского войска ударила в спину своим товарищам.
Остатки войск Перебийноса отступили в Сальские степи, где гетман пытался собрать силы для того, чтобы отбить обратно свою столицу. Но всё было напрасно. Украинские города и станицы один за другим принимали власть Браницкого. Верность "вiльной Украïнi" сохранили только немногие горские племена в отдалённой Кабарде. Так далеко планы Браницкого не простирались – ему было достаточно подчинения Западной Украины и избавления земель ВКР и Москворуссии от возможных нападений мятежников. Универсал цесаря от 25 марта 1773 г. упразднял должность "гетмана" и вообще автономию Украины. Украина преобразовывалась в обычную комиссарию с комиссаром, централизованно назначаемым из Киева. Должность комиссара Украины получил единственный человек, которому цесарь доверял до конца – его друг детства, "вернейший из верных" Кароль "Пане Коханку" Радзивилл. Наотрез отказывающийся командовать войсками в активных боевых действиях, он, тем не менее, был готов принять на себя обязанности по гражданскому управлению недавно "замирённой" провинцией. Александр был уверен, что Украина попала в надёжные руки – политические таланты князя Кароля были ему хорошо известны. Войска же, высвободившиеся после победы над гетманом, были направлены на молдавский театр под командой всё того же Браницкого, получившего за свои победы чин генерала от кавалерии.
Продолжалась война на море. 8 апреля 1773 г. флот Чапского настиг, наконец, Хассан-пашу в бухте Смирны. В результате двухдневного боя практически весь турецкий флот был уничтожен при незначительных потерях среди кораблей Цесарства. Коммуникации турок в Эгейском море были серьёзно нарушены, была установлена фактическая блокада пролива Дарданеллы. Вслед за неудачей на море Османская Империя понесла ряд серьёзных поражений на суше. Суворов разбил Халил-пашу на берегах реки Кагул в Южной Молдавии. Румянцев занял Васлуй, и, таким образом, полностью отобрал у османов контроль над Княжеством.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 25 Декабрь 2011 - 23:33:55

[moscow_guest]

Человек предполагает, а Бог располагает (окончание)

Султан Мустафа III, желая минимизировать потери, санкционировал начало тайных переговоров с Цесарством. Но Австрия по-прежнему делала всё, чтобы поддержать турок в их воинственных намерениях в отношении поляков. Демонстрация в отношении Бранденбурга возымела своё действие – турки убедились, что слово Австрии "ещё имеет некоторый вес в Европе". Соответственно, несмотря на полосу неудач, они продолжали войну, надеясь на "изменение политической обстановки".
Но ни австрийцы, ни шведы не спешили вмешиваться. Король Фредрик II уже был в выигрыше после ухода поляков из Бранденбурга и не собирался подвергать своё королевство риску новой войны. "Кто пережил ужасы войны", – говорил он, – "лучше всех знает цену мира". Аналогично вели себя и в Вене – "набив руку" в качестве миротворца, Кауниц не собирался менять стиль и становиться "ястребом".
Турция, таким образом, по-прежнему оставалась один на один с Цесарством, силы которого непрерывно возрастали. Войска, выведенные из Бранденбурга, позволили Румянцеву начать генеральное наступление на юг, в Валахию. 20 мая 1773 г. его войска, наступая вдоль Дуная из молдавского Галаца, перешли пограничную реку Сирет и вошли в расположенный в 20 км от него валашский город Ибраил. Появление поляков в пределах Валахии вызвало панику в среде бухарестских бояр. С одной стороны, памятуя о блестящем положении бояр молдавских, они втайне были вовсе не против того, чтобы перейти под скипетр цесаря, с другой стороны, они опасались репрессий турок, по-прежнему правивших в Валахии. Пока же суд да дело, они заняли выжидательную позицию, стараясь, как не провоцировать турок своим неповиновением, так и не оказывать им серьёзной помощи, ссылаясь на неготовность Княжества к войне.
Халил-паша не намеревался отдавать Валахию без боя. 18 июня 1773 г. 150-тысячное войско ожидало подхода поляков (38 тысяч) при селе Урзичены (в 50 км на северо-восток от Бухареста). Турецкий военачальник рассчитывал на своё численное превосходство и на удобство своей позиции – с запада и юга его прикрывали речки Сэрата и Яломица. Он намеревался преградить Румянцеву дорогу на валашскую столицу и, нанеся ему значительные потери, самому перейти в контрнаступление, вытеснив "гяуров" из Валахии. Но нашла коса на камень. В то время как гетманская артиллерия обстреливала через реку турецкие позиции на противоположном берегу, несколько пехотных полков под командой Суворова перешли Сэрату вброд выше по течению, ударив туркам во фланг. Не выдержав штыковой атаки солдат Суворова, турки начали отступление. И тогда через реку переправились уже главные силы гетмана и атаковали отходящих турок. Отступление превратилось в паническое бегство, "недобитков" преследовала и рубила польская кавалерия. Вечером в Бухарест вступил полк краковских гусар. На следующий день делегация валашских бояр со всеми подобающими церемониями вручила прибывшему в столицу Валахии гетману ключи от города.
Остатки войск Халил-паши отступили на запад Княжества в окрестности г.Крайова. Тем временем, видя бесперспективность сопротивления, один за другим валашские города открывали свои ворота перед цесарскими полками. Крупным успехом стало взятие Суворовым в начале августа Константии в турецкой Добрудже. Теперь цесарский флот Чёрного моря мог, базируясь на этот порт, развернуть операции по блокаде Варны в турецкой Болгарии. Турецкие морские силы на Чёрном море активности не проявляли – они готовились отразить ожидавшийся прорыв эскадры Чапского (по-прежнему контролировавшего воды Архипелага) к Константинополю. Опасаясь восстания греков (подстрекаемых высланными на острова Пелопоннес офицерами Чапского) султану Мустафе пришлось держать войска из Албании в континентальной Греции и предоставить Халил-пашу самому себе.
Неудачи вынудили Османскую империю искать мира. В этом ей активно помогала Австрия, предложившая своё посредничество в переговорах. В Вене были недовольны военными успехами Цесарства и стремились, как можно сильнее их ограничить. Австрия предоставила Мустафе III крупный заем, в счёт которого Халил-паше направлялись из австрийской Трансильвании крупные партии оружия, в том числе пушек. Австрийский посол всё настойчивее требовал от цесарского канцлера прекращения военных действий. Австрийские войска стягивались в Венгрию и Трансильванию к границам Цесарства.
Цесарю Александру стало ясно, что продолжение войны с Турцией чревато возникновением конфликта с императором Иосифом. Поэтому через своего посла в Вене он заявил о готовности приступить к переговорам с Высокой Портой при австрийском посредничестве. Пока же шли приготовления к официальному началу переговоров и заключению перемирия, он желал достичь некоего впечатляющего успеха, чтобы усилить свою позицию на переговорах.
Таким успехом должен был стать штурм турецкой крепости Измаил вблизи устья Дуная. После усмирения Украины генерал Ксаверий Браницкий с частью войск выступил против турок на Дунай. После овладения в апреле 1773 г. крепостей Килия, Тульча и Исакча (здесь ему помогали вспомогательные отряды местных, буджацких татар) он осадил Измаил. Крепость была (после заключения Хаджибейского мира, когда польско-турецкая граница приблизилась к Дунаю на расстояние всего лишь 200 км) сильно укреплена в соответствии со всеми требованиями современного европейского фортификационного искусства.
Несколько штурмов, предпринятых Браницким в апреле-июле, успехом не увенчались. Генерал регулярно получал из Военной Комиссии и самого цесаря Александра письма, требовавшие взять крепость как можно скорее. Находясь в подобном цейтноте, он вспомнил о своём подчинённом Александре Суворове. Он прекрасно помнил его блестящие действия против мятежников Огродницкого под Орском и Царицыном, а также был наслышан о его впечатляющих успехах в Молдавии. Поэтому он обратился к Румянцеву с просьбой "отпустить" своего генерала "к вящей славе Цесарства". Гетман, разумеется, отказал – он рассчитывал использовать таланты генерала при планируемой атаке на запершегося в Крайове Халил-пашу. Но цесарь приказал Румянцеву оставаться на занимаемых позициях, победа над великим визирем могла бы оказаться для Цесарства поистине пирровой – с учётом позиции венского кабинета.
Цесарь Александр своим собственноручным универсалом отозвал Суворова из Молдавской армии и назначил в подчинение Ксаверию Браницкому. Суворов прибыл под Измаил 30 сентября и немедленно начал подготовку к атаке, которая началась, в соответствии с его планом, 10 октября 1773 г. За четыре дня до штурма комендант крепости получил ультиматум с требованием сдачи города. Ответ его был выдержан в презрительном тоне: "Скорее Дунай потечёт вспять и небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил". Он ошибся – штурм начался в полшестого утра (примерно за полчаса до восхода солнца), к 9 утра все укрепления уже были в польских руках, а к 17 часам сопротивление турок было подавлено окончательно. Измаил пал – приказ цесаря был выполнен.
Участники штурма были щедро награждены цесарем. Достаточно сказать, что по случаю этой победы киевская менница выбила специальные серебряные медали, которыми были награждены все солдаты, принимавшие в нём участие. Успех под Измаилом позволил Цесарству на переговорах в Бухаресте (перемирие было подписано 25 октября) настаивать на передаче себе всех земель на север от Дуная, включая бывший пограничный Хаджибей и злосчастный Измаил. Представители цесаря требовали себе также и всю Добруджу с Валахией – те земли, которые были завоёваны польским оружием.
Турция, естественно, ничего не могла этому противопоставить – несмотря на все реформы султана Мустафы, его армия по-прежнему не могла равняться с войском Цесаря Многих Народов. Но Александр не мог не считаться с позицией Австрии, войска которой по-прежнему стояли на границах Великого Княжества Русского и Короны, готовые перейти в наступление. Поэтому, скрепя сердце, цесарю пришлось уступить австрийскому давлению и согласиться вывести войска гетмана Румянцева из Валахии и Добруджи, которые возвращались туркам. Разумеется, это не прибавило в Киеве симпатии к Австрии. Но время мести пока что ещё не пришло. Итак, Бухарестский договор был подписан 7 декабря 1773 г. Войска отходили на новые границы, на поля закончившихся битв возвращался мир.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 25 Декабрь 2011 - 23:41:12

[moscow_guest]

Новый Новый Свет

Несмотря на поражение в Войне за Отвоевание и потерю земель в Канаде, Великобритания сохранила значительные владения в Северной Америке. Кроме практически незаселённых территорий вокруг Гудзонова залива и на острове Ньюфаундленд, основным оплотом британского присутствия в Новом Свете были тринадцать колоний, расположенных вдоль атлантического побережья между владениями Франции и Испании.
Это число, впрочем, могло увеличиться – за счёт «французской сделки» 1771 г. между интендантом Лакледом и губернатором Трайоном, официально передавшей Британии земли мятежного индейского племени чероки. На новые земли хлынул поток переселенцев. Формально эти территории были куплены вместе колониями Виржиния и Северная Каролина, но её формальные участники никогда не оформили ни одного документа, формально определяющего линию новой границы между собой, равно как не существовало ни единой официальной бумаги британского правительства, определяющей административную принадлежность «покупки».
Тем временем переселенцы выбрали свои собственные исполнительные и судебные органы и провозгласили себя новой колонией под названием «Трансильвания». Столица новой колонии расположилась в основанном ими поселении Бунсборо (по имени охотника Даниэля Буна, сыгравшего важную роль в достижении соглашения). Между новой колонией и её формальными «суверенами» возникла напряжённость, ибо власти Виржинии и Северной Каролины по-прежнему не признавали Трансильвании. А в Лондоне склонялись, скорее, к признанию новой колонии – во-первых, «французская сделка» была с юридической точки зрения, абсолютно законной, а во-вторых, с точки зрения политической Сент-Джеймсскому кабинету было выгодно получить нового игрока на американской политической сцене, причём обязанного своим существованием именно Великобритании.
А правительству Его Величества Георга III было о чём беспокоиться. На протяжении долгого времени в Северной Америке нарастала напряжённость в отношениях между правительством и колонистами. Проигранная война не добавила популярности правительству, тем более что окончание войны не ознаменовало собой снижения налогов. Наоборот, размещение в североамериканских колониях дополнительных армейских контингентов (призванных обеспечить безопасность от французов и индейцев) потребовало дополнительных расходов. Так ещё в 1765 г. парламент принял акт о гербовом сборе («The Stamp Act»), который обязывал колонистов платить определённую сумму при оформлении любого документа. Особое возмущение вызывал факт, что новые налоги вводил парламент, в котором не были представлены американские колонисты. По колониям распространился лозунг: «Налоги без представительства – это тирания!». Возникшие протесты населения вынудили парламент отменить этот акт.
Однако гербовой сбор не был единственным налогом в колониях. В 1767 г. были введены таможенные пошлины на многие ввозимые в колонии товары: стекло, свинец, чай и др. Пошлины вызвали недовольство колонистов, принимавшее формы политической борьбы – так законодательное собрание Нью-Йорка отказало в выделении субсидий для гарнизона британских войск. В свою очередь губернаторы колоний получили полномочия распускать те законодательные собрания, которые будут оспаривать решения метрополии. Колонисты отвечали агитацией против потребления облагаемых пошлинами товаров – и успешно. Снижение доходов казначейства вынудило центральные власти отменить все пошлины (за исключением пошлины на чай).
Напряжённость между Центром и колониями нарастало. В этой ситуации даже мелкие инциденты превращались в крупные скандалы. Так, 5 марта 1770 г. в столице колонии Массачусетс, Бостоне, произошли волнения местных жителей, протестовавших против налогов. Отвечая на нападение, британские солдаты открыли огонь по толпе, в результате чего погибло несколько человек. Состоявшийся здесь же, в Бостоне, суд оправдал большинство солдат вместе с их лейтенантом, но слух о «бостонской бойне» уже распространился по стране. Гораздо большее значение имело так называемое «Бостонское чаепитие» («Boston Tea Party»).
Уже упоминалось, что британский парламент сохранил пошлины на чай. Вместе с тем в 1773 г. «Чайный закон» («Tea Act») делал в нём важное исключение – для Ост-Индской компании, которой (и только ей) позволялось продавать чай без всяких сборов. В колониях, между тем, за время действия чайной пошлины сложилась большая группа торговцев, занимавшихся контрабандным ввозом чая. Подобные льготы наносили им сильный «удар по карману», поскольку делали «их» чай неконкурентоспособным по сравнению с чаем «ост-индским».
Во время прибытия кораблей с грузом чая в порт Бостона в городе начались беспорядки, устроенные организацией с возвышенным названием «Сыны свободы» («Sons of liberty»). Вначале на митингах 16 декабря 1773 г. бостонцы потребовали уничтожения привезённого чая. Видя, как разворачиваются события, капитаны кораблей решили вернуться в Англию без разгрузки, но этому воспротивился массачусетский губернатор, запретивший им покидать порт. Через некоторое время группа «сынов свободы», переодетая индейцами, захватила три корабля Ост-Индской компании и выбросила весь груз чая за борт, в море. Британское правительство ответило репрессиями: порт Бостона был закрыт, законодательное собрание Массачусетса распускалось.
Этими актами репрессии не ограничились – они оказались только первыми в числе так называемых «Невыносимых законов» («Intolerable acts»). Кроме этого, в Массачусетсе значительно усложнялась судебная система: отныне губернатор имел право переносить разбирательство дела между колонистом и представителем Короны в другую колонию или даже непосредственно в метрополию, «если он считает, что им не может быть обеспечен справедливый суд на месте». Учитывая, что «справедливый суд на месте» был обеспечен даже для участников «бостонской бойни», этот закон выглядел откровенно предвзятым.
Кроме актов, касавшихся исключительно Массачусетса, был издан также закон, позволявший губернатору любой колонии размещать британских солдат без согласования с локальными законодательными органами. Последним же из «невыносимых законов» стал «Трансильванский акт» («The Transylvania act»), официально провозглашавший создание в долине реки Кентукки новой, четырнадцатой колонии «Трансильвания». Заинтересованные колонии – Виржиния и Северная Каролина расценили это, как нарушение их прав.
Тем не менее, эти меры не принесли того результата, не которое рассчитывал Сент-Джеймсский кабинет, то есть изоляции «радикалов из Массачусетса». Напротив, почувствовав общую угрозу, американские колонисты сплотились. Формально распущенные законодательные собрания избрали делегатов в Филадельфию, на Континентальный Конгресс, призванный выработать общую линию колоний по отношению к метрополии. Конгресс принял петицию к королю, требовавшую отмену последних законодательных актов и возвращению к старому «статус кво».
Трансильванцы (несмотря на своё официальное признание недовольные налоговой политикой метрополии и урезанием прав колоний в не меньшей степени, чем все прочие) тоже направили своих делегатов в Филадельфию. Впрочем, участия в работе Конгресса они не приняли и были вынуждены вернуться обратно – из-за протестов представителей Виржинии и Северной Каролины, по-прежнему претендовавших на территорию Трансильвании.
Великобритания, однако, не была настроена на компромисс. Массачусетс (по-прежнему воспринимавшийся, как центр «беспорядков») был объявлен на военном положении. Зима 1774/75 гг. ознаменовалась стихийным созданием вооружённых отрядов, именовавших себя «минитменами» (теоретически они должны были быть готовы к бою в течение минуты – оттуда это название). Британские войска нанесли первый удар – 19 апреля 1775 г. они попытались захватить склад оружия «минитменов» в Конкорде, неподалёку Бостона. Атака закончилась неудачей – повстанцы отразили нападение британцев, как здесь, так и при Лексингтоне (где события развивались аналогично).
Собравшийся в мае 1775 г. II Континентальный конгресс провозгласил создание армии во главе с полковником Джорджем Вашингтоном (несчастливым героем «инцидента Жюмонвиля» во время войны с французами, к настоящему времени, однако, полностью реабилитировавшимся в глазах соотечественников). 20-тысячная армия «минитменов» и колониальных милиций осадила Бостон. Король Георг III назвал события в Америке «бунтом против короны». Война в Новом Свете началась.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 24 Февраль 2012 - 01:37:37

[moscow_guest]

Новый Новый Свет (продолжение)

После окончания войны с французами и потери Новой Шотландии, снова ставшей Акадией, главной базой британского флота в Америке стал Бостон. Там же, на севере британских владений, в Массачусетсе, располагались главные силы британской армии. Изначально они размещались здесь для того, чтобы отразить возможное французское нападение, но теперь очень пригодились для того, чтобы отразить нападение «минитменов». 15 июня 1775 г. разведка осаждавших Бостон американских войск донесла их командующему полковнику Прескотту, что англичане готовят атаку на его позиции. На следующий день американцы заняли близлежащие холмы Банкер-Хилл и Брид-Хилл и начали строительство укреплений. 17 июня английские войска генерала Хоу выступили из города.
Прескотт готовился к отражению атаки, когда он получил новое донесение своих разведчиков – с севера на Бостон движется ещё одна английская армия. Опасаясь попасть в окружение, Прескотт приказал отступать. Это было не так-то просто – обе стороны уже сблизились настолько, чтобы вступить в перестрелку. В начале американцам шло лучше, чем их противникам – в отличие от своих противников, они стреляли прицельно. Но приказ об отступлении посеял неуверенность в их рядах. Заметив это, англичане удвоили напор.
Обеспокоенный Прескотт, «разрываясь» между стремлением удержать позиции сейчас и не попасть в окружение через несколько часов, выбрал последнее и повторил свой приказ об отступлении. Отступление под огнём противника превратилось в паническое бегство. При этом американцы понесли потери, значительно превышающие потери англичан. Главная же неудача заключалась в том, что первая крупная битва молодой американской армии закончилась её поражением, что привело к упадку её боевого духа. Массачусетс и Нью-Гемпшир оказались потеряны для американских патриотов. Британские репрессии, соединённые с военными успехами королевских войск, оказались эффективными – революция на севере Новой Англии оказалась фактически подавлена.
Делегаты Континентального Конгресса (особенно те, что были из Новой Англии) были до крайности напуганы результатами битвы при Банкер-Хилле. Среди них возникла сильная партия, требовавшая примирения с Британией. Королю была отправлена «петиция оливковой ветви». Тем не менее, Георг III не принял протянутой руки и отказался вести переговоры с «бунтовщиками». Таким образом, американцам не оставалось ничего, кроме продолжения борьбы до конца.
Соединившись с силами генерала Хоу под Бостоном, генерал Клинтон (это он наступал с севера), продолжил наступление, имея своей конечной целью захват Нью-Йорка. В то же время британский флот опустошал побережье Виргинии.
Продолжение войны требовало обеспечения армии вооружением. Одним из важных источников снабжения армии Вашингтона оружием являлись контрабандные поставки ружей с французской территории. Жители как Канады, так и (особенно) Границы не любили англичан и быстро нашли «общий язык» с американскими патриотами. Обе стороны были заинтересованы сотрудничеством – у американцев была потребность в оружии и деньги, чтобы его купить, а у французов – оружие и желание заработать. Разумеется, собственное оружейное производство находилось в Новой Франции в зачаточном состоянии и не покрывало даже нужд собственной армии, поэтому оно закупалось в метрополии.
Закупленные во Франции ружья на французских кораблях доставлялось по французской реке Святого Лаврентия во французский порт Монреаль или по французской же Миссисипи во французский Новый Орлеан или французский Сен-Луи. Поэтому англичане ничего не могли поделать с транспортом оружия через Атлантику, хотя они достаточно часто производили досмотры кораблей с золотыми лилиями – задержать корабль, следующий из метрополии в колонию означало бы непосредственный повод к войне.
Помощь американским инсургентам пользовалась большой популярностью во Франции (а тем более в Канаде и на Границе). Достаточно отметить, что одну из главных ролей в «тихих» поставках оружия в Америку играл известный драматург Бомарше – и сделал на этом состояние. Оружие из французских владений тайными лесными тропами вывозилось на территорию мятежных провинций – и только на этом этапе «красные куртки» могли перехватить груз, не рискуя начать большую войну с французами. Тем не менее, и здесь постоянно доходило до инцидентов, в которых периодически гибли французские подданные. Напряжённость в англо-французских отношениях постепенно нарастала.
Во Франции, кстати, к этому времени наступили большие перемены. 30 марта 1774 г. отошла в лучший мир королева Генриетта. Для Людовика XV это оказалось тяжелейшим ударом – он долго переживал о смерти своей любимой супруги. К этому добавилась его собственная тяжёлая болезнь – 30 апреля придворные врачи поставили диагноз оспы. По воспоминаниям современников, в последние дни жизни монарх выглядел ужасно – его лицо, покрытое язвами, напоминало «лицо то ли мавра, то ли негра». Но вместе с тем, несмотря на физические страдания, он оставался внутренне спокоен. Известно, что в молодости Людовик панически боялся смерти, теперь же, когда она была так близко, он вполне примирился со своей участью. «Я скоро воссоединюсь с тобой, солнце моё», – такие слова слышали окружающие из его обезображенных уст. Наконец, свершилось – 10 мая Людовик XV скончался. При жизни он не был особенно популярен – всеобщей любовью тешилась, скорее, его супруга, чем он сам. Теперь же, после почти одновременной смерти обоих, часть этих чувств переключилась и на него. Слишком уж всё это напоминало окончание сказки: «они жили долго и счастливо и умерли в один день». Даже если и не «день», а «месяц» – всё равно это навевало задумчивую грусть.
Новым королём стал внук покойного монарха – Людовик XVI. Он тяготился наследием «старой королевы» и собирался многое изменить. В первую очередь это коснулось окружения покойной Генриетты – одним из первых эдиктов нового царствования стала смена морского министра. «Адмирал адмиралов» граф де Морепа потерял свою должность, хотя все приличия были соблюдены. «Старый» министр, прежде чем удалиться в свои поместья, получил от нового короля выражения благодарности за долгую службу, крупную денежную сумму, а также Большой Крест ордена Святого Людовика (т.е. его высшую степень).
Новым министром стал граф Антуан де Сартин, бывший начальник полиции («lieutenant général de police»), талантливый организатор, хоть и несведущий в морских делах. Тем не менее, он быстро набирал опыт в новой для него области и, со временем, оказался здесь «на своём месте» в качестве достойного преемника Адмирала. Тем не менее, отставленный Морепа до конца сохранил неприязнь к новому министру и всячески старался вставить ему «палки в колёса».
Итак, взойдя на трон, Людовик XVI намеревался приложить все усилия для сохранения мира. Американские «мятежники» были ему несимпатичны – воспитанный в уважении к феодальных традициях, он никоим образом не желал помогать «простолюдинам», взбунтовавшимся против своего законного короля. Тем более что, согласно всё тем же чтимым им феодальным принципам, главной целью войны является не столько достижение конкретных территориальных или тем более финансовых преимуществ, сколько соображения престижа, пресловутой «славы». Исходя из этих соображений, война с Британией не имела смысла, ибо «туманный Альбион» был уже достаточно унижен поражением в войне предыдущей.
События, однако, шли своим чередом. Как уже было сказано, на границе французских и британских владений регулярно доходило до инцидентов, а английский посол лорд Стормонт столь же регулярно заявлял при дворе протесты против «наглых действий некоторых французских подданных, наносящих вред добрососедским отношениям между французским и британским дворами». Людовик XVI обычно соглашался с требованиями посла. Он приказал задержать в порту несколько кораблей с «подозрительным» грузом, а также издал ордонанс, запрещавший поставки оружия в американские колонии Великобритании. Разумеется, осуществить контроль над исполнением этого ордонанса в условиях Границы было практически невозможно, хотя губернатор Водрейль и интендант Лаклед, виконт де Сен-Луи, регулярно отчитывались о его исполнении.
Основной поток нелегальных поставок шёл, после падения Массачусетса и перехода границы с Канадой под контроль Клинтона, через Трансильванию. Это, в свою очередь «повысило вес» новой колонии настолько, что представители Виргинии и Северной Каролины согласились признать её и допустить делегацию из Бунсборо на заседания Континентального Конгресса. Таким образом, число поднявших восстание колоний выросло до четырнадцати. Но три из них (Массачусетс, Нью-Гемпшир и Коннектикут), увы, вернулись под власть англичан. Итак, к концу 1775 г. внутреннее, как и международное положение повстанцев выглядело достаточно сумрачно. Но генерал Вашингтон продолжал упорно сопротивляться, невзирая ни на что.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 01 Март 2012 - 00:38:10

[moscow_guest]

Новый Новый Свет (продолжение)

Наступивший 1776 г. принёс американским повстанцам новые неприятности: в феврале они потеряли Нью-Йорк. Битва была упорной и в результате уличных боёв значительная часть города сгорела. Тем не менее, регулярные британские войска снова одержали победу над ополченцами из Континентальной армии. Оборонявший Нью-Йорк генерал Ричард Монтгомери погиб. В итоге в руках королевских войск оказалась уже вся Новая Англия целиком. Чтобы создать непосредственную угрозу столице повстанцев Филадельфии, ему нужно было занять уже только Нью-Джерси. Но продолжать наступление дальше Клинтон уже не мог – после своих блестящих побед он (точнее, его армия) нуждался в отдыхе и пополнениях.
Тем не менее, он не намеревался дать отдохнуть повстанцам. Перейдя к обороне в Новой Англии, он погрузил на корабли корпус лорда Чарльза Корнуоллиса и направил его морем на юг, чтобы в случае удачи взять провинцию под свой контроль или, по крайней мере, создать угрозу тылам Континентальной армии. Корнуоллис и адмирал сэр Питер Паркер выбрали своей целью порт Чарлстон в Южной Каролине. В конце апреля 1776 г. британская армия начала осаду города. Осада длилась примерно месяц, но взять город британцам не удалось. 5 июня 1776 г. лорд Корнуоллис погрузил свой корпус на суда и отплыл обратно в Нью-Йорк. В довершение неудачи один из фрегатов адмирала Паркера сал на мель и был захвачен американскими патриотами вместе с экипажем и находившимися там солдатами.
Несмотря на серию поражений, Континентальный конгресс продолжал свою деятельность. Капитуляция означала бы военный суд (а в условиях военного времени это означало бы, скорее всего, виселицу), поэтому он видел своё спасение в радикализации «американской революции» и поиске сильных союзников в Европе. 15 мая 1776 г. по инициативе бостонца Джона Адамса конгресс предложил колониям сформировать у себя новые правительства вместо старых, ещё «пробританских». Колонии преобразовывались в самостоятельные республики – «штаты». Важным решением была конфискация имущества «лоялистов» и их высылка в Англию, причём за собственный счёт. Эти меры должны были избавить тыл от внутренних врагов.
Для того чтобы вступить в официальные сношения с иностранными государствами, американским патриотам следовало как-то «упорядочить» свой собственный статус. Будучи (с формальной точки зрения) только бунтовщиками против собственного короля, они не могли рассчитывать на то, что их представители будут приняты при европейских дворах. Терять же им было уже нечего – к середине 1776 г. было очевидно, что ни на какое соглашение с «мятежниками» британское правительство не пойдёт.
2 июля 1776 г. Конгресс проголосовал за независимость четырнадцати колоний (составлявших отныне новое государство – «Соединённые Штаты Америки») от британской короны и приступил к обсуждению написанной виргинцем Томасом Джефферсоном «Декларации Независимости». В результате дебатов изначальный текст «Декларации» подвергся значительной правке – из него были изъяты все упоминания об осуждении рабства и работорговли. В окончательном виде «Декларация Независимости Соединённых Штатов Америки» была принята Континентальным конгрессом 4 июля 1776 г. (позже этот день стал главным государственным праздником этой страны). В дальнейшем к ей названию было добавлено слово «единогласная». Подпись под ней поставили все члены Конгресса, но не одновременно. Шла война, и у делегатов от четырнадцати штатов не было возможности собраться всем вместе. Они подписывали документ постепенно по мере их приезда в Филадельфию.
Итак, новое государство вышло на международную арену и стало официально искать союзников. Главные надежды новая нация возлагала на Францию – традиционного противника Британии и от начала войны – союзника «неофициального». Выше уже говорилось о потоке контрабандного оружия с Границы в Трансильванию. На стороне новой республики воевало также некоторое число французов – жителей Границы. Парадоксально, но они перенесли свою традиционную ненависть индейцев к английским колонистам не столько на самих колонистов, сколько на воюющих против них британских солдат. Британские офицеры отмечали в своих донесениях, что ряд убитых или захваченных ними в плен «бунтовщиков» носили томагавки и называли себя подданными французского короля.
Разумеется, это не осталось без внимания лорда Стормонта, представлявшего в Версале всё новые и новые ноты протеста против вмешательства французских подданных в дела Британской короны. Но не оставались в стороне и французы. Парижские газеты печатали сообщения о неспровоцированных нападениях британских солдат на французских торговцев, а также о нарушениях англичанами французских границ на Границе (вынужденная тавтология). В ходе таких инцидентов нередко доходило до столкновений между Стражей Границы и «красными куртками». Соответственно, французы тоже имели достаточно поводов для протестов в адрес Великобритании.
В конце года в Париж прибыл официальный представитель Соединённых Штатов – Бенджамин Франклин, сразу же уже давно имевший репутацию «мирового гения из деревни» (благодаря своим научным заслугам, в частности, опытам с электричеством). Кроме того, Франклин был известным масоном, что (научная известность и масонство) сделало его «парижской достопримечательностью». Несмотря на то, что в Версале отказывались принимать его, хозяева (и хозяйки) ведущих парижских салонов всячески стремились заполучить себе такого видного гостя. А он, естественно, использовал свои светские контакты для продвижение своего американского дела. Одним из его собственных гостей был молодой офицер королевской армии маркиз де Ла Файет, приехавший в столицу в отпуск из города Мец.

[Владислав]

Неплохо, архихорошо!

moscow_guest сказал:

их границ на Границе (вынужденная тавтология)

Можно употреблять термин Frontière (Фронтир)

[Гера]

Хорошо но мало
Только бы у французов хватило ума не встревать. Почему не попробовать как и в реале не раскрутить на помощь испанцев(кстати почему они поглядев на франков сами не занялись контрабандой из Флориды?), если и голландцы подтянутся будет совсем весело.
А зачем вам Лафайет? - добровольческий корпус при явном негативном отношении двора невозможен, сам маркиз и его единомышленники станут персонами нон грата и помимо того что поставят короля в двусмысленное положение(при отсутствии официальных военных действий), у нас абсолютизм или где??? они не граждане и не могут делать всё что им вздумается, они поданные - и соответсвенное должны поступать, иначе это умаляет королевскую честь

Сообщение отредактировал Гера: 04 Март 2012 - 00:59:36

[moscow_guest]

Гера сказал:

Только бы у французов хватило ума не встревать. Почему не попробовать как и в реале не раскрутить на помощь испанцев(кстати почему они поглядев на франков сами не занялись контрабандой из Флориды?), если и голландцы подтянутся будет совсем весело.

Не хватит, однозначно. Если даже в РИ Людовик XVI начал войну в значительной мере под давлением общественного мнения, то здесь давление на него сильнее на порядок. Стражи Границы (т.е. РИ-индейцы), ненавидящие англичан, совершенно непременно сами влезут в "заварушку" на стороне Вашингтона. И когда между ними и британцами начнутся регулярные столкновения, король будет вынужден или объявить войну Англии или наказать "своевольных подданных". Последнее же будет воспринято, как его капитуляция перед англичанами.
А, соответственно, война неизбежна - и даже без всякой Испании, просто как "цепная реакция" после крупного пограничного инцидента.

Гера сказал:

А зачем вам Лафайет? - добровольческий корпус при явном негативном отношении двора невозможен, сам маркиз и его единомышленники станут персонами нон грата и помимо того что поставят короля в двусмысленное положение(при отсутствии официальных военных действий), у нас абсолютизм или где??? они не граждане и не могут делать всё что им вздумается, они поданные - и соответсвенное должны поступать, иначе это умаляет королевскую честь

Так ведь и в РИ Ла Файет поехал в Америку вопреки королевской воле. Для его выезда все обстоятельства остались такими же, как и в РИ. А для антибританских франкоиндейцев он идеальный предводитель - как ни крути, настоящий маркиз из метрополии, а они относятся ко всяким титулам исключительно серьёзно.

В общем, выбирая, разругаться ему с Англией или со своими подданными, Людовик выберет разрыв с Англией (и это, кстати, будет вполне разумно, потому что положение французов здесь значительно лучше, чем в РИ).

Сообщение отредактировал moscow_guest: 05 Март 2012 - 07:52:12

[moscow_guest]

Новый Новый Свет (продолжение)

Молодой офицер узнал об американской революции, можно сказать, случайно. За несколько месяцев до этого в Меце гостил английский герцог Глостер. Принц был недоволен политикой своего старшего брата, короля Георга III, и критиковал её при каждом удобном случае. Во время своего визита он избрал для своей критики действия Великобритании в Северной Америке. Между прочим, он зачитал собравшимся офицерам текст «Декларации Независимости». На маркиза это произвело неизгладимое впечатление – вдохновившись республиканскими идеалами, он сразу же решил выехать в США, чтобы сражаться там за свободу.
Как истинный благородный дворянин, Ла Файет готов был принять участие в боевых действиях в качестве союзника, а не наёмника. Поэтому он объявил Франклину, что отказывается от какой бы то ни было оплаты от Конгресса. Посол непризнанного государства принял его предложение. Переговоры Лафайета с Франклином и его заместителем Сайласом Дином длились достаточно долго (тем более, что переписка с Конгрессом шла «через океан»), чтобы британские агенты узнали о планах маркиза. Лорд Стормонт потребовал от Франции конфисковать нанятое Ла Файетом судно. Уступив его давлению, король Людовик приказал маркизу (по-прежнему числящемуся офицером королевской армии) отправиться к новому месту службы в Марсель. Королевский офицер, тем не менее, решился нарушить прямой приказ короля и тайно выехал в Испанию. Там он (вместе с ещё несколькими французскими офицерами) сел на нанятое им судно (так и не конфискованное, несмотря ни на что) и отплыл к берегам Северной Америки.
В июне 1777 г. Жильбер де Ла Файет и его товарищи высадились в порту Нового Орлеана. Известие о прибытии «настоящего маркиза из метрополии» (а такие гости случались в Луизиане достаточно редко) возбудило всеобщее любопытство. Это входило в планы Ла Файета – он прибыл именно во французские владения, а не непосредственно в Соединённые Штаты, чтобы пополнить свой отряд местными добровольцами. Расчёт оказался верным – услышав о том, что маркиз набирает армию для помощи врагам англичан, объявились десятки, даже сотни человек, желавших к нему присоединиться. В Новом Орлеане не было дефицита оружия (оно регулярно прибывало из Франции), а у маркиза-республиканца не было проблем с деньгами, так что через самое небольшое время под его командой оказалась небольшая армия, состоявшая из его товарищей по путешествию через океан, Стражей Границы и просто авантюристов всех мастей, объединённых харизмой Ла Файета, искренне верящего в правоту своего дела.
Растущая популярность Ла Файета вынудила губернатора Луизианы неофициально «попросить» его как можно скорее покинуть Новый Орлеан. Присутствие маркиза и его людей ставило официальные власти колонии в двусмысленное положение. Королевские приказы требовали ареста «дезертира», исполнение же их, вне всякого сомнения, спровоцировало бы в Луизиане крупные беспорядки. Поэтому простое удаление молодого энтузиаста из столицы Луизианы позволило бы с чистой совестью написать в Версаль, что «губернатор, к сожалению, не имеет никаких сведений о нынешнем месте пребывания маркиза де Ла Файета». Маркиз последовал совету губернатора и отплыл вверх по Миссисипи.
Несмотря на небольшую численность, войско Ла Файета представляло собой заметную силу. Благодаря реформам Лакледа Стражи Границы трансформировались из аморфных индейских отрядов в организованные военные части. Разумеется, уровень их подготовки уступал регулярным полкам королевской армии, но главное было сделано – «краснокожие» получили представление и привычку к воинской дисциплине. Поэтому офицеры Ла Файета получили под свою команду не просто неорганизованный сброд, а имеющих некоторый опыт солдат.
В конце июля 1777 г. Ла Файет и его люди пересекли границу Новой Франции и США. Произошло это в штате Трансильвания – на традиционном пути контрабандистов с Границы. По дороге к нему присоединялись и другие добровольцы, так что в Бунсборо прибыл, фактически, целый французский полк.
Появление войск Ла Файета обеспокоило британское командование. Стратегический план британцев предполагал постепенное уничтожение сил мятежников в одном штате за другим. Эта неуклонность в продвижении британцев должна была деморализовать «патриотов» и ещё более способствовать ослаблению их армии. Шпионы сообщали, что известие о прибытии в Трансильванию вызвало энтузиазм в Континентальном Конгрессе (после падения Филадельфии и ряда неудач в Пенсильвании он переехал в Балтимор) постановил принять услуги маркиза де Ла Файета и присвоить ему чин генерал-майора. Британцев волновал не столько единственный добровольческий полк (который никак не означал решительного перелома в войне, идущей с перевесом правительственных сил), сколько вообще растущая французская помощь для Вашингтона. Так как основной её поток шёл через Трансильванию, было решено захватить этот штат.
Положение британцев в Новой Англии представлялось устойчивым, и поэтому генерал Хоу (и сменивший в дальнейшем его на посту главнокомандующего генерал Генри Клинтон) для достижения этой цели выделил часть своих войск и всё прибывавших в Нью-Йорк, Бостон и Филадельфию подкреплений для формирования специального корпуса генерала Джона Бургойна, предназначенного для перехода через Аппалачи и захвата получившего важное стратегическое значение Бунсборо. Установление контроля над Трансильванией позволило бы, наконец, воспретить поступлению французской помощи повстанцам.
Но не только регулярные британские войска участвовали в этом походе. Кроме незначительных сил из местных «лоялистов» (незначительных, ибо уроженцы Новой Англии предпочитали не удаляться далеко от своей родины), в «трансильванском походе» принимало участие несколько тысяч немецких наёмников. Британское правительство активно вербовало солдат в различных германских княжествах. Германские государи, вечно нуждавшиеся в деньгах, согласились предоставить свои войска в распоряжение британцев. Особенно крупный «вклад» сделал ландграф Гессен-Кассельский Фридрих II.
Для Фридриха Гессенского торговля воинскими контингентами была одним из главных источников поступлений в казну. Это было традицией, которую нынешний ландграф не собирался прерывать, тем более, что вырученные деньги шли на развитие экономики Гессен-Касселя – в графстве вёлось активное строительство, сооружались фабрики, ландграф приглашал к себе деятелей науки и культуры. Так, в том же 1777 г. в Касселе была основана Академия Искусств, а ещё через два года – открыт первый в Европе публичный музей.
Итак, усиленный гессенцами Бургойн погрузился в Форт-Питте на суда с тем, чтобы спуститься вниз по реке Огайо и затем подняться по реке Кентукки до самой столицы штата Трансильвания. 1-го августа 1777 г. атака Бургойна принесла успех – Бунсборо пал. Теперь, взяв под контроль столицу мятежного штата, британский генерал приступил к операции по окончательному перекрытию главного канала французских поставок мятежникам. Британские отряды рассеялись по окрестностям, захватывая караваны контрабандистов и, обычно, вешая их на окрестных соснах, как агентов мятежников, а также разоряя окрестные фермы, хозяева которых считались (и справедливо) сторонниками Конгресса. Среди пострадавших от карательных рейдов Бургойна было достаточно большое количество французов (контрабандистов и Стражей Границы).
Отряд генерала де Ла Файета ещё не перешёл Аппалачи, когда маркиз получил известие о падении Бунсборо и британско-гессенском терроре в Трансильвании. Оказалось, что именно «французская армия» (как успели прозвать французских добровольцев трансильванцы) является на тот момент самой крупной и самой организованной боевой единицей, имеющейся в распоряжении Конгресса по «ту» сторону Аппалач. Кроме него, там были только местные милиции, иными словами – ополчения местных фермеров, способные к разведке и, иногда, диверсиям, но не к регулярной войне. Именно из этих возможностей и исходил Ла Файет при планировании своей трансильванской кампании.
Отряды милиции занимались разведкой и сообщали о передвижениях британских сил Ла Файету. Тот, используя эти сведения, нападал со своими французами на небольшие отряды неприятеля, отдалившиеся от основных сил. Такая тактика принесла ему крупный успех – 22 августа 1777 г., внезапно переправившись через р.Камберленд (фр.Шованнон – к югу от Бунсборо), он разбил несколько гессенских полков под командованием полковника Иоганна-Готтлиба Ралля (сам немецкий полковник погиб в сражении). Это событие (увековеченное на знаменитой картине середины XIX в.) продемонстрировало Бургойну, что его положение в Трансильвании отнюдь не так прочно, как он писал в своих донесениях Хоу. Теперь основной задачей британско-гессенских войск стало не только (и не столько) прекращение потока контрабанды, сколько погоня за «французской армией», по-прежнему остававшейся неуловимой.
Тем не менее, несмотря на свои успехи и непрекращающийся приток добровольцев из Трансильвании и с Границы, Ла Файет не мог рассчитывать на победу над Бургойном без прибытия дополнительных сил Континентальной армии. Это прекрасно понимал и Вашингтон, поэтому, узнав о решении французского союзника продолжать сопротивление в Трансильвании, он выступил ему на помощь своими главными силами, направившись к Бунсборо тем же маршрутом, что и ранее его противник – по реке Огайо. Теперь победа в будущей битве означала для американцев перелом в войне, поражение же ознаменовало бы их окончательный крах. День решающего столкновения приближался.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 19 Март 2012 - 00:44:58

[moscow_guest]

Новый Новый Свет (продолжение)

Бургойн ожидал появления в Трансильвании главных сил Континентальной армии. Желая обезопасить себя от потери численного преимущества, он написал Клинтону с просьбой прийти ему на помощь. Тот обещал, что выступит на Бунсборо в самое ближайшее время. Ожидая прихода подкреплений, Бургойн укреплял свои позиции вокруг трансильванской столицы.
Одновременно он продолжал искать «французскую армию», чтобы разбить её до подхода сил Вашингтона. И нашёл её, но несколько не в том смысле, в каком рассчитывал. Разведка донесла, что со стороны французской границы в Трансильванию движется отряд французских сторонников Вашингтона. Бургойн выделил две компании из имевшихся в его распоряжении сил (он не хотел никаких неожиданностей) на перехват. Отряд был разбит, но части Стражей удалось уйти. Британцы, решив окончательно добить французов, пустились в погоню.
А следует отметить, что за время существования французской Границы, интендант Лаклед значительно её укрепил. Им был обновлён и перестроен ряд старых пограничных фортов, а также выстроен ряд новых. К одному из этих новых фортов – Форту-Шуто (в честь лично заложившего его пасынка интенданта) и направлялись французские «недобитки», а также преследующие их англичане. Случилось так, что британцы настигли убегающих Стражей как раз в виду неподалёку от форта. Услышав звуки перестрелки, французский комендант выслал в направлении стрельбы разведку. Заметив «красные куртки», атакующие Стражей (французские добровольцы носили точно такие же треуголки с перьями и томагавки, как и гарнизон форта), солдаты поддержали «своих» огнём, прикрывая их отступление.
Заметив, что по ним стреляют французские солдаты, англичане, соответственно, начали стрелять по ним, вынудив к отступлению. К отступлению, естественно, к воротам форта (точнее, к открытой там маленькой двери). Англичане, в свою очередь, старались не дать противнику уйти и, ворвались в дверь, которую французы так и не успели закрыть. После короткой схватки внутри стен британцы заняли форт. Французы заперлись в доме коменданта и отстреливались до последнего. Здесь сказалось численное превосходство «красных курток». Продолжая вести огонь по окнам, они одновременно обложили деревянный сруб соломой и подожгли.
Тех французов, кто не сгорел в срубе, британский капитан, считая сообщниками мятежников Вашингтона, приказал повесить. Только после этого он сообразил, что находится на французской территории и, соответственно, совершил вторжение во Французское Королевство. Именно это рассказали французскому коменданту ближайшего французского форта, а его гонец, соответственно, интенданту Лакледу в Сен-Луи. Интендант, услышав о вторжении англичан, немедленно созвал Собрание для обсуждения сложившегося положения дел. А первым же делом отправил имевшиеся в его распоряжении резервные полки, чтобы отбить Форт-Шуто обратно.
Полковник де Сен-Максан, командовавший «экспедицией возмездия», нашёл на месте форта только головешки. Часть его людей приступила к восстановлению деревянных построек форта, а остальные, во главе с самим полковником, пошли по следам англичан. Сен-Максан, разумеется, понимал, что вступает на британскую территорию, но считал, что после «вероломного нападения» британских войск находится «в своём праве» и обязан «наказать вероломство».
К этому времени Бургойн наконец-то «нащупал» местонахождение войск Ла Файета. Узнав, где находится его противник, он немедленно выступил против маркиза. Противники встретились близ фермы к северу от Бунсборо, неподалёку реки Кентукки. Ферма принадлежала некоему Дональду Паркеру (о котором история не сохранила ничего, кроме имени), так что это сражение 19 сентября 1777 г. получило название «Битвы при Ферме Паркера». Битва закончилась неудачей Ла Файета – он был вынужден отступить, но ночь помешала Бургойну окончательно разбить французского маркиза.
На следующий день он тоже не повторил атаки, наконец, 21 сентября к Бургойну прибыл гонец от Клинтона, извещавший его о задержке с прибытием помощи. Бургойн отступил в свой лагерь при Бунсборо. Тем временем подкрепления подошли к его противнику – по Кентукки у фермы Паркера выгрузился со своей армией сам Вашингтон, оставивший обязанности по сдерживанию Клинтона на генерала Горацио Гейтса. Соединившись с Ла Файетом, Вашингтон получил численное превосходство над Бургойном и сам перешёл в наступление на него.
Состоявшаяся 7 октября битва при Бунсборо теперь принесла победу франко-американской армии. Войска Бургойна понесли тяжёлые потери, причём особенно большими они были у гессенцев полковника фон Бреймана. А в разгар боя к городу подошёл полковник де Сен-Максан, вышедший туда по следам английского отряда. Узнав в рядах атакующих маркиза де Лафайета (слух о его подвигах распространился по всей Границе), Стражи потребовали от полковника присоединиться к нему. Сен-Максан, разумеется, предпочёл воевать с англичанами, а не со своими людьми, так что принял участие в решающей атаке на укрепления Бургойна. Через несколько дней, 13 октября, понимая безнадёжность своего положения, Бургойн сдался.
В день битвы при Бунсборо в Сен-Луи, наконец-то, состоялось заседание Собрания. Прибывшие туда вожди были единогласны – смерть защитников Форта-Шуто требует мести! Лаклед даже не пытался их остановить – он понимал, что, выступи он против единогласного мнения вождей, те выступят против него. Поэтому он предложил провести мобилизацию ополчений Границы. Во главе объединённой армии Стражей встал его пасынок полковник Рене-Огюст Шуто. Лаклед готовил его себе в преемники и понимал, что военная слава нужна тому, как воздух. Пришедшее из Трансильвании сообщение о победе Вашингтона (французы больше говорили о «победе Ла Файета») только ускорило дело. Интендант написал в Версаль обширное письмо, где представлял своё решение исключительно, как ответ на вероломное нападение англичан.
Во Франции сообщение о «резне в Форте-Шуто» вызвало всеобщее возмущение. На улицах доходило даже до того, что из толпы в карету и в особняк английского посла летели камни. Сам лорд Стормонт тоже представил министру иностранных дел ноту протеста. В ней он возлагал всю полноту вины за инцидент в форте на примкнувших к мятежникам «индейцев на службе французской Короны». А особое возмущение вызывало участие французских регулярных войск в битве при Бунсборо на стороне Вашингтона.
Фактически Людовик XVI оказался перед выбором – почти таким же, как до него Сен-Максан и Лаклед: начать войну с Англией или стать посмешищем в глазах французов. Принятие требований Стормонта королевские подданные (особенно парижане и Стражи Границы), не более не менее, как капитуляцию перед «коварным Альбионом». И случилось то, что должно было случиться – 25 ноября 1777 г. он на генеральной аудиенции он объявил о начале войны с Великобританией. Лорд Стормонт покинул территорию Королевства Французского, а Бенджамин Франклин был официально принят монархом в качестве посла Соединённых Штатов Америки.

[moscow_guest]

Новый Новый Свет (окончание)

Война, таким образом, представлялась в Версале вынужденной мерой, фактически уступкой общественному мнению. Людовик XVI заявил, что намеревается вести войну с Британией «без ненависти». Но совсем не так выглядели дела из Квебека или, тем более, Сен-Луи. Практически все франко-американцы считали англичан своими смертельными врагами и были готовы приложить все силы, чтобы покончить с их присутствием на своих границах.
Когда известие об инциденте при Форте-Шуто достигло Канады, в порту Монкальм (бывший британский Галифакс) дошло до столкновений между местными «англофонами» (значительная часть британских колонистов осталась в городе и после установления французского контроля над Акадией) и французами. Толпа громила лавки и склады, принадлежавшие английским торговцам. Те не остались в долгу, и в городе начался форменный бой между «франко»- и «англофонами», во время которого значительная часть городских строений сгорела. Конец «битве за Монкальм» положило вмешательство морской пехоты со стоящих в порту кораблей королевского флота.
Тем из англичан, которые остались в живых после этих кровавых событий, было позволено покинуть Акадию морем. В основной своей части они отправились в Бостон и Нью-Йорк, где влились в ряды местных «лоялистов». Канадцы же, между тем, стали готовиться к неизбежной войне.
По правде сказать, здесь следовало бы употребить другой термин – не «стали готовиться», а «завершили приготовления» к войне. Для жителей Новой Франции – любых, от Нового Орлеана до Монреаля, война с англичанами всегда была «святым делом», таким, как в Средневековье были крестовые походы. Сильнее всего «рвались в бой», естественно, Стражи Границы, но и в Канаде были сильны воинственные настроения. Это состояние сохранялось с самого начала войны колоний за независимость. Фактически, властям приходилось не столько агитировать королевских подданных за войну с Англией, сколько удерживать их от начала её своими силами.
Выше уже упоминалось о «французской армии», примкнувшей к Лафайету. После битвы при Бунсборо на территорию Четырнадцати Колоний вступила уже официально: вначале – для нанесения Британии «удара возмездия», а затем, после официального объявления войны – в качестве официального союзника Соединённых Штатов. После окончательного освобождения Трансильвании франко-американская армия Вашингтона-Шуто-Лафайета (а точнее, Шуто-Вашингтона-Лафайета, поскольку Стражей Границы в ней было больше, чем американцев) захватила Форт-Питт (американский отряд поднялся вверх по льду реки Огайо), уничтожив таким образом, последний оплот Британии на запад от Аппалач. Для вторжения на территорию штата Пенсильвания союзники решили ждать весны – переход через горы в условиях зимних снегопадов был признан на объединённом военном совете крайне опасным.
Хоу был вынужден перейти к обороне, отложив в сторону все планы наступательных операций и требуя от правительства новых подкреплений. Это поставило в катастрофическое положение гарнизоны британских фортов и крепостей (форт Поншантрен дю Детруа – по-английски Детройт был радикально перестроен и превратился из деревянного форта в каменную крепость), оказавшихся, фактически, отрезанными от основных сил. Снабжение по Великим Озёрам было затруднено из-за действий французов, на своих маленьких быстрых лодках нападавших на английские суда со снабжением. Детройт был осаждён, но пока что держался. Но небольшие британские форты в районе озёр Гурон, Эри и Онтарио в большинстве своём сдались Стражам.
Старый Водрейль, губернатор Новой Франции, точно так же, как и его формальный подчинённый Лаклед, привёл в действие уже давно подготовленный им план нападения на Новую Англию. На протяжении всего 1777 г. в Карильон (бывший приграничный форт был перестроен по всем правилам европейской фортификации и вырос в полноценную крепость с торговым городом вокруг) стягивались имевшиеся в распоряжении губернатора войска. Теперь они, как и победители при Бунсборо, ожидали только весны, чтобы обрушиться на британцев.
Кроме сухопутной армии, в распоряжении Новой Франции были и заметные военно-морские силы. В свою бытность морским министром «адмирал адмиралов» Морепа приказал построить в Акадийском Луисбурге верфи, предназначенные для строительства кораблей: как военных, так и торговых. Французская Канада была богата строевым лесом, так что проблем с сырьём у «Королевских Акадийских Верфей» («Chantiers navals acadiennes de Roi») не было и не могло быть никогда. В результате к началу войны с Англией Новая Франция обладала заметным торговым флотом, что, в свою очередь, привело к заметному повышению доходов колонии (в первую очередь, разумеется, Канады). А это, в свою очередь, позволяло властям колонии вносить заметный вклад в содержание королевского флота – базирующаяся в Монкальме эскадра финансировалась, фактически, за счёт средств, собираемых губернатором, и всегда находилась в боевой готовности.
Итак, в начале 1778 г. монкальмская эскадра под командованием племянника губернатора адмирала Луи-Филиппа-Риго де Водрейля была готова к выходу в море и началу операции по блокаде британской Новой Англии. Ожидая, что наступление французов начнётся весной, британское правительство спешно отправляло в Америку подкрепления. То же самое делало и французское правительство. Не оставались в стороне и жители Соединённых Штатов – известие о вступлении в войну Франции и о бунсборской победе разбудило в американских патриотах угасший было энтузиазм. Шла массовая запись в Континентальную армию – все потери прошлых лет были с лихвой перекрыты новым набором. Таким образом, британцы оказались в крайне тяжёлом положении ещё до начала весенней кампании – соотношение сил решительно менялось не в их пользу. Весна 1778 г. подтвердила эти выводы.
В апреле 1778 г. Вашингтон, Шуто и Ла Файет перешли, наконец-то, горы. С юга наступал американский генерал Горацио Гейтс. Флот адмирала Водрейля высадил французский десант на побережье Чесапикского залива близ Филадельфии. Под угрозой окружения филадельфийского гарнизона превосходящими силами противника Хоу приказал оставить город. Депутаты Континентального Конгресса вернулись в свою старую столицу, восторженно приветствуемые жителями. Радость победы, правда, незначительно омрачал тот факт, что она была достигнута, в первую очередь, французами, а не американцами. Но обилие французских синих мундиров на улицах столицы Соединённых Штатов тогда никого не раздражало – союзники есть союзники и их помощь необходимо ценить.
Британское Адмиралтейство прилагало отчаянные усилия, чтобы помешать французам в переброске своих войск на американский континент. В том же апреле 1778 г. близ о.Уэссан произошло крупное сражение между французским и английским флотами. Французский флот одержал победу – три британских корабля были уничтожены и пошли ко дну. Тем не менее в Версале показался недостаточным масштаб этой победы- считалось, что она могла бы быть и большей. Виноватым в этой «неудаче» объявили генерального инспектора морских сил графа де Шартра, командовавшего в том сражении арьергардом и (по показаниям свидетелей) промедлившим при выполнении приказа командующего графа д'Орвилье, что якобы и позволило английскому флоту уйти под покровом темноты.
Для Луи-Филиппа-Жозефа, графа Шартрского, это оказалось тем более тяжёлым ударом, что поначалу его принимали в Париже, как героя. Но именно это и не понравилось королю, а главное – королеве Марии-Антуанетте, видевших в этом успехе «пощёчину» старшей линии Бурбонов од младшей, «Орлеанской» ветви (отец графа, тоже Луи-Филипп, носил титул герцога Орлеанского). Сторонники «двора» распускали слухи о трусости адмирала. Возмущённый этой несправедливостью, граф Луи-Филипп в октябре 1778 г. подал королю прошение об отставке. Тот удовлетворил его, не заметив, что приобрёл себе ещё одного врага.
В ряде иных морских сражений перевес также был на стороне французов. Кроме того, Британия терпела ущерб от действий небольшой каперской эскадры капитана Джона Пол Джонса, в течение всего 1778 г. атаковавшего британские порты и торговые корабли у самых берегов Англии.
Во Франции готовился специальный корпус для высадки на Британских островах. Впрочем, в его успех никто особенно не верил, помня высадку Субиза в 1759 г. (и особенно её эвакуацию), так что военный и морской министры постепенно склонялись к использованию солдат корпуса не в Англии, а в Америке. Особенно настаивал на этом посол Франклин.
В американских же владениях Франции произошли значительные политические изменения. 27 мая в своей резиденции в Сен-Луи скончался виконт де Сен-Луи Пьер Лаклед. Первому Интенданту и фактическому создателю Стражи Границы не пришлось увидеть окончательного триумфа своего дела, но он создал для этого прочный фундамент, так что теперь всё продолжало идти по накатанной колее, даже и без него. 5 июня 1778 г. Пограничное Собрание единогласно избрало новым, уже третьим Интендантом Границы полковника Шуто. Пасынок Лакледа, ставший после смерти своего отчима Вторым виконтом де Сен-Луи прибыл на Собрание, оставив свою армию на полковника Сен-Максана. Король, разумеется, утвердил это избрание – он не желал нарушать сложившихся традиций.
Текст королевского ордонанса о своём назначении Интендантом и производстве в генералы Шуто получил в лагере при Вэлли-Фордж, на северо-запад от Филадельфии, куда он отбыл сразу же по окончании Собрания. Дела военные требовали присутствия Интенданта при армии, а не в столице. Объединённая армия, между тем, готовилась к захвату Нью-Йорка. В июле 1778 г. она переправилась через р.Делавэр близ г.Трентон. Клинтон (сменивший Хоу на посту главнокомандующего) оставил Нью-Джерси без сопротивления. К этому же времени с севера по Гудзону к Нью-Йорку спустилась посланная Водрейлем канадская армия.
Клинтон оказался перед выбором – или защищать Нью-Йорк перед значительно превосходящими его франко-американскими силами или отступить. В принципе, он не опасался полной блокады – он мог рассчитывать на снабжение своей армии по морю. Но когда в море вблизи о.Манхэттен появился французский флот (всё та же эскадра адмирала де Водрейля), он пришёл к выводу, что оборона расположенного на острове города грозит полной гибелью его армии. Поэтому, не ожидая, пока французы и Континентальная армия окончательно запрут его в «манхэттенской бутылке», он покинул город и отступил по дороге на Бриджпорт в Коннектикуте. 18 августа 1778 г. в Нью-Йорк вступила Объединённая армия. Итак, к осени 1778 г. британцы потеряли больше половины контролируемой ими территории в Северной Америке. В довершение неудач Британии Стражам Границы сдался, в конце концов, Детройт.
Захватив Нью-Йорк, союзники не смогли прийти к согласию в отношении своих дальнейших действий. Вашингтон настаивал на дальнейшем наступлении в глубь Коннектикута, Шуто стоял за укрепление уже занятых позиций и ожидание французского десанта. Спор не закончился ничем, то есть стороны остались «при своём» – Шуто остался в Нью-Йорке, а Вашингтон с Ла Файетом (маркиз держался с американцами, а не со Стражами) выступили на Бриджпорт. Флот Водрейля также не поддержал Вашингтона и, как следствие, Клинтон в Бриджпорте мог свободно получать подкрепления из метрополии. Поход Вашингтона окончился неудачей – взять Бриджпорт Континентальной армии не удалось и она с большими потерями отступила обратно к Нью-Йорку.
Ещё одним пятном на «славном 1778 годе» оказалась новая смерть – на этот раз 4 августа смерть настигла многолетнего губернатора Новой Франции Пьера де Риго де Водрейля. Старый губернатор скончался в Квебеке. Людовик XVI колебался перед принятием решения о новом губернаторе для американских владений. Временным губернатором стал младший брат покойного губернатора Франсуа-Пьер де Риго де Водрейль – он и сообщил королю о смерти губернатора. Вообще, фамилия Водрейлей традиционно пользовалась большим влиянием во французским колониях – отец их обоих также был губернатором Новой Франции, а брат – губернатором французской колонии Сан-Доминго. Людовик освоился с мыслью оставить Новую Францию в ведении Водрейлей – это было близко его «феодальным» взглядам на устройство мира.
Тем временем наступила осень и затем зима – военные действия приостановились как из-за того, что обе стороны ждали подкреплений, так и из-за зимних холодов и снегопадов. Решающая схватка между враждующими сторонами наступила в апреле 1779 г. И французам и англичанам пришла в голову схожая мысль – высадить десант в тылу противника. Лорд Корнуоллис высадился в Северной Каролине, а маркиз Рошамбо – в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир. Обоим десантам, как французскому, так и английскому, сопутствовал успех. Под Ньютауном в Северной Каролине Корнуоллис в кровопролитном сражении разбил армию под командованием генерала Бенджамина Линкольна, оборонявшую город. Следует отметить, что в этом сражении нашёл свою смерть мятежник «с другой стороны океана» – бывший «садовник» Казимир Пулаский, после долгих скитаний по Европе бежавший в Америку и поступивший на службу к Вашингтону. Маркиз Рошамбо же с ходу захватил Портсмут и двинулся на Бостон.
Французский флот адмиралов де Грасса и де Водрейля сосредоточился на блокаде Бостона. Положение армии в Бостоне было тяжёлым, но она держалась, ожидая подхода главных сил Клинтона. Но сам британский генерал находился в ситуации «цугцванга» – любой его ход вёл к ухудшению ситуации. Выступи он на помощь Бостону – Шуто и Вашингтон неизбежно захватят Коннектикут. Останься он в Коннектикуте – в руки французов неизбежно попал бы Бостон, а он сам оказался бы в осаде. Конец его колебаниям положило известие разведки о движении по р.Коннектикут лодок с французами. Ему не осталось выбора – теперь он должен был прорываться на соединение с армией в Бостоне, альтернативой было бы окружение здесь же, в Бриджпорте. Он планировал перейти реку у г.Спрингфилд, но не успел – французы уже высадились на противоположной стороне реки и успели установить там артиллерию. Сражение 3 мая при Спрингфилде закончилось для Клинтона неудачей – ему не удалось форсировать реку. Пока он искал новое место для переправы, союзники взяли Бриджпорт и продвинулись далее, отрезав Клинтона от моря. 25 мая, осознав безнадёжность своего положения, генерал Генри Клинтон согласился сложить оружие.
Дальнейшие события развивались лавинообразно. Узнав о капитуляции Клинтона под Спрингфилдом, 6 июня 1779 г. гарнизон Бостона капитулировал перед войсками Рошамбо. Узнав о капитуляции армии на севере, лорд Корнуоллис поспешил к побережью – эвакуироваться в метрополию, пока французский флот не отрезал его. Линкольн обязался не препятствовать эвакуации британских войск морем. 12 июля последний британский солдат покинул территорию Соединённых Штатов. Война закончилась. Дипломатические переговоры между Францией, Великобританией и Соединёнными Штатами длились ещё год, но ничего принципиального не внесли – независимость США стала свершившимся фактом. 3 сентября 1780 г. в Версале был заключён трёхсторонний договор. Франция получила ряд территорий, в частности Детройт (снова переименованный в «Поншартрен») и земли вдоль южного побережья Великих Озёр, а также север провинции Массачусетс. Главное же заключалось в том, что Великобритания наконец-то признала независимость республики Соединённых Штатов Америки. Новый Свет преобразился до неузнаваемости.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 02 Май 2012 - 09:53:03

[Владислав]

Карту бы с АТУ США и Новой Франции

[moscow_guest]

Владислав сказал:

Карту бы с АТУ США и Новой Франции

Это, увы, будет значительно позже - сейчас у меня под рукой нет возможности редактировать карту.

[Олег Невещий]

moscow_guest сказал:

3 сентября 1780 г. в Версале был заключён трёхсторонний договор. Франция получила ряд территорий, в частности Детройт (снова переименованный в «Поншартрен») и земли вдоль южного побережья Великих Озёр, а также север провинции Массачусетс. Главное же заключалось в том, что Великобритания на конец-то признала независимость республики Соединённых Штатов Америки. Новый Свет преобразился до неузнаваемости.

А как же земля Руперта и Ньюфаундленд? Французы их захватили и отторгли или нет? и насчет Вест и Ост-Индии, как там?

[moscow_guest]

Олег Невещий сказал:

А как же земля Руперта и Ньюфаундленд? Французы их захватили и отторгли или нет? и насчет Вест и Ост-Индии, как там?

Без изменений.
Французы (точнее Стражи Границы - РИ-индейцы) сконцентрировались на главной цели - США, и всё кончилось очень быстро (на три года раньше РИ). А после генеральной победы напрягаться из-за отдалённых холодных земель никому уже не хотелось.

[Олег Невещий]

moscow_guest сказал:

А после генеральной победы напрягаться из-за отдалённых холодных земель никому уже не хотелось.

Таким образом Великобритания сохраняет форпост на Североамериканском континенте и шанс на реванш (?)
А Индии? Они же ценнее Северной Америки, даже всей в 2-х экземплярах...

[moscow_guest]

Олег Невещий сказал:

Таким образом Великобритания сохраняет форпост на Североамериканском континенте и шанс на реванш (?) А Индии? Они же ценнее Северной Америки, даже всей в 2-х экземплярах...

У данной войны была своя специфика - Людовик её не хотел (как и в РИ), его фактически втянули в неё воинственно настроенные Стражи Границы и вообще франко-американцы (которых в РИ не было). В РИ маховик войны неспешно раскручивался, втягивая в конфликт Испанию и Голландию в духе классической "войны в кружевах".
Здесь же Людовик был вынужден был идти на поводу не столько мнения парижского общества, сколько своих американских подданных, которые конфликт сознательно провоцировали. Плюс к тому - на море французы были сильнее, чем в РИ. А минус - Людовик был заинтересован, скорее, не в тотальном разгроме британцев, сколько в возможности сказать своим подданным в Новой Франции: "Ну я же сделал, что вы хотели - куда уж больше?". В РИ он не был настроен на отвоевание Канады, а здесь (где не нуждается ни в каком "реванше") - тем более.
А англичане потерпев сокрушительное поражение на суше и почувствовав перевес противника на море, были, естественно, заинтересованы в дальнейшей эскалации ещё меньше французов, так что с облегчением заключили мир. В Индии же всё, как и в РИ, закончилось парочкой морских битв вроде РИ-Куддалора без изменений границ. Испанцы же в войну вообще не вступили, так что не было и новой осады Гибралтара.

Сообщение отредактировал moscow_guest: 03 Апрель 2012 - 12:10:28