"Ответ большевику Дыбенко"

[Пулеметчик]

Интересно получается. Надо бы Шульгу расспросить, он полещук, про эти события точно знает и, возможно, участвовал. Только как же его расспросить, чтобы он ничего не заподозрил? О таком событии должны были писать даже чилийские газеты. И если о таком спрашивает человек двадцати одного года отроду, то Шульге тоже станет очень интересно. И тогда придется рассказать ему все. Не только, откуда Лось взялся, но и - почему. А умирать в страшных муках прогрессору совсем не хотелось. Командир иногда рассказывал про свою жизнь, и прогрессор слушал внимательно, очень внимательно – горящие фольварки, ну, экономии по-вашему, короче говоря - поместья, боротьбистская боевая группа, хитро законспирированная – ни полиция, ни жандармы даже не могли подумать, что фольварк тихой молодой чахоточной девушки – гнездо украинских эсеров, Юзек-жандарм, который в первую очередь был поляком и достал для всей группы динамита, совершенно бесстрашный командир этой группы – чего бояться чахоточной?

Шульга про эту девушку много не рассказывал, сказал раз, что она какие-то стихи писала, и надолго замолчал. Видно, он там не только стоял на страже.

[Пулеметчик]

И поэтому расспрашивать его про обстоятельства взрыва премьер-министра могло быть даже нетактично и неэтично. А другим людям прогрессор не сильно доверял. Крысюк в те далекие времена был деревенским подпаском, бегал за целым стадом коров и по сорок пять раз в день прятал от своей уважаемой матушки кисет с махоркой. Палий - нет, живучесть у него патологическая, вчера вечером часового перепугал – стоит себе Чумаченко на посту, никого не трогает – и тут на него из темноты вылазит вороная кобыла и говорит по-человечески – Здрасьте! Он уже потом разглядел, что Палий на этой кобыле почти лежит, и в темноте его видно плохо, а тут еще дождь идет, ветер воет. Но Палий ведь байстрюк, в школу в детстве не ходил, а на разных немцев-колонистов работал – волов на молотьбе по кругу гонял, сноповязалкой управлял, и политикой интересовался в объеме «а не подпалить ли мне соседнюю экономию?»

[Пулеметчик]

А чем, собственно, плох Чумаченко? Ему под сорок, постарше Крысюка, грамотный и даже политически подкованный – зачитывает вслух белогвардейские газетки и поясняет, где они брешут. Суеверный, правда – утром всем рассказывал, что к нему на пост заглянул черт с конской головой, поздоровкался и ушел туда, откуда пришел. И не так уже и ошибся – Палий из тех людей, которые идут в поход на ад с ведром воды для своего удовольствия. Но Чумаченко – человек плохо знакомый и очень подозрительный, все по шесть раз перепроверит и перещупает, прежде чем купить или себе взять, куркульская душа. И не стоит расширять его кругозор знанием о параллельных мирах. Значит, остается Шульга, который уже, кажется, и сам кое-что понял. Положимся на здравый смысл командира в надежде, что он не цапнет свой кольт и не проделает в теле собеседника два-три лишних отверстия.

И, если здесь не было Столыпина как министра, то, насколько прогрессор понимал, не было и попыток земельной реформы. Надо было Кайданова расспрашивать, он точно знал, есть ли в Сибири переселенческие села или нет.

[Пулеметчик]

Прогрессор вздохнул, посмотрел вокруг – степь, ковыльная, полынная, жаркая. И уже привычная глазам. Уже своя, собственной кровью политая. И по ней весной будут бегать его дети. Надо будет себе хату ставить, потому что дьякова жена и так глядела неласково, а если жить вместе с дорогой тещенькой, то это будет ад на земле. Прогрессор уверенно свернул себе самокрутку, чиркнул спичкой о штаны. Жизнь прекрасна, разве что электричества еще нет и отопление дровяное. Зато можно спать на трех перинах и есть экологически чистые продукты, а работать надо и по хозяйству – пахать, жать, сеять, косить, молотить и отмечать в календаре крестиком день случки коровы.

Крысюк ткнул второго номера локтем в бок. Как не вовремя!

[Пулеметчик]

В нашу сторону, если Очерет не ошибается, прет крупный отряд кадетов, с четырьмя орудиями. А долгого боя не выдержать – людей маловато, тачанка и так в хвосте плетется, за ней беженцы и раненые идут, мы их прикрываем. Но батарея марковцев, о четырех орудиях, не должна соединится со своими, не должна ударить повстанцам во фланг, не должна прорвать фронт до соединения с петлюровцами. Говорят, что пан бухгалтер на свою сторону крупных атаманов привлек, говорят, что белые за хлебом отряды по селам посылают, а никто не возвращается, говорят, что рыба в Днепре настолько добровольцами наелась, что даже уже глаза не выедает. А еще слышно, что в Киеве страшенная диверсия была, вокзал, склад со снарядами, бронепоезд у вокзала – все на воздух взлетело, вроде бы Зеленый постарался.

[krolik]

все страньше и страньше

[Пулеметчик]

Хотя – если об этих славных событиях рассказал Романенко – то все скромнее раза в три.

Доберемся – разузнаем, а сейчас – надо изничтожить батарею с минимальными потерями.

Наперерез белякам, рассыпанным строем, понеслась конница.

Хлопчики, дайте нам чуть-чуть времени, дойдем– сразу им в правый фланг ударим.

Две минуточки только продержитесь.

[Пулеметчик]

Коршуненко успел раньше, дал длинную очередь по тылу батареи, по орудийной обслуге и волам с лошадьми. Будет вечером поджарка! Остальные кадеты отстреливались по мере сил, и отстреливались метко – то и дело вышибая какого-нибудь махновца из седла. Только не остановилась конница чернознаменная, добралась до защитников батареи, дорвались шаблюки острые до крови вражеской, панской, сладкой. Нет офицерью пощады, не любят повстанцы черные погоны, обоюдный тут счет – вы нас громили, вы наш хлеб жрали, вы с нас шкуру драли – и мы вам той же монетой отплатим. А батарея ваша нам сгодится, большой город налетом не взять.

Уже вороны к убитым слетаются, уже артиллеристы орудия трофейные щупают, уже и скотину пострелянную свежуют – жарко ведь, мясо быстро спортится. А весь бой, согласно часикам беженки Жильцовой, сорок семь минут длился.

[Пулеметчик]

Ходят махновцы между убитыми, своих ищут. Кадетов пусть волки да собаки одичавшие жрут, много чести им могилу копать. Лось слез с тачанки, ошалело глянул вокруг – это не Томашевский там лежит? Ментик вроде бы его, не удалось бедолаге в карты поиграть, то разведка, то дозор, чихнуть некогда. Прогрессор подошел ближе – да, Томашевский, и медицина тут не поможет, по его мозгам уже мухи ползают.

Двадцать девять убитых с нашей стороны, глубокая вам будет могила, высокая вам будет могила.

Возле прогрессора остановилась тощая вороная кобыла, на кобыле сидел Палий и заряжал наган. Хороший у человека иммунитет, всем бы такой.

[Пулеметчик]

Лось, на всякий случай, стал смотреть в другую сторону, краем глаза наблюдая за товарищем. За десять дней тиф здесь не лечат, следовательно, оружие ему в руки давать рановато. Только когда ж это Палий слушал чужие советы? И если он как-то доехал до своих, значит, и воевать уже может, и даже успел прибарахлиться – бриджи офицерские, диагоналевые, темно-синие, исключительно не подходят к общему внешнему виду носителя, потому что новые и чистые. И в седельной скатке что-то квадратное и объемное.

Палий очень медленно спешился, ухватился за луку седла.

- Гармошка нужна?

Прогрессор дернулся. Никаких манер у человека.

- Трехрядка?

- А черт ее знает, я ее у контриков на возу нашел, - Палий выпутал из скатки черный футляр с медными уголками,- тяжелая, зараза.

[Пулеметчик]

- Давай сюда! – футляр был деревянный, солидный, почти новый, а над замочком было выдавлено какое-то мифическое животное, козел с витыми рогами и рыбьим хвостом вместо задних ног.

- Каприкорн! - Ременюк с уважением глянул на футляр. - То дуже хорошая немецкая гармошка, ее не в каждом магазине найдешь. От их фирменная тварючка.

Крысюк оторвался от скручивания самокрутки, лениво поглядел, недоверчиво цыкнул зубом. Гармошка вызывала у него воспоминания о грандиозной драке с заводскими прям на Великдень. Ох тогда и повеселились!

Замочек легко раскрылся, и прогрессор уставился на черный лаковый аккордеон, вальяжно блестящий клавишами.

- Десятка с Мыколой – и он твой.

Черт! Кто ж знал, что на батарее у марковцев окажется качественная вещь! И не то, чтобы у прогрессора не было денег, но десять царских рублей золотом за один аккордеон – это неминуемый семейный скандал, за такие деньги сейчас можно купить подержанную сноповязалку. И опять же, такой фирмы в родном мире и близко не было, мало ли что. А с другой стороны - сейчас война, вот застрелят завтра и умру, как дурак, без аккордеона.

- Держи, куркуль недобитый! – Лось достал из кармана кисет и выудил оттуда десять николаевских рублей, тяжелую золотую монету. Из нее бы вышло прекрасное кольцо жене.

Крысюк только вздохнул.

[Пулеметчик]

К тачанке медленно и важно подъехал Коршуненко, во всей красе и волчьей шубе. Да и тачанка у него была особенная - черный, лаковый, блестящий помещицкий фаэтон с гочкисом в подушках. Еще в фаэтоне валялись одна пустая разорванная холщовая пулеметная лента, простреленный, но новый и сияющий, жестяной бидон, и восемь огрызков от моченых яблок. Девятое моченое яблоко Коршуненко как раз грыз, смачно им чавкая.

- Чего стоим? Колеса в земле застряли?- ездовой у Коршуненко тоже был выряжен в пух и прах, а конкретнее - в небесно-голубой люстриновый жилет с искрой и брюки со штрипками.

Ременюк аккуратно обмотал все вожжи вокруг передка, соскочил на землю.

- А тебя не спросили, гадюка гимназическая.

[Пулеметчик]

Антоненко возмущенно засопел. И новые брюки никто не оценил, и оскорбляют ни за что. Тем более – кто?! Вот этот уродец! Да еще и руки близко от ремня держит, будто стрелять собирается. Бывший гимназист шестого класса поправил свою гимназическую фуражку, и решительно соскочил на землю, точно также обмотав вожжи вокруг козел фаэтона.

- Шо вылупился? Давно не получал? – Ременюк был не выше бывшего гимназиста, но в плечах был пошире.

Палий сидел на кобыле и скалил зубы, наслаждаясь бесплатным цирком. Интересно, если эти два дурбелика начнут друг друга бить, то кто выиграет? Или лучше их шугануть, пока один одного не постреляли?

[Пулеметчик]

Крысюк соскочил с тачанки, отпихнул своего ездового в сторону.

- Фребелевский садок для малых детей! Ты его ще в калюжу толкни!

Ременюк не ответил, но поглядел весьма многозначительно. Антоненко, как и подобает воспитанному молодому человеку, потупился. Палий аккуратно подъехал ближе, предоставив бывшему гимназисту полюбоваться на отвислый вороной круп и задние ноги удивительной саблистости. Кобыла крестьянская, можно даже сказать – угнетаемая, трудовая скотинка.

Коршуненко дожевал яблоко, слез сам.

[Пулеметчик]

- Шо не поделили, бисовы дети? Отпускной билет в белоцерковский публичный дом? Или не настрелялись по офицерам?

Антоненко покраснел ушами. Ременюк осклабился, он, в отличие он некоторых чистеньких гниденышей, терзался муками выбора – Марина Петровна, бывшая классная дама из черниговской женской гимназии, нынешняя беженка в перелицованном платье, умеет готовить, стирать, и даже вышивать гладью и крестиком, но она ж старая, ей тридцать лет! А Фирочка из еврейской земледельческой колонии и моложе, и толще, но у нее три брата. Вот и непонятно, на ком тут жениться? А гимназический гниденыш, Тимка готов был спорить на свой второй глаз, живой голой бабы ни разу не видел.

- Та мы так, шуткували, - Ременюк почесал заросшую глазницу.

- Ремня б вам обоим за такие шутки, - Крысюк влез за пулемет, поерзал, устраиваясь поудобнее, надо бы и себе подушечку под зад завести.

[Пулеметчик]

Тачанка по-прежнему ехала возле обоза, только теперь возле прогрессора неспешно ехал Палий. И чего он хочет?

Если б он хотел проехаться в тачанке, он бы давно там сидел и храпел с присвистом, чтобы зря времени не терять.

Нет, маячит, портит пейзаж, еще и на тачанку поглядывает заинтересованно.

А про наш кусок сала с красным перцем и не думай, товарищ дорогой, самим мало.

Ну не изображай ты вуалехвоста, скажи словами, а то каждые две минуты голову ко мне поворачиваешь и смотришь внимательно-внимательно.

[Пулеметчик]

- Гармошка хоть грает?

- Вот будет привал – я аккордеон проверю. И если не играет, то ты отдаешь мои деньги назад. – Лось умилился такой наивности. Если аккордеон не играет, то продал бы себе тихонечко и молчал бы в тряпочку, а тут – пристал, хуже пиявки, и даже беспокоится.

Но до привала было еще далеко, еще целый летний бесконечный день, раскаленный добела на неровном противне степи. А потом будет осень, а вот осенью что-то будет. Оно уже висит клочьями облаков в небе, отдается в скрипе колес и отражается в глазах у мертвецов.

[Пулеметчик]

Прогрессор глянул на небо - тучи наползают. Ну хоть пыль прибьет чуть-чуть. Кстати, о пыли - а к нам кто-то едет. Только-только Палий отстал. Всадник приближался. Ага, судя по фуражке-мазепинке, это или Романенко, или еще какой-нибудь бывший сечевой стрелец, как. Илько-артиллерист . Интересно, он выкарабкался? А то мы такую батарею отбили, а из пушек стрелять - нет кому. И Шульгу доставать некому, они так друг с другом цапались, что никакого цирка не надо было. Вот ведь как получается – сначала человека побаиваешься, а потом по нему же и скучаешь, взглядом ищешь в толпе серо-зеленую форму австрийскую.

Романенко поравнялся с тачанкой, хищно зыркнул на казан, который непочтительно болтался прицепленным к задку, неспешно проехал дальше к обозу, на ходу выколачивая пыль из своих новых зеленых галифе. Увы, беженок галифе почему-то не впечатляли.

[Пулеметчик]

Войско шло по степи и с высоты казалось черной гадюкой в теплой пыли, черной гадюкой, которая накопила яда для целого гнезда мышей-нахлебников трудового люда. Но хватит ли сил прокусить вражью шкуру? Увидим, скоро увидим. Только б пан бухгалтер не продал, не перекинулся, не обманул - поодиночке сил мало, а вместе – как раз получится вышибить золопогонников.

Следователь Карпенко уныло правил отчет – казалось бы, такие тихие и мирные места под Киевом, захолустье, а местные глядят недобро, а по селам – только старики, старухи да дети маленькие. Телефон не работает, телеграммы через раз приходят, по ночам зарево на полнеба.

[Пулеметчик]

И прапорщик Левшин, который появился как-то слишком вовремя, казалось бы - а что тут такого - приехал молодой человек, только выписался из госпиталя, служит Отечеству в этом захолустье. Прапорщик как прапорщик - молодой, тощий, с красной нашивкой на правом рукаве гимнастерки. И солдаты его уважают, и вдова Голубева, у которой он квартирует, слова плохого про постояльца не сказала.

А вдова Голубева не так давно изобличила тайного большевика, ей бы в сыскной полиции работать. Но все же, все же.

Следователь даже прекратил играть в покер у мещанина Кирпичникова по вечерам, только бы не видеть Левшина лишний раз.

[Пулеметчик]

А сам прапорщик Левшин сидел в темноте, экономя хозяйский керосин, прислушивался к заливистому храпу вдовы, и думал. Вернее, люто завидовал. Вот, к примеру, атаман Зеленый. Ему хорошо – и пулемет, и тысяча бойцов, и ни от кого не скрывается. А по улице идти тошно, рука к револьверу тянется – все солдаты – в погонах, и хочется швырнуть гранату в их клятый штаб, содрать погоны, рвануть в лес, в добрый зеленый лес. И следи за языком, постоянно следи за языком – Боже збав обратиться к какому-нибудь поручику «пане старшино». И вдруг у прапорщика Максима Левшина есть живые родственники? Офицерская книжка без фотографии, а родственники точно узнают. Матка Боска Остробрамска, сховай меня. И защити моих вояков, а то Левчук хоть и старый солдат, но в такой войне ничего не понимает.

[Пулеметчик]

А надо ждать, ждать, когда их благородия наконец-то надумают перебросить свою казну в Катеринослав. Боязно офицерикам в Киеве стало, уже и поодиночке не ходят. Красных они вышибли, и перевешали много кого, за что господам большое спасибо, нам теперь легче стало. Только перевешали они главарей, а просто солдаты пошли – кто до хаты, кто знов погоны нацепил, а кто и до нас подался, или до Махно, или до хлопцев з лесу. Но пока все тихо, надо ждать, надо вежливо улыбаться врагам, получить жалованье и на этот раз не играть в покер, а то опять придется хлебать пустой кипяток с пайковыми сухарями.

Утро началось с мелкого дождика, и вялой ругани под окошком – какой-то крестьянин перегородил улицу сломанной телегой и пытался ее починить. За этим наблюдали телеграфистка в новых ботинках, унтер Лиходеев, который ругался и, к ужасу телеграфистки, размахивал в воздухе свежеубитой курицей и чья-то собака. Прапорщик Левшин зевнул, недобро поглядел в хозяйскую кухню и очень медленно вышел погулять. Пустое брюхо навевало воспоминания про кулеш и Дорошенка, который этот самый кулеш варил. Хозяйке прапорщик и так был должен, на солдатскую кухню лучше не показываться, там кашевар безбожно экономит на всем, кроме воды, не еда, а сплошное расстройство.

[Пулеметчик]

И это хорошо, кто из солдатов поумней, тот сдерет погоны и уйдет в лес, а дурням – пуля будет.

На улицу выглянул шинкарь, оглядел окрестности, смачно зевнул. С этими войнами только прогореть быстро можно!

А заработка мизер, да еще и вчера кто-то графин расколотил.

Красные придут – за самогон не платят, белые придут – за самогон не платят, хлопцы з леса заглянут – только вошей с себя натрусят.

И еще надо ждать этого связного, а за такое точно спалят, вместе с Рахилей и детьми.

[Пулеметчик]

Очередной пан офицер остановился возле шинка, глянул на хозяина. Совсем их благородия озверели, этого вояку месяц откармливать надо, он же бледный, аж зеленый, и тощий, как хворостина, как же он винтовку удержит?

- Вам Шнейдер из Жмеринки не родственник?

- Двоюродный брат,- обреченно ответил шинкарь.

Прапорщик Левшин огляделся и юркнул в шинок.

- Вечером будет, - прошептал шинкарь.

- Та не лякайся, - гуртовой Шульга отодрал луковицу из венка под потолком, ободрал шелуху, захрустел, смаргивая слезы.

[Пулеметчик]

- Як же мне не лякаться, пан офицер, если у меня трое малых детей и четвертый на подходе?

- Та не трусись, - Шульга сунул шелуху в карман, шмыгнул носом, - ты мне краще скажи, чего у тебя на полке, за зеленой пляшкой, плоскогубцы лежат? Ими ж зуб не вырвешь.

Шинкарь возмущенно засопел.

- Пан офицер, я уже десятерым этими самыми плоскогубцами зубы вырвал, никто не жалуется.

Гуртовой поежился. Ему не хотелось стать одиннадцатым пациентом, хотя зуб и поднывал. Да и денег, если уже на то пошло, не было ни шага.