"Ответ большевику Дыбенко"

[Magnum]

Была пишмашинка, но после краткосрочных курсов обучения неграмотных товарищей каретка этого железного монстра перестала двигаться, а клавиша «у» вылетела под печку.

Очень жизненно и знакомо, только буква была другая.

Да отозвался ему с фланга пулемет, будто Чужая Молодица засмеялась.

И славно Чужая Молодица покосила, ох и славно. Будут жены по хатам своих ждать, будут матери сыновей выглядывать, будут дети в сотый раз про спрашивать.

Ветер бы ответил, да нет у него языка. Ворон бы ответил, да не умеет. Волк бы рассказал, да не сможет.

Махновская готика! Одобрям!

[Пулеметчик]

Спасибо

Ходит Шовкун по полю, за ним очкастая милосердная сестра семенит, очки придерживает на переносице. Это волку с вороном убитые - одинаковые, а Шовкун глядит зорко, форму, кровью залитую, примечает. И такое он видит, что прям душа у него белыми цветочками расцветает. Не красные на казацких шароварах лампасы, а вовсе даже синие. Видно, на самом деле уже с Дону- выдачи нет, раз по этим степям зайды сибирские хробаков кормят. Вы ж мои маленькие, вы ж мои кольчатые, кушайте на здоровье. А все уши прожужжали- казаки, защитники рубежей отечества. Кубань – поменяла орла на сокола, или как там тот трезубец толкуется, Волчья Сотня – а бес их знает, не то их всех постреляли, не то они все изобиделись и дезертировали до дому, до хаты. Потому что дисциплина в армии дело хорошее, но мозгами тоже иногда думать надо, когда кого вешать, особенно если ты весь из себя генерал и даже в самой академии учился. А то такой нежный той Деникин, как зеркальный карп, уже и гульнуть своим частям не дает. А теперь и Дон откололся. Хоть якась польза от гетьмана Скоропадского случилась, хоть его уже и след простыл – он всякие договоры понаписывал, а пан бухгалтер те договоры из стола повытаскивал, будто козыри, и вовремя с них пошел. Из приятных политических измышлений повстанца выдернул чей-то почти новый и даже чистый офицерский китель на мертвеце с разрубленной головой.

[Пулеметчик]

Лось сидел на явно помещицком венском стуле с розовой обивкой и думал о превратностях жизни. Сначала штаб, теперь при санитарном обозе, корчит из себя главного врача, хоть и совершенно не медик. Раненых – выше крыши, если цензурно выражаться, лекарства - бинты, карболка, трофейный йод и самогон, и пока еще хватает. Ведь главный врач как раз и занимается хозяйственными делами, и, следовательно, им может быть кто угодно Прогрессор дернулся от чьих-то диких воплей, безуспешно попробовал заткнуть ухо пальцем. Кто ж это так орет? И зачем местному эскулапу Арутянцу понадобились щипцы для сахара, украшение буфета? Вестовой тихо и смирно сидел на сундуке и боялся лишний раз почесаться- поставили его пациента держать, а он как глянул на обстановочку, на стол, кровью заляпанный, на Арутянца ,который и так не особо красивый, а сейчас сам в крови по уши, на то, как хирург в ране копается, да и брякнулся в обморок, чуть не убился. Тоже мне, контрразведчик. Вот и сидит хлопчик теперь в хате, дышит через раз.

[Пулеметчик]

Надо бы пройтись по тем хатам, которые под госпиталь заняты, проверить, что и как, может, хозяйка сало не отдает или еще что-нибудь. Но прогрессор продолжал сидеть на стуле, глядеть в окошко и слушать, как бьется муха в паутине на потолке – а если кто-нибудь знает, что стало с его бывшими товарищами? Если их кости уже по балкам растащили? Лучше не знать, лучше надеяться, что хлопцы просто ушли в рейд на Полтаву и когда-нибудь вернутся. Так ведь у краснопузых- ЧК, они если в плен возьмут, так пожалеешь, что родился. Только чем они лучше своих золотопогонных коллег? Те тоже ремни режут, или сжигают, как испанцы еретиков. Лось хотел спросить, как предпочитает казнить разнообразную контру вестовой, но передумал - человек и так не в своей тарелке, еще обидится.

[Пулеметчик]

Поручик Феоктистов страдал физически и морально. Физически- сначала его чуть не зарубил какой-то гад ползучий, потом его сбросила собственная, любовно вычищенная и заново подкованная на передние ноги кобыла, вследствие чего невезучий поручик на какое-то время отключился. А потом- да лучше б в клочья изрубили. Подобрал какого-то солдата и кое-как доволок до ближайшей деревни. Притащил махновца к его же дружкам!

Журборез, в свою очередь нежился на хозяйской перине, разглядывал потолок и с умилением вспоминал козу Катрусю. Проклятущая скотина тихо, быстро и с большим аппетитом слопала его постиранную тельняшку, пришлось брать чью-то гимнастерку, а оно вот так вывернулось. И тот офицерик, что дотащил, тоже пока живой, сидит себе на печи, думает чего-то.

Феоктистов не думал ничего. И в голове у него крутилась страшненькая болгарская песенка, единственный дедов трофей с войны с турками , «Майдаленка букет вязала, на него слова шептала». Не убежишь уже, не уйдешь, как от тех мертвецов.

[Пулеметчик]

Паша в сто девятый раз обругал художественную литературу, фантастику, альтернативную историю и себя. Почему все его мечты выполняются таким извращенным образом? Зачем было слушать Кайданова? Тот махновец ведь выбирал грамотных для штабной работы! Штаб ведь не в эпицентре фронта! А Лось пошел, как знал, что так и будет. А теперь – жди расстрела, сиди в сарае. И хорошо, если только к стенке поставят, а то белые сегодня не в духе, кто-то у них не так пошло. Корниловцев вроде бы разгромили, подлым маневром да отчаянной рубкой. Причем положили почти всех офицеров, костяк дивизии. Говорят, страшный бой был, от рассвета до заката рубились. А еще говорят – что саботажник у корниловцев завелся и перепоганил им все пушки.

Но к этому славному разгрому Кайданов был непричастен. Интересно, кто-нибудь смог уйти из той засады? Палий вроде бы в седле удержался, но прогрессор достаточно плохо помнил ту схватку. А обложили грамотно, с четырех сторон, трое суток гнали, как охотники - зайцев. Интересно, что стало с Крысюком? Может, тоже в плен взяли, а может- и нет. Хотя сейчас были проблемы поважнее. Паша хотел умереть в восемьдесят лет, и с двумя глазами, а не в двадцать, и при одном взгляде на Кайданова у прогрессора пропало всякое желание погеройствовать. Да, Кайданов – сволочь, анархист и динамитчик, но зачем же его калечить при допросе? Он же без глаза остался, и любви к белякам у него не прибавилось.

Над головой что-то грохнуло, часовой восхищенно матюкнулся. Всего лишь гроза. Жаль, что молния в сарай не попала. А перейти к белым – тогда уже лучше стенка. Они же бюрократы, проверять станут, а нет нигде такого человека. И что делать? Если рассказать им все, так они, во-первых, не поверят, во-вторых, обидятся.

[Пулеметчик]

И не хочется своих товарищей убивать, не один день вместе ехали, не одного человека вместе убили, верхом ездить не дворянин научил, а убивец малограмотный.

Шаги слышно. Может, пообедать дадут. Нет, шпоры звякают, это не Ярчук с паляницей на двоих. И переговариваются между собой, про каурую кобылу и задержку жалованья. Замком гремят.

- На выход! Оба. – чудная компания, седой капитан и три солдата. И не сбежишь ведь, пуля быстрей летит.

Кайданов молча поднялся, стоял, опустив голову, шатаясь, уронив руки вдоль туловища. Прогрессор с тоской глянул на капитана.

- Ну, товарищи, пожалуйте прогуляться. Вас уже заждались,- один из солдат ткнул прогрессора в спину прикладом.

Гроза закончилась, воздух был удивительно чист и свеж. Возле покосившейся хаты стояли еще четверо беляков с винтовками.

- Сюда пожалуйте. Спиной к стене. А ведь могли бы и добровольцами стать?

Солдаты выстроились цепью, капитан стал чуть в стороне, под яблоней, в кружевной тени. Вот, он, шанс- будет жизнь, будет день, будут яблоки-скороспелки. Прогрессор вздохнул и ответил

- Нет.

Расстрелянных бандитов закопали на местном кладбище, чтобы произвести хорошее впечатление на жителей деревни.

[Magnum]

Такой маленький ребёнок не заслужил подобного обращения.

Так ведь война.

[Пулеметчик]

Лось сидел на чужой гимнастерке и истерически хохотал. Он знал, что женский купальник претерпел значительные изменения, но своими глазами увидеть на Циле женский розовый купальный костюм с рюшечками и кружевами. Купальник с кружевами. Мама, роди меня обратно! И смеялся не он один - Василенко заявил, что в эти рюшечки набьется с полведра карасиков и даже принес сковородку. Очерет с каменной физиономией заявил, что в таком количестве одежды Цилечка точно утонет и предпринял попытку ущипнуть свою пассию за мягкое место, надежно защищенное рюшечками и кружевным бантом. Бывший гимназист шестого класса Антоненко заявил, что пусть он сначала напоит лошадь, а потом уже можно и топиться.

Прогрессор кое-как успокоился, привал – дело хорошее и нужное, но, во-первых, сам он плавать не умел, а, во-вторых, когда из всех твоих товарищей по отряду Шульги в наличии есть те, которые ничего не знают, что стало с остальными, то оптимизма это как-то не прибавляет. Да и что будет с вдовой Крысюка, если она уже вдова? Кто ей будет платить пенсию в случае потери кормильца или как там это называется?

[Пулеметчик]

К лагерю приближался всадник, и ехал он не с той стороны. Не то белогвардеец заблудился, не то просто кто-то по делам едет, не спеша, греется себе на солнышке. Кушнир лениво поехал навстречу, смутно надеясь, что это какой-нибудь дядько Петро собрался в город за гвоздями или там мануфактурой. Но неудачное утро, начавшееся с посещения Арутянца, чтоб он здох со своими советами по поводу кондомов и посещений домов терпимости, выросло в такой же неудачный день. Нет же, чтобы какой-нибудь хороший или хотя бы культурный человек приехал, так вместо этого- убивец мирно спящих краснопузых, защитник жабок, гнусь болотная, та ще й не з той парафии. Кушнир не был истово верующим православным, но униатов не любил и считал их тайными германскими шпионами. И теперь – опять терпеть Шульгу. Шо ж это за день такой поганый?

[Пулеметчик]

Солнце землю греет, сорока на ветке сидит, перья чистит, голубь куда-то полетел, жирный да важный, как раз в поджарку годен. Хорошо в Катеринославе живется, мадамочки по улицам гуляют, под ручку с офицериками, дворник, с бляхой на пузе, в белом фартуке подметает, как при царе. Гимназист по улице бежит, поношенный ранец за плечами телепа-ется На базаре - кавуны продают, сладкие, наверное. И люди в приличном платье стоят и смотрят, будто не видели никогда, как арестованных в тюрьму конвой ведет.

Да и смотрят без всякого сочувствие – одно дело глупенькие юнцы или пухленькая стенографистка из городской думы, а совсем другое – два здоровых мужика в наручниках, вида явно не благолепного, махновцы пленные.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

[Пулеметчик]

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Погожий денек выдался, ясный, теплый, да и места красивые, степные. В небе ястреб кружит, ветер травой шелестит, под телегой ведро бренчит. И даже оводы радуются потным лошадям, пикируют, сволочи, жалят со всей дури. Вон там- поле красивых желтых цветочков, хоть сейчас на фотографию. Глянул Романенко на цветочки, аж перекосило его. Сорняк-сурепка на поле разросся, вместо жита-пшеницы, некому то жито сеять было. А городские дурни рты поразевали, этим, как его, пейзажем любуются. Нашли на что таращиться! Вот пароход на рейде или там трактор в поле – на такое не грех полюбоваться

[Пулеметчик]

А зараз зла не хватает. Романенко жахнул кнутом по особо надоедливому оводу.

Бывший гимназист шестого класса Антоненко уважительно присвистнул и вернулся к делу просвещения старших товарищей, объясняя, почему в Африке нету кавалерии и никогда не было. Шульга слушал вполуха, и прикидывал, как бы побыстрей заткнуть этого поганца. Лучше б было отправить его домой, но, во-первых, уцелевшие родственники гимназиста жили аж в Ялте, а во-вторых, он же ж там убьется. И так в степи нашел гвоздь, теперь скачет на одной ноге, и просиживает свои форменные штаны в телеге.

[Пулеметчик]

Лось разнежился под летним солнышком, лениво курил и очень старался не думать. И так Шульга от новостей малость озверел, и так никаких вестей, и так страшно. Лучше было остаться, резать продотряды белых, рассказывать хлопцам очередную книгу Кинга, про Джека Сойера и Талисман, а так - ни боя, ни трофеев, ни своих товарищей. Прогрессор даже Палию бы обрадовался. Тем более он ужастики любит, слушает внимательно, не затыкает на полуслове. Интересно, он бы обиделся за сравнение себя с Волком?

Из вялых сравнений прогрессора выдернул Коршуненко, по-прежнему в своей шубе. Тут жарища, плюнуть сложно, а он – в мехах. А за ним плелся бывший поручик Феоктистов и вел в поводу тощего гнедого мерина

[Пулеметчик]

- Ну шо? – Шульга при виде разведки окончательно проснулся.

- Та як сказать? Разъездов- до хрена и ще трошки, проскочить до Черноуса не получится, я так думаю.

- Он еще и думает,- пробурчал Феоктистов.

- А ты, сынку, что думаешь?

Феоктистова передернуло. Мало того, что он, по дурацкой случайности, превратился в дезертира, мало того, что теперь приходится ездить на полудохлых крестьянских одрах, которые не могут выдержать даже строевой рыси, так еще и неуместная фамильярность.

- Возможно, если не привлекать к себе внимания

Шульга сплюнул. Похоже, предстояла заваруха. Два диска до льюиса, и десяток конных. А як оно выйдет - то неизвестно. А если эта малая капость не перестанет жрать помидоры, то ему обязательно попадут в его ненасытное брюхо, и он еще и помучается перед смертью. Гимназист икнул и потянулся к шестому маленькому, но спелому помидору в корзинке.

Прогрессор ахнул, сунул малолетнему обжоре под нос кулак и скрупулезно пересчитал оставшиеся овощи. Карбованец за помидоры плачено, и вообще, он их жене купил, на засолку. Прямо колорадский жук, а не гимназист – пять помидоров умял, без хлеба.

[Пулеметчик]

Большой город Катеринослав, что и говорить. Собор есть - аж сюда звон колокольный слышно. Музей есть, а том музее – шаблюки добрые да ружья-гаковницы, да пушка старая, что чугунными ядрами стреляет. По улицам чистая публика гуляет, газету «Вести Екатеринослава» покупает. Только краска типографская нестойкая, руки от той газеты черные, ни на курево, ни подтереться. Да и в той газете написано больше про моды в Париже, а про успехи на фронтах как-то расплывчато, все больше списки убитых да раненых публикуют. Шуршит Мацилевич листом газетным, типографию ругает. Ему хорошо, купил себе пирожков, ест. Он не политический, он растратчик, потратил на любовницу три тысячи рублей из городского бюджета, вместо починки водопровода и канализации. Эсеры-подпольщики в карты режутся, на царскую копейку в сотый раз играют. Им тоже хорошо, они не первый раз в тюрьме сидят. А вот Палию – страшно. Хоть бы в одну камеру с Крысюком посадили, все б веселее было. И даже газетные новости не радуют.

[Пулеметчик]

Мацилевич нервно глянул на очередного сокамерника. Скорей бы уже его повесили, бандюга натуральный, глядит волком, вшивые лохмы до плеч. Один из эсеров отложил карты, глянул на новичка – скорее солдат, чем штатский, вероятно, дезертир. Второй эсер, пользуясь удачным случаем, аккуратно вытащил из отбоя туза треф и положил к своим картам.

- Это просто безобразие! Целый разворот занимают парижские моды!- Мацилевич очень хотел узнать о ходе сражений, а список убитых и раненых навевал мрачные мысли.

- И как там в Париже? - копейка перешла к шулеру.

- Там носят длинное и широкое, среди мужчин в моде рубашки-апаш.

- Интересно. А как там с новостями ближнего прицела?- второй эсер почесал спину, лениво перетасовал карты.

- А вот здесь – ничего конкретного. Опять «наши доблестные войска громят недисциплинированные банды выродков-махновцев» и списки.

- Драпают панычи, аж пятки сверкают, - Палий не выдержал, хоть и люди чужие, хоть и страшно, а все-таки хорошие новости в той газете напечатаны.

Мацилевич тяжело вздохнул. Махновцев он не любил с тех самых пор, когда они в обмен на сало сняли с него почти новое пальто с воротником из куницы, на ватной подкладке.

[Пулеметчик]

Крысюк сидел на полу и методично выцарапывал черенком ложки на штукатурке характеристику генерала Деникина. С одной стороны, расклад вроде бы неплохой, тесновато только - дезертир и дедок-самогонщик, который клянется, что ни одну живую душу не травил и ничего в свою продукцию не добавлял. А три солдата и одна вдова, сдающая комнаты, померли совершенно самостоятельно, без его самогона. А с другой стороны - скорее бы уже к стенке поставили. И, може, Устя выйдет замуж за какого-нибудь хорошего человека, чтоб ее не бил, да вещи не пропивал, да на тракторе умел ездить. Крысюк полюбовался на законченную надпись, критически оглядел штукатурку и стал выцарапывать столь же похабную характеристику Троцкого.

Из коридора послышались шаги. Дезертир подобрался, а самогонщик перекрестился.

- Ану, товарищ анархист, пожалуйте на допрос.

Крысюк отдал ложку дедку, медленно вышел, поглядывая на свежевыкрашенные в серый цвет стены. То ли так ту тюрму взрывали, то ли так отремонтировали - все равно стоит и крыша течет, с потолка капает, прям за шиворот.

Вот и пришли, следователь за столом сидит, муху из чернильницы вытаскивает. На полу – коврик соломенный, на стенах – обои в цветочек, на обоях – ой помру от смеху – царский портрет с траурной ленточкой.

- Имя?

Крысюк не ответил.

- Гордый какой, говорить не хочешь. Вот тебя Девясилов завтра по-своему обработает, еще искалечит или убьет. Может, просто ответишь на вопросы?

- Не хочу.

[Пулеметчик]

- Потрудитесь говорить на великорусском языке!

- Не буду.

- Скотина. И не ценишь хорошего обращения. Послезавтра ты мне обрадуешься, как отцу родному. Увести.

Второй подследственный произвел на и без того удрученного следователя Карпенко еще более гнетущее впечатление. Если первый анархист еще мог сойти за усталого, нестриженого солдата, то вот этот глядел весело и нагло, будто на сельском празднике, за две минуты до драки.

- Имя?

- Нашо тебе знать, як меня звать?

- Тоже, мне, гордый карбонарий. Умолять будешь о смерти.

- Побачимо, як казав слепой,- Палий оскалился.

- Увести. Я б на твоем месте ноги все-таки помыл.

Палий критически оглядел коридор, пол с лузгой и кусками штукатурки. Ноги надо мыть, если, к примеру, в хате чисто или в штабе чисто. А тут – ступать противно. Если они все поремонтировали после неудачной попытки взрыва, батько слабоньку взрывчатку взял, только стекла повышибало в тюрьме, то чего – краска - пузырями, нары – сесть боязно, труха с них сыпется, и такой свинушник на полу?

[Пулеметчик]

Девясилов уже с утра был не в духе – у него вылетела серебряная пломба стоимостью целых пять рублей! И так дантист озверел, такую сумму запросил, так еще и трех недель не продержалась. А еще и протокол предыдущих допросов лежал на столе и радовал глаз белизной листа. Понятно, что Карпенко – старый человек и не умеет обращаться с этой напастью. Ничего, если это действительно махновцы, то они об этом пожалеют. Нечего было бросать офицеров в Днепр с моста. Девясилов плавать умел, в отличие от некоторых, но новые бриджи ему было жаль до сих пор, спустя год с лишним.

Ага, вот и первый кандидат на отбивную!

[Пулеметчик]

Боже ты мой, есть на свете справедливость! Только про бриджи вспомнил - вот он, штанокрад проклятый! Что-то ты сегодня не такой веселый, как тогда, летом. Интересно, куда ты приспособил мои оторванные погоны, паскуда? У тебя, гнида щербатая, целая связка в кармане была, и все - офицерские. Стоишь, в пол смотришь. Кафеля никогда не видел? Это такая глиняная плитка, ее очень легко мыть.

Крысюк молчал. Что тут скажешь? Убьют и убьют. Да и не помнил он всех убитых офицеров, больно надо!

Сознание возвращалось кусками – холод и боль. И каменный пол. Аж обидно – все еще тюрьма, все еще Катеринослав. Перепуганный самогонщик и слишком веселый дезертир. Как же ж дезертиру не веселиться – и бублик достался, и вешать завтра будут.

Видно, нет у контры патронов на расстрел. Лучше б у них и шомполов не стало.

[Пулеметчик]

Над степью повисла ясная летняя ночь. Звезды указывали дорогу разным ночным жителям, стреноженные кони мирно хрупали травой. Все бы хорошо, да тошно Шульге, и совсем не от самогонки-картоплянки. На чердаке у хозяина не только старый хомут, да ящик гвоздей, а еще и хтось подстреленный. А точнее – Могилин. От же ж везучий! И рассказал Могилин много чего интересного, куда отряд Кайданова делся, да как сам Могилин до жилья добирался.

Вот и сидит Шульга у стола, самогон мимо кружки льет – ну як же ж так? Як же ж можно в такую простую засаду попасть да таких хлопцев положить? И сам Кайданов выкрутился, сволота – расстрелян.

[Пулеметчик]

Прогрессор молча подставил свою кружку под мутную струю самогонки. И как же поделикатнее сказать вдове Крысюка, что она теперь вдова? И у Палия тоже семья была, если Лось правильно запомнил россказни Паши. Да и сам Паша был не таким уже и плохим человеком, даже старался прививать товарищам и малым детям зачатки гуманизма – по мере сил не давал им стрелять по чужим кошкам и собакам. Бывший студент вздохнул, мрачно дожевал кусок яичницы – мертвым хорошо, а живым надо воевать. А слухи доходили сам разнообразные и один другого хуже - Деникин вроде бы вышиб красных из Киева, но лучше никому, кроме самого Деникина, не стало. Никифорова куда-то делась, не то рейд на Одессу неудачный у нее вышел, не то строит она хитроумный план.

[Пулеметчик]

Заскрипела дверь. Прогрессор дернулся, уронив второй кусок яичницы себе на штаны – здоровенная фигура в проеме. Нет, не Палий. Это кто-то из дружков Коршуненко пришел, на часах стоял. Шульга медленно встал, спотыкаясь на каждом шагу, пошел к двери. Если он думает, что в таком состоянии может сменить часового, то будем надеяться или на быструю смерть, или на то, что все золотопогонники на четыре версты вокруг устали и хотят спатоньки. Лось подтянул когда-то новые и шикарные штаны, по-прежнему с синими лампасами, и последовал за командиром – вдвоем точно как-то отстреляемся,

- А ты шо тут забыл? – Шульга закусывал самогон не яичницей, а хозяйской цыбулей, и перегар от него был убойным. – Иди спать, ты ж и днем ничерта не видишь.

Прогрессор сначала открыл рот, намереваясь огрызнуться, но только зубами клацнул. Если ты такой крутой - пожалуйста, стой себе до утра, а я пойду давить хозяйских клопов.

[Пулеметчик]

Но то ли самогонка была с какими-то нехорошими добавками, то ли день такой выдался - и сны не принесли ничего хорошего – полуразрушенная темная башня в осеннем поле грязи по щиколотку, и слишком хорошо знакомый человек со старой фотографии возле ее ворот, человек, которого можно бы было назвать стрелком, человек, который и был стрелком, в прямом значении этого слова. Вот только заходил он или выходил?

Следователь Карпенко на этот раз решил совместить полезное с приятным – если допроса опять не получится, то он хоть попьет чайку. Не китайского, конечно, а нынешнюю морковную гадость с розовыми лепестками. Розочку для лепестков Карпенко лично вырастил у себя на подоконнике.

- Ну что, надумал? - неизвестный хам глядел все так же весело и нагло, будто не встречался с Девясиловым. Но старый следователь прекрасно знал, что прошлый допрос состоялся, хоть и не принес никаких результатов. Да и у самого бандита вся физиономия в крови.

- Молчишь. Вот и похоронят тебя, как неизвестного, - Карпенко пригубил чай. Коммунист на третьем допросе разве что краковяк не танцевал, так хотел сотрудничать, а этот молчит и глядит в упор.

- Ты что, оглох?

Мотнул бандит черными лохмами, мол, понимаю, да говорить с тобой не желаю.

- Не глухой, значит. И ради чего так себя мучать? Ради общих женщин или дармовой большевицкой овсянки?

- Я не большевик.

- Сейчас так много партий развелось. И в какой же такие упрямцы водятся?

- Я ничей.

- Правильно говорить «беспартийный».

- А ты меня не вчи. Я тебе не сын и не подчиненный, - Палий облизнулся. Опять с этим допросом голодным останется. Растратчик вышел, подмазал кого-то там – и гуляет на свободе, а эсерам никто передачи не носит. А юшка тут паршивая, крупина за крупиной бегает с дубиной, только и радости, шо соленая. Хоть мышей лови на второе.

- В карцер захотел?

- А там крыша не тече?

Карпенко мысленно схватился за голову. Он что, издевается? Не похоже, говорит спокойно, смотрит тоже спокойно, держится нагло.

- Я б на твоем месте подумал. Неужели жить не хочется?

- Я б на твоем месте тоже подумал. Потому и мовчу.

- Логично. Ты ж на своих дружков надеешься, что какая-нибудь банда выродков захватит город и ты выйдешь на свободу. Только ты до этого можешь не дожить.

- То в вас банда у погонах.

- А у твоих дружков такое снабжение, что на тебе одежонка, которую стыдно натянуть на пугало.

Палий хмыкнул. Он же не в театр идет. И чем же белогвардейской паскуде не понравились его штаны? Хорошие клеши, у какого-то морячка в дурня выиграл, не драные, с карманами.

- Снабжение у нас получше, чем у вас. Сапоги кожаные, а не с тряпок, як вам присылают. А гимнастерка у меня от вошвы дегтем пропитана.

- Да ты и в настоящей армии не был, что про снабжение можешь знать! – Карпенко в очередной раз вспомнил, что от сына долго нет писем.

- Та не вищи, был я в армии. Немчуру бил, бо два дурня горшки побили. Так что я знаю, як в кашу мяса недокладывают, та як зимой в сапогах с бумажными подошвами ходить.

- И присяге изменил.

- Нет. Як Николашка хвост поджал, так присяга и кончилась! - Палий пригрелся на солнышке, его никто не бил, и даже наручники были затянуты терпимо.

- Жаль, что ты на неправильной стороне. Девясилов тебя попросту забьет досмерти. Увести.