"Ответ большевику Дыбенко"

[Пулеметчик]

Им хорошо, а кому-то надо ехать к Шульге и докладывать. Прогрессор нерешительно глянул на бесхозного коня. Стоит себе мышастый посреди улицы, заседланный, голову понурил. Интересно, чей он? Если что, так потом верну хозяину. Лось порылся в карманах, жаль, нету ничего съедобного, морковки или там сухаря, осторожненько подошел сбоку. Стоит, не шарахается. Прогрессор почесал мышастому холку, выждал минуты две для приличия, огляделся вокруг и взгромоздился в седло.

Степь, зеленая, бесконечная, старая, кровью напоенная. Кто только по ней не несся за все времена – а трава растет, прорастает сквозь пустые глазницы черепов, и ветер шелестит да играет знаменами. И милые, невинные, безгрешные птички, которые прицельно гадят с высоты. Лось матюкнулся, попытался оттереть рукав пучком травы. Уже и село видно, Илько торчит конным памятником, в бинокль смотрит.

- Ну як?

- Село взяли. Убитых одиннадцать, а контру не считал.

- Дальше не умеешь?

[Пулеметчик]

Прогрессор оскорблено промолчал. У каждого человека есть чувство юмора, но у Гармаша оно было довольно-таки странным, под стать ему самому. Логичнее бы было, если бы Гармаш стал каким-нибудь петлюровцем, но, вместо этого, он себе превесело гулял по степям с восемнадцатого года, успешно дезертировав от немцев и с превеликим удовольствием, даже не сменив форму австро-венгерскую, их изничтожая.

Шульга сидел на крыльце, строгал деревяшку ножом.

- Шо стал?

- Белые выбиты с позиции, село взято, у нас потери – одиннадцать человек.

- А шо таким голосом докладываешь?

Лось не ответил, развернулся. Мышастый укоризненно глянул на всадника - такие вкусные цветочки растут!

- Пулемет отбили?

- Отбили, максим зеленый, мозгами обляпанный, с водяным охлаждением – одна штука.

- Так. Злазь. Пошли.

Прогрессор подчинился, привязав коня как можно дальше от цветов.

Командир по-хозяйски прошел на кухню, налил кружку самогона, свежевыгнанного, утреннего, прозрачного, сунул кружку прогрессору. Лось не заставил себя упрашивать, за-жевал куском хлеба.

- Легше?

Прогрессор плюхнулся на хозяйскую табуретку. Да тут не сорок градусов, а побольше будет, вяло кивнул.

Шульга молчал. Что тут еще скажешь? Деликатная у студента натура, что и говорить. И дезертиров шкода, все ж до нас пришли.

Что-то квакнула кукушка из хозяйских часов, пружина плохонькая, вот и не кукует она.

- Пять часов. Иди до дяка, тебя там ждут, мабуть,- командир протянул прогрессору здоровенную луковицу,- до твоих Ярошенко поедет, он дорогу знает, у него там кума живет.

Лось кивнул, вышел, отвязал мышастого, повел за собой. Будем надеяться, что жена не учует, да и конь хороший, сытый, холеный. Вот и Ярошенко едет, быстро он собрался. Интересно, если у него кума, то он ей вроде как кум. Это что, с ним кто-то детей крестил? Безбашенные тут люди, что и говорить. Ярошенко в четырнадцать на войну с германцем сбежал, парень здоровый, чего бы ему не верить, а там – гуляй, пехота! Вот он и гулял, и пятый год не устает. И с пулеметом неплох - с гочкисом управлялся, и с дуже нежным французским пулеметом может. А по местным меркам – это очень даже неплохой кум, хозяйственный такой- то принес, се принес, да еще и банку огурцов на закусь. Уже и ворота дьяковы показались, кошка на них сидит. И теща за воротами стоит, в позе Наполеона.

- Ничего конячка, сытая.

- Голодная,- прогрессор старался дышать в сторону, - и я голодный. Я с утра не емши.

- Какие новости?- и тесть вышел.

- Неплохие, село взяли, белых вышибли да пулемет у них отбили. Пулемет исправный, хоть сейчас стреляй.

Дьяк пожал плечами. К военной службе он был негоден, по причине сильной дальнозоркости и общей доброты характера. Все эти военные безобразия особой радости у него не вызывали. Скорей бы та война закончилась, людям плодиться надо.

[Пулеметчик]

Лось решил не рисковать – и так денек поганый выдался, еще с женой поругаться не хватало для полного счастья. Лучше пойти в гости к Крысюку. Но в хате творилось что-то странное. Во-первых, там торчал Григоренко, который увлеченно пояснял, как куда-то пройти, пользуясь при этом словами «отамечки» и «туточки». Во-вторых, сам Крысюк сидел на табуретке и подвергался стрижке. С чего бы это? Он же вроде бы не вшивый сильно, да если и вшивый, так проще голову помыть керосином, и керосин явно был. И Заболотный, в уголочке примостился. А вот это уже хуже, он вместе с Татарчуком за разведку отвечает, причем не за подглядеть, кто там на хуторе.

- Понял?

- Та понял, понял. Треба выйти на хлопцев з лесу и прощупать почву.

- Ой, не нравится мне это,- вздохнул Заболотный,- там же краснопузенки. Они любого расколют.

- Та ну,- Крысюк ощерился, - так-таки и любого? Я немцев резал, когда все эти чекисты дружно ели селедочный хвост и трусились от новостей с фронта.

- А в ВУЧК ты тоже зубы скалить будешь?

- Замовкни. Мне после полубокса уже ничего не страшно,- Крысюк дернул головой.

- Это не полубокс, это называется стрижка под горшок, -Крысюк повернулся к дверям, ножницы клацнули вхолостую.

- Яке ВУЧК?- Устя так и застыла с ножницами в руках.

- Яке, яке. Звичайне.

- А стричься зачем?

- А где ты видел мирного селянина-хлебороба с такими патлами?

- Ты засылаешь шпиона?- прошипел прогрессор.

- Не я, - Заболотный показал куда-то вверх и вбок,

- А почему не кто-нибудь образованный?

- У него есть опыт подпольной работы.

Устя оставила в покое ножницы, разревелась в голос. Крысюк молчал. Во-первых, он и сам хотел, во-вторых – такая ее женская доля, ждать да плакать.

- А куда?

- В Киев,- мрачно сказал Григоренко,- будет жрать теткины бублики на халяву.

- Это если я ее найду, - Крысюк почесался под воротником.

- Як –то – не найдешь? Я ж все понятно рассказал.

Прогрессор только вздохнул. Крысюк, даже со стрижкой, никак не тянул на адъютанта его превосходительства. Но, с другой стороны – а почему бы и нет? Если приказ был сверху, то у батьки за тачанкой тоже не дураки едут. Да и Заболотный тоже не вчерашний. Офицера, во-первых, нет, во-вторых – его проверят. Образованный тоже человек, про которого есть данные – аттестат, записи в деканате, записи на службе. А Крысюк, согласно фамилии, шмыг-шмыг по городу, может, что-то и узнает. И интересно, какие это хлопцы з лесу? Какие-нибудь дружки петлюровцев? И что они задумали? Саботаж? Акт иллегализма, который подгадит большевичкам? И уцелеет ли при этом акте Крысюк? И что станет с его гипотетической вдовой, которая сейчас ревет в три ручья, никого не стесняясь?

[Пулеметчик]

Глава девятая

Поезд, задребезжав всеми сочленениями, остановился на вожделенном киевском во-кзале. Люди поспешно слезали с крыш и выходили из вагонов. Всякие люди - старичок в когда-то модном сером костюме, малец в потрепанной гимназической форме с подозрительным шнурком на тощей грязной шейке, толстая старуха со сломанным кружевным зонтиком, рябая девица с восемью тугими торбами, разнообразные личности в плохо сидящем партикулярном платье, но с военной выправкой. Беспризорник Грач привычно оглядел приезжих и пристроился за кем-то, который слез с крыши вагона. Грач хорошо разбирался в людях - вот, в черном пиджаке - офицер, не ниже унтера- загар характерный, походка, правая рука к левому бедру тянется. И сколько тут этот дурик проживет? Вот - спекулянтка побежала, три платья на себя напялила, еще и парасольку несет, нужная женщина. Там – беженцы какие-то, растерянные да напуганные. Вон тот гимназер – наган под курткой прячет. А этот, шо с крыши слез – интересный. Грошей нет, раз на крыше ехал, в Киеве первый раз, потому что смотрит вокруг да глазами хлопает, а для беженца он сильно спокойный. И не офицер, шаг не чеканит, только сморит он не так, як дядько Иван из села, шо капусту продает. Не восторженно.

Грач осторожненько попытался выудить из кармана у приезжего что-нибудь ценное. Может, даже часы с музыкой. Кисет! А потом Грач понял, что его цапнули за руку.

- Таке мале, а вже паскудне,- Крысюк такого не ожидал. А убивать маленького вылупка не хотелось.

Грач понял, что зря он полез к вот этому незнакомцу в карман. Надо было к тому старичку, этот убьет, як вошу задавит. И держит крепко, не вывернешься. Ой, хотел же финку взять!

- Та пустите, та я ж вам ничего не сделав!

Крысюк тряхнул головой. Ну и деточки повыростали!

- Знаешь, де Куреневка? Проведешь- отпущу, еще и закурить дам. Нет- отдам полиции.

- Тут вже милиция. Ще хуже стало. Вы шо, с госпиталя? - Грач попытался вырваться. Не получилось.

- Ты иди, иди, Як дойдем – так и отпущу.

Грач плюнул, Похоже, действительно нужно вести этого стриженного на Куреневку. А если он чекист? Стриженный. А башкой вертит часто. Может, самому его в ЧК сдать?

- Ты иди, иди. Я с утра не жрамши.

- А шо так?

- А такой, як ты, у меня в Фастове все три карбованца вытянул.

Грач промолчал. И что ж ты за один? Не офицер, не беженец. Может, из лесу вылез? Есть тут такие, продотряды режут. Так я ж невиновный человек! Ни у кого еду не отбираю!

[Пулеметчик]

Стемнело. За заборами лаяли собаки. Крысюк огляделся вокруг- село селом, даже той церквы не видать, гора мешает. Поганец трусился мелкой дрожью – замерз, что ли? Вроде ж и не сильный ветер. Так, теперь ищем хату с красными ставнями.

- Дядьку, вы ж казали, шо отпустите,- запищал поганец

Крысюк разжал руку, выпустил грязное, тощее, как куриная лапа, запястье воришки, потянулся за кисетом.

- А я не курю.

- Лучше б ты по карманам не шарил. Или у тебя духу на серьезные вещи не хватает?

- Яки таки вещи? Шубу снять?

- Тю. Тут всяка мразота гуляет, у людей последнее отнимает, а ты про шубу.

Грач не стал расспрашивать, а рванул на родимый вокзал, там спокойнее и нету злых собак. Ему не хотелось вести политические беседы с непонятно кем. Вдруг это чекист, которому для ровного счета не хватает как раз одного контрика? Очень этот стриженый непонятно сказал.

Крысюк прошел чуть дальше по улице, чиркнул спичкой – ага, вот. И калитка закрыта, а за забором собацюра аж заходится, здоровая, чуть ли не с теленка. О, а вот и бабка вышла, гладкая такая бабка, в чепце.

- Кого принесло на ночь глядя?

- Я от вашего племянника! Мне переночевать только, я дальше утром пойду! – а бабка-то с пистолетом, в руке браунинг держит.

- От какого племянника?

- От Ивана, он вам кланяться велел.

Калитка открылась. Собацюра внимательно смотрела на гостя, прижав уши. Хорошо еще, что цепь толстая.

[Пулеметчик]

Много людей по Киеву ходит, по сторонам глядит, по делам своим спешит. Вот на рынке спекулянтка платье продает, новое, почти неношеное, только такую цену заломила, что проще модницам потерпеть до очередной смены власти. Откуда-то кашей тянет горелой – пролетарская столовая на углу. Мальчик с корзинкой бежит куда-то как угорелый. Все, добегался, споткнулся на ровном месте да и ляпнулся носом вниз, да еще и корзинку выпустил, яичница теперь на мостовой знатная.

Крысюк брел по улице в поисках трамвая, который тут был еще при царе, и думал о своей дурости. Вся эта комбинация ему очень напоминала хитромудрый способ рыбалки – на живца. Надо было послать в Киев, скажем, Волина, тем более он сам оттуда, город знает, да и человек важный, начальник культпросветотдела, при батьке крутится, любого уговорить может. А что толку посылать рядового бойца, который недавно грамоте обучился и ничегошеньки не знает? Може, на обычного человека никто не подумает? Эти, з лесу, тоже не столбовые дворяне в сорока поколениях. Только для успокоительных размышлений времени уже не было. Надо было раньше думать, а не соглашаться.

Чужой это город, и слишком здесь много красных тряпок висит, а фонари - пустые, а жители – трясутся. Вдруг придут и за ними? В ЧК разговор короткий – допрос, хоть и не знаешь ты ничего, а потом - милосердная пуля в затылок. Вон, идет по улице офицер переодетый, тоже хвост поджал, озирается, рожу кривит. Сам не прочь был стариков и детей рас-стреливать, пусть теперь на своей шкуре почувствует, как это. А швырнуть чекистам гранату в окно – это у офицерика снаги нету, они только последнее забирать умеют и ныть об утраченной славе. От дурные.

Крысюк на всякий случай еще раз пощупал кисет - кроме табака и бумажек, там еще и документ лежал, четвертушка писчей бумаги с затертой, еще царской печатью. Настоящий документ, между прочим. Хоть фамилию меняй, на Пацюк. А то нету нигде Крысюка, кроме книги церковной. Прям невидимка какой. Это ж надо! Тут не конка по рельсам ходит, а на этом, шо лампочки от него горят, трамвай едет. А народу ж там! Як тещины огурцы в банке, да и то, огурец хоть ухватить можно, ще й на вагоне якись поганцы прицепились. Як же ж влезть?

[Пулеметчик]

Со второго раза удалось. На одну ногу наступили, второй ногой Крысюк нечаянно сам наступил женщине на подол. А нечего в такой длинной юбке по трамваям лазить. А через остановку терпение у махновца лопнуло окончательно. Вот пусть Волин в этой кишкодавке и ездит! А меня туда больше даже тещиной буряковкой не заманишь. Хорошо, красиво, липа зеленеет, в канаве дохлая ворона лежит, у какого-то старичка документы спрашивают. Только бы до меня не прицепились, бо краснопузенкам чего-то не нравится старичок. Може, он при царе богатый был. Крысюк подумал-подумал и решил покурить в другом месте. Например, возле того товарища, что льву пасть раздирает. Люди кажут, что как Лавру строили, то эти двое аж закаменели от удивления и вода со льва потекла.

И те люди просто в очи брешут! Якие ж они каменные, если они бронзовые? От и не стыдно ж таке казать! А еще така богомольна баба была, вечно в Лавру на Великдень ходила молиться. О, знакомец-поганец, воду хлебает. Грач оторвался от струи, зыркнул вокруг. Никого нету - ни чекстов, ни легавых, ни солдат. Дамочка с дитем гуляет, на дамочке платье старое, ботиночки порыжелые, часики на шее висят, только малюсенькие и облезлые. И дите чихает и чихает. Ох ты ж черт! Опять этот, вчерашний, стоит, курит. Он за мной ходит чи як?

- Дядьку, ну шо вам от меня треба? Чи вы знову заблудились?

Крысюк затянулся, мотнул головой.

Грач понял. Он когда-то видел, как товарищ Кольцова, хоть и сестра родная, но дура, революционно постриглась. А коса у нее была – ну до заду точно, так она потом от так точно головой трусила. Интересно выходит. Если он сдает этого приезжего в ЧК, то ему, може, дадут часы с музыкой. Будут часы вальс играть, когда крышку открываешь. Вот только - як бы не получилось, как с товарищем Кольцовой. Она-то им верила, даже хотела до Миронова, на коне ездить, контру из карабина стрелять, а ее узяли – и на «Алмаз». Не знал Грач, при чем тут алмаз, все равно ее обыкновенно шлепнули у стенки. И попробуй такого сдать, он людей больше поубивал, чем сам Грач на свете дней прожил.

Крысок выудил из кармана пиджака половинку бублика, оглядел со всех сторон, неожиданно протянул беспризорнику.

- На, паршивец. Ты ж мне вчора дорогу показал.

[Пулеметчик]

Беспризорник не заставил себя упрашивать, слопал выпечку в два укуса. Нет, можно бы было его спросить, разузнать кое-что, но воно маленьке та й сопливе, и может работать на чекистов. В Мариуполе такие хлопчики офицеров указывали за милую душу и что-нибудь из одежды покойничка – ремень, шпоры, аксельбанты. Особенно за аксельбанты - такая мормышка выходит, шо рыба в очередь стает. И поэтому был нужен другой план, как можно дальше от чекистов. А то ходят тут, як коровы по лужку.

Крысюк докурил, глянул на небо. Надо было что-то делать, вот только – как? Бросить гранату в окошко чекистам? А вдруг не взорвется? Да и можно убить какую-нибудь пишбарышню в розовых чулочках, а главный чекист якраз засядет у клозете с журналом «Красный Ворон». От интересно, почему ворон – красный, если он черный? Да и сами коммунисты тоже не сильно и красные, от если шкуру с них содрать – тогда – да. Но мечтать- то дело хорошее, а он же сюда не бублики есть приехал. Крысюк догадался. Вон, прет куда-то отряд человек в семь, с телегой. Хорошо так одетые, сапоги смазанные, куртки кожаные, морды сытые. Революционный пролетариат едет продотрядом по селам.

- Товарищ командир! - Крысюк обратился к самому важному продотрядовцу, в картузе с красным бантиком.

Командир обернулся, медленно, важно, глянул на незнакомого человека.

- Если вы хлеб искать едете, то можно мне с вами? Я хоть и контуженый после германского фронту да румынских газов, да стрелять ще можу.

Командир поцокал языком. Ну надо же- кто-то сам хочет в продотряд!

- А ты вообще кто?

- Крысюк,- в доказательство этого Крысюк выудил из кисета документ и сунул под нос командиру. Командир засопел. Кажется, доброволец был действительно контуженный по самы уши.

- Это я понял, я тебя про партийность спрашивал.

- Я, это, беспартийный. Я в госпитале с шестнадцатого лежал, только сейчас выпустили.

Продотрядовец без шапки сострадательно матюкнулся. Вот как в жизни бывает, товарищи – кто-то сразу идет верной дорогой, а кого-то колотит и трясет, будто пол в дилижансе.

- А стреляешь хорошо?

- На фронте пулеметчиком был, немчура только и падала. С пистолета еще могу, - махновец вытащил из-за пояса наган.

Да, действительно человек хворый - уже пистолет с револьвером путает. Ничего, сойдет на один рейд. Продотрядовец в штиблетах высказался бы против новичка, но его не спросили. Пусть себе едет эта жертва проклятой царской политики на телеге, весу в нем немного, волы не устанут.

[Пулеметчик]

Вот и село показалось. Терновка, прицепилась к кручам днепровским ,хлеб растит, буряки, картошку, молоком жители торгуют да салом, кулачье проклятое, ненасытное, самогоном залились по зенки, никакой революционной сознательности. Много в Терновке хлопцев молодых, да только не под те флаги пошли, совсем не под те. Ну сказано же- кулачье. В семнадцатом землю поделили и теперь – умереть за нее готовы, а вовсе и не за мировую ре-волюцию и освобождение угнетенных товарищей от цепей капитала. Спалить бы это гнездо вражеское к такой-растакой матери.

Пусто на улице. Оно и понятно, день на дворе, это рабочий восемь часов отработал – и домой пошел, а крестьянин дотемна работает. А сейчас как раз удобно, отпора никого не будет, кто по хатам сидит - старики слабые да дети малые. Собака лаем захлебывается из-за тына. Хорошую хату себе кулак отгрохал, беленую, бляхой крытую, просторную. И сарай вместительный, и подвал. Много хлеба можно будет взять! Командир продотряда постучал в дверь. Крысюк шел за продотрядовцем.

Дверь неожиданно легко распахнулась. Из сеней грохнул обрез. Крысюк шарахнулся в сторону, выстрелил в спину продотрядовца в штиблетах. Бедолага и за винтовкой потя-нуться не успел. Из окошка напротив высунулся немецкий карабин, плюнул огнем. Прод-отрядовец без шапки упал на колени, попытался выстрелить в ответ. Еще двоих уложило гранатой. Продотрядовец в синих штанах рванул к реке. Крысюк аккуратно выстрелил ему в голову.

Продотрядовец с двумя револьверами икнул и поднял вверх руки. Жить ему хотелось больше. По селу хлопали двери, люди выходили на улицу.

- А ты шо за один?- на Крысюка надвигался тощий тип в поношенной, застиранной до белизны немецкой форме без знаков различия. Двое хлопцев тем временем умело вязали продотрядовца.

- Махновец.

Продотрядовец заматерился во весь голос.

- И шо ж ты тут забыл, махновец?

- В гости до вас приехал. Да посмотреть, чи правда тут так погано, як люди кажут, что есть человеку простому нечего, а у коммунистов щеки из-за спины видать?

- Слепой, шо ли? Сам не видишь?

- Та бачу. Потому батько наш и послал людей по всей Украине. Чтоб не лизать тех коммунистов, а резать, як курей до холодцу. И в союзе теперь мы с Петлюрой, послал он ему две сот-ни горлорезов опытных.

- А шо так мало?- пискнул курносый и босой на левую ногу боец с сапогом в руках. Зачем коммунисту сапоги? Он вже мертвый.

- Так нам от Деникина фронт держать треба, ,- Крысюк подошел к убитому в синих штанах, ловко сдернул с него куртку, одел.

- Та шо ж это такое!- завопила какая-то женщина с ведром воды. – Та еще и Деникин на наши головы! От у меня кума в Киеве живет, то она кажет, шо Деникин вже нваступает и через три дня Киев займет.

- Побачим,- тип в форме развернулся, собираясь уходить.

- А куда ж это ты намылился? – женщина поставила ведро,- тут все твои хлопцы, хай отдохнут трошки, горячего поедят. Если отаман – Голодный, так они тоже голодать должны, по-твоему?

Тип рассмеялся.

- Зараз, только с контрой закончим.

Продотрядовец уже даже и не матюкался, а просто верещал. Не хочется ему в могилу, только безглазому жить на свете очень тяжело и временами, вот как сейчас, еще и очень больно. Так тебе ж легче будет, снизу уже три товарища, да и на тебе трое будут. Тепленькая компания, еще и не остыли. О, уже и закапывают. Не скучай, коммунист. На том свете сочтемся.

Крысюк облизнулся в предвкушении обеда и зашагал вслед за Голодным.

[Пулеметчик]

И галушек хватило и на самого атамана, и на жену, и на гостя, и трем прожорливым хлопчикам, маленьким и замурзанным. А вот все остальное не радовало – двадцать человек, пятеро из них – конные, семь гранат, вооружение по большей части обрезы. Было бы больше народу, но многие поуходили до Петлюры. Еще винтовки да маузеры трофейные, человек пять тоже вооружить можно, да и кони сгодятся. Для налета на банк какой - в самый раз численность, а для серьезной борьбы мало, ой мало. Да и за продотряд мстить придут, страшенный бой будет. Токо бы газами не потравили. Пулемет бы хоть какой, тогда б красные по-другому бы запели. Де ж его взять? И как при этом уцелеть самим? А если б установить той пулемет на том горбочке, то была бы прекрасная огневая точка. Галушки унюхала чья-то то ли теща, то ли свекруха, пришкандыбала к столу с мисочкой, глянула на чужого человека подслеповатыми глазами.

- Все воюете.

Голодный дернул плечом, продолжая жевать.

- А чего воюете? Потому что царя скинули.

- А то при царе не воевали,- лениво огрызнулся атаман,- то до японцев прицепились, то австриякам хвоста прищемили.

- От вы человек старый, отгадайте таку загадку- Адам пашет, Ева прядет –есть над ними царь на троне, в короне? - Крысюк отодвинул от себя полумисок, уже просто не лезло в него больше.

Бабка оскорблено удалилась на печку, прихватив свои галушки.

[Пулеметчик]

Стемнело. Не горят в Терновке огни - не город, нечего зря керосин палить. Ночь для того и ночь, чтоб спать. Это днем упахались, укопались. А сейчас только часовые по кустам сидят, да кажаны над ними пролетают, наперегонки с совами. И махновец возле кладбища стоит, в рукав курит, чтоб огонька не видно было. Тоже часовой, хоть и пришлый. Крысюк докурил, глянул через плечо на могилы. Вот в такую ночь всяка пакость и вылазит. Не мавка из лесу, так коммунист откуда-то. И мавка в этом плане даже лучше- загрызет да спать пойдет, а коммунист- он же не только убьет, а еще и все позабирает да в газету про тебя всякую гадость напишет, на весь белый свет опозорит, «кулацким белобандитом» окрестит. Та у тебя бы все кишки полопались, если б тебе так работать пришлось, як мне те буряки в одиночку сапать. И, заради всего святого, где автор той клятой статьи нашел белобандита-махновца? Ото ж як? Ото ж шо надо пить и чем закусювать? Тут буряковка не подходит. Чи он рожек наелся и самогонкой с порченого зерна запил? А некоторые люди сейчас спят в тепле, уюте и жинка под боком. А от моей, може, и костей не осталось. И насколько можно верить тому, шо про Деникина кажут? Если белые Киев займут – они тоже за хлебом по селам пойдут. И только такая разница будет, шо если красным продотрядам сопротивлялись, то пострелянные люди будут да порубанные, а белым – то повешенные.

[Пулеметчик]

Уже и день белый, нет в селе никаких бандитов, да вы что? Тут люди мирные, многие с войны калеками поприходили, им бы только свой шмат земли кое-как обработать да тро-шечки самогонки выгнать. Правду говорят, лес – повстанцу хата. У вас про степ кажут, а нам – лес привычнее. Собрал Голодный все свое войско, собрал ради дела опасного. От ес-ли от Терновки сначала направо, а потом – на дугу, то там будет Демьяновка, а там стоит ЧОН, и у них пулемет точно есть. К ночи доберемся, и, если все выгорит, то будем мы с пулеметом. А если нет – тогда постараемся пострелять их как можно больше. Молча идут, что говорить – все уже вчера сказано, кого-то благословляли, будто на плакате белогвардейском, а кого и прокляли. Только что лучше – чтобы мать прокляла или от голоду сдохнуть?

Старые люди кажут, что нет ничего страшнее материнского проклятья. Да так было, когда они молодые были, а сейчас – и поля минные, и газы отравляющие, и еропланы клятые, бомбы на головы кидают, и Деникин, и Шкуринский, и красные со своими выдумками навроде продотрядов. И всего лишь слова старой женщины. Не пули, не сабли, не штык в брюхо – просто слова. Что слова сделают человеку, который с одной войны пришел, да в другую угодил?

Да и перед гостем, шоб его об дорогу, - неудобно. Они и Мариуполь взяли, и белых бьют, и на одного комиссара целую гранату извели, а мы – сидим, як тарганятки за печкой. Повесили пару комсюков да продотряд перебили, тоже мне, борьба против диктатуры пролетариата. Махно хорошо, он свиснет - сорок тысяч придут. А Голодному – не очень, то ли красных боятся люди, то ли белых, вот и пришли до него те, кто до пана бухгалтера не попал.

[Пулеметчик]

И Кожух из хаты вылез да карабин свой снова на плечо закинул. Видно и впрямь допекли человека - он с германской войны Егория принес да шесть нашивок, за ранения. Идет, хромает - нога у него в колене не сгибается, к строевой не годен, да и глаза одного нету, тоже правого. А за ним – малой Дорошенко в трофейных сапогах, идет, як до тетки в гости. И что теперь делать? Як продотряд стрелять - так ему никто и слова не казал. Як он сапоги с комсюка снимал - та носи на здоровье. А як уже на настоящую войну – так что, домой его гнать? А надо бы было, сколько ему там, до войны пастушил, коней уже пас, сейчас ему чи пятнадцать, чи четырнадцать. За остальных Голодный не боялся, а вот малого было жаль. И хорошо, что свои дети еще не поняли, чего их отец живет в лесу.

Вечереет, солнце зашло, уже и Демьяновку видать, красный их флаг уже черным кажется. Хорошая примета. На улице четверо в шинелях скучают, штаб стерегут. Чоновцев полсотни, даже меньше, не один Голодный бока на земле отлеживает, гуляют тут Нож да Шило, у них человек двести, третьего дня порубали комсюков, сколько смогли. Нож – сам из красных, рабочий-путеец. Так и ему поперек горла новая власть стала. А про Шило знают, что атаман этот есть, да с большущим маузером ходит, а больше – ничегошеньки. Ну, Дмитро, ты хвалился, что у тебя гранаты хорошие – так кидай!

[Пулеметчик]

И пока они не очухались – быстро за ту хату! Махновец привычно нажал на спусковой крючок, с такого расстояния промазать просто невозможно. Малец изничтожил второго чоновца. Крысюк поспешно грохнулся на колени, прижал гашетки. Дело знакомое, дело привычное, и даже радостное – а подходите! Нас тут аж двести пятьдесят! Пулемет хлестнул по бегущим врагам. Голодный и Кожух рванули в штаб – может, что нужное есть, или важное, бумаги, приказы, планы продразверсток, карты. Кого-то по улице конь проволок. Свой? Или чоновец? Граната кому-то бракованная попалась, не взорвалась. Дмитро тоже пулю схватил, лежит. Пулемет заткнулся. Голодный, шурша картой и каким-то пакетом за пазухой, осторожно выглянул из чужой морковки, Кожух остался в штабе, из открытой двери высовывалась его нога в поношенном сапоге, порыжелом, но еще крепком. На атамана несся какой-то ошалелый краснюк., в новенькой, еще необмятой, шинели. Голодный выстрелил, куда попал. Аж самому неудобно стало, молодой ведь парень. Не стал отцом, так будешь скопцом.

О, этот, как его, Пацюк, рукой из-за пулемета машет. А Дорошенка уже бьют. Хтось в шинели. Ну не бьет, а схватил за грудки и трусит.

[Пулеметчик]

Интересно как вышло- сын-повстанец, а отец до красных пошел. И как это они друг друга не постреляли? Атаман встал, отряхнулся, счистил с рукава раздавленного дождевого червя. Этот бой выиграли. И с десяток в плен сдались. Дорошенки уже просто орали друг на друга, без рукоприкладства. Малец прав, что толку стеречь хату, если придут красные и заберут даже тесто на хлеб. Нет, рабочий тоже голодный, ну так пусть купит себе еды, или там поменяет зерно на гвозди, или керосин, или ситец, или сеялку, раз деньгам веры теперь нет. А то взяли моду! Тут не только в лес пойдешь, а и месяц с неба отковыряешь заради избавления от товарищей рабочих.

Голодный когда-то, еще когда старичок Франц коптил небо, читал Маркса. И Маркс ему не понравился. И, раз уже на то пошло – а разве здесь Германия? Или завод какой-нибудь? Или немецкий хрыч живого рабочего никогда не видел? То есть – немец тогда написал книжку про немецкую экономику, а краснопузенки восприняли ее как руководство к действию сейчас и здесь. Понятно ж, что дела не будет, то примерно як барана в бричку запрягать, - четыре ноги, роги, большой, сильный. Да только не ездят на овцах, хоть они тоже домашняя скотина.

Да и с пролетариатом не все гладко выходило - видел Голодный бедняков, и делились они на две категории - один жилы рвет, зарабатывает, света белого не видит, а второй- самогон жлуктит да жинку бьет. Первый, по Марксу – это будущий эксплуататор, а с пролетарием, что ко второй категории относится, даже присесть на одном поле неохота. Ему удобно не иметь орудий производства, если марксистскими терминами говорить, а по-простому – не будет он работать, потому что не хочет. Да и странно выходит – царя свергли, землю поделили, то хорошо. Может, и не надо никакой диктатуры? Нет, повылазили большевики откуда-то, сначала сюда немцев пустили, потом сами пришли, як саранча на поле пшеничное.

Хватит. Скот бессловесный слушается да под ярмом ходит. А человек на то и чело-век, чтоб вольным быть. Як там у Ножа поют – висит яблочко цвету броского, мы Деникина побьем после Троцкого!

[Пулеметчик]

Да только за волю платить треба. Семеро убитых, что за Голодным пошли. Будет в Терновке плач великий, будут вдовы атамана клясть, что на такое дело подбил. Да только и у чоновцев и жены есть, и дети есть. Тоже по ним плакать будут. Такие вот дела. Пулеметчику спасибо, не растерялся , иначе постреляли бы краснюки всех. Одно дело- продотряд перехватить, а другое – такой бой выиграть. Нужно опытных бойцов искать, а то положат ведь всех. Верил атаман в вольную-самостийную Украину, да хоть вера горы движет, но на ней далеко не уедешь. Где опытных бойцов узять? Чоновцы сдавшиеся сами сопли на кулак наматывают, старый Дорошенко такой боец, як с соломы – миска, шо тогда, шо сейчас, он одним глазом вдаль не видит, а вторым - близко не видит. Аж смешно.

О, уже люди выходят, смотрят, кто теперь будет. Пулеметчик уже с Кондратихой балакает. Еще рахуба на мою голову, раз мы село взяли, а мы ж его взяли, то надо ж так себя вести, шоб нас ночью вилами не попротыкивали. И с пленными что делать? Нет, этого, со значком комсомольским - на яблоню. Ветки у нее мощные, не поломаются. О, еще один, аж трусится от злости. Шо, матросик, доплавался? От и будешь висеть рядышком. Ты – слева, он справа. А осенью вырастут из вас хорошие яблоки

[Пулеметчик]

Процюк влетел в хату, начхав на все правила приличия, с изрядно помятой телеграм-мой в кулаке. Заболотный уронил ложку, вскочил сам. Неужто? Да, на потном клочке бумаги точки и тире морзянки четко складывались в «тетя соня варит варенье из абрикосов». Придется теперь самому ехать, докладывать, и ждать развития событий. Надо было с Матюшенко в рейд пойти, сам бы поучаствовал, а то – сиди, работай передаточным звеном, как тогда, у красных. Тогда повезло – важную операцию сорвал, да одного умника выручил. А теперь? Сколько на Левобережье повстанцев, которые могут наносить краснюкам реальный вред, а не висеть на телеграфных столбах после неудачного налета на губчека? А то Матюшенко, конечно, хороший человек, но сколько там могут сделать двести человек, двести лихих рубак против деникинцев, у которых и пушки, и даже те новомодные танки. Будем надеяться, что у Петлюры снабжение не хуже. За всеми этими мыслями повстанец незаметно дошел до хлева. Нет, свой мерин не подходит, тут скорость важна. Где там у нас Семенов? Занят? Сильно занят? То скажите ему, что кобылу я верну.

Рыжая благосклонно слопала морковку и даже, из уважения к чужому человеку, не надулась при заседлывании. Телеграмму в ставку, конечно, было бы проще отправить, но здесь телеграф был благополучно уничтожен еще когда немцы были – аж столбы повыкорчевывали. Процюк из Катеринослава трое суток добирался, одного коня загнал досмерти, второй еще не сдох, но уже не жрет. Так что придется донской кобыле поработать ногами. Семенов только матюкнулся вслед. Победа мировой анархии – дело нужное, но Рыжуха ведь породистая, да и существо безгрешное, жалко ее, ежели застрелят по дороге.

[Пулеметчик]

Шульга сидел на крыльце, курил, и тошно ему было совсем не от местного злого самосада. Отбились. Да многовато народу положили. Кто ж знал, что долгожданная подмога не пришла, подкрепленье не прислали? Вернее, Троицкий, вместе со своей сотней сабель, взял - и перешел к золотопогонникам. От правду люди кажут – нельзя большевику верить, нельзя. Даже если он самолично царских офицеров резал и с тобой самогон с горла пил. Студентик, дрянцо, бывший юрист-правовед. Выгнали это за чтение Маркса и пропаганду среди других студентов. А потом доля свела Шульгу и Троицкого в одну роту, и много чего было, и под огнем кинжальным ползли, и Гончаренка вытащили вместе, хоть тот и помер через два дня в лазарете, и с австрияками вместе братались, от смехота была – они шнапс пайком своим закусывают, а мы – от такенный шмат сала увели где-то. И в комитете солдатском вместе были, Троицкий- уполномоченный, а Шульга – все остальное. И до батьки вместе пришли, да потом и разошлись, Троицкий бoльше к штабу лез, а Шульга кто? – пехота драная, битая-рваная. А теперь – только и радости, что по дроздовцам раз шрапнелью дали. Будет хлопцам братская могила, здоровая братская могила. Илько, может, вычухается, он мужик сволочной, такие умирают на мягкой перине в девяносто лет, пуская счастливые слюни, в окружении правнуков. Бондаренко тоже живой, вроде бы. Воскобойникова – все. Ярошенко - мабуть, в раю. Бо пеклом его не испугаешь. Этих, что с Чернояровым, много полегло, так хоть не одни. Дали чертей их благородиям. Григоренко - куда-то делся. Куда ж он делся? И какой у нас расклад? А расклад у нас поганый, бо Татарчука тоже зацепило. Так зацепило, что ему впору нову хату ладнать, которая с шести досок. И грамотных сейчас – аж трое, этот, поганец у черкеске, Кайданов, если его не убило, и собственно командир. То добре, что та затея выгорела, да только де тот Петлюра?

[Пулеметчик]

И Каца чего-то не видно. У него и чуб приметный, и конь приметный, и сам он приметный, в сапогах на три размера больше, потому что на нем аж три пары шерстяных носков и портянки до кучи. Если его убили, то жаль хлопчика дуже. Где такого интенданта найти, чтоб не тянул с чужих карманов? Да и картинки у него красивые получались, особенно эта, с кошкой. Здоровая черная кошка жует двухголового орла. Орел – то понятно, при царе такой герб был, а кошка – откуда? И чего так случилось? Нет, чтоб Журбореза прибило - ходит, курей ворует. Или вот бесполезный человек Сташевский - ни царапины. Василенко тоже почему-то живой, хоть и без кителя своего. И Томашевский, которого даже мухи облетают, у тына стоит, на собаку смотрит. Да так ласково, что не по себе становится. А вот Штосс, немчура паскудная, довоевался, думал червей накопать, на речку пойти – а теперь сам для червяков десертом стал. Требуха да костный мозг – чем хробачкам не лакомство?

[Пулеметчик]

Да, еще Кайданов есть. Сколько там у него – сорок человек или меньше стало после того налета с фланга? Прорубились дезертиры да местные через офицеров, попортили им шкуру. Как бы он отделяться не решил после такого успеха. Видел Шульга похожих людей, не один раз видел, и старался держаться от них подальше. Такие, как Кайданов, в мирной жизни чахнут и дохнут, а на войне просто расцветают. Но дробить отряд сейчас опасно, мелкие группы быстро перебьют. Или оставить его в тылу у белых, а самим прорываться до Каретникова, на Бердянск?

Шульга сплюнул, поднялся с крыльца. Если б стольких не постреляли, то было б легче. А теперь - кого в разведку посылать? Спят уцелевшие, хоть и день белый на дворе, ночью два раза атаку отбивали, второй раз в рукопашную пошли, да еще Кайданов слева врубился, вот и не выдержали их благородия, побежали. А Джуре надо ремня доброго, шоб неделю на животе спал. Тогда командир бойца не разглядывал особо, а як рассвело, да контра закончилась – Матка Боска Чесхонтовска! Да ты ж только коров пасти начал! Пистолета где-то нашел и уже махновец! Мать в погреб спряталась, а ты, зараза малая, не послушался, а пистолета с чердака вытянул и за нами побежал. Сейчас себе дрыхнет на скрыне, под шинелью.

А в разведку пойдет Журборез. Все равно ему делать нечего, лазит по улице, курей считает. И сам Шульга с ним пойдет, должен же этого шмаркача кто-то прикрывать. А за старшего женатик остается, я ему льюис оставлю, отобьются, если что.

[Пулеметчик]

За селом мирно паслись разномастные коровы, где-то десятка два. Одна из них подняла круторогую башку, глянула на Журбореза и подмигнула левым карим глазом.

- Тебе девок мало?- кротко сопя, заметил командир.

Махновец только руками развел.

- Но я ж тебя понимаю - с горя не утопится, гроши с тебя требовать не станет,- безмятежно продолжал Шульга.

Журборез чуть развернулся в седле, чуть тряхнул правой рукой, хватаясь за нагайку.

- Та успокойся, я пожартував.

Журборез только плюнул. От дать бы ему той нагайкой по довбешке, може и поумнел бы. Може, та корова якраз командиру и моргала, вот он и забеспокоился.

- Нашо мне чужая любовница?

Шульга только зубами клацнул. А наш полосатый друг еще и отгавкаться может.

Кони ступали медленно, лениво отмахиваясь от мух, периодически угрызая особо вкусный цветок. Журборез поглядывал то влево, то вправо, жалея о том, что угрохал бинокль. Хороший был бинокль, немецкий, с обреста снял. Два года на шее тягал, а тут на ровном месте ляпнулся и стеклышкам – каюк. Хоть в Неметчину едь, да новый покупай. Слышал что-то бывший матрос, что и там анархисты завелись. Чего б им и там не взяться - немцы ж люди умные, вон какую оптику майстрячат. И домой убраться догадались. От бы и кадеты так сделали, до черта в пекло все убрались, вместе с большевиками.

[Пулеметчик]

Шульга смотрел поверх конской шеи, куда-то в степь. Но Журборез готов был спорить на последнюю гранату, что командир видит не степь и не кобчика в небе. Задумался он сильно. Думать – дело подходящее, и если ты командир, так даже и нужное, но в разведке надо замечать! А то будет, как с экипажем прогулочной яхточки «Мариуца» - капитан тоже задумался и сел на мель, да еще и днище пропорол. Пропало тогда у Журбореза увольнение, пришлось этих мечтателей, мать их так и растак, снимать с мели. Папенька у капитана богатенький был, купил сыночку игрушку, а мозги забыл. Но «Мариуца» - дело прошлое, а кого-то видать, прут себе верхами, трое или четверо, особо не прячутся. Свои или еще кто? Один из всадников подъехал чуть ближе, серая под ним чего-то испугалась, шарахнулась в сторону. И, пока он успокаивал лошадь, Журборез разглядел тусклый желтый отблеск на плече.

Шульга переварил новость, глянул на неспешно едущих контриков, дернул плечом, скидывая винтовку в руки.

Журборез отъехал подальше, спешился, задумчиво достал из кармана лимонку. Хоть бы на этот раз взорвалась.

[Пулеметчик]

Трехлинейка привычно грохнула, один из белогвардейцев, который ехал на чалой, завалился назад. Всадник на серой пустил кобылу галопом, выхватывая из ножен шашку. Третий всадник вздыбил гнедого, но вылетел из седла сам. Гнедой, задрав хвост, понесся куда-то в сторону. Журборез матюкнулся, швырнул гранату - не офицерика, так хоть коня зацепит. А вот хрен. Проклятая машинерия попросту покатилась в ямку, за горбочек, и лежала неподвижно, бесполезным куском железа. Бывший матрос выдрал из кобуры наган, поспешно нажал на спусковой крючок. Шульга молча выстрелил второй раз. Кобыла истошно заверещала, завалилась на бок. Больно скотинке, аж жалко ее стало. Зато офицер выпрыгнуть из седла не успел. Журборез глянул на ласкающую его деликатную душу картину – два дохляка, чалая трогательно склоняется к хозяину, гнедой бегает шо наскипидаренный и натуральное свинство в двух шагах - агонизирующая лошадь и под ней то ли тоже мертвый, то ли просто бессознательный всадник. Все-таки изверг у нас командир, чистой воды изверг. Пришлось патрон на бедную коняку тратить.

Шульга спешился, ухватил чалую под уздцы, почесал ей между ушами, взгромоздился в седло, неспешно поехал к месту падения третьего контрика. Журборез деловито перерезал офицеру горло, пошарил по карманам - пятьдесят деникинских рублей, десятками. На растопку сгодятся. Перчатки – малы, сразу видно. Трубка-носогрейка, не пережила падения, раскололась. На том свете покуришь! А вот тот, шо с гнедого ляпнулся, кажется, живой, командир его уже скрутил да собственно Журборезу кулака показывает.

[Пулеметчик]

В селе стоял дым коромыслом – приехал человек от Матюшенко. Вместе с допросом уцелевшей контры получалась красивая картинка положения на фронтах, объемная такая, как на ярмарках иногда в ящике показывают. Поживи еще немного, офицерик, до вечера. Василенко за тобой присмотрит, расскажет, что да как на свете обстоит. Он вашу породу не переносит, еще с восемнадцатого. Вошел тогда в село полк золотопогонный, а после его ухода прибавилось костерков по ярам да балкам, воя волчьего среди ночи, да налетов отчаянных – хаты спалены, кладбище чуть ли не вдвое выросло, уже терять нечего - можно и в партизаны уходить.

Человек от Матюшенко сидел в хате старосты и давился борщом. И этого человека Шульга знал. Как же ж без него было хорошо, тихо, спокойно. И чего его не застрелили комсюки? Нет, сидит Палий, живой-здоровый, кость из борща выловил, костный мозг выковыривает. И страшно командиру отчего-то, а не расспрашивать – нельзя, не зря ж вернулся человек. Палий высосал остаточки из кости, облизнулся, глянул на старого знакомого.

- Командиром заделался.

- А шо? Сам хотел командовать? Ты лучше скажи, як у пана бухгалтера дела идут.

- Неплохо идут, Наскакиваем да рубаем, потом уходим. Патронов токо маловато,- Палий откинулся на подозрительно хрустнувшую спинку стула,- зато людей прилично. Малой твой уже сам атаманит, аж заграву за Днепром видать, обозы перехватывает, продотряды вешает, злючий, шо сатана.

Шульга цапнул со стола кусок хлеба, заглотил одним укусом.

[Пулеметчик]

Палий отодвинул макитру, почесался, вальяжно вышел из-за стола.

- Там ще борщ есть, в горшке, в печке.

- Все тебе про жратву. Я по делу пришел, а не обедать.

- Ну я ж тебе сказал, шо там и як там. Шо ще треба? Во фрунт стать? – Палий улыбался, блестя железными зубами.

- Мне тут контру допрашивать надо. Поможешь?

Палий, резко успокоившись, кивнул.

Василенко скучал возле провонявшего свиньями хлева. Свиньи пали жертвой разных политических режимов, а хлев остался. Для контры – квартирка в самый раз.

- Вылазь, вылазь.

Офицер чихнул, коротко глянул на своих врагов.

Возле колодца собралось человек десять, чубатая, лохматая, в пух и прах выряженная банда. Курят, на солнышке греются, расселись на колоде, зрителями в театре бесплатном.