"Ответ большевику Дыбенко"

[Пулеметчик]

Устим грыз горбушку, Глина и петлюровец отсыпались в запас, залетевшая муха жалобно жужжала. Опять приходилось думать – если красные город возьмут, то как тогда быть? Паша попытался изловить мерзкое насекомое, не вставая с насиженного места. Похоже, что и при победе красных ничего не светило – Глина - вроде бы анархист, петлюровец – с ним и так все ясно, он рассказал про двух комбедовцев так, что прогрессора чуть не стошнило. Вот Матвеев про свои политические взгляды молчит, а Устим - нечто такое, про что Паша и не слышал – боротьбист. Но тоже РККА не любит. Между молотом и наковальней, короче говоря. И довольный жизнью предатель настроения тоже не улучшает. Стоп, стоп – а если натравить на Остапчука белую контрразведку?

Как же он будет медленно, мучительно подыхать!

[Пулеметчик]

Вечерело. Над балкой кружились вороны и осторожно подбирались к свежим трупам одичавшие собаки. Между убитыми бродили остатки людей товарища Сердюка. Сам горе-командир уже никуда не спешил и ничего ни от кого не хотел. Браунинг надежный пистолет, браунинг надежный пистолет! А хренушки. Осечка, в самый неудобный момент, – и высокоумные мозги товарища Сердюка украшают старую кривую тополю, а Кац шарит у мертвеца по карманам в поисках чего-нибудь нужного. О, перевязочный пакет! Сгодится! И Шульга ходит, живых ищет. Может, кто контуженный, или сознание потерял. Шкода хлопцев, и Чернояров добрый боец был, пока не порубили. Так хоть не одни лежат - Кац поднял фуражку с малиновым околышем, отряхнул, надел. Был Дроздовский славный полк – а теперь питательное молодое мяско для разных бессловесных тварей. Илько на пушку трофейную уставился влюбленным взглядом.

[Пулеметчик]

И тачанка стоит, с лозунгами пакостными. Кони убитые, ездовой клубком скрутился. У максима кожух пробит. Твою ж мать! Крысюк в узле шматок полотна нашел, на бинты. Второй номер ездового трясет. Жалко малого, добре с конями управлялся, и смерть ему легкая досталась – шею прошило. Да второй номер это и сам уже понял – отпустил убитого да смотрит злобно, будто то Шульга по ним палил. Хлопчики, если б я по вам стрелял - все б на том свете были. От белый корчится, кишки обратно в живот запихивает. Ярошенко человек добрый, дорезал. Чернояров ползти пытается, живучий какой. Тихо, тихо. Ярошенко тоже мертвецов обыскивает, снял с кого-то модные шпоры, себе на постолы прицепил. Смехота, да и только. Ой, а контрик-то живой, контузило.

Вот и на вечер развлечение будет.

[Пулеметчик]

Лось лежал на чужой кровати, слушал шуршание чужих тараканов в душной темноте, и думал. Жаль было убитых и Опанаса жаль. Только кого именно - людей, которым бы еще жить да жить, или махновцев? И если Лось жалел именно людей, то почему тогда он не заступился за пленника? Тоже был молодой, тоже у него где-то мать есть, тоже надеется, пусть хоть покалеченный, но вернется. Но к офицерику жалости не было, даже когда труп за околицу выбросили – не было. И когда ремни с него резали, до костей мясо срезали – не было.

Нас бы он тоже не щадил.

Прогрессор прислушался к мерному хозяйскому храпу с печи и сопению Ярошенка с лавки, почесался и отключился, день выдался на редкость поганым.

Крысюк себя такими мыслями не терзал, подлез к жене под бок, теплая, мягкая, моя, заснул почти сразу же.

[Пулеметчик]

Когда утро начинается с нечеловеческого визга, то добрым это утро не назовешь. Да, у соседей режут свинью, но за что ж ее так мучить? Прогрессор заглянул в соседский хлев. Дело обстояло еще интереснее – хозяйка, с утра пораньше, натощак, по совету Прокопенка, который до войны мирно трудился ветфельдшером, решила свою свинью напоить чем-то от глистов, а то она какая-то кволая стала и плохо ест. Зато орет просто прекрасно - на другом конце села слышно, Кац спросонья не то подумал, прибежал с трехлинейкой наперевес.

Осатаневшая свинья вылетела из хлева и понеслась по прямой, снеся тын с тремя глиняными горшками. Вовремя отскочивший Кац только покрутил пальцем у виска.

- Шо вы ей дали? – хозяйка свиньи недобро глянула на Прокопенка.

- Лекарство,- бывший ветеринар провел свинью долгим, мечтательным взглядом,- там трошки скипидара было.

По улице прошел Кайданов, с заступом на плече.

[Пулеметчик]

Лось выудил из кармана кисет, уже привычно свернул самокрутку. Дело принимало очень странный оборот. Судя по слухам, Махно уверенно шел на соединение с Петлюрой. Интересно, Катеринослав уже брали или еще нет? И что это за город такой? Но не в Катеринославе дело, что б это за город ни был. А у их благородий в тылу появлялась, вместо двух разрозненных врагов, один из которых мог быть легкой добычей, большая проблема. Прямо-таки громадная проблема. И прогрессору было приятно чувствовать себя частью этой проблемы.

И Татарчук показался, осторожненько так идет, рука левая на косынке подвешена. А день сегодня будет веселый - командира-то нет, нужен новый. А кто ж то будет? Командиры вроде выборные. Это открывало дивные перспективы – от Григоренка, который умнее, чем выглядит, до этих, которыми Чернояров командовал. Или, чего доброго, Кац командиром станет. Его ж в первом бою размажут по пересеченной местности, тоненьким слоем. Про другие кандидатуры, вроде Заболотного, думать было страшно, если Заболотный еще живой, конечно же.

И еще оставался Крысюк, который со вчерашнего утра, после уточнения с царем, поглядывал на прогрессора как-то странно.

[Пулеметчик]

И стоит ли с ним говорить о том, что он уже знает? Как он на это отреагирует? А стреляет он хорошо. Или рассказать? Может, его в следующем бою убьют. Только вот есть еще один фактор, называется Паша. Что и кому он может ляпнуть? И догадался ли этот гений в куче удобрений, где именно он находится? И нет же с ним никакой связи, потому что тут из техники максимум – это телеграф, тут даже песен по радио не послушаешь, потому что радиотехника до такого не доросла.

Лось сплюнул, мысли мыслями, но делать что-то нужно, пулемет чинить, коней новых реквизировать или хоть изображать из себя санитарку. Заболотный хоть и тощий, а тяжелый, а Клавдя сложения хрупкого, еще потянет спину, а Ярчук оторвет мне за это в лучшем случае, голову.

Заболотный скрутился в хозяйских подушках, точно также, как и вчера вечером. Только сейчас лежал молча, следил взглядом за сестрой милосердия. В хате чудесно пахло борщом, хозяйка, молодая вдова в самом соку, крутилась на кухне. Клавдя чинно сидела возле кровати и вышивала крестиком бесконечную салфетку. Заболотный медленно вытащил правую руку из-под подушки.

- Свои, свои. Ты ж сейчас тот маузер не поднимешь, - Лось понял, что выражение «краше в гроб кладут» - это никакое не преувеличение, а точное описание. – Что-нибудь нужно?

Заболотный не ответил, отвернулся к стене. Клавдя смерила прогрессора уничтожающим взглядом.

- Мы без командира остались, - сказал прогрессор, чувствуя себя все неуютнее и неуютнее.

- То шо? – Заболотный по-прежнему смотрел в беленую стену.

- Ты участвуешь? – Лось ощущал себя редкостным идиотом - человек еле разговаривает, чуть кровью не истек – и предлагать командование.

В комнату без приглашения зашел Василенко, мелкий, тощий, цыганистого вида парень в офицерском кителе и штанах фасона «шаровары запорожские, шириной с Черное Море».

- Нашел! – Василенко потряс небольшим узелком.

Клавдя распотрошила добычу. Какие-то куски сушеных растений, что ли.

[Пулеметчик]

- Что нашел? – Лось не разбирался во всяких там сушеных травах, мало ли что местные едят.

Василенко почесал в затылке. С города человек, до сих пор заметно. И руки моет, и простых вещей не видел никогда.

- Маковиння. Оно боль снимает, человек от него спит.

Прогрессор присвистнул. Хоть бы Заболотному от такого лекарства хуже не стало.

За Василенко просунулся Татарчук, с какой-то бумажкой в руках, вернее, со списком грамотных товарищей. И себя он почему-то в это список не включил, хотя читать-писать умел. А, так это ты претендентов на командира насобирал. Лось сощурился, почерк у Татарчука напоминал колонну раздавленных червей: Кац, Наводнюк – что за один? Такого не знаю. Шульга – мама. Только не он! Крысюк, Гармаш- это Илько, что ли? Подходящая фамилия у человека. Кайданов – нет, лучше тогда Шульга, он всего лишь не любит москалей и поляков. Томашевский – тоже не знаю, ну его. Заболотного в список не включили.

Прогрессор перечитал список еще раз, практически водя носом по буквам – нет, его фамилии там написано не было. Каца, ревматика, который ходит по чайной ложке в час, который сразу три пары шерстяных носков носит, - можно командиром выбирать, а я всего лишь плохо вижу – и дуля мне вместо командования.

Лось вышел, даже не хлопнув дверью, и побрел к дому старосты, куда валили все боеспособные махновцы, включая даже нескольких представительниц слабого пола.

[Пулеметчик]

Гвалт в комнате стоит, хуже, чем на базаре, накурено уже, Татарчук с бумажкой своей на столе сидит, прям на скатерти, Каца на нервной почве икота замучила, двух слов сказать не может, Кайданов так и приперся с заступом, стоит с ним в углу, если будет драка, так кому-то достанется. Григоренко возле окошка стоит, на хозяйскую белую герань смотрит, интересный цветок, девкам понравится. А вот это - Наводнюк. Шикарная мишень, сто пудов сала в офицерской шинели, он на битюге ездит, потому что нормальная лошадь под ним шагу сделать не сможет. Илько пришел, причесався, прилизався, а дальше Лось продолжать не стал, еще обидится человек.

Тихо шипит-зачитывает с бумажки Татарчук. Примолкли махновцы, а потом несколько человек руки подняли. Четверо. Ругнулся Кац непонятно, вышел. Снова Татарчук зачитывает – от те на! Один только Наводнюк руку поднял. И правильно, человек такой кулеш варит, что ложку можно проглотить и не заметить, а вы его в командиры хотите. Вышел Наводнюк, так дверью хрястнул, что побелка с потолка посыпалась. Снова Татарчук зачитывает – за Илька человек семь руки подняли, а тот только плечами пожал, вышел спокойно. Еще одна фамилия прошелестела, стали за Шульгу руки поднимать, да не один-два, а все оставшиеся. Лось подумал-подумал, в конце концов – Деникин же полуполяк – и тоже поднял руку.

[Пулеметчик]

Шульга протолкался к столу, повернулся к остальным. Такого, за всю его закрученную, как гадюка в мае, жизнь, с ним еще не было. Даже в проклятущей царской армии у него не было звания выше рядового. А отказываться – уже и неудобно. Смотрят хлопцы, вроде и знакомые, вроде и свои – пили вместе, ели вместе, контру рубали-стреляли вместе - а смотрят так, будто первый раз увидели.

- Ну, командир, с тебя – могорыч!- Крысюк выскочил панской забавкой, чертиком из коробочки.

Это ж вол меньше пашет. Это ж про двадцать две вещи одновременно думать надо. И максим чинить тоже надо. И Каца потрясти на предмет снабжения.- достаточно ли жратвы, фуража, коней, патронов, снарядов, дегтю, амуниции разной. И что делать с женским полом? Их на довольствие зачислять? А то как Крысюк, шоб ему, притащил свою жинку или кто она ему там, та и другие с него пример брать стали, уже шесть баб в отряде, с Клавдей – семь, но Клавдя – милосердная сестра, а эти хто? Не, приятно, когда тебя ждет личная мисяка борщу и много чего другого, но снаряду все равно, кого в клочья рвать.

[Пулеметчик]

В землянке было темно, лой в каганце выгорел почти до донышка. Надо было бы подлить, но это успеется. Да и не нужен сейчас свет, оружие уже почистили, а думать и в темноте можно. И от мыслей Глине было тошно. Но лучше уже думать, чем калечить этого малолет-него гаденыша. Да и не виноват он, если честно - винтовка осечку дала. Казалось бы – гнилая городская телихенция самого поганого вида, студентишка – а жаль человека. Ведь ездили вместе, долго, месяца три или четыре. И убивал золотопогонников не хуже самого наглого черногвардейца. И брехал дуже интересно – будто железная машинка тебе синематограф забесплатно показывает, а синематограф не простой, а цветной, да еще и со звуком. Он еще шось такое говорил, только Глина забыл. А теперь – в госпиталь бы тебя, да город белыми занят.А если б у той малой заразы винтовка стрельнула, когда надо, то мы б зараз сало жрали да в карты грали.

Зато как Остапчука стрельнули, вместе со всей кодлой. Он чи сватал дочку, чи еще шо – мы и зашли. Офицер, в красивых новых сапогах, денщик ихний, морда рябая, Остапчук, в новом пиджаке, дочка его в платье паскудного фасона. Сидят, чай с пирожками пьют Да только тот денщик живучий сильно оказался, а у атамана осечка вышла. Той чортов студент ту малую заразу в сторону пхнул, а самому пуля и досталась. Устим еще в дочкины мозги вступил, они по полу разлетелись и трошки стенку вымазали. Гуртовой спокойненько так обрез перезарядил, пирожок с тарелки цапнул, с вареньем который, кругленький такой. Добрый вояк, весь в свого батька.

[Пулеметчик]

Устим хотел провалиться сквозь землю. Черт с ним, с Якерсоном, он сам подорвался. Но тут человек словил пулю именно из-за тебя. И какой же ты тогда атаман, если своих людей не бережешь? И кто тогда до такого пойдет? Не, нема дурных. Да еще и выстиранные кальсоны пошли на перевязку. Хорошие кальсоны были, новые, на завязочках. Ничего, война закончится, я с него новые стребую, аж две пары. Атаман ухватил кастрюлю и пошел по воду, а то тихо, як в гробу. Матвеев ругнулся ему вслед, на всякий случай пощупал у раненого пульс. Еще живой. Гуртовий подлил остатки лоя в жестянку, раздул огонек. Жирное пламя разогнало тени по углам, правда, веселее от этого никому не стало. И что делать? Петлюровцы далеко, красные черти-де, зато белых - хоть суши. Глина облизнулся. Сейчас бы сковородку грибов с картошкой навернуть, и пальцем вымакать. А тут одни степняки, их грибы есть не заставишь. Надо спереть у местных курку, на юшку, а то студент еще с голоду сдохнуть умудрится.

[Пулеметчик]

Было больно. В плечо закручивали раскаленный прут. Откуда-то сбоку тянуло горелым салом, в горле драли кошки. Рядом сидел кто-то, смутно знакомый.

- Ты смотри, живой.

Раз Глина здесь, то это точно не рай. А вот помереть от заражения крови – вполне реально. Или остаться без руки, причем так, что протез будет крепить некуда. Или тебя поставят в вертикальное положение, зачитают какую-то фигню, а потом скажут замороченным голосом «Пли!» - и все дела. И получится, как в той песне поется «мне досталась пыльная, горячая земля», да и то не факт, скорей могилой будут желудки одичавших собак. И никто не вспомнит, что такой человек был на свете, даже жена. Впрочем, Зеленцова с равной вероятностью могла в данный момент быть кормом для червей или же есть пирожные в ресторане белогвардейского Крыма вместе с каким-нибудь офицериком. И лучше уже тогда первый вариант, чем второй.

Глина вскинулся, в руке у него непостижимым образом оказался наган. Как это он так быстро из-за пояса револьвер выдернул? А я еще в ганфайтеров не верил. Нет, это Устим пришел, с водой. И новостями, главным образом от бабки, которая на рынке торгует. И новости были разнообразные – зверское убийство Остапчука, поделом паскуде, начальника тюрьмы расстреляли, кто-то поджег лабаз купца Филимонова, красноармейцы все косоглазые нехристи и жрут сырую конину, их самолично видела сестра бабкиной кумы или кума бабкиной сестры. Матвеев только руками развел, мол, складно старуха брешет!

- То она не брешет, есть такие люди, шо сырую конину едят, - встрял Глина, - калмыки называются. Мелкие, косоглазые, но злючие, шо шершни.

Гуртового передернуло.

- Но мрут так же, как и все. Я их и на той войне видел, и в продотрядах стрелял. Обычные люди.

Паша в дискуссии не участвовал, им хорошо, а он рукой шевельнуть не может, кость какая-то сломана, ну хоть пальцы действуют. Хоть бы самогона стакан, и не хочешь, а слезы сами на глаза наворачиваются. А ведь тогда, перед выходом, дома, в прихожей, на полочке, лежала целая коробка анальгина, две упаковки таблеток, два хорошеньких, технологичных блистера. И он ее не взял! Понадеялся неизвестно на что. Сам виноват. Устим с кружкой, говорит чего-то. Прогрессор шмыгнул носом. Не вода, атаман принес бутылку самогона.

Глина облизнулся, но самогона было мало, да и раненым нужнее. Но как на них тогда уставился Остапчук! Так глаза выпучил, что вот-вот вылезут, из пирожка надкушенного варенье темное, сливовое, на светлые брюки капает, в хате порохом воняет, офицерик брюхо простреленное зажимает, дочка эта уже мозгами весь пол заляпала. А не растерялась ведь, первая за пистолетиком полезла, а гуртовий ее подсечкой с ног сбил и голову разнес. Офицерик оцепенел, руками по поясу шарит, кобуру найти не может. И если б та рябая зараза не вскочила с кухни на выстрелы, то мы б сало жрали и в карты грали. От казалось бы, денщик, существо затюканное, подчиненное – нет, стал по нам стрелять, вместо помощи трудовому люду. Токо если в человеке нет лакейской жилки – он прислуживать не будет. Сам напросился.

Но воспоминания – воспоминаниями, а надо уходить к петлюровцам, так долго везти не может. Ой не вовремя студента подстрелили. Он ведь за сутки не выздоровеет. Да и хлопчика жалко, помог нам, а ему тоже ни при их благородиях, ни при комиссарах с комиссаршами не жить. А одному уйти – то можно, одного человека меньше ищут, один и доберется быстрее, только одно дело – контру пластать, а другое дело – своих на лютую смерть отдать. Молодые, дурные, на настоящей войне и не были. А Матвеев не попадется, кто на калеку подумает, что в банде был? Да и то, так был, як мокре горить. А ведь можно пойти втроем, тогда тоже шанс хоть какой, Вот только Глина за свои тридцать лет жизни видел только одного несгибаемого человека, батьку Махно, и хорошо знал, почему он – несгибаемый. А этих сломать легко, им еще есть, что терять.

Паша поглядывал на махновца. Глина уже третий или четвертый раз за несколько минут запускал пальцы в чуб. Нервничает, бедолага. Знать бы еще, почему. У прогрессора были на этот счет определенные подозрения. Некстати вспомнился Мирон-каторжник, земля ему пухом. Ну а как его, с пулей в животе, лечить было? Вот Глина тогда тоже пару раз пальцы в чуб запустил, а потом ножик складной из кармана вытащил, зубами открыл. Мирон еще зубы оскалил, мол, не бойся, и мне хорошо будет, и всем остальным.

Махновец пошевелился, глянул в угол, на прогрессора под полушубком. Хороший полушубок у Матвеева, теплый, только сейчас чего-то не греет. А оружия-то и нету, Глина себе наган забрал. Паша хотел что-то сказать, но страх высушил глотку, свел челюсти, боль заново вгрызлась в плечо.

- На,- махновец протянул здоровый ломоть хлеба, - жуй.

Паша бы рассмеялся, если бы хватило силы. Уже и к смерти приготовился, а товарищ ничего плохого тебе не хочет. А хлеб вкусный, надо будет кому-нибудь за него спасибо сказать, если ваше кровожадие Устим опять не убрал всех свидетелей. А так и не скажешь, что плохой человек, и за едой ходит, и по воду, и новости как-то узнает, и людей своих старается не подставлять. Паша дожевал ломоть и ужаснулся - ладно б еще Палий, он взрослый, но вот этому - максимум пятнадцать лет, он и не бреется еще, а людей убивал, и убивает. И будет убивать, ему это дело нравится. А ты, вместо воспитания молодого поколения в гуманистическом духе, только поддакиваешь и анекдоты ему рассказываешь, про Чапаева. А ведь хотелось принести злобным предкам что-нибудь хорошее, научить их компьютерной грамотности, рассказать о том, что люди на Луну полетели и искусственный спутник запустили, что туберкулез лечат, что оспа побеждена и другие увлекательные триумфы технологии.

А получилось – без слез не взглянешь. И никакой тебе быстрой связи, телеграмма идет долго, телефон есть в крупных городах, да что телефон - на Днепре такие пороги, что в голове не укладывается, как там можно корабль провести и не утонуть к чертовой матери.

Хотелось поговорить с образованным человеком - а образование-то не такое у Сердюка было, он на латыни говорить мог, а что ему на такое ответить? Не учил Паша латыни никогда, у него даже французский с горем пополам шел, и древнегреческого тоже не знал. Вот и приходилось резаться в дурака с Василенко. Ему в карты просто феерически не везло. Как-то они там, без него? С белыми схватились или от красных отбиваются? Или лежат, а вороны между трупов ходят, примеряются, как удобнее глаза выклевывать да с кого начать?

И даже два бешеных украинских националиста, Шульга с Заболотным, казались вполне понятными и совсем не страшными. Если золотопогонник не понимает твоего языка и считает тебя ошибкой природы, так почему бы и не сказать ему – прошу пана до гілляки? Он сразу поймет и будет смешно дрыгать ногами в агонии. Да и этот петлюровец тоже ни-чего, хорошо стреляет. Хотя Устиму бы не помешала пара хороших пулеметчиков, вроде безбашенного человека Крысюка, а не безлошадный кавалерист с обрезом. Да, льюис бы очень пригодился, и к нему бы дисков пять-шесть, Глина говорил, что вроде можно льюисом верхом стрелять, он вроде бы так делал, но потом он зимой при переправе случайно заехал на тонкий лед и остался без пулемета, коня и рукавиц, причем как рукавицы утопить смог - того до сих пор не знает. И пулемет с тех пор ему не давали.

[Пулеметчик]

- Выступаем вечером, - Устим проглотил кусок сала, вытер губы рукавом.

Гуртовий ткнул пальцем в прогрессора.

- Так ноги у него есть, ходить может. Правда?

Паша поспешно закивал, хоть и не представлял себе, как это он идти будет, шевелиться - и то больно. А другой вариант прогрессору решительно не нравился, его внутренности целы, невредимы и по-прежнему лежат в животе компактным образом.

- Коней бы де-нибудь взять, - вздохнул гуртовий.

- Коней ему. Я, может, бронепоезд хочу,- огрызнулся Глина.

- Намажут рельсы мазутом – и хана твоему бронепоезду, полетит под откос, - буркнул Матвеев.

- Бронепоезд – то мелко, аэроплан – лучше, - заявил атаман.

- А если ляпнется? Костей не соберешь. Если бронепоезд под откос грохнется, так, может, ты и не сдохнешь, а вот аэроплан упадет – то гаплык.

Паша молчал. Где-то он слышал, что в Первую Мировую парашюты еще не применялись. И это было правдой.

Атаман бегал по землянке, упихивая в торбу остатки сала, хлеб, и заворачивая в тряпки самогон. Петлюровец чистил одну из винтовок, вторая, заряженная, лежала рядом. Паша смотрел в потолок и усиленно старался не думать, особенно про то, как он будет ехать верхом.

Лось проигрывал уже второй ботинок, карта сегодня определенно не шла. Но это лучше, чем пить, это лучше, чем слушать трофейный патефон с дурацким романсом «Иссыхает мой мозг от страданий», лучше, чем знать то, чего нет. Еще нет или уже нет? Все зависит от угла зрения. И, самое главное, Крысюк в карты не играет, то ли не любит, то ли боится удачу проиграть. Не стоило ему говорить про царского сына, ой не стоило и про другое говорить не надо было. Патовая ситуация – Крысюк слышал, что они, два дебила, сдуру рассказали эсеру. И Крысюк знает, что в будущем не то, на что он надеется. Вот только, что он знает - это у него самого надо спрашивать, а спрашивать опасно, потому что он тогда тоже от меня шарахнулся. Такого прогрессом не подкупишь, его политика интересует. Как бы не познакомиться с махновской контрразведкой за такие новости.

- Ну куда ж ты хрестями по чирвам ходишь! Ну чирва ж козырь! - Томашевский уставился на соперника.

Лось молча разулся, отдал и левый ботинок.

- Не поняв?- Томашевский развернулся на табуретке, вытянул ноги. Его ободранные штиблеты были побольше выигранной обуви.

[Пулеметчик]

Прогрессор только рукой махнул, забирай, продашь кому-нибудь, поднялся, почесал зад, вышел на улицу.

По лаковому голубому небу плыло облачко, похожее на связку сосисок. В огороде увлеченно копалась рябая курица, на веревке сохла чья-то гимнастерка, скорее всего, снятая с убитого немца. На крылечке сидел Ярошенко, любовался новыми шпорами, шевеля ногой то так, то этак. Мимо хаты прошла зазывной походочкой Лизавета, в свежесшитом зеленом панбархатном платье. Махновец уважительно присвистнул – не зря по Мариуполю носился, как угорелый, нужную ткань искал, у портного Шмулинсона швейную машинку забрал, у него и так тех машинок пять штук стояло, не обеднеет - красиво получилось.

Лось глянул на довольную особу, пожал плечами, нет, задок у Лизаветы хороший, и даже эталонный, но зеленый цвет ей не идет.

Что ж делать? И ведь не поможет никто, а Крысюк хорошо стреляет, никаких шансов выиграть схватку. Да и расстреляют потом, за убийство товарища. Можно бы было взять лошадь, рвануть в Одессу, это ж морской порт, пробраться на корабль хоть кочегаром, хоть кем, сойти на берег в Стамбуле и никогда больше не ляпать чего не надо. Опять же, там халва вкусная продается. Только почему-то вспомнился незнакомый махновец с трофейной черкеской в руках. Хорошая черкеска, до сих пор Лось в ней ходит. Да и тот же Крысюк его дотащил до своей кумы, не бросил, не убил, как лишнюю обузу. Опаньки! Это еще кто? Прогрессор прищурился, женщина казалось знакомой, но имени он вспомнить не мог. А, это эта, юнкер в юбке, Зеленцова бывшая. Тьфу. Ладно бы Крысючка – от нее польза есть, штопает хорошо, вещи стирает, вошебойку устраивает. Ладно бы Лизавета, она еще и торгует всякой мелкой дребеденью, как мамаша Кураж, и дети у нее тоже от разных отцов будут. Ладно бы, эта дивуля с патефоном, от нее большая польза, Кац нигде не сует свой нос, никого не трогает, сидит, патефон накручивает. Ну даже от товарища Воскобойниковой польза есть, она карты читать умеет, и вообще человек грамотный, хоть и мерзопакостный, за дружка своего мстит, за Ляховского. А сестра Наводнюка ничего, мяконькая. Окружена мужским вниманием и в относительной безопасности, хоть характер и поганый, это ж додуматься надо – травануть трех продотрядовцев грибами, а потом привезти нам телегу, вола, и два маузера. А Клавдя вообще на особом положении, потому что медицинское сословие и человек крайне полезный.

Понятно, что бывшей Зеленцовой идти некуда, но при таком раскладе не стоит смотреть на всех бойцов брюзгливым взглядом, а женскую часть отряда считать тупыми курицами с распущенным половым поведением. Хорошо, ты училась на юнкерских курсах, они нет. Но пользы больше явно не от тебя, потому что даже Воскобойникова может сказать кому-нибудь что-то хорошее, да и боец из рябой Тоньки неплохой, редко промахивается, не одну контру на тот свет отправила из американской винтовки.

Из кузницы вышел перемазанный сажей по уши и довольный Крысюк. Вот и хорошо, может, он и не будет расспрашивать. Ах ты черт! Рукой машет, ходи сюда, дело есть. Лось обреченно взглянул в почти летнее небо и поплелся за товарищем в к нему на квартиру. Пулеметчик устроился хорошо, жена под боком, наварила борщу, на кровати постель чистая, в хате прибрано, и на стене картинка висит - казак трех немцев сразу пикой проткнул, подписано «Подвиг урядника Митрия Горохова».

- Зачем звал?- прогрессор упорно смотрел на картинку.

- Откуда ты взялся? – Крысюк говорил тихо.

- Тебе ведь не моя родословная интересна? Гнат, там, откуда я взялся, эта война, твоя война, уже давно закончилась, лет девяносто назад. У нас время идет быстрее.

Крысюк отодрал со стены картинку, перевернул, выудил из кармана химический карандаш.

Лось вздохнул, плюнул на карандаш, нацарапал короткое предложение на белой стороне литографии.

- Значит так,- Крысюк, сопя, прочитал написанное, изодрал литографию в лапшу,- ты потому до нас и хотел?

- Да,- прогрессор глядел на свои босые ноги,- теперь что? В контрразведку сдашь? Или здесь пристрелишь? Если здесь, так я хоть черкеску сниму, хорошая одежда, жалко пулями дыря-вить.

- Тьху! Ты ще заплачь! Живи себе да максима пантруй, студент. Якраз починили.

Лось икнул. Он ожидал пули в затылок или медленной, мучительной смерти.

- Ты мне лучше скажи, хто такой Котовский и чего он лысый?

- Лысый - он так стригся, а это был такой красный командир, там, откуда я взялся, его махновцы в блин раскатали, чудом выжил. Он под Одессой воевал, а до войны там грабил.

- Не, я про такого не знаю. Впервые слышу.

- Ага,- Лось вошел во вкус, - а теперь ты мне скажи, чего мы бьем большевиков, хотя они могли бы быть нам союзниками? Как-никак, белые - это общий враг.

- А шо они тюрьмы - оставили, продотряды - придумали, и про диктатуру пролетариата говорят? Люди свободные должны быть, без диктатуры. Батько ж тоже не дурной, поняв, як до них ездил, так насмотрелся, як они хозяйствуют. Совнарком в чай по три куска цукру пхает, а люди на улицах за селедку гнилую дерутся, в пирожках мясо сладкое, человеческое. Не за это против царя с царенышами боролись! – в карих глазах Крысюка пылал веселый огонь фанатика.

[Пулеметчик]

- Меня агитировать не надо.

- То й добре, - Крысюк потянулся, - иди себе, делом займись.

Прогрессор выскочил за дверь.

Село мирно нежилось на солнышке, в зарослях на огороде мелькал серый кошачий хвост, Илько тащил куда-то ведро воды. Чья-то свинья переворачивалась с боку на бок в луже, жмуря маленькие глазки. Мимо лужи прошагала Лизавета, с истошно квохчущей курицей в руках. Только кони у коновязи оседланные, только Ярошенко на крыльце примостил-ся, самокрутку курит, да шашку точит, брусок по лезвию шуршит. Прогрессор втянул голову в плечи. Вот кто-то везучий, рубит направо и налево, а кому-то вечно достается вся грязная работа, прикрывать с флангов. Но в этом тоже есть своя прелесть – когда лава из жутких врагов вдруг распадается на перепуганных, несущихся прочь от неудачного боя, чудом уцелевших всадников – тогда ты король, тогда тебе виден весь мир, вся дикая степь, до туманных, почти выдуманных, очертаний города на горизонте. Лось прислонился к чужому тыну, зашарил в карманах. Необходимо было успокоиться, а потом – искать коней, искать кого-нибудь на должность ездового. Жаль Опанаса, у него к этому делу талант был, кони птицами летели. Кого бы взять? Тут ведь баланс нужен, и чтоб самим не попасть под обстрел, и что-бы коней за час не ухайдокать. Татарчук кажется идеальной кандидатурой, он даже животных любит, хозяйскую собаку, чудище на цепи ростом почти с теленка, за ухом чешет. Вот только захочет ли Татарчук из вольного всадника стать рядовым участником пулеметной команды, променять казацкое седло на место кучера? Вряд ли, у него амбиций - как у польского шляхтича. Тогда кто? Григоренко тоже вроде бы подходит, если от его звяканья кони не переполошатся. Но он тоже какими-то поганцами командует, еще не захочет. Василенко? Черт его знает? Человек он на первый взгляд не злой, но он из людей Черноярова, хоть эти отчаюги сейчас и без командира, нет, зачем лишний риск? О! Кайданов же тачанкой управлял, когда в село возвращались. Чем не ездовой? И коней поймал, и запряг, как положено. И он потом тех коней обихаживал, Лось к гужевому транспорту утром заглянул - в порядке, сытые, чистые, подковы не слетели.

Кайданов стоял у тына с макитрами, курил, стряхивал пепел себе под ноги и лениво поглядывал то вправо, то влево. Ну обычный человек, а что винницкого предводителя дворянства подорвал – так не он один такой, Ярошенко тоже портил дворянству жизнь, как только мог, налетал на экономии, убил не одного помещика, забирал все ценное и прятался в плавнях где-то возле Днестра. Только Кайданов за свои безобразия сидел где-то далеко, чуть ли не в Якутии, и ни капельки не раскаялся, даже научился жрать конину якутским методом - берешь кусок в зубы и отрезаешь именно от этого куска лишнее. Он, правда, такой фокус проделывал с куском сала, но все равно смотреть со стороны жутковато.

Прогрессор стал рядом, чихнул от на редкость вонючей самокрутки товарища.

- Шо надо?

- Ты ведь тачанкой управлял, и коней вычистил.

- Угу,- Кайданов скосил левый глаз на собеседника.

- А ездовым пойти к нам не хочешь? Треть трофеев, сапоги хорошие есть, тебе будут, у Крысюка подъем низкий, мне те сапоги малы, а тебе – как раз. Я ж молодняк на тонкую работу брать не хочу, тут править уметь надо, а не перед девицами красоваться.

Кайданов почесал шрам на запястье, кинул окурок на землю.

- Треть трофеев, говоришь. А с харчами как?

- От пуза, мы же не отделяемся, а у Шульги остаемся, так что голодными не останемся.

- Пулеметчик кто? Ты ж в сарай не попадешь при ясном дне.

- Крысюк, я у него вторым номером, заряжаю, чищу, воду в максим заливаю. Как раз сего-дня починили.

- Крысюк? Это в шинели который?

- В шинели – Томашевский, Крысюк щербатый.

- Тогда согласен,- Кайданов плюнул на ладонь, протянул руку.

[moscow_guest]

Лось икнул. Он ожидал пули в затылок или медленной, мучительной смерти.

<{POST_SNAPBACK}>

Всё-таки я не понял, зачем Крысюк должен был Лося убивать.

За то, что он из будущего параллельного мира? А ему-то что?

За то, что собирался к белым податься? Так ведь не подался же. А у махновцев и так всякой твари по паре.

Как-то не выклёвывается разумный повод для убийства прогрессора. Разве что просто "у страха глаза велики"...

[Пулеметчик]

Теоретически Крысюк бы мог пристрелить прогрессора за контрреволюционную агитацию, конкретно - за написанное предложение. Но мало ли что где написано.

Лось вздохнул, сделал то же самое, хоть и негигиеничный это обычай.

Глава восьмая.

Красивая ночь выдалась, тихая, ясная, теплая. На звезды смотреть – самое то. Воз оглоблями дорогу показывает куда надо. Студент еще говорил, что по-городскому Воз называ-ется Большая Медведица. И чего только люди не выдумают. Если честно, то созвездие скорей на ковш похоже, а не на воз или медведя. Глина прибил на шее комара, почесал укус, глянул на спящих товарищей, пнул Устима под ребра, лег сам. Ушли, обошли заставу, по-гони вроде бы никакой не видно, за сутки уже бы и поймали десять раз. Поездом – оно бы удобнее было, там хоть на полку верхнюю залезть можно да выспаться в свое удовольствие. Только на станцию лезть – чистое самоубийство, золотопогонники охрану утроили, пасса-жиров обыскивают, даже какого-то агента от краснопузых поймали да прям на станционном фонаре повесили. Ничего, по ярам даже надежнее, кто всего лишь четырех человек искать будет? Свидетелей-то нет.

Устим неохотно вылез из-под шинели, глянул на небо – луна уже направо идет, глупая ночь, спать бы надо, на перине, под крышей, с набитым пузом, и Орысей под боком. Ничего, война кончится - куплю перину, в три кулака высотой, в розовом напернике. И кровать куплю, никелированную, с сеткой, как в гостинице, в самом дорогом номере, и еще клопомор куплю, до кучи. И кавун куплю, самый большой.

Ветер шелестел травой, под кустом проползла гадюка по своим делам - мышку поймать или там ящерицу. Где-то заунывно ухала сова. И, если хорошо прислушаться, то ветер доносил отголоски стрельбы- то ли красные опять в рейд по тылам пошли, то ли белые за ними погнались. Вы больше друг друга режьте, нам легче будет. Атаман зевнул, прошелся взад-вперед, перекинул винтовку с левого плеча на правое, часовому спать нельзя, и для других опасно, и засмеют вдобавок. Все ж на войне были, все немцев стреляли, а ему только всякие господа-товарищи достались, а у немцев одежа сукна доброго, бинокли – Харьков видать, кони сытые, и сами немцы - глупые. А новую заразу бить тяжелее, среди них и нашего брата много, якось не по-людски выходит. От был у соседки сын, купился на погоны золотые – разнес ему Устим голову, только соседку жалко - один сын и так на царской войне сгинул, в болотах, а второй жить бы мог, контру стрелять, или рубать, или всякую взрывчатку майстрячить, так нет - прицепил погоны! Тебе брата убитого мало было, шо ты кадетов защищать пошел? Если б не два дурных царя, то и войны той бы не было, а кадеты тогда в плюшевых креслицах сидели, в ватерклозет ходили, чай с пундиками разными пили да всякие статейки в газеты пописывали. А станок такие стаканы для снарядов выдавал, шо половина с браком была, только в переплавку и годились. Конечно, то студенты виноваты! Чи Якерсон! А совсем не фабрикант, который своей любовнице таки красивы бусы купил, шо залюбуешься, из синих камней, этих, как их, сапфиров, в серебро оправленных. Орысе бы такие тоже понравились., но денег у Устима хватило только на дешевые кораллы, почти рыжие, на суровой нитке. Как-то она там? Не сцапала ли ее контра? Хоть она и не знает, ни кто в банде был, ни где прятались, все равно за нее страшно.

Прогрессор зашевелился, стараясь не дергать правым плечом. Еще сознание потерять не хватало. Кровь в ушах стучит, рана болит тупо, тянет. И приспичило вдобавок. Хорошо еще, малой идти помогал, нес практически, стыдно прямо - на голову выше, на шесть лет старше, а тебе дите сопливое плечо подставило и часа три или больше на себе тянуло. Надо будет ему каких-нибудь пряников купить, самогонку несовершеннолетним пить вредно. Часовой обернулся, выдохнул, закинул винтовку за плечо.

- Зараз, зараз, кусты отам, токо тут еще гадюка повзает, - Устим на всякий случай пошевелил кустик стволом.

Только этого не хватало! Склизкая, холодная, вдруг укусит куда не надо? Прогрессор сумел самостоятельно расстегнуть штаны и не упасть при этом. К счастью, гадюка природному процессу мешать не стала. Плохо только, что руки негде вымыть.

[Пулеметчик]

Утро было серо-спокойным, сырым от росы и голодным – одна хлебина и остатки сала для четверых здоровых мужиков маловато. Некоторое разнообразие в сворачивание лагеря внес, по мнению гуртового – маленький, хорошенький, безобидный ужик, а, по мнению Паши - здоровенная, пятнадцатисантиметровая змея, которую Глина чуть не убил прикладом, но при этом поймал эту пакость за шею и предложил ее пожарить, раз кому-то мало сала. Змея болталась в воздухе и злобно шипела. Но есть добычу почему-то никому не захотелось.

- Погладить не хочешь, ну, шоб деньги водились? – Паша сначала не понял, кого это спрашивают. Прикасаться голыми руками к вот этому? Но Устим же гладит мерзкое создание пальцем по пузу, будто ему делать больше нечего. Прогрессор осторожно вытянул вперед левую руку, погладил пакость по спине. Сухая, теплая.

Глина разжал пальцы. Змея шлепнулась на землю и уползла со всей возможной скоростью.

Опять потянулись бесконечные шаги непонятно куда, в противоположную сторону от фронта без карты, без компаса, по зеленой, равнодушной степи, которой все равно, какие солдаты ее топчут. Гуртовой то и дело вертел головой, то ли выискивая знакомые ему приметы, то ли, наоборот, пытаясь их вспомнить. Глина шел за ним, как конвоир за этапом каторжников, периодически поглядывая на небо. Дождя вроде бы не предвиделось. Устим шагал поближе к прогрессору, душераздирающе зевая через каждые три шага, привык атаман к ночному образу жизни.

Паша еле переставлял ноги, плечо тупо ныло все время, так что поспать ему не удалось, самогон шел сугубо на обработку раны. До вечера было черти-сколько, а до петлюровцев, если их еще не поубивали какие-нибудь анненковцы или кто там еще бывает, было еще дальше, чем до вечера. А ноги уже подгибаются, хоть еще и полдня нет. Лучше бы Глина еще тогда, в землянке, глотку бы перерезал, всем бы легче стало. Махновец остановился, молча подошел, ухватил прогрессора за шиворот, перекинул через плечо, как мешок с картошкой. Паша хотел сказать что-нибудь подходящее к случаю, вроде «оставь меня здесь, зачем задерживаться лишний раз», но промолчал. Подумать только, а не так давно прогрессор всеми силами избегал Глину, не хотелось с безжалостным убийцей лишний раз разговаривать.

Обидно даже – мечтал о золотых погонах и восстановлении утраченного благолепия, и чтобы никаких сомнительных элементов и близко не было, о собственной усадьбе и обращении «Ваше Благородие». В любовно выстроенном воздушном замке не предусматривались дикие неграмотные махновцы, такого научи грамоте, он сразу кусок угля найдет и напишет на стене неприличное слово. Палий, впрочем, первым делом нацарапал на стене «Тут был я». И не предусматривались два собственных ранения, убитые товарищи, проклятущие вши, погоня на хвосте, мерзостное блюдо «кулеш с салом», и даже женитьба предусматривалась на какой-нибудь девушке, приятной во всех отношениях, а не на Зеленцовой, которая не умела готовить. И знакомство с малолетними преступниками тоже не предусматривалось.

И, самое обидное, никаких тебе наград. Дадут отрез сукна – и радуйся. Или корову, или красные революционные шаровары шириной с Черное Море. Вот Василенко в таких ходит, довольный- предовольный. А так хотелось пофорсить перед нежными, невинными гимназистками своими орденами! А ведь еще неизвестно, кто победит. Пока белогвардейцы в силе, так что могут и развесить махновцев на всех деревьях или фонарях. Да и то, повешение - еще не самое плохое, Могилин от кого-то слышал, что контрики какой-то мелкий отряд живыми в плен взяли да на кол посадили. Прогрессор думал, что Могилин пошутил, ну юмор у человека такой. Только он совсем не шутил. И ни одна зараза ведь не вспомнит о нем. Жена - ой, не смешите мои тапочки. Выйдет себе за кого-нибудь и будет ему носки штопать. Товарищи? Им бы самим выжить да домой вернуться, а после войны будет не до воспоминаний, надо будет сеять хлеб, восстанавливать мосты, разбираться, почему это дети похожи на китайцев или харьковских чекистов, строить хату и искать шифер на крышу. Да мало ли у людей дел в мирное время! Или когда-нибудь будет в учебнике истории строчка «махновское движение потерпело поражение» , и дальше параграф будет рассказывать о всяких там плавках стали в таком-то году, благодаря чему промышленность поднялась до такого и такого результата. Паше хотелось уютную индивидуальную могилку, с пристойным черным гранитным памятником, желательно из полированного гранита, с фотографией и любовно высаженными на могилке бархатцами. Но, похоже, даже такую мечту никто здесь выполнять не собирался.

[Пулеметчик]

Глина в шестой раз посмотрел на небо, чистое и ясное, как на переводной картинке. В дождь идти тяжелее, но и следов не видно. А сейчас стрельба вроде ближе стала. От вляпаемся под шрапнель, все поляжем. Пересидеть бы где-нибудь, в подвале или хлеву, хотя бы дня два. И контрики успокоятся, и со студентишкой вопрос решиться, шо ж ты такой жирный, то не ест, се не ест, а весу - как в купце Федотове, который заходил в дверь боком и убил чекиста безменом. С одного удара убил, даже и не замахнулся как следует. И хробаки долго жрали жирное купеческое тело, радуясь такой удаче. Вроде хутор, деревья невысокие, только чего-то дома за ними не видать, фундамент только да обломки хлева. Снарядом по ним жахнуло, что ли? Хорошо быть артиллеристом, шарах – и нету вражины, да не одной. И не слышно ничерта, они ж глухие все. А еще лучше дать шрапнелью по пехоте, хай не лезет, когда не просят. Може, хоть колодец там целый? Да и брюхо просит жратоньки, а нету, воды нахлебаюсь, обману.

Гуртовой тоже заметил остатки хутора, кивнул, свернул к чудом уцелевшей грушке. Стоял здесь когда-то хутор, месяц назад или год назад. Кто-то в нем жил, корову доил, с грушки тоненькой первого урожая ждал, винтовку под стрехой держал. А куда делся?

Бой шел на хуторе, добрый бой – один колодец остался, осколков снарядных в траве – хоть борщ с них вари, ворон на фундаменте сидит, перья чистит. А колодец - дохлятиной оттуда тянет. От паскуды! Ладно - хату порушили, убили кого-то, но колодец чем виноват? Сами ж потом и придете, по кругу. И кто ж такое изделал – непонятно, видно кто-то оборону держал. Только в голову почему-то полезла дурная байка Матвеева, мол, есть тут такое место, которое не всякому показывается. День ведь на дворе. А ворон сидит, глядит, будто лакированная цацка. Махновец положил товарища на землю, поднял самый большой снарядный осколок, запустил в птицу. Фух, каркнул и улетел. Если б эта сволота говорить стала, то Глина бы помер на месте. От страха.

Паша даже обрадовался остановке. Небо, по нему тучка плывет, на самовар похожа. Если голову повернуть, то пожарище видно. Обеда не предвидится, жалко. Хлопцы мат в три этажа гнут рядышком. Чего это с ними? А вот как же дальше идти? Им хорошо. Придется Глину все-таки попросить. Обидно, ничего ведь не получилось. Знал бы - антибиотиков пять кило с собой взял. Интересно, за кого выйдет замуж Зеленцова и будет ли драка на свадьбе, а то неудобно получилось. Да и подарок не пригодился, человек от сердца те фотокарточки отрывал, хотя для прогрессора в них не было ничего эротического. Просто две чересчур упитанные дамочки на плюшевых кушетках, насколько это можно разглядеть на некачественной черно-белой фотографии. Интересно, а как там Палий поживает? Контру рубит? Забор чинит? Самогоном наливается по самые уши? Или лежит на местном кладбище под грубо сколоченным деревянным крестом, с наспех вырезанным именем и датами жизни?

Глина перестал колупать веткой фундамент, все-таки брехло Матвеев, нет здесь никакой макитры с царскими червонцами, шо один бандит еще в турецкую войну закопал. Понятно, что калеке делать нечего, так он и рассказывает всякую дуристику. Если б тут клад был, так разве б его не нашли? Не пустыня ведь, людные места, даже железка есть. А на станциях бабки картоплю продают, вареную, с салом. Махновец тряхнул головой, подошел к мирно лежащему прогрессору.

- Давай, ворушись. Чи як?

Паша посмотрел на невысокого махновца снизу верх. А так и не скажешь, что он сильный, И штаны на левом колене драные, об камешек разодрал, когда из очередной балки наверх вылезал. Жаль, хорошие штаны, офицерские, не то, что мои брюки с латочкой на заду.

- Чи не можешь? Давай руку.

Неудобно даже. То дите сопливое, то недомерок на себе волокут. Хотя это у прогрессора рост - метр восемьдесят, а Глина еще и не то тянуть может. Кто три мешка сахара уволок и даже не почесался? Зато Воскобойникова потом нажарила липкого, хрустящего, приторного хвороста, на все село. Паша тогда храбро смолотил хорошую такую жменю жирного печенья, а гастрит даже и не вякнул. Хорошо было!

Вот и солнце уже к закату клонится. Остановился гуртовой, смотрит на идола каменного, что на кургане стоит. И скифов тех давно нет, а вождь их каменный стоит, на степь свою глядит мертвыми глазами. А от его ног - всадник едет, будто из камня выскочил, да за ним и другие подтягиваются, человек тридцать, не меньше.

[MGouchkov]

..Думал я чтО стало недостоверным, при чём таким- исходя из настроя самого повествования.

Никто не сомневается что ГВ велась всеми сторонами очень жестоко. Но идея выраженная в постоянном содержании повествования "закуска и питьё над трупами"....

О том, что к такому люди привыкли.

Если ли это было так "обычно", то в РИ и тот "смысл" который в зверства вкладывали делавшие их пропал бы. Именно что бы запугать и заставить идти на ту сторону, которая может себе позволить такое зверства делались. На привыкших такое не действовало бы. И не было бы достаточно активных переходов со стороны на сторону. Герои пробуют "жить- привыкнуть" как идеологизировали именно что отмороженные бандиты в РИ 199х. Предтечами коих, бандой из считанных человек (а вовсе и не махновцами) собственно и являются по тексту.

Но такие в отличии от РИ махновцев живут очень недолго . Теряют любую поддержку любых местных

[Пулеметчик]

РИ-махновцы тоже недолго держались, три года.

И - продотряд , одна штука, вырезан Вороном, который вообще зеленый и ни к какой партии не принадлежал, комиссар молодой, одна штука, подорван гранатой - Палий дурак, это аксиома, комсомолец повешенный - одна штука, повешен Ляховским, ради веселья дополнтельного, белогвардеец ломтиками, одна штука - умерщвлен по злобе, даже без допроса - Шульга обиделся за большие потери, психанул. Тем более, мы видим через прогрессоров, которые прибыли из мирных времен и получаем немного гипертрофированую картину.

А переходы будут.

[Пулеметчик]

Лось сидел и ждал. Это даже не еврейское счастье, когда именно на тебе заканчивается нужная марка сигарет, это хуже. Какого черта Шульгу понесло именно туда и именно тогда? Так и заикой стать можно - лежишь себе на девушке, стараешься, а потом поворачива-ешь голову – и в дверях комнаты стоит не только жена дьяка, которая этой девушке мать, а и командир, лыбится совершенно змеиным образом, и держит эту жену дьяка за талию. Неудобно как. И перед девушкой, и перед дьяком, который махновцами ничего плохого не сделал. Это тебе не юнкер в юбке, это именно что мирное население. И перед местными тоже неудобно - то посуду перебьют, то собак им постреляли, теперь вот это. Дьяка в селе уважают, он же грамотный, и даже, кроме своих обязанностей, еще и фазы Луны считает, когда горох лучше сеять, когда - петрушку. И за себя стыдно - не матрос накокаиненый, не конник ужратый, а человек из культурной семьи, из просвещенного времени. А командиру не до того сейчас - приперлись какие-то солдаты, человек сорок. С погонами, заразы. И стали те погоны срывать! Ладно бы - красноармейцы! Нет, самые обыкновенны белогвардейцы, и не сопляки – за тридцать или под тридцать людям, войну с германцем прошли, опытные. Хорошо, Татарчук тоже бывший унтер – так он в госпитале с каким-то гавриком познакомился, тот честного служаку в анархиста-дезертира превратил. А эти вроде здоровые. И почему пришли да перешли? Что, малограмотный волыняк лучше кадрового офицера получается? Или что тогда?

А еще ж и свои проблемы – что будет с девушкой? Он же не хотел ничего плохого, не бил ее, не заставлял. И что будет с ним самим? Бить будут? Или Шульга сразу к стенке по-ставит? Он может, он Филимонова за реквизицию кобылы на месте уложил, кобылу обратно отвел, к хозяевам - мужик однорукий на крыльце, жена замученная, обед варит, и восемь де-тей ворота облепили, скотинку провожают. Так Лось же ничего ни у кого не забирал! Разве что кастрюлю с каким-то супом, но потом ведь отдал, когда суп съели. А оружия нет, забра-ли, вернее, сам наган отдал, как дурак. В дверь постучали, настойчиво.

- Заходите! – прогрессору очень захотелось домой. Или в Тимбукту.

Шульга стоял на пороге, выцветший, выгоревший, опасный. К нему даже загар не липнет, один в один - упырь.

- Шо делать будем?

Прогрессор икнул. Вопрос был слишком расплывчатым для однозначного ответа.

- С дезертирами?

- С ними я сам разберусь. С тобой шо делать? Спортил девку, дурне діло нехитре, а дальше як?

Прогрессор икнул второй раз. Может этот болотный солдат предъявить обвинения?

- А что думает ее мама?

Шульга фыркнул.

- Ее мама матюкается хуже матроса с Черноморского флоту, ну девка ж в теле, красивая, белая, гладкая, грамоте обучена- и таке нещасне, плюгаве, креста на нем нет, спортило, да еще и имя не наше.

Лось действительно креста не носил, да и крещеным не был. Но эпитеты были просто оскорбительными – он же не сифилитик какой.

- Я, между прочим, грамотный! Я, между прочим, на баяне играть умею! Я по макитрам не стреляю! Я деньги не пропиваю, как некоторые товарищи матросы, а коплю, на аккордеон хороший.

Шульга поковырял пальцем в ухе.

- Нашо тебе та гармошка?

- Вальсы играть.

Шульга хмыкнул. Он еще не забыл тот раз, когда вот это чучело дорвалось до чужой гармошки и поразило своими песнями всех слушателей. Если про атамана было еще терпимо, а про танковую бригаду - ну дуже жалостно, то все остальное даже Черноярова вогнало в краску. И шо такое мышенакопитель?

- Ладно,- командир развернулся, вышел. До прогрессора донеслись бубнение оскорбленной матери и ответ – «та хороший хлопчик, хай будет».

Вот это и есть «без меня меня женили».

[Пулеметчик]

В принципе, даже хорошо – будет кто-то ждать, варить обед, стирать носки, впихивать в детей очень полезную овсяную кашу. Но надолго ли? Что может быть здесь? Тут красные, похоже, слабее, чем в том мире, значит, другие стороны немного сильнее. И надо учитывать еще и соседей – насколько тут сильна Польша? И с кем будут воевать они? Венгрия, Чехия, Румыния - если верить Ильку, то эти страны хуже Польши. Германия тоже никуда не делась. Что тут может быть? Одна очень масштабная война или постоянные мелкие стычки? Не хочется ведь наплодить пушечного мяса, и смотреть на выцветшие групповые фотографии, вечно выискивая там своего. А если победят белые? Нет, среди них бывают и хорошие люди, как и среди любого другого массового движения – но что тогда будет? Ладно, комму-нистов перевешают или там перестреляют, но ведь не одни коммунисты против белых пошли. Заболотный – вообще непонятно кто, не анархист, не коммунист, даже не мо-нархист. Но белых рубит. И Шульга такой же, только менее образованный. Им тоже будет неприятно жить при победе золотопогонников, причем неприятно – это еще очень мягко сказано.

И от Паши никаких вестей. Плохо без мобильника. И как все эти попаданцы еще и двигали прогресс? После того безобразия, которое получилось с автоматами, Лось бы с большим удовольствием поговорил бы с бесконечными спасителями Российской Империи с глазу на глаз, с применением подручных средств типа – нож кухонный, кочерга раскаленная, вилка обыкновенная, четырехзубая. Да и, насколько прогрессор мог судить по своим товарищам, никто не собирался спасать ту империю. Даже такие, как Шульга, которые большую часть жизни прожили именно при царе-батюшке. И вчерашние дезертиры тоже как-то не боготворили погоны. И совершенно дикое ликование в селе после того, первого боя с Волчьей Сотней. Похоже, кто-то сильно переборщил с «народом-богоносцем» и «ин-стинктивной верностью крестьянина царю». Тут половина отряда – крестьяне, а не в погонах ходят. А про веру лучше было и не вспоминать – на церковь крестились только два униата, причем Илько перекрестился даже на мариупольскую синагогу, тоже ж церква. И не надо забывать товарища Каца, увлеченно кушающего сало. Причем он в этом нежном продукте разбирался и ел далеко не всякое, предпочитал белое и с прожилками мясными, да еще и шкурку срезал. А желтое, старое сало - презирал и скармливал вечно голодному Журборезу.

Кстати, где эту полосатую заразу носит? Прогрессор встал, оглядел комнату еще раз – ага, на столе ремень с кобурой лежит, из кобуры черная рукоятка выглядывает. Может, накладки себе сделать, чтоб в руке лежал удобнее, из какого-нибудь светлого дерева. Но для этого нужны дерево, деньги и кто-то, который сможет это сделать. Или и так сойдет, без накладок? А то еще быть кому-нибудь вроде Татарчука обязанным - спасибо, не надо. Он хоть и рукастый, но до печенок достанет. А посылать его как-то даже неприлично.

Журборез трудолюбиво и старательно ощипывал курицу, аккуратно складывая рябые перья в кучку. Рядом примостился немец Штоcс, который точил специальный ножик-свинорез с белой ручкой и втолковывал жене дьяка все тонкости приготовления такого холодца, который варят именно в Саксонии. Штоcса нимало не смущало то, что в Саксонии была разве что его бабушка, и там она никакого холодца не варила, потому что не из кого ей было варить, потому эта юная фрау вслед за своим голенастым мужем собралась и поехала в сытые, черноземные украинские степи. Там Штоcсы наелись холодца от пуза и фрау внесла ценное дополнение - украшать петрушкой и фигурно вырезанной морковкой перед подачей на стол. Холодец – это еда праздничная, свинью на каждый день не режут. Что, прям сегодня жениться? Понятно, что война, артобстрел и все такое, но предупредить можно бы было! И где взять приличную одежду? В этом разве что людей пугать можно! Лось развернулся и вылетел из ворот так, будто за ним гналось пять злющих собак сразу.

Ярошенко занимался важным, но личным делом - мыл ноги в тазике. А командир еще возникал - зачем в отряде бабы, зачем в отряде бабы? И стирка регулярная, и сами бойцы чище стали, а отдельные граждане даже отмылись до природного цвета шевелюры, вот как сам Ярошенко. Хорошо он прибарахлился в Мариуполе - и панбархата рулон прихватил, и шторы крепдешиновые золотистого оттенка, и пиджак с карманами, и даже банку маринованных огурцов унес из магазина - не корысти ради, а для сравнения с домашним засолом.

- Шо стал, як в магазине? – махновец критически посмотрел в черную глубину тазика.

- Почти угадал. Можешь одолжить что-нибудь приличное? Пиджак или хоть брюки?

- Зачем? – Ярошенко вылил тазик куда-то в хозяйскую редиску, повернулся к собеседнику.

- Чтобы прилично выглядеть хотя бы час, на свадьбу иду.

- Дружкой?

- Бери выше, женихом.

Ярошенко заулыбался.

- А як это я заручины пропустил?

Прогрессор задумчиво почесался, по привычке щелкнул пальцами.

- Ну на свадьбу ты ведь все равно придешь. Только молчи, очень тебя прошу. А то от твоего репертуара мухи дохнут.

- Это хто ж там такой деликатный, як польское пирожное? Уже и петь нельзя?

- Невеста, теща, тесть. Ну дьяк здешний, его жена, и их дочка.

Махновец одобрительно присвистнул.

[krolik]

Суттєво збільшені розміри нових частин тексту то є дуже файно. И как с впопуданцами поступать инструктаж тож приятен